Роми Хаусманн

Милое дитя

Romy Hausmann

Liebes Kind

© Прокуров Р.Н., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2021

* * *

Катерине – само собой

Нет ничего печальнее крушения иллюзии.

Артур Кёстлер [1]

Студентка 23 лет пропала в Мюнхене

Мюнхен – Полиция запрашивает любые сведения о возможном местопребывании Лены Бек (23 года) из округа Хайдхаузен. В последний раз девушку видели на вечеринке, в ночь со среды на четверг, с которой она ушла приблизительно в пять часов утра. По пути домой она связывалась по телефону с подругой, и с того момента ее телефон выключен. Организованные в пятницу поисковые мероприятия не дали результатов. Лена Бек ростом 1,65 м, стройного телосложения, со светлыми волосами до плеч. Была одета в серебристую блузку, черные джинсы, черные ботинки и темно-синее пальто.

В первый же день я утратила чувство времени, рассталась с достоинством и потеряла коренной зуб. Зато теперь у меня есть двое детей и кошка. Имена детей я забыла, а вот кошку зовут Фройляйн Тинки. Еще у меня есть муж. Крупный, с короткими темными волосами и серыми глазами. Я разглядываю его краем глаза, сидя вплотную к нему на потертом диване. Под тяжестью его руки пульсируют многочисленные ушибы, словно в каждом из них бьется свое отдельное сердце. Лоб горит в месте пореза. Время от времени перед глазами темнеет или вспыхивают белые пятна. В такие моменты я пытаюсь хотя бы дышать.

Сложно сказать, действительно ли сейчас вечер или это он так решил. Окна заделаны изоляционными плитами. Он правит сменой дня и ночи. Как господь. Я пытаюсь убедить себя, что худшее осталось позади, но меня гложет мысль, что скоро мы вместе отправимся в постель. Дети уже надели пижамы. Мальчику ночная рубашка уже немного мала, у девочки рукава еще прикрывают кисти. Ребята сидят на полу в нескольких шагах от дивана и греют руки в остатках жара от печки. Огонь догорел, и горстку черных углей лишь изредка пронизывают багряные нити. Детские голоса звучат так звонко и беззаботно на фоне происходящего абсурда… О чем они там болтают, не разобрать. Я слышу их точно сквозь вату, раздумывая над тем, как убить их отца.

В ночь происшествия

Ханна

Поначалу все довольно просто. Я выпрямляю спину и делаю глубокий вдох. Забираюсь в машину «Скорой помощи», еду вместе с ними. Называю людям в оранжевых куртках имя мамы и сообщаю, что у нее четвертая группа крови, отрицательная. Четвертая отрицательная – самая редкая группа крови и отличается тем, что не содержит антител к крови второй и третьей групп. Это значит, что маме можно вливать кровь любой другой группы. Я знаю это, потому что мне уже рассказывали про группы крови на занятиях. А еще так написано в толстой книге. Пожалуй, я все сделала правильно. Только когда я по неосторожности вспоминаю брата, у меня начинает трястись коленка, правая. Уж наверняка Йонатан перепугается без меня.

Соберись, Ханна. Ты ведь уже большая девочка.

Нет, сегодня я маленькая и глупая. Мне холодно, а еще здесь слишком светло, и что-то пищит. Я спрашиваю, откуда этот писк, и один из людей в оранжевой куртке отвечает:

– Это сердце твоей мамы.

Оно еще никогда так не пищало, сердце моей мамы.

Соберись, Ханна.

Машину трясет, и я закрываю глаза. Мамино сердце пищит.

Она тогда закричала, а потом был удар. Если мамино сердце перестанет пищать, это будет последнее, что я услышала от нее, – крик и удар. И она даже не пожелает мне доброй ночи.

Машина клюет носом и замирает.

– Приехали, – говорит мужчина. Он имеет в виду, приехали в больницу.

Больница – это такое здание, где оказывают медицинскую помощь больным или пострадавшим.

Мужчина говорит мне:

– Ну, давай скорее.

Ноги идут как будто сами собой, и так быстро, что я не успеваю даже считать шаги. Санитары толкают грохочущие носилки через стеклянные двери, над которыми ярко подсвеченная надпись гласит: «Реанимация» – и дальше, по длинному коридору. Я поспеваю за ними. Как по команде со всех сторон сбегаются помощники, наперебой звучат возбужденные голоса. В конце длинного коридора мы подходим к еще одной двери.

– Дальше тебе нельзя, – сообщает тучный мужчина в зеленом халате и отпихивает меня в сторону. – Мы пришлем кого-нибудь, чтобы за тобой присмотрели. – Указывает пальцем на ряд стульев вдоль стены. – Посиди пока там.

Я пытаюсь сказать что-нибудь, но слова не идут на ум, да и мужчина уже развернулся, чтобы следом за остальными скрыться за дверью. Я пересчитываю стулья у стены – семь. Он не сказал, на какой из стульев следует сесть, этот толстый санитар в зеленом халате. Сама того не сознавая, я начинаю обгрызать ноготь на большом пальце. Соберись, Ханна. Ты ведь уже большая девочка.

Я сижу, подтянув колени, на среднем стуле и подбираю с подола хвоинки и чешуйки сосновой коры. Этим вечером я здорово перепачкалась. Снова вспоминаю про Йонатана. Несчастного, маленького Йонатана, который остался дома и вынужден наводить порядок. Я представляю, как он плачет, потому что не знает, как отчистить пятна с ковра. Могу поспорить, что в кладовой у нас есть нужное средство, только папа запер дверь на два замка. Мера предосторожности – у нас их в избытке. Во всем нужно соблюдать осторожность.

– Привет! – женский голос.

Вскакиваю со стула.

– Я сестра Рут. – Женщина улыбается и берет меня за руку, чтобы ее пожать.

Отвечаю, что меня зовут Ханна, и для верности повторяю имя по буквам. Сестра Рут все еще улыбается.

– Понятно.

Сестра Рут старше мамы, у нее уже седина в волосах, и она толстовата. Поверх ярко-желтого халата на ней вязаная кофта, довольно теплая на вид, и к отвороту приколот значок с мордочкой панды. Be happy, – написано на значке. Это значит «Будь счастлив» по-английски. У меня вздрагивают уголки губ.

– Милая, да на тебе и ботинок-то нет, – замечает сестра Рут, и я шевелю большим пальцем сквозь дырку в колготках.

Как-то, в один из хороших своих дней, мама уже штопала это место. Она бы, конечно, отругала меня, если б узнала, что я снова порвала колготки.

Сестра Рут достает платок из кармана, потому как думает, что я плачу. Из-за порванных колготок или из-за мамы. Я не говорю ей, что на самом деле меня слепят яркие лампы, а отвечаю:

– Спасибо, вы очень внимательны.

Всегда нужно быть вежливым, говорить «пожалуйста» и «спасибо». Мы с Йонатаном всегда говорим «спасибо», когда мама дает нам батончики, хоть терпеть их не можем. Они совсем невкусные. Но нам нужны витамины, это важно. Кальций, калий, магний и витамины группы B для обмена веществ и кроветворения. Каждый день мы съедаем по три штуки, если только запасы не заканчиваются. Тогда мы надеемся, что папа скоро вернется домой и по пути закупит новых припасов.

Я беру платок, промокаю глаза и как следует сморкаюсь, после чего возвращаю сестре Рут. Нельзя оставлять себе чужие вещи. Это называется кражей. Сестра Рут смеется и прячет платок обратно в карман. Конечно, я спрашиваю насчет мамы, но сестра Рут отвечает только:

– Она в надежных руках.

Я понимаю, что это не ответ. Все-таки не дурочка.

– Когда мне можно будет к ней? – спрашиваю я, но и на этот вопрос не получаю ответа.

Вместо этого сестра Рут говорит, что отведет меня в комнату отдыха и подыщет мне какие-нибудь шлепанцы. Шлепанцы – это что-то вроде домашней обуви. Мы с Йонатаном тоже должны носить обувь, потому что полы в доме холодные, но обычно забываем об этом и постоянно пачкаем носки. Мама, конечно, потом ругается, потому что еще не день стирки, и папа недоволен, потому что мама не отмыла пол как следует. Чистота важна.

Комната отдыха довольно большая, не меньше пятидесяти шажков от двери до противоположной стены. Посередине стоят три стола, и у каждого по четыре стула. Трижды четыре получается двенадцать. Один стул стоит криво. Наверное, кто-то сидел на нем, а потом, когда уходил, позабыл задвинуть. Надо надеяться, ему это не сошло с рук. Порядок тоже важен. Слева у стены стоит металлический шкаф со множеством отделений. Каждое отделение запирается на ключ, но при этом почти все ключи оставлены в замках. Там же стоит двухъярусная кровать, тоже металлическая. Напротив двери два окна, и в них видна ночь. Темная и беззвездная. Справа располагается кухонный уголок. Прямо на рабочем столе стоит чайник. А ведь горячая вода может быть очень опасной. При температуре свыше сорока пяти градусов обжигает кожу. При шестидесяти градусах сворачивается белок в клетках кожи, и они отмирают. В чайнике вода нагревается до ста градусов. У нас дома тоже есть чайник, но мы его запираем в шкафу.

– Присаживайся, – говорит сестра Рут.

Трижды четыре получается двенадцать. Двенадцать стульев, мне необходимо подумать… Беззвездная чернота за окнами отвлекает меня.

Сосредоточься, Ханна.

Сестра Рут подходит к шкафу и одну за другой начинает открывать металлические дверцы. Несколько раз протягивает хмм… и снова лязгает дверцами. Оглядывается на меня через плечо и повторяет:

– Да ты садись, милая, чего стоять.

Сначала я подумываю выбрать тот стул, который и так стоит криво. Но это было бы неправильно. Каждый должен сам убирать за собой. Брать на себя ответственность. Ты ведь уже большая, Ханна. Я киваю в пустоту и считаю про себя. Раз, два, три, четыре… Выпадает стул, с которого мне хорошо видна дверь и который я, конечно же, как следует задвину, когда сестра Рут скажет, что время сидения прошло.

– Ну вот. – Она поворачивается ко мне с парой розовых шлепанцев в руках и улыбается. – Великоваты, наверное, но все лучше, чем ничего.

Кладет шлепанцы мне под ноги и ждет, пока я не влезу в них.

– Послушай, Ханна, – говорит она затем, стягивая с себя кофту. – У твоей мамы не было при себе сумки. Поэтому мы не нашли ее удостоверения и других документов. – Берет меня за руку и неуклюже продевает в рукав своей кофты. – Так что у нас нет ни имени, ни адреса, к сожалению. Как и номера на случай чрезвычайной ситуации.

– Ее имя Лена, – подсказываю я, как прежде в машине «Скорой помощи». Всегда нужно помогать другим. Мы с братом постоянно помогаем маме, когда у нее трясутся руки. Или когда она что-то забывает. Например, наши имена или время посещения туалета. Тогда мы сопровождаем ее до уборной, чтобы она не упала с сиденья или не натворила каких-нибудь глупостей.

Сестра Рут между тем принимается за второй рукав. Кофта еще теплая после нее и приятно греет спину.

– Да, – говорит сестра Рут. – Лена, замечательно. Лена без фамилии. Врач «Скорой» так и записал.

Она вздыхает, и я чувствую ее дыхание. От нее пахнет зубной пастой. Затем сестра Рут отодвигает мой стул, и ножки скребут по полу. Разворачивает меня так, чтобы опуститься передо мной на корточки и не удариться при этом головой о край стола. Край стола может быть очень опасным. Мама так часто билась о него головой, когда у нее случался припадок…

Сестра Рут принимается застегивать кофту на пуговицы. У себя на коленке я повторяю пальцем зигзагообразный узор ее пробора. Линия вправо, прямо, линия влево, прямо, и снова влево, как молния. Сестра Рут словно чувствует на себе мой взгляд и вскидывает голову.

– Ханна, есть кто-то, кому мы могли бы позвонить? Твоему папе, например? Ты помнишь ваш домашний номер?

Я мотаю головой.

– Но у тебя есть папа?

Киваю.

– И он живет с вами? С тобой и твоей мамой?

Снова киваю.

– Ему, наверное, нужно позвонить? Он ведь должен знать, что с твоей мамой произошел несчастный случай. И наверняка будет волноваться, если не дождется вас дома.

Линия вправо, прямо, линия влево, прямо, и снова влево, как молния.

– Скажи, Ханна, ты когда-нибудь уже бывала в больнице? Или, может, твоя мама? Может, даже в этой самой? Тогда мы посмотрели бы ваш номер у себя в компьютере.

Я мотаю головой.

– Открытые раны в случае необходимости могут быть обработаны мочой. Это оказывает дезинфицирующее, свертывающее и болеутоляющее действие. Точка.

Сестра Рут берет меня за руки.

– Отлично. Знаешь что, Ханна? Я сейчас сделаю чай, и мы потом поболтаем, ты и я. Что скажешь?

– О чем поболтаем?

Я должна рассказать что-нибудь про маму. Но поначалу мне ничего не приходит на ум. Только и думаю об этом страшном ударе, когда машина сшибла маму, и как в следующий миг она уже лежала в свете фар, на холодной жесткой земле, с вывернутыми руками и ногами. Кожа у нее стала слишком уж белой, и кровь, что течет из многочисленных порезов на лице, уж слишком красная. Алая. Я сидела у обочины с закрытыми глазами и лишь время от времени подглядывала, пока в темноте не замигали синие огни. «Скорая помощь».

Конечно, нет необходимости рассказывать все это сестре Рут. Она ведь и так знает, что с моей мамой произошел несчастный случай. Иначе мама сюда не попала бы. Сестра Рут пристально глядит на меня. Я пожимаю плечами и раздуваю крошечные волны в своем чае. Шиповник, сказала сестра Рут. Ее дочь, когда была маленькой, больше всего любила чай с шиповником.

– И всегда с полной ложкой меда. Она была та еще сладкоежка.

Сладкоежка. Сомневаюсь, что такое слово действительно есть, но мне нравится.

– Мою дочь зовут Нина, – говорит сестра Рут. – Как Нину Симон, известную джазовую певицу. My baby don’t care for shows, – напевает она не очень умело. – My baby don’t care for clothes. My baby just cares for me [2]. Слышала такую?

Я мотаю головой.

– Ну да, сразу и не подумала, – смеется она. – В твоем возрасте такую музыку, наверное, не слушают. Или это я так плохо пою… В общем, когда Нина была маленькой, как ты, мы почти каждый день ходили на детскую площадку. А если погода не позволяла, то собирали дома пазлы или пекли печенье. Господи, она ела тесто прямо из миски! Да еще столько, что потом хватало только на половину противня…

Сестра Рут все еще смеется. Должно быть, она очень любит свою дочь.

– Мы тоже собираем пазлы, – говорю я. – Но печенья не печем. Мама иногда такая рохля, так что к плите ее лучше не подпускать.

Испуганно прикрываю рот ладонью. Не следует называть маму рохлей.

– Ханна?

К родителям нужно проявлять уважение.

– По-моему, нам и впрямь нужно поговорить с твоим отцом, – говорит сестра Рут. – Подумай, может, ты все-таки припомнишь ваш номер телефона?

– У нас нет телефона.

– Ну хотя бы адрес… На какой улице вы живете? Мы бы послали туда кого-нибудь, чтобы известить твоего папу.

Мотаю головой, очень медленно. Сестра Рут не понимает.

– Мы не хотим, чтобы нас нашли, – произношу я шепотом.

Лена

Воздух сразу после дождя. Первый, а потом последний кусочек шоколада, которые всегда самые вкусные. Аромат фрезий [3]. Альбом Low Дэвида Боуи. Колбаски под соусом карри после долгой ночи. Долгая ночь. Жужжание упитанного шмеля. Солнце, неважно, поднимается оно или садится, или просто светит. Синее небо. Серое небо. Черное небо. Любое. Мама; как она закатывает глаза, если нагрянет без предупреждения, а в раковине немытая посуда. Старые качели в саду у бабушки; как петли скрипят, если раскачаться на них, и кажется, они будто напевают без голоса. Эти нелепые утяжелители на скатерти в виде ягод и лимонов. Летний ветерок в волосах и на лице. Море, шепот волн. Белый песок между пальцами…

– Я люблю тебя, – произносит он со стоном и скатывается с меня.

– И я тебя, – отвечаю я едва слышно и сжимаюсь, как раненая косуля.

– …множественные переломы ребер с левой стороны, со второго и до четвертого. Поднадкостничные гематомы… [4]

Ханна

– Ага, не хочешь говорить мне, где вы живете.

Сестра Рут улыбается, но это не совсем улыбка. У нее только изгибается уголок рта, с правой стороны.

– Моя дочь тоже любила такие игры, когда была маленькой.

– Нина, – уточняю я, чтобы сестра Рут видела, что я внимательно слушала. Всегда нужно внимательно слушать других. – Сладкоежка.

– Да, сладкоежка. – Она кивает, отодвигает свою чашку и чуть наклоняется через стол. – И это в самом деле весело. Только знаешь что, Ханна? Боюсь, сейчас не самый подходящий момент для таких игр. Ситуация крайне серьезная. Когда человек попадает в больницу в результате несчастного случая, мы должны поставить в известность его близких. Это наш долг.

Сестра Рут пристально смотрит на меня, и я стараюсь не моргать. Хочу, чтобы она мигнула первой – тогда проиграет.

– Иногда, если кто-то получает тяжелые травмы, вот как твоя мама, мы вынуждены принимать непростые решения.

Кто моргнет первым, тот проиграл, такие правила.

– Решения, которые пострадавший принимать не в состоянии. Ты это понимаешь, Ханна?

Сестра Рут проиграла.

– Ну что ж… – Она вздыхает.

Я подношу ладонь ко рту и зажимаю пальцами нижнюю губу, чтобы сестра Рут не заметила, как я улыбаюсь. Нельзя смеяться над другими, даже если кто-то проиграл тебе в гляделки.

– Я просто подумала, что мы могли бы поболтать немного, пока не приедет полиция.

Полиция – это исполнительный орган государства. Их задача состоит в том, чтобы расследовать преступные и противоправные действия. Иногда они приезжают, чтобы забрать детей у их родителей. Или родителей у их детей.

– Приедет полиция?

– Ну это обычное дело. Необходимо разобраться, что же привело к несчастному случаю, в котором пострадала твоя мама. Есть такое понятие, как «скрыться с места происшествия» – может, слышала?

– Это значит, что водитель, виновный в дорожно-транспортном происшествии, незаконно скрылся с места аварии, точка.

Сестра Рут кивает.

– И полиция должна расследовать это преступление.

– Значит, этого господина ждут неприятности?

Сестра Рут сощуривает глаза.

– Так значит, это был мужчина? А почему ты спрашиваешь, Ханна?

– Потому что он был очень любезен. Обо всем позаботился и вызвал «Скорую помощь». Сказал, что все будет хорошо, и дал мне свой пиджак, потому что я замерзла, пока мы ждали. И уехал только перед тем, как прибыла машина «Скорой помощи». Мне кажется, он испугался так же, как и мы с мамой.

Я больше не хочу смотреть на сестру Рут. И произношу мышиным голосом:

– И все равно несчастный случай произошел не по его вине.

Это папа придумал мышиный голос – на случай, когда у мамы не задавались дни. Потому как считал, что ее нервирует, если мы говорим слишком громко. «Маме нужен покой, – повторял он, – мама сегодня неважно себя чувствует».

– Что это значит, Ханна? – Похоже, сестра Рут тоже знает про мышиный голос, потому что говорит точно как я. – По чьей же вине это произошло?

Мне нужно обдумать ответ.

Сосредоточься, Ханна. Ты ведь уже большая.

– Мама уже вытворяла глупости по невнимательности.

Сестра Рут выглядит удивленной. Удивлением называется чувство, когда человек слышит или переживает что-то неожиданное. Это может быть что-то приятное – например, подарок, хотя день рождения еще не скоро. Моя кошка Фройляйн Тинки стала такой неожиданностью. В тот раз, когда папа пришел домой и сказал, что у него для меня кое-что есть, я подумала, это новая книга или настольная игра, и я смогу поиграть в нее с Йонатаном. Но потом он показал мне Фройляйн Тинки. С тех пор это моя кошка, только моя, и ничья больше.

При этом удивление может быть вызвано чем-то плохим. Очень плохо, например, когда мама посреди ночи выбегает из дома. Нет, уж лучше поскорее подумать о чем-нибудь хорошем… о Фройляйн Тинки. Представляю, какой мягкий у нее мех, тигрового окраса, такой теплый, когда мы вместе сидим на полу перед печкой. Как она лежит у меня на коленях, и я притрагиваюсь к ее шерсти, зарываюсь холодным носом в теплую холку… Какие у нее маленькие, чудные лапки…

– Ханна?

Нет, не хочу. Хочу думать о Фройляйн Тинки.

– У вас дома не все хорошо?

Мама не особенно любит Фройляйн Тинки. Однажды она ее даже пнула.

– Может, у тебя с мамой какие-то неурядицы?

И вообще она рохля, что бы там ни говорил папа. Даже печку не может растопить без его помощи.

– Ханна?

Как-то раз в доме целую неделю стоял холод, и мы так мерзли, что не было никаких сил. И все-таки она моя мама. И когда я думаю о ней, то понимаю, что люблю ее. Любовь чем-то похожа на счастье. Это такое теплое чувство, которое заставляет смеяться, хотя никто при этом не шутил. Вот как сестра Рут смеется, когда говорит о Нине. Сладкоежке.

– Детка, ну скажи что-нибудь!

– Я не хочу, чтобы полиция забрала мою маму! – Это мой львиный голос.

Ханна

Мы с Йонатаном иногда играем в игру. Она называется «Что за чувство?», и мы уже давно в нее играем. Уже не помню точно, но кажется, с тех пор, как мама впервые рассказала нам про «счастье».

– Счастье – особенно удачное, очень приятное стечение обстоятельств, точка.

Это я прочитала в толстой книге, в которой на всё есть ответ. Йонатан сначала просто кивнул, как обычно, когда я зачитывала соответствующий раздел. Но потом он прищурился и спросил, что это, собственно, значит. Я сказала первым делом, что он болван и не слушал меня толком. Всегда нужно внимательно слушать. Не слушать – невежливо. И все же я перечитала определение еще раз. Все-таки Йонатан – мой брат, и неважно, болван он или нет.

– Счастье – особенно удачное, очень приятное стечение обстоятельств, – а потом добавила медленно и отчетливо: – Точка. – Чтобы он понял, в каком месте заканчивается мысль.

Но Йонатан, по-прежнему щурясь, сказал:

– Сама болваниха. Это я уже понял. Я спрашиваю, как оно ощущается в теле.

– Как ощущается счастье? – спросили мы тогда маму.

Она обняла нас и ответила:

– Вот так.

– Тепло, – заключил Йонатан и предположил, что у мамы повышена температура.

Я уткнулась носом в ямку между ее плечом и шеей. От нее пахло лугом. Счастье выдает себя теплом и легкой лихорадкой, у него есть запах, и даже пульс отмеряет удары, как секундная стрелка на кухонных часах.

Еще мы рассуждали о том, как ощущается испуг, мы с Йонатаном.

– Испуг – это как пощечина, – предположил Йонатан.

– Такая, чтоб внезапно, – добавила я.

И мы оказались правы. Это и есть испуг, именно так его можно распознать по лицу. Глаза широко раскрыты от неожиданности, и щеки пылают, как от невидимой, крепкой затрещины.

Именно так выглядит теперь сестра Рут. Я закричала на нее львиным голосом:

– Я не хочу, чтобы полиция забрала мою маму!

– Ханна…

Голос у сестры Рут немного дрожит. Наверняка от испуга. Надо рассказать об этом Йонатану, первым делом приходит мне в голову, чтобы запомнить: испуг = пощечина + неожиданность + дрожащий голос. Потом я вспоминаю, что Йонатан сейчас дома, мучается с ковром, а уж после этого – что сестра Рут говорила насчет полиции. Теперь мне грустно, до слез.

Грусть – это неприятное чувство. Она представляется мне мелким зверьком с острыми зубками. Этот зверек живет в каждом человеке и почти все время спит. Но иногда он просыпается, и ему хочется есть. Тогда можно ощутить, как он вгрызается в сердце. Это не причиняет боли – то есть не причиняет такой боли, что приходится кричать, – но от этого одолевает слабость, и хочется отдохнуть. Должно быть, сестра Рут заметила, что я чувствую небольшую слабость, и потому забывает про свой испуг. Она встает – ножки стула при этом скребут по полу, – обходит стол и прижимает мою голову к своей толстой, мягкой груди.

– Я понимаю, все это немного слишком для такого маленького человечка. Но тебе нечего бояться, Ханна. Никто не желает ничего плохого, ни тебе, ни твоей маме. Порой бывает так, что семья нуждается в помощи, и люди сами этого не сознают.

Ее теплая ладонь накрывает мне ухо. Я слышу шелест моря и закрываю глаза.

«Вообще-то, чтобы услышать море, нужно поднести к уху раковину, – когда-то давно объясняла мама. – Хотя на самом деле получится с любым полым предметом. Вот, например, с консервной банкой или просто ладонью».

«А как же туда попадает море?» – спросила я.

«Ну, если быть точным, ты слышишь шум собственной крови. Но ведь куда приятнее представлять, что это море, не правда ли?»

Я кивнула и спросила, что такое консервная банка. Я была тогда еще маленькая и не знала, что консервные банки могут быть очень опасными. Что они сделаны из металла, и крышка, которую открывают консервным ножом, такая острая, что можно тяжело поранить себя или других…

Сестра Рут отнимает ладонь от моего уха. Море замолкает.

– Может быть, вам требуется помощь, Ханна? – Она опускается передо мной на корточки и берет мои руки, лежащие у меня на коленях.

– Нет, – отвечаю я. – Вообще-то мы знаем, как все работает. У нас есть правила. Только вот мама иногда их забывает. Но, к счастью, у нее есть мы. Мы ей обо всем напоминаем.

– И все-таки она совершает глупости? Ты ведь так сказала? Что мама уже вытворяла глупости по невнимательности.

Я наклоняюсь вперед и складываю ладонь в секретную трубку. Это мы с Йонатаном придумали такой способ говорить, но нам нельзя использовать его, когда папа дома. Сестра Рут поворачивает голову, чтобы я могла приложить секретную трубку к ее уху.

– Она хотела по неосмотрительности убить папу, – шепчу я.

Сестра Рут отдергивает голову. Испуг, я отчетливо это вижу. Качаю головой, беру ее за подбородок и вновь поворачиваю ухом к секретной трубке.

– Не надо рассказывать об этом полиции. Йонатан отчищает пятна с ковра.

Лена

Ему хочется троих, говорит он, очищая луковицу. Безмятежно снимает шелуху, с таким звуком, словно пластырь сдирают с кожи. Уже этот звук причиняет мне боль. Я стою рядом с ним на кухне и смотрю на нож в его руке. Это нож с тонким зазубренным клинком, достаточно острым.

– Ты меня слышишь, Лена?

– Конечно, – отвечает ему женщина, которую я начинаю ненавидеть всем своим существом.

Она принадлежит ему. Этот человек получает от нее все, что захочет, и уже в полной мере овладел ею. Ее телом, ее гордостью, ее достоинством. И все-таки она улыбается ему в лицо. Эта женщина меня отравляет.

– Тебе хочется троих.

– Всегда хотелось. А тебе?

Женщина тоже всегда хотела троих. Я вообще никого не хотела, но моего мнения никто не спрашивает. Порой меня одолевает желание свыкнуться со всем этим. А в другие дни я понимаю, что ни в коем случае не должна этого допустить. Я собираю воедино последние резервы, мельчайшие осколки сломленной воли, остатки разума и воспоминания – и прячу их в надежном месте. Как белка, что закапывает припасы на зиму. Остается только надеяться, что ни ему, ни этой слабой женщине не удастся отыскать мой тайник. Потаенный уголок, где существует небо и дурацкие утяжелители для скатерти.

– Хочешь бокал вина?

Он разрезает луковицу на четвертинки, кладет нож рядом с доской и поворачивается ко мне. Нож лежит вот так, на столе. Ничего не стоит дотянуться до него. Я с трудом отвожу от него взгляд. Вновь смотрю ему в лицо, с глуповатой улыбкой той безвольной женщины.

– Да, спасибо.

– Отлично. – Он улыбается в ответ и отходит к обеденному столу, где стоят еще не разобранные бумажные пакеты с покупками. – Красного или белого? Я взял того и другого, потому что не знал, какое ты предпочтешь к спагетти.

Он стоит вполоборота ко мне, склонившись над покупками, запустив правую руку в один из пакетов. И нож лежит рядом с разделочной доской, дотянуться до него ничего не стоит. «Сейчас!» – кричит внутренний голос.

– Лена?

Бумажный пакет шуршит, когда он достает первую бутылку. Сейчас!

– Красного, если позволишь.

– Да, мне тоже по душе красное.

Он оборачивается, довольный, с бутылкой в руке. Безвольная женщина опирается рукой о кухонный стол. Палец робко тянется к ножу. Их разделает всего пара сантиметров, и вместе с тем – целая пропасть. Он готовит для меня. Мы вместе едим и выпиваем красного вина за то, чтобы я поскорее забеременела. Ему хочется троих детей. Мы станем самой счастливой семьей…

– Фибрилляция [5] предсердий!

Ханна

Сестра Рут вышла из комнаты так поспешно, что едва не споткнулась. Она сказала, чтобы я сидела здесь и ждала ее, так что я не двигаюсь. Во всем нужно слушаться взрослых, даже таким смышленым, как я. Хотелось бы обмерить комнату, но мне сказано сидеть, так что я принимаюсь считать. Люблю считать, когда мне нельзя двигаться, и в голову не приходит ничего другого, над чем можно было бы поразмыслить. Так время проходит интереснее. Мой братец всякий раз напевает песенку, когда ему скучно, хотя и это кажется мне скучным, потому что он всегда напевает одно и то же. Самое занятное в счете то, что никогда не знаешь, до какой цифры доберешься, пока пройдет время.

Когда вернулась сестра Рут, я досчитала до 1128 и чуть не забыла встать. Когда отворяется дверь, всегда нужно вставать и показывать руки. Ногти должны быть чистыми, и в руках нельзя прятать ничего такого, чем можно поранить себя и окружающих. Но сестра Рут даже не присматривается и говорит, что я могу сесть. У нее с собой альбом и острые карандаши.

– Есть отличная идея, Ханна, – сообщает она.

Я должна что-то нарисовать. Только вот мне ее идея не кажется такой уж замечательной. Спору нет, карандаши красивых цветов. Красный и желтый, и синий, и черный, и лиловый, и розовый, и коричневый, и зеленый. Но у них такие острые грифели… Я беру красный карандаш и осторожно трогаю большим пальцем грифель – да, очень острый. Дома мы рисуем восковыми карандашами. И пишем ими же.

– А зачем мне что-то рисовать?

Сестра Рут пожимает плечами.

– Ну, во-первых, так мы скоротаем время, пока тебе не разрешат пойти к маме, а во-вторых, мы сможем сказать, что очень заняты, когда явятся полицейские и будут задавать дурацкие вопросы. Что скажешь?

– И что мне нарисовать?

Сестра Рут снова пожимает плечами.

– Хм… может, просто нарисуешь, что у вас произошло сегодня, перед тем как вы с мамой попали к нам?

Сама того не замечая, я начинаю грызть кончик карандаша. С него слезают мелкие чешуйки и липнут к языку. Я облизываю ладонь, чтобы их снять.

– Нет, – говорю затем. – У меня есть идея получше. Нарисую картинку для мамы и потом подарю ей.

– Ладно. Уже придумала, что бы такое нарисовать?

– Пожалуй… – Я задумываюсь. – Что-нибудь такое, что наверняка ее обрадовало бы.

Сестра Рут сгорает от любопытства. Так она говорит, и по ней это видно. Глаза у нее широко раскрыты, и брови приподняты, так что лоб складывается морщинками. Я откладываю красный карандаш и беру синий. С большой осторожностью. Острый грифель может быть очень опасным. Первым делом я рисую лицо моей мамы. Сестра Рут спрашивает, почему оно синее. Я цокаю и закатываю глаза. Должно быть, сестра Рут тоже иногда не соображает, как мой братец.

– Потому что у меня нет белого карандаша. И на белой бумаге его все равно не было бы видно, – объясняю я.

Далее рисую маме туловище, в красивом длинном платье – тоже синим карандашом, хотя оно должно быть белым. Желтым рисую ей длинные волосы, а потом черным – деревья, с которых ветки, похожие на скрюченные пальцы чудовищ, тянутся к маме, пытаясь ее схватить.

– Выглядит довольно устрашающе, – комментирует сестра Рут. – Ханна, расскажи мне о своем рисунке.

– Это история о маме и папе, и о том, как они полюбили друг друга. Как-то поздним вечером мама шла по лесу. Видите, как красиво блестят у нее волосы в лунном свете?

– Она и в самом деле выглядит очень мило. Ханна, твоя мама была одна в лесу?

– Да, и ей было очень страшно, поэтому я не нарисовала ей улыбку. Видите?

– Отчего же ей было так страшно?

– Она заблудилась. Но потом…

Я принимаюсь рисовать папу, как он выходит из-за дерева.

– Потом приходит мой папа. Это лучшая часть в истории. Он появляется словно из ниоткуда и спасает ее. – Я исправляю рот мамы, так что теперь она улыбается. Обвожу пожирнее, и ее губы становятся похожи на красный банан. – И они влюбились друг в друга с первого взгляда.

Дорисовываю несколько сердечек, после чего, довольная собой, откладываю карандаш. Красное сердечко считается главным символом любви. Я нарисовала шесть штук, в знак очень большой любви.

– Ух ты, – восклицает сестра Рут. – Звучит прямо как в сказке.

– Нет. Это не сказка, а реальная история. Мама всегда так рассказывает. Если б это была сказка, то и начиналась бы со слова однажды. Это общепринятое вступление к сказкам и легендам. Я часто прошу маму рассказать эту историю, особенно когда вижу, что ей грустно. Когда она рассказывает мне ее, то всегда улыбается.

В доказательство я указываю пальцем на мамины губы, похожие на красный банан.

Сестра Рут склоняется над столом.

– А что это у твоего папы в руке?

– Это платок, которым он завязал маме глаза, потому что хочет сделать ей сюрприз. Мама ведь не должна знать, куда они теперь пойдут.

– А куда они должны пойти, Ханна?

– Домой, куда же еще, – говорю я. – В хижину.

Лена

Будь благодарна.

Господь благословил тебя.

У тебя прекрасный дом.

У тебя есть семья.

У тебя есть все, о чем ты всегда мечтала.

Этот голос в голове, он словно доносится откуда-то издалека. Пустота, она обжигает желудок. Невозможно, чтобы пустота обжигала. И все же как больно она обжигает, эта пустота. Челюсть сводит от напряжения, пока я дрожащими пальцами пытаюсь открыть банку какао. Крышка не поддается. Будь она проклята, эта банка… Я чувствую, как пот стекает по лбу, щиплет шрам над бровью. На кухонном столе рядом с пачкой молока стоят две миски, красная и синяя, обе в белую крапинку, обе из меламина, небьющиеся. Дети должны позавтракать, сейчас. Завтрак в семь тридцать. Неужели так сложно это усвоить? Детям нужен четкий распорядок. Дети нуждаются в сбалансированном завтраке.

И ты называешь себя матерью?

Я называю тебя чудовищем.

Я слышу, как они беснуются у меня за спиной – дети, прошу вас, не так громко! На кухне, в обеденной зоне и в гостиной царит хаос. Дети мечутся по комнате, их вопли сотрясают стены – пожалуйста, угомонитесь! Время от времени кто-то из них перескакивает через спинку дивана и плюхается на подушки. Звук, подобный громкому и тяжелому вздоху, повторяется вновь и вновь – прекратите, хватит! У меня вот-вот разорвет череп, давление в голове невыносимо. Крышка не поддается. Будь проклята эта банка.

– Мама?

Я вздрагиваю. Моя дочь внезапно оказывается рядом и с любопытством протискивается к столу. Какая же она маленькая… Крошечная, хрупкая девочка с тонкими светлыми волосами и бледной кожей. Словно маленький ангел. Не из тех опрятных, розовощеких херувимов, каких моя мама собирает на полке в столовой. С этим ангелом как будто что-то не так. Это скорее неудавшийся пробный экземпляр.

– Ханна, – я произношу ее имя, словно констатирую факт, не вкладывая чувств.

– Тебе помочь, мама?

Я смотрю в ее бледно-голубые глаза: она не обижается на меня за мой безучастный тон. Или просто не считает нужным обижаться. Молча киваю и пододвигаю к ней банку с какао. Без видимых усилий Ханна свинчивает крышку и весело улыбается.

– Та-даам!

– Спасибо, – выговариваю я с трудом.

Она разворачивается, хочет вернуться к игре, но я хватаю ее за руку. Конечно, не рассчитав силу – а Ханна такая маленькая и хрупкая… Я поспешно отпускаю ее.

– Прости. Тебе не больно?

Ханна хмурит лоб и кривит губы, словно я сказала какую-то глупость.

– Нет, конечно. Ты бы никогда не сделала мне больно, мама.

Теплое чувство заполняет мою внутреннюю пустоту. Пытаюсь улыбнуться.

– Может, поможешь мне еще немного?

Точно в доказательство, я вытягиваю вперед дрожащие руки. Но Ханна уже и так кивнула, приподнялась на носки и взяла ярко-зеленую пластмассовую ложку, лежащую тут же на столе. Она кладет по две ложки какао в каждую чашку, осторожно заливает молоком и перемешивает. При этом задумчиво и монотонно считает, сколько оборотов сделала ложкой.

– Один, два, три…

Монотонный счет, звон ложки. Голос у меня в голове непрестанно стучится в сознание, пока не появляется брешь. Этот голос произносит: «Она твоя дочь, и ты должна любить ее. Хочешь ты этого или нет».

– …семь, восемь…

Дышать все труднее. Ноги становятся ватными. Я хватаюсь за край стола в поисках опоры и не нахожу ее.

Потолок медленно опрокидывается, пол начинает вращаться. Я отдаюсь во власть бессилия, медленно, без спешки погружаюсь в благословенную тьму. Спасибо.

– Папа! – слышу я словно сквозь толщу воды. – У мамы опять припадок!

– Пульс стабилизируется!

Ханна

Сестра Рут спрашивает, что я имею в виду под словом хижина.

Сначала мне хочется стукнуть ее по голове, чтобы она сама пораскинула мозгами. Но я все-таки решаю, что лучше ей помочь. Всегда нужно помогать другим.

– Хижина – это маленький дом из бревен. В лесу.

Сестра Рут кивает, как будто поняла, только брови у нее по-прежнему приподняты, и челюсть отвисает еще ниже, словно слетела с креплений. По лицу можно многое прочесть, если хватает ума.

– Хочешь сказать, вы живете в лесу? В хижине?

Я медленно киваю и говорю:

– Очень хорошо.

Мне самой нравится, когда меня хвалят. Если мама во время занятия задает мне вопрос, и я правильно отвечаю, она тоже всегда говорит: «Очень хорошо, Ханна». Тогда думать становится куда интереснее. Возможно, сестру Рут это тоже подстегнет.

– А раньше ты где-нибудь жила, Ханна? В настоящем доме?

– Хижина – это настоящий дом! Папа обустроил ее специально для нас. Там хороший воздух. И рециркулятор ломался всего пару раз. Он всегда должен тихонько гудеть, а иначе что-то не в порядке. По счастью, у меня очень чуткий слух. Я сразу замечаю, когда с рециркулятором что-то не так – прежде, чем у нас начнет болеть голова. Но папа сразу все чинил. Он говорил, что случился небольшой сбой, ничего серьезного. Папа много всего умеет.

Сестра Рут мигает часто-часто.

– Что… – начинает она, но тут же замолкает.

Я тоже молчу. Мне кажется, она наконец поняла, что должна думать своей головой. Мама тоже всегда ждет, если правильный ответ не приходит мне на ум сразу. Она говорит: «Какой толк, если я буду подсказывать тебе все ответы. Нужно привыкать думать собственной головой. Подумай, Ханна. Сосредоточься. Ты можешь».

– Что, – повторяет сестра Рут, – за реци… рецирк…

– Рециркулятор воздуха. Непросто выговорить, да? Знаете, что я делаю, если слово слишком сложное?

Сестра Рут снова молчит.

– Я проговариваю про себя слово до тех пор, пока оно не отложится в голове. И новые слова даются мне лучше, чем Йонатану. Иногда достаточно два раза произнести про себя слово, а иногда нужно проговорить десять раз.

Сестра Рут все еще молчит. Возможно, она уже пробует мой способ и проговаривает про себя сложное слово.

Но вот у нее вздрагивают губы.

– А ты не расскажешь, что это за… – она набирает воздуха перед сложным словом, – рециркулятор воздуха?

– Очень хорошо, – я снова хвалю сестру Рут и радуюсь ее успехам и своим собственным. Из меня получается хороший учитель, это у меня от мамы. – Рециркулятор обеспечивает нас воздухом, – я стараюсь говорить как можно медленнее, чтобы не перегружать сестру Рут. – Человек не может жить без кислорода. В день мы вдыхаем и выдыхаем от десяти до двадцати тысяч литров воздуха. Это примерно столько же, сколько вмещают от десяти до двадцати тысяч пачек молока. Вдыхаемый воздух содержит примерно двадцать один процент кислорода и ноль целых три сотых процента диоксида углерода. Выдыхаемый воздух состоит примерно на семнадцать процентов из кислорода и четырех процентов диоксида углерода, точка. С рециркулятором в хижину поступает хороший воздух, а плохой отводится наружу. Иначе мы задохнулись бы.

Сестра Рут подносит ладонь ко рту. Я замечаю, что она немного дрожит. Не только рука, но вся сестра Рут целиком.

– А почему вы просто не откроете окно?

Мне кажется, это вопрос, но звучит совсем не так. Вообще-то, если хочется что-то спросить, нужно обозначать это голосом в конце предложения. Я принимаюсь сортировать карандаши, длинной прямой линией, от светлого к темному, начиная с желтого и заканчивая черным.

– Ханна?

Вот, сестра Рут обозначила голосом вопрос. Я поднимаю глаза от своей пестрой линии, смотрю на нее.

– Может, хотя бы скажешь, кто такой Йонатан?

– Это мой брат.

– И Йонатан тоже живет в хижине? С тобой и твоими родителями?

– Само собой. Он же не сделал ничего такого. С чего бы нам его отсылать?

– А расскажи мне о пятнах на ковре.

Теперь сестра Рут садится очень прямо и даже выигрывает в гляделки. Это из-за того, что у меня снова слезятся глаза. Все из-за яркого света и усталости.

– Ханна? Ты говорила, что Йонатан отчищает пятна с ковра. Что за пятна, Ханна?

Я мотаю головой и говорю:

– Я устала. И хочу к маме.

Сестра Рут тянется через стол и берет меня за руку. При этом она задевает два карандаша в моей линии, синий и зеленый.

– Знаю. Но поверь мне, когда к ней можно будет заглянуть, врачи сразу дадут нам знать. Может, пока нарисуешь еще что-нибудь? Смотри, какой толстый. – Она выпускает мою руку и показывает на альбом. – Тут еще столько чистых листов.

Я пожимаю плечами. Вообще-то мне больше не хочется рисовать.

Сестра Рут делает задумчивое лицо, с прищуренными глазами и поджатыми губами.

– А что, если ты нарисуешь всю свою семью? И своего брата, Йонатана. – Она улыбается. Она хорошо слушала и запомнила его имя. – Вы с Йонатаном ладите? Или иногда ссоритесь?

– Мы ссоримся, только если Йонатан валяет дурака.

У сестры Рут вырывается смешок.

– Понимаю. А скажи, твой брат старше тебя или младше?

Я вырываю из альбома лист с мамой и папой в лесу и откладываю в сторону. Потом беру синий карандаш и принимаюсь рисовать на новом листе лицо Йонатана.

– Младше, – произношу я. – На два года.

– Так, не подсказывай, попробую угадать. Тогда ему… – говорит сестра Рут и задумывается. – Хм, это непросто. Думаю, ему… шесть?

Я поднимаю глаза от рисунка. Бедная, глупенькая сестра Рут, видно, совсем не умеет считать.

– Тринадцать минус два… – я пытаюсь помочь ей, но она только таращится на меня. – Конечно же, ему одиннадцать, – подсказываю я наконец.

Похоже, сестре Рут и в самом деле многому еще нужно поучиться.

Ханна

Учеба имеет большое значение. Нельзя оставаться глупым. Мне обучение дается легче, чем Йонатану, так всегда было. Сносно читать он научился лишь в четыре. Конечно, мы знаем, что такое школа. Школа – это такое заведение, где дети и подростки получают образование. По счастью, нам не приходится туда ходить. Дорога туда полна опасностей. Мы можем заблудиться, или на нас могут напасть. И вообще, в школу нужно ходить только глупым детям, таким, которые не могут обучаться самостоятельно. Думаю, сестре Рут тоже приходилось посещать школу в детстве. Но я давно это подозревала, и должно быть, это правда: в школе только делают вид, что обучают детей важным вещам. А в действительности они остаются глупыми. Это же видно по сестре Рут. Такой простой счет, из тринадцати вычесть два… Кажется, сестра Рут теперь стыдится того, что не может решить такую легкую задачу. Она даже спрашивает, правда ли то, что я сказала ей. Поэтому я прекращаю рисовать Йонатану штаны, переворачиваю лист и вывожу тринадцать черточек. После чего перечеркиваю две из них и медленно, вслух пересчитываю оставшиеся. Конечно же, их осталось одиннадцать. Тринадцать минус два равно одиннадцать. И вообще некрасиво с ее стороны думать, что я лгу, только потому, что она не умет считать. Я бы никогда не солгала. Лгать нельзя. Я так ей и говорю, потому что она, похоже, и этого не знает, бедная, глупенькая сестра Рут.

– Ханна, – теперь она говорит так, словно готова расплакаться, – эта хижина. И реци… ре…

– Рециркулятор! – я снова перехожу на львиный голос.

Сестра Рут вздрагивает. Испуг, снова. Широко раскрытые глаза и красные щеки. Только на этот раз мне ее не жаль. Она просто не хочет приложить усилий.

– Я этого не потерплю! – вновь звучит мой львиный голос, и я ударяю ладонью по столу.

Карандаши подскакивают, зеленый даже скатывается со стола и стукается об пол. Нельзя вот так, специально выставлять себя дураком. Я лезу под стол за зеленым карандашом, а когда сажусь обратно, сестра Рут просит прощения. Хотя бы так. Всегда нужно просить прощения, если сделал что-то неправильно.

– Я не хотела злить тебя, Ханна, – говорит она. – Конечно, ты оказалась в непростой ситуации. Понимаю. Но знаешь, мне хочется во всем разобраться. Я бы с удовольствием послушала, какой у вас дом. Больше никого не знаю, кто проживал бы в хижине.

Я снова переворачиваю лист и продолжаю рисовать штаны для Йонатана. Это его любимые штаны, синие. Ему разрешается надевать их только по воскресеньям.

– Ханна?

Поднимаю голову.

– Ты меня прощаешь?

Киваю и возвращаюсь к рисунку. Йонатану также достается любимая футболка. Когда она была еще новой, то прямо светилась. Думаю, он бы обрадовался, если б узнал, что на моем рисунке одет в свою любимую одежду. В довершение я рисую ему вьющиеся волосы. Почти черные, как у папы. Рядом с Йонатаном, на уровне его плеча, я начинаю рисовать свое лицо. Я и себе нарисую свое любимое платье, белое в цветочек. Мы все будем опрятными на моем рисунке.

– Вы не можете открыть окно, Ханна? Поэтому вам нужен этот…

– Рециркулятор, – бормочу я.

– У вас в хижине нет окон?

– Есть, конечно.

Для моих вьющихся волос мне нужен желтый карандаш.

– Но вы их не открываете? Почему же?

– Слишком опасно. По этой же причине мы закрыли их щитами.

Я раздумываю, не будет ли жульничеством нарисовать себе красную ленту для волос. Вообще-то у меня нет красной ленты, только темно-синяя. Но красная куда лучше смотрелась бы с цветочками на моем платье.

– Это твой папа сделал, Ханна? Ты говорила, что он много всего умеет.

– Да.

Рука осторожно тянется к красному карандашу. При этом я смотрю на сестру Рут. Вообще-то она не знает, что у меня нет красной ленты, но я беспокоюсь, что по моему лицу видно, что я хочу сжульничать. Беспокойство – это не совсем страх, но и в нем мало хорошего. Беспокойство напоминает скорее тошноту, как будто болит живот и не знаешь, стоит вызывать рвоту или нет.

Папа тоже испытывал беспокойство, когда мама ушла от нас. Он говорил, что не знает, вернется ли она, и потом заплакал. Папа никогда раньше не плакал. Я протянула руку к его лицу и ощутила липкие слезы на щеках. Он этого не говорил, но я сразу поняла, что мама ушла, в том числе и по моей вине, из-за этой истории с Сарой. Йонатан тоже это знал. Он только таращился на меня и несколько дней со мной не разговаривал, пока я не напомнила ему, что он и сам едва терпел Сару.

– Знаешь, Ханна, мне тут пришла в голову мысль. Ты так старательно нарисовала своего брата. Сразу видно, что он тебе дорог. Может, мы пошлем кого-нибудь к вам домой, чтобы посмотреть, как он справился с ковром? Или помочь ему с этими пятнами?

Я хватаю красный карандаш, не спуская глаз с сестры Рут. Но ее, кажется, не заботит, что я собираюсь сжульничать с цветом.

– Или, – продолжает она невозмутимо, – мы можем привезти его сюда, к тебе. Тогда вы могли бы вдвоем дожидаться маму. Порой происходящее кажется не таким уж плохим, если рядом родной человек.

– Не думаю, что Йонатану здесь особо понравится, – отвечаю я. Придуманная красная лента и впрямь смотрится красиво с платьем в цветочек. – Мне кажется, он бы задрожал, если б ему пришлось оказаться здесь.

– Но ты держишься бойко и не дрожишь.

– Да, так и есть. Но я, наверное, просто посмелее, чем Йонатан. Потому что старше его, или немного умнее, или и то и другое. И вид крови напугал его куда сильнее, чем меня. И шум его тоже напугал.

– Какой шум?

– А откуда, по-вашему, взялись эти жуткие пятна на ковре?

Сестра Рут выглядит так, будто раздумывает, но я уже знаю, что ей это не особенно дается.

– Как будто кто-то бросил арбуз на пол, – объясняю я, чтобы избежать очередного конфуза. – Такой получается звук, если проломить кому-то голову. Памм! – произношу я по-львиному, а потом добавляю обычным голосом: – А потом стало совсем тихо.

Маттиас

4825 дней.

Я отсчитывал и проклинал каждый из них. Седины в волосах прибавилось, сердце совсем расшалилось. В первый год я ежедневно проезжал по ее последнему маршруту. Распечатывал листовки и не пропускал ни единого столба, чтобы наклеить их. Самовольно расспрашивал ее предполагаемых друзей и поставил на место пару личностей. По несколько раз на дню звонил своему давнему другу Герду. Герд Брюлинг, будучи главным комиссаром полиции, возглавлял следственную группу, что разыскивала мою дочь. А когда поиски не увенчались успехом, я прекратил дружбу с господином Брюлингом. В какой-то момент, осознав собственное бессилие, я решил хотя бы положить конец лжи. Я давал множество интервью, пятьдесят или даже больше.

Лена исчезла вот уже 4825 дней назад. И ночей. Почти четырнадцать лет. За этот срок с любым телефонным звонком можно было ждать новости, которая все изменила бы. Нашу дочь похитили и требовали выкуп. Нашу дочь выловили из Изара [6], посиневшую и распухшую до неузнаваемости. Нашу дочь нашли, изнасилованную, убитую и выброшенную, словно мусор, возможно, за границей, в какой-нибудь стране бывшего соцлагеря…

– Маттиас? Ты слушаешь? – Голос у Герда хриплый от волнения.

Я не отвечаю, просто пытаюсь дышать. Телефонная трубка трясется в мокрой от пота правой руке. Левой опираюсь о комод. Все в нашей прихожей теряет устойчивость, лестница, ковер, гардероб как будто набегают на меня, подхваченные волной. Пол проминается под ногами. Рядом стоит Карин. Заспанная, она спустилась вниз, узнать, почему я так долго не возвращаюсь в спальню. Нервно теребит пояс своего махрового халата кремового цвета и шепчет:

– Ну что там, Маттиас? Что случилось?

Я с трудом сглатываю, пропускаю через себя ком в горле, услышанную новость и ее значение, и четырнадцать невыносимых лет. Столько раз в нашем воображении Лена гибла самым жутким образом. Столько лет мы истязали себя сотнями различных сценариев. И со временем отбросили лишь один из них: что, если однажды зазвонит телефон и нам сообщат, что наша дочь найдена живой?

– Лена, – произношу я сипло.

Карин закрывает глаза и делает несколько неуклюжих шагов назад. Наконец упирается спиной в стену и медленно оседает на пол. Закрывает лицо руками и всхлипывает – тихо, без надрыва. Должно быть, слишком много прошло времени; 4825 дней оставили слишком мало надежд. Она скорее вздрагивает, бессильная против приступа икоты и скорби.

– Нет-нет, – мне наконец удается пересилить немоту, и я протягиваю руку к жене.

– Маттиас? – Голос Герда в трубке.

– Что «нет-нет»? – говорит Карин, сидя у стены.

– Там считают, что она была похищена. Но теперь Лена у них. Она жива. – Я едва слышу собственный голос и повторяю: – Она жива.

– Что?

Карин неловко поднимается. Ноги у нее подгибаются, и она снова теряет равновесие, но я удерживаю ее за руку.

– Да, – хрипло звучит голос Герда на том конце провода.

Сведения, что он сообщил мне сейчас, еще довольно смутные. Я не знаю, возможно, Герд не может ничего больше сказать, или не хочет, или не имеет права. Он лишь сообщил, что сравнение по базе данных дало результат. Завтра же утром он поедет в больницу, что в городке Кам, у чешской границы, и установит личность Лены. Кам, всего два с половиной часа езды от Мюнхена. Так близко, должно быть, все это время Лена находилась так близко… И я не смог ее разыскать.

– Я поеду с тобой, – заявляю я. – Не будем ждать до утра, поехали сейчас же.

– Нет, Маттиас, не получится, – говорит Герд тоном взрослого, который пытается утихомирить капризного ребенка. – Это тебе не обычное…

– Мне все равно, – упрямится ребенок. – Более того, мне плевать! Я одеваюсь. Заезжай за мной.

Слышу, как Герд вздыхает в трубку.

– Ты мне обязан, – вставляю я, чтобы ему не вздумалось втолковывать мне о служебных процедурах. – Едем.

Герд снова вздыхает, я кладу трубку. Прикидываю, что дам ему полчаса, чтобы заехать за мной. Если он не явится, я поеду сам, и точка. В Кам, к Лене. Я обнимаю Карин, и ее горячие слезы впитываются в ткань моей пижамы.

– Она жива, – бормочу я, уткнувшись лицом в ее волосы. Как чудесно это звучит: она жива…

Через пятнадцать минут мы уже одеты. Карин даже расчесала волосы. Теперь мы топчемся в прихожей, неотрывно глядя на входную дверь. Сквозь вставки матового стекла мы сразу увидим свет фар, когда Герд подъедет к дому. Мне лишь приходит в голову мысль, и Карин ее высказывает:

– Не будем ждать.

Лихорадочно киваю и хватаю с комода ключи от машины.

В Кам, к Лене. Она жива.

* * *

В нашем старом «Вольво» мы поворачиваем к выезду на автобан, и только тогда лопается пузырь, что вздулся вокруг меня с момента, как позвонил Герд. Я вдруг спрашиваю себя, не следует ли все-таки дождаться его. Разумно ли брать с собой Карин. В голове вновь проносятся слова Герда.

«Послушай, Маттиас, это еще не точно. Но мне сейчас позвонил коллега из Кама. В лесу, недалеко от чешской границы, сбита молодая женщина. Предположительно ее имя Лена. Они полагают, что несчастный случай каким-то образом связан с похищением, поэтому проверили по базам данных. Есть некоторые сходства: например, шрам на лбу. Правда, она получила тяжелые травмы, в данный момент находится в отделении экстренной хирургии, и поговорить с ней пока нет возможности. Ты слушаешь? Маттиас?»

«Лена», – выговорил я хриплым голосом, глядя на Карин.

«Да, – подтвердил Герд. – Завтра же утром поеду в Кам. Пока мы безошибочно не установим личность женщины…»

И я:

«Я поеду с тобой».

* * *

– Карин, думаю, нужно тебя предупредить, – произношу я.

Теперь мне ясно, что слова Герда связаны, возможно, не только с нарушением служебных процедур. Следовало раньше сказать Карин, когда мы еще одевались. Но едва ли я мог проговорить что-то, кроме «она жива». Потрясенно, растерянно, трепетно.

– Герд сказал, что она в отделении экстренной хирургии. Возможно, она тяжело ранена. Ты вообще готова увидеть ее в таком состоянии?

– С ума сошел? Это же наша дочь!

Карин права. Мы нужны Лене, особенно в нынешнем ее состоянии. Я вдавливаю педаль газа в пол и выжимаю из старенькой машины все, на что она способна. Спустя почти четырнадцать лет нас отделяют от дочери какие-то сто восемьдесят километров.

«Чао, папка! Увидимся! И спасибо еще раз!» – звучит в памяти ее звонкий голос, и я представляю, как она сбегает по ступеням в палисадник.

В день своего исчезновения Лена заходила к нам выпить кофе после того, как возле кампуса у нее украли велосипед. Мы договорились, что не скажем маме насчет денег. Карин считала, что нашей дочери следует становиться самостоятельной и, по примеру многих других студентов, найти подработку. Я же полагал, что это не подлежит обсуждению. Наша дочь должна сосредоточиться на учебе. И теперь ей понадобился новый велосипед. Поэтому я тайком дал ей триста евро.

Чао, папка! Увидимся!

Пока, мой ангел, увидимся через 4825 дней…

– Маттиас?

Карин держит мой телефон. Только теперь слуха достигает мелодия звонка, и я замечаю голубоватое свечение в полумраке салона.

– Герд, – догадываюсь я и представляю, как он стоит перед нашим домом, несколько раз звонит в дверь и понимает, что мы уехали без него. Бросаю взгляд на часы на приборной панели. Он приехал без опоздания. – Ответь сама.

Герд ворчит так, что даже мне слышно. Карин просит прощения за нас обоих.

– Мы просто не могли ждать, ты должен понять нас.

И пусть Карин передаст мне, что я все такой же идиот. Это я тоже слышу и усмехаюсь, поддавшись на мгновение чувству ностальгии. Мы с Гердом были лучшими друзьями прежде, в прошлой жизни.

– Да, конечно, не беспокойся, Герд, – произносит Карин и отключается. В машине снова становится темно. – Сказал, что встретимся у больницы. И нам не следует ничего предпринимать, пока он не приедет. В том числе из-за его коллег.

Я фыркаю, ощущение тоски пропадает без следа.

– Как будто мне есть дело до его коллег… Мы хотим знать, что произошло с нашей дочерью, и точка.

Слышно, как Карин копается в сумке. Наверное, хочет убрать мой телефон. Но потом я слышу знакомый звук надрыва, с каким открывается клейкий клапан на пачке бумажных платков. Замечаю краем глаза, как она утирает платком лицо.

– Похищена, – всхлипывает Карин. – Если это было похищение, почему никто не позвонил нам с требованием выкупа?

Я пожимаю плечами.

– Потому что хватает больных, которые похищают девушек, чтобы владеть ими.

Я невольно вспоминаю Марка Суттхоффа. Что, если он все же причастен к исчезновению Лены? Господи, он ведь был у меня в руках…

– Что за жуткое слово – владеть…

Голос Карин накладывается на образ у меня в голове.

Я обеими руками держу его за воротник, приперев к стене. Смотрю в его багровое лицо.

Отвечай, скотина, где она?

– Знаю, – произношу я вслух.

Карин шумно шмыгает.

– Как думаешь, она оправится? Я говорю не про эту аварию…

– Она сильная, всегда такой была. – Я ободряюще улыбаюсь и похлопываю Карин по коленке.

Остаток пути мы проводим в молчании, лишь время от времени кто-то из нас тихо покашливает. Но я знаю, какие мысли бродят в голове у Карин. Она думает, до какой степени эта молодая женщина, с которой мы сегодня воссоединимся, осталась нашей дочерью. По прошествии стольких лет и после всего, что ей, вероятно, пришлось вынести. Раньше Карин часто повторяла что-нибудь в духе «надеюсь, это хотя бы не затянулось» или «только бы для нее все благополучно закончилось». Под благополучно закончилось она имела в виду быструю смерть, без пыток, физических и моральных, без страданий. Нередко я с трудом сдерживал себя, чтобы не вцепиться ей в горло, хотя в глубине души думал о том же. Хоть мы и сидим в одной машине и нас разделяет лишь подлокотник, я чувствую, какая огромная между нами пропасть. Карин боится. Карин сомневается. А я думаю о том, сколько всевозможных недугов способны излечить врачи, физических и душевных. Уверен, что теперь все будет хорошо. Иначе зачем Лене выживать, не будь она способна к жизни? Зачем цепляться за жизнь? Возможно, я слишком наивен, а Карин сгущает краски, а истина лежит где-то посередине, аккурат на подлокотнике, осязаемая и простая.

– Она сильная, – повторяю я еще раз, и Карин прокашливается.

Лена

Кто-то кричит:

– Нет!

И:

– Господи!

Кто-то поднимает мое окоченевшее тело. Трясет. Тепло, крепкое объятие.

– Лена! Боже мой, Лена!

Я моргаю. Слабо улыбаюсь. Он все-таки вернулся, в последний момент. Дети живы, повисли у него на шее. Он держит меня в объятиях. У него бледное от ужаса лицо. Я протягиваю к нему руку. Ощущаю слезы.

– Я вас так подвел, – говорит он.

Отвечаю:

– Ты спас нас.

– Состояние стабильно.

Ханна

Должно быть, я натворила дел. Понимаю это, потому что сосчитала до 2676, а сестра Рут еще не вернулась. Ведь я только изобразила ей звук, как будто бросили на пол арбуз. Памм! Тогда она сказала, что ей нужно срочно разузнать, можно ли нам пойти к маме. А пока ее нет, мне следует дорисовать мою семью. Я подрисовала папе красное пятно на голове и теперь не знаю, чем еще мне заняться.

Я чувствую усталость. Ночь за окном уже понемногу блекнет. Мне не так уж часто приходилось проводить столько времени без сна. Разве только когда Сара еще была с нами и своим ревом не давала нам спать. Человеку необходимо спать, чтобы его тело могло восстановиться. Кладу голову на стол и закрываю глаза. Мама говорит, мы сами можем решить, что увидеть во сне, если только перед тем, как уснуть, сосредоточенно подумать о чем-то определенном. Хочу увидеть что-нибудь особенное. Как мы с мамой наконец-то снова куда-то выбрались, только мы вдвоем, потому что я у нее любимый ребенок.

Итак, я сосредоточенно представляю себе нашу первую вылазку. Поначалу я была немного встревожена, но мама сказала:

– Это чудесное место, Ханна. Тебе там понравится.

И еще она сказала, что никому не следует говорить про нашу поездку.

– Тсс, – прошипела она и приложила палец к губам. – Это будет наш с тобой секрет.

– Но врать нельзя, мама!

– Мы не соврем, Ханна. Просто никому не скажем.

– А как же Йонатан? Он ведь испугается, когда проснется, а дома никого не окажется.

– Не волнуйся. Йонатан еще долго будет спать. А к тому времени как он проснется, мы уже вернемся.

Мы принарядились. Я даже смогла надеть свое любимое платье, белое в цветочек. Потом мы мышиным шагом прокрались за дверь, к машине. Я сидела впереди, рядом с мамой. Дорога, по которой мы ехали, была гладкой, как бумага, и отливала на солнце. Местами воздух дрожал от зноя, словно горели маленькие бесцветные костры. Я прижалась носом к прохладному стеклу. Небо раскинулось над нами синим полотном, и по нему плыли белоснежные облака. Я обвела пальцем по стеклу очертания коровы, а мама смеялась. По радио играла знакомая песня, и мамин смех портил мелодию, а потом она стала подпевать. Мы съехали с шоссе и повернули к поселению. Мама поставила машину в тени раскидистого дерева. Это был клен. Его легко узнать по резным пятиконечным листьям, похожим на большую зеленую ладонь.

В саду устраивался праздник, и мы были приглашены. Мама оказалась права: это было чудесное место. Нас уже ждали, и люди вокруг смеялись, махали нам и восклицали:

– Ну наконец-то приехали!

Мама хотела меня представить, но я просто не могла устоять на месте от возбуждения. Скинула сандалии и побежала босиком по траве, вдохнула аромат гортензий, величиной с капустный кочан, и наконец растянулась на лужайке. Трава пахла как моющее средство у нас дома. Я рвала травинки и маргаритки, а потом посадила себе на руку божью коровку. На траву рядом со мной сел мужчина со светло-голубыми глазами и с проседью в волосах.

– Замечательно, что ты приехала, Ханна, – сказал он.

Я показала ему божью коровку, и он объяснил, что эти насекомые приносят много пользы, потому что поедают клещей и тлю. Я удивилась: это такой-то маленький жучок?

– А еще считается, – сказал мужчина, – что божьи коровки приносят счастье.

Затем нас позвали подкрепиться. В дальней части сада был установлен длинный стол. Я стала обмерять его, поочередно приставляя пятку одной ноги к носочку другой, правую ногу, левую ногу, правую, левую. Стол составлял в длину тридцать шажков. Там были шоколадные печенья и земляничные пирожные, и ванильный пудинг, и соленая соломка, и поджаренные колбаски. Мне так хотелось все попробовать, но мама сказала, что нам нужно возвращаться. Йонатан должен скоро проснуться, ведь снотворное действует не так долго, как нам хотелось бы.

– Можно мне хотя бы взять шоколадного печенья, мама? Маленький кусочек, ну пожалуйста… Я его быстро съем.

Мама покачала головой. Затем достала из сумки батончик, развернула упаковку и протянула мне.

– Избыток сахара плохо сказывается на здоровье, Ханна. Когда приедем домой, прочтем, к каким последствиям для твоего тела приводит излишнее потребление сахара. Давай бери свои сандалии, нам пора ехать.

Не прощаясь с другими гостями, мама поспешила к воротам. Когда я догнала ее уже у машины, то обернулась в последний раз. У садовой ограды стоял мужчина, который столько рассказал про божьих коровок. Он помахал мне, и я быстро вскинула руку, чтобы мама не заметила. Потом мы поехали домой.

– Избыточное употребление сахара и сахаросодержащих продуктов может вызывать следующие симптомы, – зачитала мама из книги, в которой на все есть ответ. Она взяла ее с полки в гостиной, едва мы вернулись домой. – Усталость, апатия, тревожные состояния, проблемы с желудком и кишечником, нервозность, нарушения сна и концентрации, а также порча зубов. Вот видишь, – она захлопнула толстую книгу, очень громко. – Радуйся, что тебе не пришлось есть печенье.

Я кивнула. Мама всегда ко мне внимательна и желает мне только хорошего.

В следующее мгновение в дверях гостиной появился Йонатан. Должно быть, он только проснулся.

– Что это вы там делаете? – спросил он, сонно протирая глаза.

– Ничего, Йонатан, – мама улыбнулась и подмигнула мне.

У нас с мамой есть секрет. И мы с ней всегда были очень близки…

* * *

– Ханна?

Я моргаю.

– Ханна?

Поднимаю голову со стола.

Передо мной стоят два незнакомых человека. Мужчина в сером костюме и высокая женщина с короткой стрижкой. Я вздрагиваю от испуга и сажусь прямо, с ровной спиной, как следует сидеть за приемом пищи. Женщина протягивает мне руку. Я выставляю обе руки и медленно поворачиваю, чтобы она могла взглянуть сначала на мои ногти, а потом на ладони. Я еще не все показала, как вдруг она хватает мою правую руку и трясет. Женщина и мужчина говорят:

– Здравствуй, Ханна.

И сообщают, что сестра Рут пока не придет, потому что ей нужен перерыв.

– Она же провела здесь с тобой столько времени, – улыбается женщина.

Потом она представляется доктором Хамштедт, только она совсем непохожа на доктора. На ней нет халата. Я хочу сообщить ей об этом, потому что она, возможно, просто забыла надеть халат и теперь может нарваться на неприятности. Но я ничего не успеваю сказать, потому что заговаривает мужчина. Он тоже не желает смотреть на мои руки, притом что сам из полиции. Даже показывает мне удостоверение. И смеется, потому что на фотографии выглядит совсем не так, как в действительности.

– Видишь ли, тогда я еще был молодым и красивым.

Должно быть, это шутка, но едва у меня вздрагивают уголки губ, мужчина вновь становится серьезным.

– Ханна, мне необходимо как можно скорее осмотреть ваш дом, – произносит он и садится на стул, на котором прежде сидела сестра Рут.

Затем вытягивает шею, чтобы получше разглядеть мой рисунок, и указывает пальцем на то место, где у папы красное пятно на голове.

– Из того, что мне рассказала сестра Рут, я могу заключить, что этой ночью у вас дома произошло нечто скверное. И вы с мамой, вероятно, так испугались, что убежали, и это привело к несчастному случаю, в котором она пострадала.

Теперь он берет мой первый рисунок, где я нарисовала папу с мамой в лесу, и показывает на платок у папы в руке.

– Тебе нечего бояться, Ханна. Скажи мне, где ваша хижина, и я обо всем позабочусь. И с тобой не случится больше ничего плохого, обещаю.

– Послушай комиссара Гизнера, Ханна. Ты можешь доверять ему, – говорит женщина.

– Где ваша хижина, Ханна? Можешь описать дорогу туда? – спрашивает полицейский.

И доктор Хамштедт добавляет следом:

– Не бойся, здесь ты в безопасности.

Эти люди вовсе не кажутся мне такими уж злыми. В особенности полицейский оказался куда приятнее, чем я предполагала. И все-таки у меня нет желания говорить с ними. Я хочу, чтобы вернулась сестра Рут. Или хотя бы поспать. Кажется, они меня понимают, потому что оставляют в покое, едва я снова кладу голову на стол и закрываю глаза. Хочется снова подумать о чем-то приятном, но не выходит. Я напряженно прислушиваюсь, жду, когда эти люди наконец-то встанут и выйдут за дверь. А они все сидят. Я досчитала до 148, и вот слышу, как стулья шаркают ножками по полу, а еще через мгновение – тихо притворяется дверь.

Маттиас

Мы сворачиваем на парковку перед больницей. Время – почти четыре.

Карин хватает меня за руку. Ладонь у нее мокрая и холодная. Она что-то говорит, но я ничего слышу, только кровь стучит в ушах. Мы не бежим, не штурмуем двери, ступаем осторожно и боязливо. Все происходит как в автоматическом режиме. Потянуть на себя дверь. Пройти несколько шагов через вестибюль. К стойке регистрации, где сидит женщина. Я двигаю ртом, хочу сказать, что мы родители Лены Бек, доставленной к ним этой ночью. Нам нужно в отделение экстренной хирургии. Не знаю, как звучит мой голос, и произношу ли я фразы в том виде, какими составил их у себя в голове. Женщина за стойкой тоже шевелит губами, берется за телефонную трубку. Карин берет меня за руку и оттаскивает в сторону. Смотрит на меня. У нее бледное лицо, глаза мелко подрагивают. Я вижу, как она нервно переступает с ноги на ногу, и беру ее за плечи. Хочу сказать, чтобы она успокоилась, и, по всей видимости, так и говорю, потому что Карин кивает.

Приходит врач или санитар, я не знаю точно. Во всяком случае, на нем белый халат. С ним мужчина в сером костюме. Звучат какие-то имена, мне пожимают руку. Мы следуем за ними к лифту, едем то ли вверх, то ли вниз. Время как будто стало вязким. Лифт замирает, кто-то из провожатых касается моего плеча. Вероятно, это значит, что нам пора выходить. Карин снова вцепилась в мою руку, крепко сжимает ее. Наша процессия доходит до середины коридора и останавливается. Карин резко выпускает мою руку. Только потому, что я отвлекаюсь на это, мое внимание переключается на происходящее.

Врач произносит:

– Будет лучше, если войдет кто-то один. Состояние стабильно, но она все еще без сознания. Желательно, чтобы она приходила в себя без внешних раздражителей. Кроме того, нельзя исключать состояние шока.

– Иными словами, мне нельзя с ней говорить, – заключаю я с глуповатым видом.

Человек в сером костюме, комиссар полиции, говорит:

– Сейчас нам прежде всего нужна ваша помощь, чтобы безошибочно ее опознать. Все прочее можно обсудить позже.

– Я войду. – Я говорю это, обращаясь к Карин.

Она кивает. Именно так мы решили, еще много лет назад. Я возьму на себя обязанность опознать мертвое тело нашей дочери, укрытое тонким полотном, лежащее на столе. Я должен был взять ее руку и в последний раз поцеловать холодный лоб. Сказать, что мы ее любим.

Только теперь мы не в отделении судмедэкспертизы, а в больнице, и наша дочь жива. Врач берет меня под руку и ведет к следующей двери, отделяющей коридор от обособленной зоны. За моей спиной Карин спрашивает комиссара, что будет дальше. Я не слышу его ответ – врач прикрывает за мной дверь. Внезапно я робею, задумываюсь, как выглядит наша дочь, после всех полученных увечий. В то время она училась на четвертом семестре педагогического факультета. Юная девушка, которая едва расправила крылья. Теперь ей тридцать семь лет, взрослая женщина. И если б в ту ночь ее не вырвали из жизни, возможно, она была бы замужем, имела бы собственных детей…

– Пожалуйста, не пугайтесь, – говорит врач, когда мы подходим к ее палате. Он уже держится за дверную ручку, но медлит. – У нее повреждено лицо, главным образом порезы. Но выглядит хуже, чем оно есть на самом деле.

Я издаю невнятный звук, на большее не хватает воздуха. Грудная клетка скована. Врач поворачивает ручку. Дверь приоткрывается.

Закрываю глаза; меня захлестывают воспоминания. Ленхен [7], маленький сверток в руках Карин. Рост пятьдесят сантиметров, вес 3430 граммов. Крошечная ладошка обхватывает мой большой палец. Я произношу:

– Добро пожаловать в мир, мой ангел. Папа всегда будет рядом.

Ленхен в свой первый учебный день, с прорехой в зубах и громадным кульком сладостей в руках. Ленхен, как она требует, чтобы с этих пор ее называли Леной, поскольку все прочее звучит по-ребячески. Лена, как она перекрасила светлые волосы в черный и, подтянув колени, сидит на диване в гостиной и дырявит булавкой свои джинсы. Лена, снова со светлыми волосами, моя гордость, неотразимая в своем выпускном платье, с превосходным аттестатом и великими планами на будущее. Лена, которая стала студенткой, и Лена, которую я видел в последний раз перед самым ее исчезновением. Как она сбегает по ступеням, оборачивается и весело машет мне. Чао, папка! Увидимся! И спасибо еще раз!

Вхожу в палату.

Кровать стоит посередине. Я слышу, как пищат приборы. У нее закрыты глаза. Да, лицо повреждено, испещрено порезами в виде крошечных треугольников. Левая половина посинела и распухла. Губы разбиты. Над бровью, по всей видимости, наложены швы. Но, несмотря ни на что, маленький шрам справа на лбу хорошо различим. И все же…

Достаточно взглянуть лишь раз. Но увиденное должно отложиться в сознании, требует времени, оседает тяжелым грузом. А после я зажимаю рот ладонью и, пятясь, отхожу от кровати.

– Это не Лена, – хриплю я сквозь ладонь. – Это не моя дочь.

Врач придерживает меня за локоть, не дает упасть. Или хочет вывести из палаты. А может, и то и другое.

– Это не она, – повторяю я.

– Сожалею, – говорит врач.

Сожалею, словно этим все сказано.

Ханна

Если б я могла выбирать, то сейчас оказалась бы лучше на море. Вместе с мамой – только мы вдвоем, ведь я у нее любимый ребенок – в самом прекрасном месте. Вообще-то я заслужила еще одну вылазку на море, потому что прошлая совсем не задалась. В путешествия нужно отправляться в хорошем настроении. Я старалась запомнить каждую волну, бросалась в них со всем упоением, будто уже догадывалась, что это, возможно, последняя наша поездка. Мама переменилась. Она лежала на песке и смотрела в небо. Это все из-за папы, думала я. Каждый раз, когда он отлучался, мама опасалась, что он может не вернуться. Хоть она этого и не говорила, но я все замечала. В такие дни мама бывала нервозной и рассеянной, пересчитывала батончики и постоянно спрашивала меня, в порядке ли рециркулятор. У меня тонкий слух, самый чуткий из всех нас.

Мне хотелось приободрить ее, поэтому я влезла обратно на берег. Оглянулась посмотреть еще раз на волны, на тот случай, если нам придется тут же уехать – из-за Йонатана, потому что снотворное действует не так долго, как нам того хотелось бы. Солнце играло бликами на воде, как будто все вокруг обсыпали бриллиантами. Море сливалось с небом, все было синим, и только синим, сверху донизу. Запомни, Ханна, и никогда не забывай эту прекрасную, бесконечную синеву. Я закрыла глаза и вдохнула соленый воздух, который обволакивал мои легкие. Не забывай, Ханна, только не забывай. Море, la mer, покрывает почти три четверти земной поверхности. Морская флора производит около семидесяти процентов кислорода, содержащегося в атмосфере. Когда я удостоверилась, что запомнила все как следует, то подошла по горячему песку к маме.

– Мама?

Она ничего не сказала. Тогда я встряхнула волосами над ее лицом, как мокрая собака. Мне хотелось, чтобы она вскочила и погналась за мной по пляжу. Как раньше. Но в тот день мама лежала совершенно неподвижно и смотрела в небо, словно ее и не было вовсе.

– Ты ведь тоже хотела на море, – проворчала я и уселась на песок рядом с ней.

– Ах, Ханна, – сказала мама и легла боком, так чтобы смотреть меня. – Это я во всем виновата.

– О чем ты говоришь, мама?

– Это из-за меня вам так тяжело.

Так она говорила про синяк под глазом.

– Просто дурацкая оплошность, – сказала я. – Ничего страшного.

– Ты очень умная, Ханна. И становишься старше. Когда-нибудь ты поймешь. – Она взяла меня за руку и крепко сжала. – Если кто-нибудь спросит тебя обо мне, ты должна сказать правду, слышишь?

– Ты же знаешь, я не вру. Папа всегда говорит, что врать…

– Знаю, – перебила она меня.

Вообще-то перебивать никого нельзя, это невежливо. Мама засмеялась.

– Ах, забудь, что я тебе наговорила, Ханна. Наверняка это просто гормоны.

Гормоны – это биохимические вещества, которые запускают определенные биологические процессы. Вот, например, тогда мама всплакнула и при этом издавала тонкие прерывистые звуки. Я никогда не слышала, чтобы она плакала в голос, хотя и тогда звуки были очень тихие. У меня чуткий слух.

Мама потянула меня за руку, так чтобы я села прямо, и обняла меня.

– Я люблю тебя, Ханна.

– И всегда будешь любить?

– Всегда-всегда…

* * *

Я слышу, как отворяется дверь, и поднимаю голову. На этот раз входит сестра Рут. Наконец-то.

– Ну, Ханна? Как твои дела? – спрашивает она с дурацкой улыбкой.

Она постоянно так улыбается, когда немного стыдится. Очевидно, потому что оставила меня одну и подослала ко мне двух незнакомых людей.

– Я рада, что вы вернулись, – говорю я.

– Да, я тоже. – Сестра Рут снова улыбается.

Я обхожу стол, хотя не спрашивала разрешения встать, и прижимаюсь к ней. Сестра Рут гладит меня по голове. При этом ее ладонь то и дело ложится мне на ухо, и я слышу море. Море, la mer, самое прекрасное место на свете.

– У меня для тебя хорошие новости, – сообщает сестра Рут сквозь шелест волн. – Мы можем проведать твою маму, если хочешь. Она еще не пришла в себя, но наконец-то врачи управились.

Я киваю, уткнувшись в ее мягкий живот. Мне хочется к маме, но вместе с тем хочется, чтобы сестра Рут постояла со мной еще немного.

– Слышишь? – спрашивает сестра Рут.

Только теперь я отнимаю голову. Она имеет в виду шум, необычный стрекот. Звучит где-то в отдалении, но слышно отчетливо. Сестра Рут показывает в окно. В серой ночи мигают белый и красный огоньки. Белый-красный-белый-красный. Миг-миг-миг-миг.

– Что это?

– Вертолет. Полиция облетает местность, где твоя мама попала под машину. – Сестра Рут опускается на корточки передо мной и обхватывает мое лицо теплыми ладонями. – Они разыщут хижину, Ханна. И вызволят твоего брата.

Теперь она улыбается по-настоящему. Мне не приходит в голову ничего другого, и я тоже улыбаюсь.

– Ну так что? Сходим проведать твою маму?

Я киваю. Сестра Рут берет меня за руку, и мы покидаем комнату отдыха.

Маттиас

Сочувствие. Слова утешения. Еще четырнадцать лет назад я понял, как мало все это значит, и произносится-то только из вежливости. Карин еще старается кивать сквозь слезы, в то время как комиссар расточает пустые фразы.

– Мне искренне жаль, фрау Бек…

Герд между тем присоединился к нашей скорбной группе. Мы стоим полукругом в коридоре. Я смотрю на рубашку Герда под вытертой кожаной курткой; пуговицы застегнуты неправильно, видимо, перепутаны в спешке.

– Поэтому я и хотел ехать без вас, – решается он подать голос.

Я проглатываю гневные слова.

– Теперь ваше разочарование, конечно, куда сильнее.

Снова сдерживаюсь.

– И кто же эта женщина? – спрашивает Карин, всхлипывая.

Когда я вышел вместе с врачом обратно в коридор, ей достаточно было взглянуть на меня, чтобы все стало понятно. «Это не она?» – спросила Карин. Я попытался качнуть головой, но даже это мне не удалось.

– Фрау Бек, – произносит коллега Герда. – Мы начали расследование. Надеюсь, вы понимаете, что мы не можем предоставить вам такие сведения.

– Потому что теперь это не наше дело, Карин, – перевожу я. – Это не наша дочь, поэтому им нельзя нам говорить.

– Коллега Гизнер хочет сказать… – вмешивается Герд. Он старается говорить спокойно, но его тон вызывает у меня совершенно противоположную реакцию.

– Ты поднимаешь нас посреди ночи и говоришь, что наша дочь нашлась! – цежу я сквозь зубы.

– Я сказал, что есть сходство и что мы должны во всем убедиться, – шипит в ответ Герд.

Его коллега отходит на пару шагов. Должно быть, ему неловко наблюдать за нами.

– Я сразу предупредил, что нет полной уверенности в том, что это действительно Лена… – Герд потирает лоб и вздыхает, после чего обращается к Карин: – Послушай, мне очень жаль. Не следовало подавать вам ложные надежды. Это было непрофессионально. Ты знаешь, это затрагивает меня лично…

– Ты за четырнадцать лет не проявил профессионализма, – вспыхиваю я, но меня игнорируют.

– Как нам теперь быть? – всхлипывает Карин.

Герд снова вздыхает.

– Нужно просто…

– Нужно просто подождать еще четырнадцать лет, – резко перебиваю я его. Мне надоело выслушивать пустые фразы из вежливости, дурацкие слова ободрения. – Мы ее больше не увидим.

Я чувствую, как злость распаляет мне лицо, щеки горят, словно в лихорадке.

– Маттиас… – Карин берет меня за руку, но я больше не желаю сдерживаться. Герд должен осознать, что он натворил.

– У нас нет больше дочери, вот что нужно сказать! Она мертва! Скорее всего, мертва уже четырнадцать лет! Вот только профессионалу Брюлингу не под силу разыскать хотя бы ее тело, чтобы мы могли должным образом похоронить ее!

– Маттиас…

Ногти Карин впиваются мне в кожу сквозь рукав куртки. Лицо бледнеет, глаза широко раскрыты и неподвижны.

– Там, – шепчет она.

Я не понимаю.

– Вон она.

Поворачиваю голову. У меня перехватывает дыхание, сердце замирает.

– Это… Лена…

Карин права: это она. Шагает к нам, держась за руку медсестры. Наша дочь, наша Лена, моя Ленхен.

Лена

Я смутно припоминаю визг тормозов, как оборвался мой собственный крик, потом удар. Помню, как удивилась, что совсем не чувствую боли – по крайней мере, в первые мгновения. Конечно, боль не заставила себя ждать. Захлестнула меня волной, так что я потеряла сознание. Не знаю, сколько прошло времени. Десять минут? Час? Но потом я резко пришла в себя. Словно сидела в кромешной тьме, и кто-то внезапно включил свет. Разум был совершенно чист.

Я сразу поняла, что попала под машину. И теперь лежала в карете «Скорой помощи». Слышала сигнал, транслирующий во внешний мир мой пульс. Слышала сирену. Знала, что мы едем очень быстро, чувствовала все неровности дороги и как машина кренится на поворотах. Ощущала собственное тело, и не передать словами, сколь болезненным было это ощущение. И все же я попыталась шевельнуться, чтобы проверить чувствительность в конечностях. Если я что-то чувствую – пусть даже и боль, – значит, еще есть возможность восстановить их. Так я рассуждала. Напряглась и смогла пошевелить носками, согнуть пальцы. Хороший знак. Только голова оставалась неподвижной, шея была вытянута и зафиксирована. Мне наложили шину, и я не могла видеть, что происходит рядом со мной. Не посмотреть ни вправо, ни влево, только неподвижно вверх, на пожелтевший потолок салона «Скорой». Прямо надо мной была наклеена полоска серебристого скотча, вероятно, прикрывающего порез или небольшую дыру. Или угнетающее пятно крови, которое никак не удавалось оттереть. Я чувствовала давление в области груди и коленей, но это, скорее всего, были просто ремни. Чтобы не слететь с носилок во время поездки и получить при этом новые увечья. Это казалось мне чем-то абсурдным.

– Кажется, приходит в себя, – произнес мужской голос.

В следующий миг в моем ограниченном поле зрения появился санитар и посветил фонариком мне в глаза. Мне велели следить за пучком света. И я пыталась, но перед глазами все расплывалось в яркое неоднородное пятно. Боль растекалась, искала выхода.

Санитар отложил лампу и сказал:

– Не волнуйтесь. Мы доставим вас в больницу.

Я почувствовала, как его палец, обтянутый латексом, смахнул слезу с моей щеки. Писк, транслирующий мой пульс, участился, стал неравномерным.

– Без паники. – Санитар старался сохранять профессиональную дистанцию. Сказал, что сожалеет.

Ремни стали вдруг слишком тесными. Я стала вырываться.

– Успокойтесь, всё в порядке, слышите? Вас сбила машина, но мы уже подъезжаем к больнице. Вы справитесь.

Санитар удерживал меня за ноги. Я хотела закричать, но продолжала просто извиваться под ремнями.

– Вколю вам успокоительное.

Сигнал от моего сердца зазвучал ровнее и реже. Мне показалось тогда, что приборы обманывают.

– Вы можете назвать свое имя? – спросил санитар. – Вы помните свое имя?

У меня задрожали веки.

– Видимо, не добьемся. – Его голос как будто доносился откуда-то издалека. – Похоже, у нее шок.

– Лена, – прозвучал второй голос.

Голос, который не мог прозвучать в реальности. Голос, порожденный успокоительным и шоком.

– Ее имя Лена, – снова прозвучал голос, словно в доказательство своего существования.

Я попыталась повернуть голову, но голова была надежно зафиксирована. Лицом к пожелтевшему потолку. И эта голова налилась усталостью. У меня закрылись веки. «Ханна», – всплыла из тумана последняя мысль. Это ее голос я услышала. Ханна была со мной, в машине «Скорой помощи»…

* * *

Сдерживаю хрип. Им не следует знать, что я очнулась. Прошло какое-то время, я это понимаю. Недостающий фрагмент между той последней мыслью в машине «Скорой помощи» и настоящим. Я в больнице, лежу в кровати. Голова совершенно легкая, вероятно, под завязку накачанная медикаментами. Правую руку тянет с внутренней стороны локтя. Мне поставили капельницу. Я чувствую запах антисептика и слышу знакомый писк кардиографа. Вокруг меня звучат голоса, суетятся люди.

– Вы меня слышите? Можете подать знак, шевельнуть пальцем?

Я не реагирую. Концентрируюсь на своем дыхании. Как упрямый ребенок, лежу с закрытыми глазами. Не мигаю, даже когда твой рехнувшийся отец встает у кровати и окончательно теряет голову.

– Это не она! Это не моя дочь!

Когда они выходят за дверь, полагаю, врачу приходится поддерживать его.

Я же просто лежу, как мертвая туша. Как лежала ночами, пока твой муж забирался на меня. Глаза крепко зажмурены. Я знаю, что разразится настоящий ад, как только я открою их. Мне страшно, Лена. Ужасно страшно.

Маттиас

Взгляд Карин, ее бледное лицо и неподвижные, широко раскрытые глаза.

Лена шагает к нам по коридору, держась за руку медсестры.

Наше дитя, наша маленькая Лена, моя Ленхен в возрасте, быть может, шести или семи лет. Слишком маленькая за громадным кульком сладостей, выдает мой помутненный разум. И снова образы из прошлого накладываются на реальность. Белокурые локоны, острый подбородок, глаза, боже правый, эти глаза…

Я ищу опоры и хватаюсь за руку Герда.

– Лена…

– Господи… – слышу я голос Карин, и одновременно Герд отдергивает руку.

Я невольно перевожу взгляд и вижу, как он подхватывает Карин, у которой подкосились ноги.

– Что… – вырывается у Герда, но затем он тоже поворачивает голову и глядит на девочку. – Это… немыслимо.

К нам подскакивает и его коллега Гизнер, который до сих пор держался в стороне.

– Лена! – зовет Карин.

Медсестра, что держит Ленхен за руку, резко останавливается. Та робко заходит ей за спину. Кажется, мы напугали ее своей реакцией.

– Тсс! Тихо! Не шумите вы! – шепчу я, но Карин уже не в себе.

– Что это значит? – Она хватает ртом воздух и заходится в пронзительном, истошном крике: – Лена!

Медсестра пятится по коридору и увлекает за собой девочку.

– Нет, нет, нет! Постойте!

Я реву и бросаюсь за ними, но в следующий миг рывком подаюсь назад. Меня хватают чьи-то руки.

– Лена! – я слышу собственный хриплый голос.

Потом Гизнер валит меня на пол, как взбешенное животное. Пока я извиваюсь в жалкой попытке подняться, Ленхен уводят. В коридоре только мы. И тишина.

– Следуйте за мной, герр Бек, – произносит через мгновение Гизнер и помогает мне подняться.

* * *

В сопровождении санитара нас отводят в ближайшую из свободных палат. Герд подводит Карин к кровати, и та послушно оседает. Будь у человека рубильник на спине, так бы все и выглядело. Санитар спрашивает, не позвать ли врача, чтобы дал ей какого-нибудь успокоительного.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, не особо вникая в ее состояние. – Всё в порядке.

Когда санитар оставляет нас, Гизнер просит объяснений.

– Лена, – произносим мы с Карин одновременно.

– Та девочка в коридоре выглядит в точности как наша дочь, – объясняю я. – В детстве, – добавляю поспешно, сознавая, каким бредом это может показаться.

Родители в состоянии шока бросаются на чужого ребенка. Должно быть, такое впечатление мы производим на Гизнера. Только ребенок не может быть чужим, если выглядит как точная копия нашей дочери. Ведь не может?

– Так и есть. – Герд неожиданно приходит мне на помощь. – Прямо клон.

Гизнер переводит на него недоверчивый взгляд.

– Я – друг семьи, знаю Лену с самого рождения.

«Друг семьи, ага», – проговариваю я про себя, но сдерживаюсь. Наши с Гердом отношения не играют роли, когда речь идет о Лене. Нет, о девочке.

– Подождите. – Спохватившись, я лезу в карман и достаю бумажник.

В кармашке под прозрачным пластиком – фотография, краски уже немного выцвели. На снимке – моя Ленхен с громадным кульком сладостей. Она улыбается мне всякий раз, стоит только открыть бумажник. Я вынимаю карточку и протягиваю Гизнеру.

– Вот, взгляните сами.

Комиссар берет фотографию и внимательно изучает.

– Хм, – протягивает он, и так несколько раз: – Хм…

– Кто эта девочка? – спрашивает Карин надтреснутым голосом.

Гизнер отрывается от фотографии.

– По ее же словам, она дочь потерпевшей.

Я мотаю головой.

– Но это невозможно. Эта женщина, – я неопределенным жестом указываю в сторону двери, – не может быть Леной.

– Маттиас, ты уверен? – спрашивает Карин. – Столько лет прошло, может, ты просто не узнал ее… Ты видел шрам? – и лихорадочно тычет себя пальцем по лбу, над правой бровью. – Может, мне самой посмотреть на нее?

– Да, у нее есть шрам. Но это не Лена. Я знаю, как выглядит моя дочь. – Я поневоле повышаю голос. – Прости, дорогая. Это и в самом деле не она.

– И все-таки, может, я взгляну? Для полной уверенности.

– Это не она, Карин!

– Давайте все успокоимся, – вмешивается Герд. – Карин, ты никуда не пойдешь. Я сам посмотрю. Я узна́ю Лену.

– Выходит, по-вашему, я собственную дочь не могу узнать? – Это не укладывается у меня это в голове.

– Конечно, ты ее узнал бы, – успокаивает меня Герд. – Но здесь явно что-то не сходится. Мы должны выяснить, кто эта женщина и почему девочка, которая так похожа на Лену, считает себя ее дочерью.

– Хм, – снова протягивает Гизнер и возвращает мне фотографию. – А у вас есть ДНК-профиль Лены Бек?

Герд усердно кивает, как прилежный ученик.

– Составили еще тогда; взяли пробу с зубной щетки.

– Что ж, – говорит Гизнер, обращаясь уже к нам с Карин. – Это значит, что нам остается лишь взять пробу у девочки. Это не займет много времени, достаточно простого анализа слюны. Затем составим ДНК-профиль и наконец сравним оба профиля на соответствие. Сможем, по крайней мере, выяснить, состоит ли девочка в родстве с вашей дочерью. При этом остается неясным, какое отношение имеет к девочке потерпевшая…

– Допросим девочку, – предлагает Герд.

Подобную решимость в последний раз я наблюдал за ним четырнадцать лет назад. «Мы найдем твою дочь, Маттиас, – сказал он тогда, закинув ноги на стол, с сигаретой в зубах; вылитый коп из дешевого американского фильма. – И пусть это будет последним, что я сделаю в своей жизни, но я верну нашу Лену домой».

Гизнер вздыхает.

– Я уже разговаривал с девочкой, причем в присутствии психолога. Похвастаться нечем.

– Вы с ней говорили? – переспрашиваю я сиплым голосом. – Что значит «похвастаться нечем»?

– Наш специалист, доктор Хамштедт, еще не может поставить точный диагноз. Пока у нас есть лишь разрозненные сведения, но, я надеюсь, в ближайшее время мы узнаем больше. Когда найдем хижину, о которой говорит Ханна. Я запросил вертолет, чтобы облетели местность, и направил людей в район аварии.

– Ханна… – повторяю я самому себе.

Значит, ее зовут Ханна. Я ищу взгляда Карин, но она смотрит мимо меня, на Гизнера.

– Что еще за хижина? – спрашивает она. – Лена там, в этой хижине?

Гизнер прокашливается.

– Комиссар Брюлинг прав: вам нужно прийти в себя, успокоиться.

Он дает знак Герду. Тот кивает.

Когда мы остаемся вдвоем, Карин вздыхает:

– Какого черта здесь происходит?

Лена

Подумываю о том, чтобы сбежать, но вот как это провернуть? Ведь я по-прежнему не могу толком двигаться. И приборы наверняка подадут сигнал, если сорвать датчики. Кроме того, в палату то и дело кто-нибудь входит. Такое впечатление, будто они пытаются разбудить меня своей беготней. Поначалу это лишь медперсонал. Забегают, чтобы сменить пакет на капельнице или сверить показания кардиографа. Я просто закрываю глаза и глубоко дышу.

Но потом появляются двое полицейских и решают расположиться у моей кровати. Один, как я поняла из произносимых шепотом фраз, прибыл прямиком из Мюнхена, второй представляет ведомство округа Кам. То и дело звучит слово «девочка».

Ханна… Значит, я не бредила; она была там, ехала вместе со мной в машине «Скорой помощи». В больницу. Ханна здесь.

Я улавливаю слова «похищение» и «хижина». Кардиограф, к которому я подключена, транслирует мое возбуждение чередой сигналов. Кто-то из полицейских – наверное, Кам – жмет кнопку вызова у изголовья кровати. Я слышу, как оба переминаются с ноги на ногу – очевидно, в ожидании кого-то из персонала.

Входит санитар. Проверяет зажим на моем среднем пальце, после чего прикладывает холодный стетоскоп к моей груди.

– Всё в порядке, – сообщает он Каму и Мюнхену. – Должно быть, плохой сон, только и всего.

Кто-то из полицейских ворчит в ответ что-то неразборчивое.

Я слышу, как за санитаром закрывается дверь. Затем к моей кровати с шумом пододвигается стул, и еще через секунду – второй. Похоже, они намерены сидеть здесь, пока я не приду в себя, чтобы задать мне свои вопросы.

Бывало, я раздумывала над этим по ночам, пока он спал, прильнув ко мне своим липким телом, и дышал в шею. Что я расскажу, если когда-нибудь выберусь из этой дыры?

И тогда я все рассортировала. Какие-то подробности сразу попали в список неразглашаемых, не поддающихся описанию мерзостей, которые превращали бы его в монстра, а меня, что еще хуже, – в его жертву. Я не желаю провести остаток жизни в роли женщины из хижины. Решила, что буду сильной, расскажу лишь самое необходимое, с прямой спиной и чистым взором. Отсчитываю три вдоха и выдоха, даю себе еще одну небольшую отсрочку, после чего открываю глаза. Пора, Лена.

Один из полицейских, тот, что в сером костюме, мгновенно возникает в поле зрения. Второй также вскакивает со стула, и вот уже оба нависли надо мной; вопросы так и читаются на их лицах. Кардиограф сходит с ума.

– Здравствуйте, – говорит тот, что в костюме. – Прошу вас, не волнуйтесь, все хорошо. Мое имя Франк Гизнер, полиция Кама, а это мой коллега из Мюнхена, Герд Брюлинг. Вы же меня понимаете? Мы из полиции.

Я пытаюсь кивнуть, но не выходит.

– Вы хорошо меня слышите?

– Лучше бы вызвать еще раз санитара, – говорит Мюнхен и указывает на кнопку. Кам следует его совету.

– Вы попали под машину, и вас доставили в больницу. Вы можете назвать свое имя?

Вращаю глазами и издаю стон боли.

– Послушайте, нам известно о хижине. И мы уже разыскиваем ее. Здесь вам ничто не угрожает, вы в безопасности.

Открывается дверь, входит санитар. Кам и Мюнхен синхронно отступают от кровати.

– Она пришла в себя, – сообщает Мюнхен санитару.

Тот проверяет мой пульс и говорит:

– Пришлю доктора Швиндта, чтобы вколол ей что-нибудь. Но придется подождать. Как раз конец смены, так что там пока неразбериха.

Я раскрываю рот, чтобы возразить, но из груди вырывается лишь странный шум, что-то среднее между хрипом и истерическим хихиканьем. К тому моменту как приступ проходит, санитара уже нет. Главное – ясно мыслить; вот и все, о чем я могу думать.

– Вы нашли его? – удается выдавить мне.

Кам неопределенно кивает в сторону, в то время как Мюнхен пристально разглядывает шрам у меня на лбу.

– Как я уже сказал, мы разыскиваем хижину. Но вам не о чем беспокоиться. Здесь вы в безопасности. Вы назовете свое имя?

Я убеждаю себя, что его просьба вполне логична и однозначна. Что в этом нет ничего плохого и мне ничто не угрожает, даже наоборот. Если в полиции узнают мое имя, они смогут оповестить родственников. Сообщить моей матери, что я еще жива, и она может забрать меня отсюда. Поскорее забрать меня отсюда. И я уже готова ответить, набрала в грудь воздуха и раскрыла рот. И снова издаю лишь истерический хрип. Я придушила собственную личность и посмеиваюсь над собой.

Проходит время, полицейские терпеливо ждут. На их лицах наряду с нерешительностью проступает новое выражение. Сочувствие. Для них я уже стала ею – несчастной женщиной из хижины. Когда это доходит до меня, смех иссякает. Не обрывается тотчас – скорее, отрывисто захлебывается. Пару мгновений я еще хриплю, как глохнущий мотор. И наконец-то затихаю. Нужно дать ответ.

– Лена. Мое имя Лена.

Ханна

Я узнала его с первого взгляда. Мы виделись тогда, на празднике в саду, в нашу с мамой первую вылазку. Это он рассказывал мне про божьих коровок, что они приносят счастье. Сразу вспомнила его серые волосы, и его светло-голубые глаза, того же цвета, как одно из маминых платьев. Только на платье есть еще белые полоски. Но потом вдруг засомневалась, потому как люди, с которыми он стоял в коридоре, так громко переговаривались, что напугали сестру Рут. И она увела меня обратно в комнату отдыха. При этом мы так быстро шагали, что мне пришлось загнуть носки кверху, чтобы не слетели розовые шлепанцы.

Вообще-то сестра Рут обещала, что мы пойдем к маме, но теперь она прикрывает за собой дверь и говорит:

– Похоже, нам придется еще немного подождать, Ханна.

Я смотрю на пол и нахожу нитку. Фиолетового цвета; наверное, с кофты сестры Рут. Она до сих пор на мне.

– Не расстраивайся, – говорит сестра Рут и приподнимает мне подбородок. – Позже мы обязательно к ней сходим, обещаю. Но перед этим я хочу выяснить, что там у них стряслось. – Она опускает руку и ведет меня обратно к нашему столу. – У них, видно, с головой что-то не в порядке.

Кажется, она разговаривает не со мной, потому что невнятно бормочет и даже не смотрит на меня. В разговоре всегда нужно смотреть на собеседника.

– Поднимают такой шум и пугают окружающих… Как будто тебе сегодня мало досталось! Ну что это за люди такие? – Она несколько раз качает головой. – Ну, садись, Ханна. Сделаю тебе еще чаю, а потом пойду выяснить, что за спектакль они там устроили.

Киваю и сажусь за стол, а сестра Рут отходит к кухонному уголку. Слышу, как она открывает кран у меня за спиной, а затем гремит чайником.

– Кажется, я знаю, – произношу я.

– М-м-м? – Сестра Рут не слышит меня, потому что течет вода.

– Кажется, я знаю! – кричу я, но она уже перекрыла воду.

– О чем ты, Ханна?

Клик, закрывается крышка чайника, и щелк, включается кнопка на нем.

– Знаю, что это за люди, – говорю я.

У меня за спиной все замирает. Похоже, сестра Рут снова ничего не понимает.

– Я думаю, этот человек, который так кричал, – мой дедушка.

– Твой…

– Дедушка, отец кого-то из родителей, а в просторечии просто пожилой человек, точка.

Поворачиваюсь к сестре Рут, чтобы по ее лицу определить, все ли ей понятно. Конечно, ей ничего не понятно, и она снова таращится на меня. Я вздыхаю.

– Они же кричали Лена, – объясняю я бедной, глупенькой сестре Рут. – Так зовут мою маму, помните? А кроме того, я его узнала.

Я не жду, что сестра Рут попытается подумать самостоятельно, а сразу рассказываю про нашу с мамой первую вылазку. Как мы ехали по гладкой дороге, в сад, где лужайка пахла как наше моющее средство, и цвели гортензии размером с кочан капусты. На праздник, где угощали одной лишь нездоровой едой. И о моем дедушке, как он сидел со мной на траве и рассказывал про божьих коровок.

– Божьи коровки приносят много пользы, потому что поедают клещей и тлю, – повторила я его слова. – А еще считается, что они приносят счастье.

Сестра Рут между тем возвращается за наш стол. Мышиным шагом подкравшись от кухонного уголка, плюхается на стул. Вода в чайнике давно закипела и, конечно же, остынет, а чая мне так и не нальют.

– Так ты и в самом деле уже видела его? – первое, что спрашивает сестра Рут, когда я замолкаю.

Киваю.

– Мы с мамой часто совершали такие вылазки. На море и в Париж. Эйфелева башня была построена к столетней годовщине Французской революции и имеет триста двадцать четыре метра в высоту. – Я наклоняюсь через стол и добавляю шепотом: – Только об этом никому нельзя говорить.

– Не понимаю… – Сестра Рут снова лепечет.

– Ну, что мы совершали такие вылазки. Это секрет. Иначе нам достанется, мне и маме.

– От папы?

– Да. – Я снова киваю. – Мама ведь такая неумеха. Не может даже печку сама растопить. Папа сказал бы, что ей слишком опасно водить машину, тем более со мной, и так далеко. Да и Йонатан тоже наверняка рассердился бы.

Вообще-то я не хотела больше думать о Йонатане, потому что мне его так жалко из-за всей этой возни с ковром… Чтобы отвлечься, разглаживаю платье у себя на коленях. У этого платья карманы с обеих сторон. На правом кармане снизу разошелся шов, поэтому класть что-то можно только в левый.

– Почему твой брат рассердился бы? Вы не брали его в свои поездки?

– Ему все равно не понравилось бы.

Сестра Рут склоняет голову набок.

Поначалу я не хочу говорить, потому что мне немного стыдно. Но потом задумываюсь: ведь я не виновата, что мама любит меня больше и предпочитает брать в поездки одну.

– Дело не в этом… он бы рассердился, если б узнал, что мы давали ему снотворное, – объясняю я, но не смотрю при этом на сестру Рут и продолжаю разглядывать свое платье.

Мама непременно должна зашить правый карман, когда мы вернемся домой.

Лена

Это произошло в мае, в четверг. В этот день я исчезла из этого мира. Алиса провалилась в кроличью нору, полетела вниз головой и ударилась о землю. Подозреваю, что он вколол мне анестетик, прежде чем уволок в хижину. Первое, что я помню, – это запах мочи, пота и затхлого воздуха. Потом, словно откуда-то издалека, – лязг, как будто ключ проворачивается в замке, и щелчок выключателя. Я шевельнулась, только когда он несколько раз ткнул меня ботинком.

– Как ты, Лена? – спросил стоящий надо мной человек и улыбнулся.

Взгляд метнулся по комнате, от стеллажа, занимающего почти всю стену с противоположной стороны, по консервным банкам из стекла, картофельным мешкам, еще каким-то припасам, к чему-то темному – судя по серебристым замкам, моей дорожной сумке; от нескольких канистр и поленницы в углу к лампочке под потолком, а от нее – по собственным ногам к перемотанным упаковочной лентой щиколоткам, по своим запачканным джинсам к пропахшей по́том майке и рукам, стянутым в области запястий и прикованным цепочкой из стяжек к сливной трубе раковины. И, наконец, снова к человеку, который все с той же улыбкой терпеливым голосом повторил свой вопрос:

– Как ты, Лена?

Лена. Это не я, меня не так зовут.

Шестеренки в мозгу пришли в движение. Это недоразумение; должно быть, он меня с кем-то спутал. Я заскулила в кляп, как побитая собака. Потом попыталась все объяснить. При этом с такой силой тянула руки, что стяжки врезались в кожу.

Он сочувственно покачал головой, развернулся и пошел к двери. Клик, свет погас. Дверь закрылась, лязгнул металл, ключ дважды провернулся в замке.

Я осталась одна, в полной темноте. И принялась кричать и рвать стяжки. И то и другое без толку. Мой крик застревал в кляпе, а стяжки держали крепко. Я была похищена. Прикована к сливной трубе. Ужасающее недоразумение. И в темноте происходящее вселяло еще больше страха. Комната как будто растворялась. Я витала в черном бесформенном пространстве, и мыслям не за что было зацепиться. Я представила лицо этого человека. Его серые глаза, чуть загнутый нос, его улыбку, темные вьющиеся волосы. Я смотрела на него лишь мгновение, и все-таки его образ отпечатался в мозгу. Как и его голос.

Как ты, Лена?

Лена, Лена, Лена… Я знала одну Лену. Практикантка в рекламном агентстве, где я работала. Капризная и дерзкая особа. Богатые родители, очень богатые. Тогда я догадалась. Ему нужна была она! Лена с богатыми родителями. Выкуп, вот в чем дело. Чего же следовало ждать? Что он убьет меня, когда осознает свой просчет? Отпустит? Потребует выкуп за меня? Я представила, как мой отец складывает пачки денег в «дипломат». При этом у него никогда не было ни «дипломата», ни, собственно, денег. Я представила маму в черной одежде и черной шляпе, как она покусывает нижнюю губу и раздумывает, что бы такого сказать, помимо того, что бо́льшую своей часть жизни я была для них разочарованием. И Кирстен, которая впервые согласилась бы с ней. Я вспомнила даже старую фрау Бар-Лев с третьего этажа; как она примыкает к шеренге качающих головами и сетует, до чего небрежно я отношусь к графику уборки на общей лестнице. Такие сами ищут неприятностей. Мысли кружились в голове, мешались, и не за что было уцепиться в этом черном пространстве. Только эта вонь, пот, моча, затхлый воздух, и я плыла – меня уносило – прочь.

* * *

Очнулась. Я снова оказалась здесь. По-прежнему здесь.

Слезящимися глазами я смотрела на лампочку, висевшую под потолком на коротком кабеле.

– Как ты, Лена?

Он вернулся. Стоял надо мной, как прежде, и улыбался.

По моим прикидкам я провела в плену немногим больше половины дня. Хотя ощущения и рассудок расходились в этом отношении диаметрально. В темноте время замирало. И все-таки я чувствовала себя не настолько плохо, чтобы допускать более длительный период. У меня болела голова, и одолевала слабость, но разум еще функционировал. Хоть он и рисовал передо мной единственную перспективу: Через два-три дня без воды ты умрешь.

– Надеюсь, успокоилась?

Я поборола желание закричать и лишь кивнула.

Тогда он сказал:

– Замечательно.

Развернулся и направился к двери.

Я ожидала щелчка выключателя. Но его не последовало. Свет продолжал гореть. Более того, он оставил дверь приоткрытой, когда уходил.

Затаив дыхание, я смотрела на открытую дверь. Судорожно подтянулась в своих оковах, не сводя глаз с двери, открытой двери. В четырех, пяти или шести шагах от меня, и при этом недосягаемая…

Я сморгнула неуместные слезы. Все равно я не добралась бы до нее. Он собирался вернуться, иначе зачем ему оставлять свет включенным, а дверь – открытой… Мне оставалось только ждать. С трудом, насколько позволяли связанные руки, я попыталась переменить позу. Собственное тело причиняло мне дискомфорт. Дощатая стена впечаталась в спину. Ноги словно распухли, шея затекла, и плечи изнывали, вывернутые в одном положении. Раковина, к сливной трубе которой он меня приковал, располагалась справа. Мои руки были оттянуты, как у бейсболиста, ожидающего подачи. Я ждала и ждала… Сердце отчаянно колотилось. Куда он ушел?

За ножом!

* * *

Ведь так принято у этих сумасшедших. У психопатов. Принести нож, топор, цепную пилу – и при этом улыбаться. У них собственные, никому не ведомые принципы, и его вопрос «как ты, Лена?» следовало толковать совсем иначе.

В действительности он спросил меня, готова ли я умереть, и я лишь молча кивнула. Выразила свое согласие. Или одобрение. Возможно, в эти мгновения он любовался широким клинком своего любимого ножа. Поворачивал рукоять, чтобы видеть собственное отражение в лезвии. Представлял, с какой легкостью он взрежет мою плоть, рассечет жесткие мускулы, артерии и вены…

Мне стало нечем дышать. Он мог вернуться в любой момент, с ножом в руке. К тому времени как меня начнут разыскивать, я уже буду мертва. «На нее похоже», – подумает мама, если в выходные я снова не зайду на кофе, как обещала. «Что-то здесь неладно», – такого ей и в голову не пришло бы. А что же Кирстен? Скорее всего, решит, что я намеренно пропала из виду. «Ну любит она переводить все в драму…» – прозвучал в голове ее голос.

В любой момент.

Сейчас. Дверь. Он вернулся.

У меня затрепетали веки. Дыхание сбилось, и сердце зачастило так, что закружилась голова. Я подтянула колени и вжалась в стену. Происходящее виделось как сквозь толстое матовое стекло. Он медленно приблизился, почти вплотную, встал прямо надо мной. Что-то было у него в руке. Нож?

– Ты хочешь пить, Лена?

Понадобилось несколько секунд, прежде чем до меня дошел смысл этих слов. И я различила в его руке бутылку воды. Никакого ножа.

– Хочешь пить, Лена? – Он протянул мне бутылку.

Я стала кивать в такт собственному пульсу и зарычала, точно голодный зверь, в надежде, что он вынет кляп изо рта. Но у него, похоже, и в мыслях этого не было. Он так и стоял надо мной. Покачивал бутылкой у меня перед глазами. И улыбался.

Я растерянно затрясла головой. Он опустил бутылку и показал левую руку. Только тогда я увидела, что он держал еще и упаковку краски для волос. С пачки счастливо улыбалась женщина со светлыми волосами. Мне стало дурно от ее вида. Ощущение зарождалось где-то в желудке и постепенно расползлось по всему телу.

Он задумчиво покивал.

– Сначала покрасим тебе волосы. А потом можешь попить.

Я прикинула свои шансы. Через два-три дня без воды ты умрешь.

– Поразмысли; можешь не спешить.

Он пожал плечами и направился к двери.

Я захрипела в кляп и засучила связанными ногами по полу. Он медленно повернулся.

– И это правильно. А поскольку верные решения принято вознаграждать, тебе можно сразу сделать глоток.

Он отложил упаковку с краской на край раковины и опустился передо мной на корточки. Поставил бутылку рядом и вынул мне кляп изо рта. Затем взял бутылку, свинтил крышку и поднес горлышко к моему рту, придерживая другой рукой голову. Глоток означал ровно глоток. Тем не менее я поблагодарила его и слизнула каплю с нижней губы.

– Теперь можно приступать.

Он поднялся с хрустом в коленях и шагнул к стеллажу. Когда развернулся, я увидела в его руках ножницы.

– Это все страшное недоразумение, – заговорила я хриплым голосом, пока он разрезал стяжки на моих запястьях. – Вы, наверное, спутали меня с кем-то. Я не Лена.

Ножницы в его руке замерли.

– Мое имя…

– Молчи! – рявкнул он так громко, что я вздрогнула.

Ножницы рассекли последнюю стяжку, и мои руки оказались свободны.

– Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не лгала мне?

– Но я не лгу…

– Я сказал, молчать!

Лицо его вдруг налилось кровью, на левом виске вздулась и запульсировала вена. Я невольно покосилась на ножницы в его руке.

– Прости, – проговорила я тихо.

Он что-то проворчал, я смотрела на ножницы.

– Что тебе нужно от меня? – спросила я осторожно.

Он потянулся к раковине, и вместо ножниц в его руках появилась упаковка с краской.

– Нужно, чтобы ты была красивой, Лена.

Его слова сдетонировали в мозгу, парализовали мышление. Короткое замыкание. Пронзительный вопль, сильный толчок ему в грудь. Он ударился головой о раковину, чтоб тебя, тварь! Мое тело рванулось вперед, каким-то образом встав на ноги. Дверь всего в паре метров от меня. Я покачнулась на затекших ногах, кровь хлынула в голову, соберись, движение за спиной, дверная ручка так близко, я протянула руку, почти коснулась ее… Меня резко рвануло назад. Его рука вцепилась мне в волосы, оттянув голову, и я повалилась на спину. Кожу головы словно огнем обожгло. Я ухватилась за его предплечье и ногами искала опоры. Он ревел, я тоже.

– Неблагодарная тварь!

– Что тебе нужно от меня, ублюдок?

Он поволок меня обратно к раковине, с силой швырнул об пол. Я всхлипнула и скорчилась у его ног, тело дернулось в рвотных спазмах.

– Мир сошел с ума, Лена, – заговорил он одышливо, но при этом совершенно спокойно. – Люди позабыли о благодарности. Забыли об уважении. Обещания утратили для них всякую ценность, никто не признает обязательств. Да и кто вспомнит о важности правил, если со всех сторон вам твердят, что правила не нужны? Я не упрекаю тебя, Лена. Ты запуталась. И все-таки я должен указать тебе последствия твоего проступка.

Он выждал, чтобы слова его обрели вес. Затем я услышала, как он глубоко вздохнул, и сама инстинктивно набрала воздуха. А после закрыла глаза. Его первый удар пришелся мне по животу.

* * *

Знаешь, Лена, в тот момент я понятия не имела, о каких правилах он говорил, но уже тогда четко усвоила одно из них. Я – это ты; в противном случае меня ждет смерть. Можешь называть это рефлексом, как тебе угодно. Можешь считать меня малодушной или сумасшедшей, мне все равно. Только не удивляйся, что в первую секунду, когда полицейский спросил мое имя, я не смогла ответить иначе как:

– Лена. Мое имя Лена.

* * *

– Фамилия?

Полицейский из Кама достает блокнот и карандаш. От меня не укрылся тон его отрывистого вопроса.

Я качаю головой. У Лены нет фамилии.

– Ну, по крайней мере, вы не Лена Бек, – заключает Мюнхен и сдвигается на край стула.

Невольно касаюсь лба; шрам над бровью, кажется, горит. То ли под пристальным взглядом полицейского, то ли от пота, выступающего из каждой поры. Сложно сказать.

– Кто вы? – снова спрашивает Кам, спокойно, проговаривая каждое слово.

Кажется, в считаные секунды мой ответ оборачивается ложью, и мне сложно с этим не считаться. Возможно, у него даже есть основание, чтобы вкладывать недоверие в свой вопрос. Быть может, это и в самом деле ложь. Быть может, в этом вина не только твоего супруга, но в той же мере и моя. Куда легче убеждать себя, что все те кошмарные вещи происходили с Леной, и никак не с Ясмин.

Ясмин наслаждается жизнью где-то в этом мире. Втягивает воздух после дождя. Спорит из-за первого и последнего кусочка шоколада. Вдыхает аромат ландышей. Танцует под Дэвида Боуи и неумело подпевает. После долгой ночи киснет над своим пивом и сосиской карри с дурацким чувством, которое принимает за любовь. Невозмутимо и свободно творит глупости и добрые дела, которые и составляют эту жизнь. Глупости, которые я пыталась вспоминать, когда твой муж забирался на меня, а мне хотелось умереть.

Я смахиваю слезы с подбородка и шмыгаю носом.

Мюнхен прокашливается.

– Позвольте кое-что рассказать вам, Лена…

Маттиас

Рассветные сумерки высвечивают небо на горизонте. Можно даже наблюдать, как новый день подъедает ночную тьму. Часы вот-вот покажут пять. Мы по-прежнему в палате, дожидаемся Герда и Гизнера. Я стою возле окна, Карин все так же сидит на постели. Я вижу в отражении, как она болтает ногами. Голова опущена, руки лежат на коленях. Время от времени слышится тихий вздох. Я прокручиваю в голове события последнего часа и пытаюсь разобраться. Женщина, которую мы принимали за нашу пропавшую дочь, нам незнакома. На краткий миг мысли возвращаются к Герду. Этой бестолочи следует сказать спасибо за весь тот переполох. Он сгреб в кучку жалкие остатки наших надежд и со спокойной душой подпалил. Оставил нам один лишь пепел.

Я смотрю в небо, подхваченный религиозным порывом. Ты уже давным-давно там, наверху, Лена, так ведь?

Я не сознаю, что начал всхлипывать, пока в отражении не возникает лицо Карин. Я чувствую, как спины касается ее рука. Она кладет голову мне на плечо и закрывает глаза. Мы оба это понимаем. Раз уж Лена не объявилась этой ночью, нам следует наконец-то смириться с мыслью, что она не вернется никогда. Теперь, в холодной реальности больничной палаты, эта мысль воспринимается совсем иначе, чем в прошлом, когда мы строили догадки о том, что могло произойти с нашей дочерью. До этого часа то были всего лишь теории, дававшие известный простор для маневра. Я понимаю, что последние четырнадцать лет эти идеи и составляли наше жизненное пространство, единственное, где мы могли существовать. Теперь этого места не стало. Мы плывем где-то в вакууме, там, в небесах. Как два астронавта, которым оборвали кислородные шланги. Я беру Карин за руку. Мне не хочется одному затеряться в этой черной пустоте. Карин кивает, словно может прочесть мои мысли. Я заключаю ее в объятия и прижимаю к себе, насколько хватает сил. Новый день озаряет небеса. Ханна, так ее зовут… Ты назвала ее в честь моей матери. Это прелестно, Лена. Просто прелестно.

Лена

– Студентка из Мюнхена двадцати трех лет, юная и беззаботная. Училась на четвертом семестре педагогического факультета. И ее отец клянется, что она с детства хотела стать учителем. А я готов был поспорить, что она займется какими-нибудь искусствами. Может, начнет писать. У нее и в самом деле была богатая фантазия, и она выдумывала диковинные истории. Или стала бы актрисой, ей и это отлично подошло бы. Так или иначе, она принадлежала к тому типу девушек, на которых невольно оборачиваешься. Которым стоит лишь войти в помещение и улыбнуться, чтобы все присутствующие потеряли дар речи. Длинные светлые волосы, голубые глаза, изящная фигура… Она пропала, когда возвращалась домой с вечеринки. Бесследно, будто ее и не было. Ни единого свидетеля, ничего. Последними ее видели другие люди на той вечеринке, и они утверждали, что Лена не отказывала себе в алкоголе, а возможно, и в других веществах. Ну вы понимаете… Высказывалось много гипотез. Дорога домой проходила через Изар, Райхенбахский мост. Мы не исключали, что она упала в реку и утонула. Неоднократно посылали водолазов на поиски, но так ничего и не обнаружили. Проверили друга Лены, но тот не имел никакого отношения к исчезновению, хотя ее отец долгое время не желал в это верить. Мы допускали в том числе и похищение, вот только нам не поступало требований выкупа. И кто сказал, что это дело рук одного человека? С тем же успехом Лену могли захватить торговцы людьми. Похитить и продать за границу. Принуждение к проституции; думаю, вы о таком слышали. В общем, как видите, вариантов множество. Но факты таковы: мы просто не знаем, что произошло с Леной Бек четырнадцать лет назад. До сих пор. Тогда я обещал ее отцу, что найду ее. Знаете, что полицейский должен усвоить, еще будучи курсантом? Нет? Нельзя давать обещаний. Неисполненные обещания ломают людей. И отец Лены сломлен, уж вы мне поверьте. Он до сих пор страдает, каждый день. Мне тоже тяжело, впрочем, как и всем нам. Этот шрам у вас на лбу… Лена заработала свой в возрасте четырех или пяти лет, ударилась об угол книжного шкафа. И это произошло в моей гостиной, можете себе представить? Ее отец был вне себя. А откуда ваш шрам?

Кажется, я делаю вдох впервые с того момента, как Мюнхен стал рассказывать. То же самое можно сказать о его коллеге. Я слышу, как тот с шумом втягивает воздух.

– Это сделал он. – Я осторожно касаюсь шрама над бровью. Порезы, полученные сегодняшней ночью, когда-нибудь заживут, а этот так и останется моим клеймом.

– Вы можете сказать, кто он?

Я киваю.

– Человек, который похитил меня…

* * *

Человек, который назвал меня Леной, а затем избил.

Я лежала, свернувшись, на своем прежнем месте, на полу справа от раковины. Сжимала в руке зуб, выбитый в самый разгар. Я насчитала шесть ударов ногой и еще три – кулаком. Хотя он уже оставил меня, перед глазами, закрывала я их или нет, все еще вспыхивали радужные огни. Фейерверк, воспламененный болью. Все мое тело пульсировало, как одна сплошная гематома.

Он стоял надо мной и разминал костяшки пальцев.

– Теперь мы можем продолжать, Лена?

Не дожидаясь ответа, наклонился, железной хваткой взялся за мои запястья и поднял. Я заскулила. Ноги меня не держали, и я снова повалилась на пол.

– Ты должна приложить немного усилий, Лена.

На этот раз он взял меня под мышки и снова поднял, после чего поволок к раковине, над которой висело зеркало. Старое, почти выцветшее зеркало, оно едва отражало мое лицо. И все же я разглядела бурую дорожку высохшей крови, которая тянулась от моего носа и по подбородку. В поисках опоры я ухватилась за края раковины и уставилась в сливное отверстие.

– Ах, Лена, – произнес он мне в затылок. – Не лучшее начало.

Затем обхватил мои бедра и стал расстегивать джинсы.

– Для начала тебя хорошо бы отмыть. Поверь, ты почувствуешь себя новым человеком.

Кстати, если тебе интересно, эту часть я отнесла к списку тех подробностей, о которых предпочла бы умолчать. Деталь, которой я ужасно стыжусь, потому что даже не попыталась воспротивиться. Мне следовало бы ударить его локтем в ребра, оттолкнуть от себя или, на худой конец, накричать на него.

Ясмин такого просто не допустила бы. Не дожидалась бы безучастно, пока он наполнит раковину из канистры. Не стояла бы голой, с оттянутыми в сторону руками, расставив ноги, чтобы он вымыл ее. Не позволила бы ему тереть себя грубой тряпкой, пока не раскраснелась кожа. Не стала бы безропотно терпеть, пока он красил ей волосы, и не оплакивала бы молча свой коренной зуб, что лежал в лужице крови и брызгах воды на краю раковины.

Когда он только раздевал меня, от него не укрылось, что в какой-то момент я обмочилась.

– Нужно себя контролировать, – сказал он тогда, приподняв брови и наморщив нос. – Ты же взрослая женщина, Лена, в самом деле…

Ясмин не стала бы жалобно просить прощения. Она бы плюнула ему в лицо и прорычала бы: «Да чтоб ты сдох!»

Я же только послушно кивнула, когда он отжал тряпку и спросил:

– Теперь намного лучше, верно?

Я позволила обтереть себя, смыть лишнюю краску, просушить и расчесать мокрые волосы. Даже поблагодарила, когда он сунул мне в руки бутылку с водой. В награду, как он выразился.

– А теперь мы тебя оденем, Лена. Ты, наверное, замерзла.

* * *

На полке для меня была приготовлена одежда. Не знаю, лежала она там с самого начала или он принес ее позднее. Белое белье, тонкие колготки с шелковистым отливом, белая блузка, темная юбка до колен, туфли на ремешках, на размер меньше моего. Я взглянула на собственные вещи, бесформенной кучей сваленные под раковиной. Затем перевела взгляд на стеллаж. На самом верху, недосягаемая, лежала моя дорожная сумка, смятая, как пустая оболочка. Должно быть, он уже выпотрошил ее.

– Говорят, не стоит судить о человеке по внешнему виду, – промолвил он с белыми трусиками в руках.

Я старалась не смотреть, когда он наклонился и продел в них мои ноги, сначала одну, затем другую. Запрокинула голову и уставилась в потолок.

– Но правда такова: женщина в вульгарной одежде и сама становится вульгарной.

Я заметила паутину между балками крыши, и это отвлекало меня от его прикосновений, пока он застегивал на мне бюстгальтер. «Крошка-паучок забрался в водосток», – напевала я про себя. Мама пела мне эту песенку, когда я была маленькой, а она еще оставалась мамой. Садилась на край кровати и смешно перебирала пальцами, изображая маленького паучка. «Вот дождик полил, паучка наружу смыл…»

– Ты будешь придерживаться моих правил, Лена. Порядок, чистота, дисциплина, уважение, честность, доверие, верность. Как только я вхожу в комнату, ты должна вставать так, чтобы я тебя видел, и вытягивать руки. Тебе понятно? Я должен проверить, чистые ли у тебя ногти, и удостовериться, что ты не держишь ничего такого, чем могла бы причинить вред мне или себе. Посещение туалета для тебя предусмотрено в семь часов утра, затем в двенадцать тридцать, в семнадцать и в двадцать часов. Я помогаю тебе с личной гигиеной. К сожалению, у нас нет водопровода, только эти канистры. – Он указал на канистры, расставленные на полках. – Но и этого хватает, если экономно расходовать воду. Зато есть свой генератор и вообще все необходимое. Тебе понравится.

Он застегнул молнию на юбке и поправил блузку на плечах, после чего встал передо мной и прошелся ладонью по моим волосам.

– И не думай, что тебе нельзя разговаривать со мной, Лена. Конечно, мы можем говорить. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и сделаю все для этого, обещаю. Но я, в свою очередь, должен знать, что ты усвоила правила и, главное, следуешь им. Иначе наша совместная жизнь не заладится… – Он окинул меня взором. – Почти идеально.

Совместная жизнь, эхом разнеслось у меня в голове. Совместная жизнь. Он взял с полки губную помаду. Совместная жизнь. Грубыми движениями накрасил мне губы.

– Остался последний штрих.

Его левая рука обхватила меня за шею; правая между тем отложила помаду на полку и взяла ножницы, которыми он разрезал стяжки на моих запястьях. Дыхание стало прерывистым. Он плотнее прихватил мне шею. Ножницы оцарапали лоб. В ушах зашумело, кровь залила правый глаз.

* * *

У тебя есть шрам, Лена.

И у меня появился такой же.

* * *

– Посмотрим, достаточно ли этого, – произнес он, промокнув ранку тряпкой. – Возможно, придется еще доработать. Лучше подержать тряпку еще какое-то время, а то запачкаешь блузку. – Он взял мою руку и поднес ко лбу. – Держи крепко, Лена. Жалко будет блузку.

Я прижала тряпку ко лбу и тихо заскулила.

– Надо было проделать это перед тем, как одеться. Я не подумал. Все-таки это твоя любимая блузка…

Я ничего не видела. Кровь заливала глаз, веки дрожали, пульс участился. Комната опрокинулась, верх и низ поменялись. Как в замедленной съемке, я осела на пол, ударилась. Отключилась.

Следующее, что я помню, – это как раскрыла глаза и судорожно вдохнула, как если бы долгое время пробыла под водой. Я лежала на спине, на чем-то мягком, лоб пульсировал от жгучей боли. Увидела над собой размытые бурые полосы; еще через мгновение полосы оформились в доски, дощатый потолок. Я попыталась подняться – безуспешно. Из того, что выхватил взгляд, я заключила, что нахожусь в гостиной. Толстый ковер, книжный стеллаж у стены, в старой железной печке горит огонь. Ложе подо мной прогнулось. Я поняла, что лежу на диване, укрытая одеялом. С подушкой под икрами – вероятно, чтобы привести в норму пульс.

Кто-то сел на край дивана. Рука коснулась моей. Маленькая рука.

– Ты не спишь? – прошептал детский голос.

Через мгновение надо мной появилось мальчишеское лицо. Светлая кожа, узкое милое личико с голубыми глазами, тонкие черные волосы. Я разглядывала его как произведение искусства, притягательное и вместе с тем отталкивающее.

– Йонатан! – воскликнул другой голос.

Я закрыла глаза, и снова диван подо мной дрогнул, когда мальчик испуганно вскочил.

– Я не хотел ее будить, папа! Только хотел посмотреть, успокоилась она или нет.

Папа. У него сын. У этого чудовища сын.

– Можешь пока расставить фигуры на доске, Йонатан, – услышала я, а затем: – Лена…

Вновь диван прогнулся под чьим-то весом.

– Открой глаза; я знаю, что ты очнулась.

Я моргнула.

– Выглядишь замечательно, – произнес он и убрал прядь волос с моего лица. Его взгляд остановился на одной точке на моем лбу. – Думаю, неплохо получилось. Я кое-что доработал ножом, а потом сразу зашил.

У меня из горла вырвался сиплый звук.

– Брось, Лена, ты все равно была без сознания и ничего не почувствовала. – Он улыбнулся. – Для тебя лучше и быть не могло, не так ли?

Я подняла дрожащую руку, коснулась лба. Почувствовала шов, и острый кончик нитки уколол мне подушечку пальца.

Он взял мою руку и вернул на прежнее место.

– Не трогай, а то еще занесешь инфекцию. Через пару дней шов можно будет снять.

Я начала всхлипывать.

– Прошу, отпусти меня. Я хочу домой.

Он наклонился ко мне, так близко, что наши носы почти соприкоснулись, при этом всей тяжестью навалился на мое побитое тело.

– Ты дома, Лена, – прошептал он и поцеловал меня в лоб.

Я повернула голову, уткнувшись лицом в спинку дивана. Чуть затхлый запах напомнил о мебели в доме моей бабушки. Он протиснул руку между подушкой и моей щекой и грубо развернул лицом к себе. Заставил смотреть ему прямо в глаза.

– Сделай себе одолжение, Лена, и задайся вопросом. Подумай, шучу ли я. Хочу ли просто нагнать на тебя страху. Или же я вполне способен тебя убить.

– Нет, не шутишь, – выдавила я.

Дышать под его тяжестью становилось все труднее. По крайней мере, я начинала понемногу соображать. В особенности меня занимала одна мысль. Возможно, она давно сформировалась в сознании, но я не могла отделить ее в путанице других мыслей. Платье на мне.

– Я не собираюсь объяснять дважды, Лена. Так что слушай внимательно.

Белье, колготки, юбка, блузка и в особенности туфли, на размер меньше моего. Очевидно, все это принадлежало кому-то другому.

– С этого дня ты будешь хорошей матерью и доброй женой. И будешь придерживаться правил. Тебе понятно?

– Где мать твоего сына?

Мгновение он выглядел озадаченным.

– Где его мать? – спросила я снова, более настойчиво. Сердце подскочило в грудной клетке и колотилось теперь где-то в глотке.

– Ты его мать.

Он сел, и я, сама того не желая, облегченно вздохнула. Ведь я снова могла свободно дышать.

– А теперь поднимайся. Ты уже достаточно отдыхала.

* * *

У него еще и дочь. Я увидела ее, только когда он помог мне подняться. Прямая, как палка, бледная и очень серьезная, она стояла в дверном проеме – не знаю, с какого времени. На ней была пижама, явно слишком большая. Мне показалось, девочка что-то прижимала к груди. Потом я различила рыжую шерсть. И уши. Какой-то зверек.

– Ханна, – сказал мужчина, – мама пришла в себя.

Девочка не шевельнулась. На вид она была чуть младше мальчика. Ниже ростом и более хрупкая. Тот же острый подбородок, те же жидкие волосы, только светлые.

У этого чудовища двое детей.

– Ну же, Ханна. – Он нетерпеливо поманил ее. – Подходи, не бойся, и покажи ей Фройляйн Тинки. Мама наконец-то вернулась.

Девочка прищурила глаза. Разумеется, от нее не могло укрыться, что с мамой что-то не так. На диване в гостиной сидела, ссутулившись, незнакомая женщина. Девочка видела, что я не ее мама. Я произнесла одними губами:

– Помоги мне.

Девочка продолжала буравить меня взглядом. Потом развернулась на пятках и скрылась в коридоре или примыкающей комнате.

Я беспомощно закрыла рот ладонью и задышала сквозь пальцы. Меня охватила паника, в ушах зазвенело. Откуда-то издалека доносился его голос:

– Дети скучали по тебе, вам многое следует наверстать.

– Но… это невозможно. – Собственный голос казался мне искаженным и чуждым.

– Вот твои дети. Я твой муж. У нас счастливая семья.

– Это не мои дети, – проскулил чужой голос.

– У нас счастливая семья. Я твой муж, – снова и снова. – Я твой муж, вот твои дети. Кроме нас, у тебя никого нет. Будет лучше, если ты осознаешь это.

Я затрясла головой. Вообще-то хотелось покачать ею, но я как будто забыла, как это делается. Его рука метнулась ко мне, сомкнулась на челюсти, сдавила щеки. У него сверкнули зрачки, желваки заиграли. Хищник, охотник, монстр – и отныне мой супруг. Мой муж не шутил – и в тот момент, очевидно, хотел напомнить мне об этом.

– Знаешь, какой бывает звук, если проломить кому-то череп, Лена? Как будто арбуз разбивают об пол. Памм!

Я вздрогнула.

– Именно так – памм! Интересный звук.

* * *

Полицейские молчат. Кажется, им просто нечего сказать, и по их лицам ничего невозможно прочесть. Меня вдруг охватывает страх, словно я сказала что-то не то. Затем к страху примешивается нечто другое. Что-то холодное, тянущее. Вина. Меня гложет чувство вины, Лена, потому что я ношу твой шрам.

– Он похитил меня, чтобы дать своим детям новую мать, – заключаю я и без сил откидываюсь на подушку. В том числе, вероятно, чтобы избегнуть их взглядов. Смотрю в потолок. – Какое сегодня число?

Ханна

Сестра Рут заново заварила чай и теперь намазывает мне хлеб маслом. Должно быть, кто-то забыл запереть ящик стола, откуда она достала нож. Я сказала ей, что еще не время принимать пищу, но сестра Рут, вероятно, испугалась, поскольку у меня громко заурчало в животе. Будучи медсестрой, она должна знать, что это всего лишь воздух у меня в желудке, и моему здоровью ничто не угрожает. Только она, кажется, и не слушала меня толком, когда я пыталась объяснить ей, почему урчит в животе и что это означает. Вместо этого она принялась извиняться, потому что только теперь догадалась что-нибудь предложить мне, хотя прошло уже столько времени.

– Вот, – говорит сестра Рут и ставит передо мной тарелку, прямо на рисунок с моей семьей. Только папина голова с красным пятном сбоку выглядывает из-под тарелки, потому что он самый высокий из нас. – В семь открывается кафетерий, можно будет раздобыть что-нибудь другое. По средам у них подают чудесные яблочные пироги. Тебе обязательно стоит попробовать.

Я говорю «спасибо». Всегда нужно быть вежливым.

– Ну же, угощайся, Ханна, – говорит сестра Рут.

Беру намазанный маслом хлеб и кусаю по-мышиному. Папа тоже приносит хлеб, когда возвращается с покупками, но только одну упаковку, потому что хлеб быстро плесневеет, а плесень вредна для здоровья.

Сестра Рут стоит у стола и наблюдает, как я ем.

– Когда поешь, тебе не помешает прилечь. – Она кивает на кровать, стоящую слева, возле металлического шкафа. – У тебя выдалась долгая ночь. Отдых пойдет тебе на пользу.

– Но я думала, мы пойдем к маме. – Я откладываю хлеб на тарелку.

– Конечно, пойдем. Но перед этим я хочу переговорить с полицейским.

– По поводу дедушки?

Сестра Рут подбирает хлеб с тарелки и снова сует его мне обратно в руку.

– В том числе. Прошу, Ханна, поешь еще хоть немного. Знаю, трудно себя заставить, но попробуй сделать хотя бы пару укусов, ладно?

Я делаю пять, потому что пять кажется мне хорошим числом. По одному за каждого в семье. За маму, за папу, за Фройляйн Тинки, за себя и за Йонатана самый большой, потому что ему пришлось вычищать ковер.

– Больше не сможешь? – спрашивает сестра Рут.

Я мотаю головой. Обкусанный бутерброд теперь имеет контуры Африки. После Азии это второй по величине континент. Там обитают львы, зебры и черные шакалы.

– Ну тогда пойдем, – говорит сестра Рут и выдвигает мой стул, держась за спинку, чтобы я могла встать.

Кровать в комнате отдыха довольно жесткая, а из постельных принадлежностей на ней только простыня. Сестра Рут достает из шкафа подушку и свернутое одеяло и закутывает меня. У меня закрываются глаза, хоть я и не хочу засыпать, чтобы не пропустить момент, когда можно будет проведать маму. Сестра Рут садится на край кровати и начинает гладить меня по волосам. Я представляю, как будто меня гладит мама.

– Рассказать тебе что-нибудь перед сном? – спрашивает ее голос.

Я киваю.

– О чем тебе хочется послушать?

– Мне нравится, когда мама рассказывает про звезды, – отвечаю я шепотом.

Это никакой не секрет, и мне незачем шептать, но голос тоже вдруг ослаб.

– Звезды. Так, ладно, – произносит сестра Рут. – Дай-ка подумать… да, я знаю. Моя дочь услышала эту историю в детском саду, и мне потом частенько приходилось пересказывать ее дома. Особенно если ей бывало грустно и я хотела приободрить ее.

– Нина, сладкоежка, – шепчу я усталым голосом.

– Да. – Сестра Рут смеется. – Нина, сладкоежка. Итак: жили как-то две звезды. Большая, ослепительно-красная, и маленькая, чей свет был еще не так ярок. Они были лучшими друзьями. Днем звезды спали, чтобы к ночи набраться сил, а с наступлением темноты резвились на небе. Маленькая звезда восхищалась ярким сиянием своей старшей подруги и старалась испускать такой же красивый свет. Как-то вечером, когда день уже клонился к закату, а ночь только подбиралась, маленькую звезду разбудил громкий хлопок. Она испуганно огляделась, но не могла разгадать причину такого оглушительного шума. Тогда рядом послышался спокойный голос старшей звезды: «Все хорошо, звездочка. Не пугайся и поспи еще немного. Обещаю, этой ночью я буду светить особенно ярко, для тебя одной».

Так оно и случилось: той ночью старшая звезда светила ярче, чем когда-либо прежде, ярче всех звезд во всей галактике, и младшая звездочка еще больше восхищалась ею. И в последующие ночи старшая звезда озаряла небосклон. И вот однажды маленькая звезда проснулась и не увидела своей старшей подруги. Сколько она ни озиралась в панике, большой звезды нигде не было. Звездочка испугалась, и ей стало еще страшнее, когда обнаружилось, что ее окутывает зловещая серая дымка. Бедняжка стала звать свою подругу, но не получала ответа. И она горько заплакала, потому что почувствовала себя такой одинокой без старшей звезды. Другие звезды были слишком далеко, чтобы найти среди них новых друзей, и ни одна из них не могла бы заменить ей любимую, яркую подругу. В отчаянии звездочка воззвала к Богу, самой могучей силе, какую знала. И Бог действительно явился ей и выслушал ее жалобы. О том, что ее подруга пропала, и ей теперь так одиноко, об ужасном тумане, что окутывал и пугал ее…

– Я не про то хотела слушать!

Я и в самом деле старалась прослушать как можно дольше, но теперь должна прервать сестру Рут. Хоть это и невежливо. Однако если кто-то допускает ошибки, об этом всегда нужно говорить.

– Хотела, чтобы вы рассказали мне про настоящие звезды, а не сказку.

– О, – восклицает сестра Рут и чешет затылок. – Так ты говоришь про созвездия и все такое?

Киваю.

– Хм… прости, Ханна, в этом я совершенно не разбираюсь. Но, может, все-таки дашь моей истории шанс? Она и в самом деле красивая, только дослушай.

Я мотаю головой и переворачиваюсь на бок, лицом от сестры Рут.

– Не хочу, чтобы в историю впутывали Бога. Мама говорит, что Бог – чудовище.

Лена

Сегодня шестнадцатое сентября, отвечает мне Кам.

Получается, четыре месяца.

Четыре месяца, Лена, твой муж держал меня в плену. Возможно, для тебя это сущая ерунда. Ты держалась годами. Родила ему детей и играла с ним в семью.

Я помню, как в тот первый вечер сидела рядом с ним на диване, парализованная шоком. Как поглядывала на него краем глаза и невольно восхищалась его обманчивым обликом. Он даже специально переоделся в этот особенный вечер. Никаких джинсов и выцветшей футболки – теперь на нем были темные брюки и голубая рубашка. Он выглядел так, словно только вернулся с работы или собрался на свидание. Это не был зловонный, неухоженный монстр с рябым лицом и пустыми черными глазами, как в каком-нибудь фильме ужасов. Я помню, как смотрела на твоих детей, и они выглядели совершенно нормально. Хотя ничего нормального в этом не было. Как они могли сидеть перед печкой в своих пижамах, греть руки и непринужденно болтать? Даже девочка. Еще недавно эта Ханна недоверчиво взирала на меня, стоя в дверном проеме, а теперь задорно смеялась, глядя, как ее кошка охотится за голыми ступнями брата.

– Кусай его, Фройляйн Тинки! – выкрикивала девочка.

А я повторяла про себя, раз за разом: это не по-настоящему, такого не может быть, это неправда.

Я помню, как в тот вечер оплакивала тебя, Лена. Ту женщину, чьи ботинки теперь носила. Несчастную женщину из хижины, которая жила здесь до меня. Которая, как я понимала, была теперь мертва. Памм! С таким звуком разбивается череп. Твои ботинки стали для меня самым убедительным предупреждением. И все же я с самого начала знала, что не буду участвовать в его безумной, извращенной игре. Я должна была собраться с силами, оправиться от побоев и найти способ выбраться оттуда. Он или я. Кто-то один – вероятно, уже в тот первый вечер я сознавала неизбежность такого конца.

Я уже знала, где выход. Это была деревянная дверь с двумя замками. Когда он двигался, у него в кармане что-то позвякивало. Из этого следовало, что он постоянно носил при себе ключи. Дверь располагалась слева, в нескольких метрах от дивана. Там не было коридора или отдельной прихожей – сразу за дверью открывалась эта комната, совмещавшая в себе гостиную и кухню. По другую сторону, за дверным проемом, угадывался коридор, вероятно, ведший к спальням и в кладовую, где я впервые очнулась. Я предполагала также, что где-то была ванная или хотя бы туалет. С одной стороны, я не могла дождаться, когда он покажет мне остальные комнаты, и я смогла бы лучше сориентироваться и увидеть другие возможности выбраться. С другой стороны, я догадывалась, что последует, когда он завершит вечер и мы отправимся в кровать. Какое-то мгновение я даже питала дурацкую надежду, что он просто отведет меня в кладовую и на ночь снова привяжет к раковине.

Окна как возможный путь к бегству пришлось сразу исключить – по крайней мере, в гостиной. Оконные проемы были закрыты изоляционными плитами. Он сам решал, когда ночь сменит день и наоборот. Как Господь. Сама эта мысль отдавала желчью. Я украдкой сосчитала шурупы; на каждом окне их оказалось не меньше четырнадцати. Вывернуть их без подходящего инструмента не представлялось возможным.

Дверь по левую руку. Других возможностей я пока не видела. Куда бы она ни вела, главное – прочь оттуда. Я должна была добраться до ключей. Или убить его. Но для этого требовалось хоть какое-то подобие оружия. Взгляд скользнул по гостиной, метнулся к обеденной зоне. Четыре массивных стула вокруг стола – ножки прикручены к доскам пола. Стену за обеденной зоной занимала мини-кухня. На рабочей поверхности ничего не было, и замки, замки – на каждом, будь они прокляты, шкафчике. Я подумала о выдвижных ящиках, представила, как достаю нож, настолько острый, что без труда разрезает все, даже мясо. Вместе с тем я уже догадывалась, что ящики пусты.

И невольно вздохнула.

– Ты устала, Лена? Может, хочешь в постель?

Я вздрогнула.

– Нет-нет, всё в порядке, спасибо.

Он снял тяжелую руку с моего плеча и взглянул на часы. Я покосилась на циферблат. Чуть за половину восьмого.

– Дети, мама права. Уже поздно, пора в кровать.

Дети запротестовали.

– Без возражений! Вы должны слушать, что говорит вам мама!

Девочка повернула голову и наградила меня хмурым взглядом.

– Пусть еще немного посидят, – предложила я осторожно.

– Нет, уже поздно. – Он встал с дивана и жестом погнал детей. – Чистить зубы, марш!

Те послушно поднялись.

– А можно Фройляйн Тинки поспит сегодня со мной, папа? – спросила девочка.

– Нет, она останется в гостиной, иначе вы опять не будете спать всю ночь. – И, повернувшись ко мне: – Ты идешь?

Мне кое-как удалось подняться, удержать в вертикальном положении свое побитое тело. Твой муж придержал меня за руку, и я неровным шагом последовала за детьми. Мы вышли из гостиной и двинулись по узкому коридору.

Запертая дверь по правую руку. Дети встали перед ней. Он потеснил меня, протянул руку к перемычке и нашарил ключ. Отпер замок. Дети прошмыгнули внутрь. Он повернулся ко мне, с ухмылкой опустил ключ в карман и указал на дверь.

Ванная оказалась узкой и едва вмещала нас четверых. С левой стороны помещался умывальник, под ним стояла канистра с водой. Прямо по курсу располагался туалет, напоминающий скорее маленький белый бочонок. Справа – старая оцинкованная ванна без кранов. Над ванной, под самым потолком, в стене было отверстие величиной с кулак, из которого торчал отрезок трубы. Вероятно, отдушина. Впрочем, ее эффективность вызывала сомнения – воздух был вязкий и застоялый. Окон в ванной не было. С потолка, как и в кладовой, свисала простая лампочка.

Дети взяли зубные щетки из пестрых пластиковых стаканчиков, что стояли на полке над раковиной. Это показалось мне чем-то абсурдным. Я водила языком по свежему зазору между зубами и представляла, как этот человек, твой муж, подобно тысячам других покупателей в супермаркетах, стоит в отделе товаров личной гигиены и выбирает, какие рисунки на стаканчиках понравились бы его детям. Мальчику достался стаканчик с рыцарем, сидящим верхом на коне, девочке – розовый, с принцессой посреди цветущего луга… Как этот человек стоял у кассы, оплачивал покупки, и никто не подозревал, что вместо нормальной ванной в нормальном доме эти стаканчики окажутся здесь, в этой дыре, где людей держат взаперти.

– Наводить порядок в ванной, конечно, входит в обязанности жены. Но не волнуйся, туалет я беру на себя.

Только позднее я поняла, что конкретно он имел в виду. Поскольку там не было водопровода, мы использовали биотуалет, в котором фекалии собирались в контейнере с опилками. И время от времени контейнер нужно было опорожнять – снаружи. Само собой, он не мог доверить это дело жене. Отныне снаружи для нее ничего не было.

– Хорошо, – произнес он, взглянув на часы. – Три минуты.

Как по команде дети одновременно сплюнули пену в раковину. Затем по очереди умылись водой из канистры.

– Сегодня вас уложит мама, – объявил он с великодушной улыбкой.

– Наконец-то! – просиял мальчик и вытер лицо полотенцем.

Твой муж вывел меня в коридор, девочка последовала за нами и прикрыла за собой дверь. Я не понимала, чего мы ждем, пока мальчик не вышел и девочка не заняла его место в ванной. Значит, он пускал их в туалет без присмотра, заключила я и увидела в этом свой шанс. Хотя в первый момент мне в голову не пришло ничего, кроме пестрых стаканчиков для щеток. Если бы мне как-то удалось разломать их… Обломки пластика могут быть очень острыми. И стать оружием.

* * *

Дети делили крошечную комнату – как раз чтобы поместилась двухъярусная кровать. Дощатые стены были обклеены детскими картинками. Я попыталась разглядеть рисунки, но свет, все от такой же лампочки, был слишком тусклый. Мальчик влез по лестнице на верхнюю койку, а девочка забралась на нижнюю.

– Тебе следует присесть сюда, – механически проговорила девочка и похлопала по кровати рядом с собой. – Ты же всегда так делаешь.

Я оглянулась через плечо на твоего мужа. Сложив руки на груди, он прислонился к дверному косяку и улыбался. Я осторожно подошла к кровати и села, пригнув голову, чтобы не удариться о верхнюю койку.

– А теперь ты расскажешь нам историю. Как всегда.

– Я…

– Гляди, мама! – Передо мной возникло лицо мальчика. Он свесился через барьер, который оберегал его от падения во сне, и болтал руками в воздухе. – Я могу летать!

– Хватит, Йонатан, – прошипела девочка. – Это опасно. К тому же мы хотим послушать историю.

– Ладно, – проворчал Йонатан и влез обратно. Пока он укладывался, матрас вспучивался между рейками. – Хочу послушать про самолеты!

Девочка цокнула языком.

– Это не тебе решать. Я старшая, и выбирать мне.

– Всегда ты выбираешь!

– Да, и по праву…

– Довольно! – Голос твоего мужа заставил всех нас вздрогнуть. – Сегодня никаких историй. Лена, вставай.

– Ну папа… – донесся сверху голос мальчика.

– Нет. Вы двое не умеете себя вести. Поднимайся, Лена.

Не знаю, почему я продолжала сидеть. Возможно, меня сковала внезапная перемена в его настроении, или ситуация сама по себе – так обыденно выглядел спор между братом и сестрой в этой абсурдной обстановке… Так или иначе, я просто сидела и не двигалась.

У твоего мужа сузились глаза.

– Поднимайся. Лена. Сейчас же.

У меня перехватило дыхание. Каждое отчеканенное слово как будто ножом вонзалось в легкие. Я обмякла, задышала часто и тяжело. И вдруг ощутила слабое прикосновение к коленке. Твоя дочь. Я взглянула на нее.

– Тебе нужно встать, – шепнула она едва слышно.

Долю секунды мы смотрели друг другу в глаза. Затем она резко повернулась на другой бок и укрылась одеялом, так что видны были только узкие плечи. Я поднялась как во сне, точно загипнотизированная ее голосом.

– Пожелай детям доброй ночи, Лена, – сказал твой муж с прежней улыбкой.

– Спокойной ночи, дети.

– Спокойной ночи! – прозвучало в унисон.

Он закрыл дверь и, как прежде в ванной, взял ключ с дверного косяка и запер на замок. Он запирал детей на ночь. Я зажала рот ладонью, чтобы не издать лишнего звука.

– Вот так. – Он улыбнулся и положил ключ на прежнее место. – А теперь…

* * *

Я вздрагиваю. Раздается звонок. И хоть он довольно громкий, пару мгновений никто его не воспринимает. Наконец Кам приходит в себя и тоже едва заметно вздрагивает. При этом блокнот и карандаш соскальзывают с коленей на пол. Не обращая на них внимания, Кам быстро охлопывает свою куртку, запускает руку во внутренний карман и достает телефон.

– Гизнер, – произносит он сиплым голосом в трубку.

Я пытаюсь расслышать, что говорят на том конце линии, но мешает кардиограф со своим писком.

– Ладно, секунду… – Он сдвигает телефон с уха и пристально смотрит на меня. – Наши люди обнаружили хижину. Им стоит что-то предпринять, прежде чем войти?

Мотаю головой.

– Я ударила его снежным шаром [8]. Один раз как следует… – Трогаю себя в области затылка и замолкаю.

– Вы его оглушили?

Киваю.

– Входите, – произносит Гизнер в трубку.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза. В голове звучит голос.

«Видишь, как у нас хорошо?»

«Да, моя радость, и впрямь хорошо», – отвечаю я про себя и улыбаюсь.

Лена

– Лена?

– Да?

– Вы можете продолжать?

Я открываю глаза и пытаюсь снова сесть. Мюнхен тут же подскакивает и поправляет подушку, так чтобы я устроилась поудобнее.

– Дайте мне минутку, хорошо?

Он понимающе кивает, и Кам говорит:

– Мы вас не торопим.

Я обдумываю, с какого момента продолжить. Это те вещи, о которых не стоит говорить, Лена. Взятые в скобки детали, о которых полицейским знать необязательно. Но тебе, Лена, следует знать, что он со мной сделал.

Перевожу взгляд с Мюнхена на Кама и обратно. Мюнхен смущенно потирает ладони. Кам со вздохом наклоняется и подбирает блокнот и карандаш, которые выронил, прежде чем ответить на звонок. Полагаю, теперь они ожидают услышать об изнасиловании – неприглядное и жестокое продолжение. Неудивительно, что мне нужно собраться, прежде чем рассказать о таком. Им невдомек, что есть еще нечто иное.

Об этом узнаешь только ты, Лена.

* * *

– Вот так. – Он улыбнулся и положил ключ на прежнее место. – А теперь – мы.

Я напрягла плечи, выгнула спину и стиснула кулаки. Ожидая примерно того же, что и полицейские к тому моменту истории.

Вспомнила Кирстен, как она вернулась домой, в прошлом году, в то смутное время от ночи до рассвета, когда все человечество мирно спит, и никто не услышит твоих придушенных криков, и не окажется поблизости, чтобы оттащить от тебя это животное и помочь тебе. Вспомнила, как она сползла по стене в коридоре, с бледным, расцарапанным лицом и в порванном платье. И как я села рядом, не осмеливаясь обнять ее.

– Почему ты не отбивалась? – спросила я.

Спросила по глупости – или просто от усталости, и еще не вполне соображала, поскольку проснулась в тот самый момент, когда Кирстен ввалилась в прихожую. Потому что спала, как и весь остальной мир, пока Кирстен насиловали на заднем дворе.

Она повернула ко мне бледное, чужое лицо и сказала:

– Потому что в тот момент я была мертва. У меня не было тела. Не было рук, чтобы отбиваться от него. Не было ног, чтобы пнуть его между ног. И разум был где-то далеко.

Я рассчитывала на нечто подобное, Лена. Готова была умереть под его тяжестью и лишь надеялась, что это продлится не слишком долго. И все-таки я храбрилась, сжала кулаки и выпрямила спину, хоть она и болела после побоев, полученных в тот день от твоего мужа. Я выпятила подбородок и посмотрела ему в глаза. Думала о Кирстен, которая пережила собственную смерть. Такой она была сильной. И я готовилась к тому же. Он мог овладеть моим телом, но моим разумом – никогда.

– Что ж, – бросила я в приступе дерзости и неповиновения. – Скорее покончим с этим.

Знаешь, Лена, я буквально видела, как распалось его лицо. Как оно лишилось своих черт, всей своей структуры, и ему потребовалось время, чтобы вновь собрать все воедино. Я застала его врасплох. У него дернулся левый глаз, и в натянутой улыбке не было уверенности. Но пока что он был сильнее меня. Он был из тех, кто не привык шутить. Он был Богом, а я – червем. И он должен был доказать это. Он схватил меня за руку и поволок по коридору, обратно в ванную.

– Ты ходишь в туалет в семь часов утром, затем в двенадцать тридцать, в семнадцать и в двадцать часов, – повторил он, доставая из кармана ключ. – Сейчас двадцать часов.

Я видела, что у него дрожали пальцы. Едва заметно, но все-таки дрожали. Это был благодатный миг, Лена.

Он отомкнул замок. Я вошла в ванную и развернулась в ожидании, что он прикроет за мной дверь. Мне не приходило в голову, что может быть как-то иначе, после того как он позволил детям уединиться в туалете.

– Вперед, – сказал он и кивнул на подобие унитаза.

Я повернула голову в направлении его взгляда. Это должно было стать тестом, испытанием силы – в отплату за тот благодатный миг, которым он меня наградил.

– Давай же.

Я вновь развернулась к нему. Твой муж стоял в дверном проеме. Вид – беззаботный до омерзения, левая рука упирается в косяк, и на лице вновь уверенная улыбка.

– Нет, – сказала я.

– Иди в туалет, Лена.

Я поджала губы и медленно помотала головой.

– Это твое время на посещение туалета.

– Тогда выйди. Не стану при тебе справлять нужду.

– Станешь, Лена. Ты станешь делать все, что я тебе скажу.

Он сделал шаг в мою сторону. Я вскинула руки и просипела:

– Подожди. Прости. Прости меня.

Собиралась быть сильной, бороться, и все в таком духе. Но я не могла допустить, чтобы он поколотил меня второй раз за день. Он застыл на месте и смерил меня недоверчивым взглядом.

– Я… не хочу.

Никакого движения – он просто стоял и смотрел. Я пыталась выдержать его взгляд.

– Я сказал, ты ходишь в туалет в семь часов утром, затем в двенадцать тридцать, в семнадцать и в двадцать часов.

Я опустила руки и торопливо закивала.

– Знаю. Запомнила. В семь часов утром, затем в двенадцать тридцать, в семнадцать и в двадцать часов. Но сейчас не хочу. – Я почувствовала, как мои губы раздвигаются в подобии улыбки. И повторила: – Не хочу. Можем сразу отправляться в кровать.

Все произошло так быстро, что я не успела отшагнуть назад, вскинуть руки, сделать вдох или хотя бы моргнуть.

Хочешь знать, Лена? Хочешь знать, как поступает твой муж с теми, кто отказывается справлять нужду перед ним? Как знать, может, и с тобой это бывало?

В таком случае ты знаешь, каково это, когда тебя швыряют об пол. Тогда ты и сама сжималась и закрывала лицо руками, чтобы уберечь уязвимый шов на лбу. Пыталась вдохнуть в последний раз, прежде чем он пнет тебя в живот. Зажмуривалась в ожидании адской боли. Но боли не последовало. Ты снова делала глубокий вдох, потому что она вот-вот заявит о себе, боль… но нет, ни ударов, ни боли. Только странный, режущий звук. Затем ты набралась храбрости и посмотрела сквозь разомкнутые ладони. Увидела своего мужа, как он стоит над тобой, расставив ноги, рука возле ширинки брюк. От ужаса позабыла вдохнуть в третий раз, теперь, когда это действительно было необходимо. Потому что тебе нужно задержать дыхание, пока он облегчается на тебя, и кожу обдает жгучим теплом, и моча просачивается сквозь одежду, пропитывает насквозь твою одежду и твои волосы. Каково это – извиваться под струей без возможности увернуться. Каково это, когда последние брызги приходятся тебе точно по лицу, и ты чувствуешь капли на сомкнутых губах. Слышишь, как вновь застегивается ширинка, ж-ж-ук, после чего твой муж произносит с полным спокойствием:

– Полагаю, теперь ты понимаешь, Лена, почему так важно придерживаться времени посещения туалета. Никогда не угадаешь, чем все может закончиться.

Наверное, после этого тебя вырвало, Лена. А твой муж заставил тебя вычистить ванную, и его ничуть не волновало, что тебя всю трясло, и ты хрипела от омерзения. Ты вычищала ванную, стоя на коленях, с мокрыми волосами и в мокрой одежде, в то время как он сидел, скрестив ноги, на краю ванны и наблюдал за тобой. Вероятно, прошел не один час, прежде чем его удовлетворила твоя работа. А после тебе пришлось раздеться и встать в ванну. Он отмыл тебя, ведь ты была грязной, ах, Лена, опять ты перепачкалась, вытер тебя насухо и отвел в спальню.

Если тебе довелось пережить подобное, ты и сама знаешь – о таком просто нельзя рассказать. Потому что оно оставляет совсем иной отпечаток, в отличие от неприглядных и жестоких вещей, довольно скверных, но далеко не новых. Полицейским известно об этих вещах. Они в полной мере наслышаны обо всем этом, чтобы теперь сидеть передо мной, глядя в пол и смущенно потирая ладони. Им сложно оставаться равнодушными к таким вещам, не исключено. Но в конечном счете это часть их работы, которая сводится к одному слову в блокноте: изнасилование. Подробности не требуются. Мужчина овладевает женщиной, и вполне вероятно, что женщина при этом испытывает боль, точка. Я могу быть такой женщиной, Лена. Я стану такой женщиной, как только криминалисты прочешут хижину и обследуют простыни. И я не смогу ничего поделать с этим.

Но я точно не буду женщиной, которая в слезах ползала по полу ванной, в луже из мочи и рвотных масс. Я закрываю скобки, и это не подлежит обсуждению.

* * *

Полицейские тем временем терпеливо ждут неизбежной части. Я киваю в знак того, что готова продолжать.

– После того как запер детей, он отвел меня в спальню. Справа у изголовья кровати висели наручники. Это чтобы я никуда не ушла.

Я засучиваю рукав больничной рубашки и показываю поочередно Каму и Мюнхену правую руку. Вокруг запястья все еще видна бледно-розовая полоса стертой кожи.

– Он приковывал меня к изголовью, всегда. Даже ночью, когда мы спали. Думаю, он делал так, чтобы я не встала тайком в поисках ключей. Или не попыталась задушить его подушкой.

Кам что-то записывает в блокнот.

– Значит… – выговаривает он неуверенно, – он вас…

– Да, – отвечаю я.

Просто да. Этого достаточно, чтобы подтвердить неприглядный, суровый факт, Лена. Так все просто. Возможно, позднее их сотрудница попытается выяснить в подробностях, как это происходило. Так было с Кирстен после того происшествия на заднем дворе. У них принято считать, что женщинам проще обсуждать подобные темы. Однако все сводится к вопросу о том, какое из отверстий было при этом задействовано и в достаточной ли мере жертва выразила свое нежелание к сношению.

– Вы сказали, что не хотите этого? – спросила тогда женщина из полиции.

На что Кирстен ответила вопросом:

– Вы серьезно?

Мне, по крайней мере, пока не о чем тревожиться.

Но вот у Кама снова звонит телефон. Все равно не разберу, что говорят на том конце линии, поэтому поворачиваюсь на подушке и закрываю глаза. Этой ночью я без наручников… Я улыбаюсь. Мои руки свободны.

* * *

Кам откашливается. Рука с телефоном лежит на коленях. Значит, разговор уже окончен. То ли все прошло настолько быстро, то ли я задремала.

– В чем дело? – спрашиваю я и пытаюсь снова сесть.

На этот раз Мюнхен не спешит поправлять подушку у меня за спиной. Наверняка думает, что именно сейчас мне проще возиться самой, чем выносить прикосновение мужчины.

Кам ждет, пока я устроюсь. После чего сообщает:

– Мужчина найден. Мальчик тоже.

– Всё в порядке?

– Их обнаружили, – повторяет Кам, словно я спросила об этом.

И все же я киваю.

– Хорошо. – И, поскольку теперь все позади, окончательно и безвозвратно, добавляю: – Ясмин Грасс. Мое имя Ясмин Грасс. Дата рождения двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года, проживаю в Регенсбурге. Мою маму зовут Сюзанна, фамилия тоже Грасс. Она проживает в Штраубинге. Вы можете с ней связаться?

Кам, кажется, сбит с толку, но это длится лишь мгновение.

– Конечно, без проблем.

– Спасибо. – Я улыбаюсь.

– Но это еще не все, Ясмин.

Моя улыбка замирает. Ударение на моем имени. Его лицо.

Кардиограф сигналит в ускоренном ритме.

– Что еще? – спрашиваю я осторожно.

– Вы говорили, что ударили похитителя… – он заглядывает в блокнот, – снежным шаром.

– Да. – Я быстро киваю. – А что?

Кам молчит, смотрит на Мюнхена. Переводит взгляд на меня и затем снова на Мюнхена. Протягивает ему свой телефон. Мюнхен внимательно разглядывает экран, после чего поднимает глаза на меня.

– Да что такое? – спрашиваю я в такт кардиографу. – Что случилось?

Маттиас

То был момент умиротворения, неведомого до сих пор смирения. Только мы вдвоем с Карин и рассветное, безбрежное небо. Этот миг, когда мы стояли обнявшись, был нашим островом, желанным прибежищем. Конечно, мы не могли вечно оставаться в этом уютном мирке. Я знал, что рано или поздно отворится дверь и кто-нибудь войдет, Герд или Гизнер, или кто-то из их людей, – и придется возвращаться в реальный мир. Я все сознавал и так напрягаюсь, чтобы не думать об этом, что не мог помыслить ни о чем другом. Но в конечном счете Карин сама губит момент.

– Пожалуй, надо сообщить Марку, – сказала она, уткнувшись мне в грудь.

И я:

– Только через мой труп.

И все стало как прежде, и небо уже не дарило надежду, а свинцовой тяжестью нависло над черными, рублеными силуэтами домов. В некоторых окнах уже зажигался свет. В этот ранний час люди начинали новый день и неизбежно напоминали нам, что мир продолжал вращение и невозможно было остановить его или сбежать. Не было никакого острова.

– Что же ты хочешь ему сказать? – попытался я отвертеться от назревающей дискуссии, в которой все равно не нашлось бы компромисса.

Карин всегда поощряла Марка. «Он никогда не тронул бы Лену». И ничто не могло ее разубедить.

А я первым делом назвал его имя, тогда, в полицейском участке, когда мы приехали заявить об исчезновении.

– Марк Суттхофф, – сказал я без раздумий.

– Маттиас! – вскинулась Карин и толкнула меня локтем в бок.

Суттхофф, в своем воображаемом мире модель/актер/певец, а в действительности самодовольный торговец подержанными машинами, у которого мы в свое время купили «Поло» для Лены. Ей только стукнуло двадцать, она еще жила с нами и пока не перебралась в свою квартирку в Хайдхаузене. Я ничего не замечал, но, вероятно, он уже тогда, на стоянке, вился вокруг Лены и за моей спиной добыл ее номер.

Как-то вечером он заявился к нам домой, и Лена радостно сообщила:

– Пап, ты же помнишь Марка, он продал нам «Поло».

Этим ему и следовало ограничиться. Это все, чего мы хотели от него: маленький синий «Поло», будь он проклят. Нам не требовалось бонусов в виде растянувшейся на долгие годы драмы. Лена и Суттхофф вместе, Лена и Суттхофф порознь. «Представляешь, Марк флиртовал с другой! – Вот и пусть валит к черту! – Но, пап, я же люблю его!»

Лена не видела того, что видел я. Он был просто недостаточно хорош для нее.

Карин обычно отмахивалась от моих доводов: «Ты даже не хочешь дать ему шанс», – и при этом вздыхала и качала головой.

Никто не видел того, что видел я.

И теперь, в больничной палате, мы, похоже, возвращались к этой ненавистной теме. Карин хотела позвонить Марку и рассказать о том, что произошло этой ночью.

– Мы сами толком ничего не знаем, – процедил я сквозь зубы в надежде, что на этом все и закончится.

– Я не говорю, что надо звонить сейчас, уж точно не в такую рань. Но позднее…

– Что ты несешь… – не сдержался я, но в следующий миг опомнился.

Однако Карин высвободилась из моих объятий и шагнула обратно к кровати.

– Прости, – бросил я через плечо. – Просто я не понимаю, к чему это. Он уже не имеет никакого отношения к Лене.

– Он тоже страдал, как и мы.

– От чего? От неизвестности? – Я возмущенно выдохнул. Не прошло и года после исчезновения Лены, как Марк перебрался в Париж, с новой подружкой. – Ему не так уж много времени потребовалось, чтобы забыть о ней. Ей бы этого не хотелось…

Я запнулся, и это не укрылось от Карин.

– Сейчас все равно остается только ждать. Но когда станет известно что-то конкретное, нужно будет ему позвонить. Я серьезно, Маттиас. Мы должны позвонить, это справедливо.

Я отчетливо видел, как исказилось мое лицо в отражении.

– Я сказал – нет, – огрызнулась эта гримаса.

– Ладно, – вздохнула Карин. – Успокойся. Я не хотела…

Недосказанные слова заполнили пространство своей тяжестью.

С той минуты мы не проронили ни слова. Воздух по-прежнему налит тяжестью, молчание гнетет нас обоих. В голове разворачиваются сценарии, от которых еще страшнее, если не поделиться ими.

– Пока что у нас лишь разрозненные сведения, – сообщил Гизнер.

Похищение, хижина в лесу, женщина похожая на Лену, маленькая Ханна. Я пытаюсь увязать все воедино, но ничего не получается. И потому я принимаюсь мерить шагами палату, как запертый тигр. Карин лежит на кровати, взгляд неподвижно устремлен в потолок, руки сложены на животе. Я отмечаю, что ей не помешало бы немного поспать.

– Не могу, – отвечает она вполголоса.

Ощущение такое, словно мы ожидаем результатов сложной операции. Я теряю выдержку.

– Пойду спрошу, что там.

Карин приподнимается на локтях.

– Уверена, они еще ведут опрос, иначе давно пришли бы и всё рассказали.

– Может, я сумею помочь.

– В чем, в опросе? – Карин тихо смеется. – Ох, Маттиас…

– Нет, я серьезно. Почему они так долго? Может, этой особе нужно просто приставить пистолет ко лбу. Наверняка она знает, что с Леной.

У Карин расширяются глаза.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно! С чего бы еще ей выдавать себя за Лену? И почему эта девочка считает ее мамой? – Я указываю в направлении двери. – Та девочка – дочь Лены, это и слепой разглядит! Для этого не нужны никакие ДНК-тесты.

Карин свешивает ноги с кровати.

– Думаешь, эта женщина как-то причастна ко всему?

– Ну ты ведь и сама заметила, что не все увязывается в этой истории?

Стук в дверь.

Карин рывком вскакивает с постели и тянется, чтобы взять меня за руку. При этом пальцы перебирают по воздуху, так, словно играют замысловатую пьесу на пианино. Я хватаю Карин за руку и притягиваю к себе. Так мы и стоим, взявшись за руки, плечом к плечу. А еще через секунду входит Гизнер, чтобы ввести нас в курс дела.

Ханна

За дверью довольно темно. Деревья чернеют во мраке, и ветки как скрюченные пальцы чудищ. Мама кричит:

– Не поймаете!

У меня под ногами хрустят сучья, и у мамы тоже. Поэтому я знаю, в каком направлении бежать, хоть и не вижу ее в темноте. Только изредка, когда деревья расступаются, я успеваю заметить подол ее красивого белого платья, как оно отливает в сиянии луны.

Внезапно вспыхивает свет, такой желтый, словно струится яркий поток. Впереди чернеют деревья, и между ними я вижу силуэт мамы, тоже черный. Она вытягивает руки, точно ангел, готовый взмыть к небу. Потом что-то громко ударяется, и я замираю. Так ощущается испуг. Маму теперь не видно, только поток желтого света. Дальше я передвигаюсь мышиным шагом. Свет становится ярче, и приходится закрываться ладонью, потому что глаза начинают слезиться. Я раздвигаю ветки, и пока деревья не расступаются, и я оказываюсь у дороги. Мама лежит перед машиной. В свете фар я различаю ее лицо. У нее закрыты глаза.

Позади с треском ломается ветка. Я оборачиваюсь и вижу папу. Он пробегает мимо, выскакивает на дорогу, к маме, и кричит:

– Попалась!

И смеется:

– Ха-ха!

Мама открывает глаза и тоже смеется.

– Так нечестно, вас двое!

Она протягивает папе руки. Папа помогает ей подняться и вытирает лицо от красной пакости.

– Теперь твоя очередь, Ханна, – говорит мне папа. – Уж ты постарайся.

Я взвизгиваю и разворачиваюсь, готовая убежать обратно в лес. Делаю пару шагов, но что-то дергает меня за рукав. Это сестра Рут, тянет меня за толстое дерево и говорит:

– Здесь тебя никто не найдет, Ханна…

– …Ханна?

Лес рассеивается, и остается только лицо сестры Рут, совсем рядом с моим лицом.

– Ханна, – говорит она. – Просыпайся, Ханна.

Зеваю и моргаю несколько раз.

Я вовсе не в лесу, а в комнате отдыха, лежу в кровати.

– Просыпайся, Ханна, – повторяет сестра Рут.

– Теперь можно к маме? – спрашиваю я, и голос у меня все еще усталый и хриплый от сна.

Сестра Рут сначала ничего не говорит, но потом спрашивает, хорошо ли мне спалось.

Я отвечаю:

– Да, и мне приснился сон.

– Хороший?

Я киваю.

Сестра Рут улыбается по-дурацки, вполовину. И я понимаю, что что-то не так.

– С мамой все хорошо?

Теперь сестра Рут смотрит в пол.

– Я должна отвести тебя к доктору Хамштедт.

Сначала я не соображу, кто это, но потом вспоминаю. Высокая, худая женщина с темными короткими волосами, которая приходила вместе с полицейским. Доктор, которая позабыла надеть халат.

Я хочу спросить, для чего мне идти к ней, но сестра Рут меня опережает:

– Но тебе можно попрощаться.

Ясмин

Доктор Швиндт пришел, невзирая на хаос в начале смены. Даже я признавала необходимость этого.

– Это не я! Я этого не делала! – кричала я, раскидывая руки.

При этом случайно сорвала трубки капельниц, чего случаться не должно было, но случилось – как случилось многое другое, хоть и не должно было случиться. Никогда не должно было…

– Сделайте медленный вдох, фрау Грасс, – говорит доктор Швиндт и делает ударение на моем имени, словно в этом заключена некая ценность.

Кардиограф замолкает, и доктор Швиндт вынужден заново его включить.

– Техника, – комментирует он лаконично, нажимая необходимые кнопки. Мне кажется, аппарат просто устал от меня и моего непредсказуемого пульса, который зависит от моего настроения.

– Вы почувствуете некоторую слабость, – объясняет доктор Швиндт, когда кардиограф оживает.

Я решила, что он мне нравится, хотя бы потому, что в тот момент чувствовала себя такой одинокой, и никого не было рядом. Это пожилой господин, с ухоженной бородой и в очках со стеклами в форме полумесяца. Хотелось, чтобы здесь оказался мой отец. Или кто угодно другой.

– Возможно, вы ощутите онемение в руках и ногах. Но это нормально, и беспокоиться не о чем, слышите?

– Доктор Швиндт, – произношу я, и голос уже слабеет. – Вы не могли бы сделать мне одолжение?

– Какое, фрау Грасс?

– Посмотрите мой больничный лист.

Доктор Швиндт поворачивается на месте, словно ищет что-то.

– Хм, кажется, полиция забрала его на проверку… А что вы хотели знать?

Сглатываю, в горле пересохло.

– Хочу знать, не беременна ли я.

Доктор Швиндт притрагивается к носу и поправляет очки, съехавшие, пока он возился с кардиографом.

– Если вы беспокоитесь насчет успокоительного, то ничего страшного…

– Я беспокоюсь о другом, – перебиваю его.

– Хорошо, фрау Грасс, посмотрю. – Он кивает.

Этот доктор начинает нравиться мне еще больше, потому что не задает вопросов.

– Спасибо.

– А теперь немного поспите, хорошо?

Он желает мне скорейшего выздоровления и, прежде чем выйти, кладет рядом со мной пульт экстренного вызова.

И вот я лежу одна, в кончиках пальцев и в носках появляется чувство онемения. Разум пока слишком возбужден и не воспринимает этого. Адреналина в крови еще с избытком.

– Это еще не всё, – сказал Кам после звонка и показал телефон Мюнхену.

– Что такое? – спросила я. – Что случилось?

Меня охватила паника.

Они обнаружили мужчину, так минуту назад сказал Кам. Так что еще? Может, твой муж оказал сопротивление? Или вовсе скрылся от них? Может, он уже на пути сюда? Это было невозможно, совершенно невозможно. Я же ударила его снежным шаром. И достаточно сильно. Он ведь рухнул на пол. И остался лежать.

Мюнхен вздохнул и поднял взгляд от телефона, посмотрел на Кама.

Я не выдержала.

– Да скажите вы уже, что случилось!

Они посовещались, можно ли мне вообще показывать фото, которое переслали Каму на телефон.

– Для опознания это вряд ли подойдет, – заметил Мюнхен с важным видом.

Я нетерпеливо взмахнула рукой. Кам посмотрел на меня, прищурив глаза.

– Покажите ей, герр Брюлинг. Она выдержит.

Я кивнула в подтверждение.

Однако то, что я увидела, когда Мюнхен протянул мне телефон… Фото, твой муж…

– Это не я! Я этого не делала! – закричала я и выронила телефон.

Он упал на одеяло, в складку между коленями. Дисплеем кверху. На экране все, абсолютно все было залито красным. Я отвела взгляд. Его лицо, то, что осталось от него, ошметки, красное, все красное…

Мюнхен подскочил ко мне, схватил телефон и нажал кнопку, чтобы погасить дисплей. Затем вернул его Каму, и тот вновь разблокировал экран.

– Нужно удостовериться, действительно ли эти травмы нанесены стеклянным шаром, – произнес он взвешенно. – На первый взгляд это похоже скорее…

– Нет, нет, нет! – Я снова закричала. – Я этого не делала! Ударила всего раз… снежным шаром… только один раз…

Крик застрял у меня в глотке, и я замолчала. До меня постепенно стало доходить.

Я разбила твоему мужу голову. Сломала каждую кость на лице. Располосовала кожу.

Должно быть, я утратила рассудок и молотила его по лицу, пока – памм! – не размозжила голову. В точности с таким звуком как говорил он сам.

Памм! Как будто арбуз разбивается об пол.

Сделать медленный вдох, сказал доктор Швиндт.

Сделать медленный вдох, повторяю я про себя, и веки тяжелеют. Я чувствую, как тяжесть сковывает тело, и становится все холоднее, холод расползается по конечностям, и те немеют. Об этом доктор Швиндт также предупреждал, об онемении в руках и ногах. И это совершенно нормально, нет повода для беспокойства. Вот если б еще не было так холодно…

«Тебе холодно, мама?» – звучит голос у меня в голове, и я слабо киваю.

Да, Йонатан, очень холодно.

Что-то пошло совсем не так. Я убила его, Лена. Убила твоего мужа. До неузнаваемости размозжила ему лицо. Памм! раздавалось при этом, снова и снова, памм!

Голова заваливается набок. Кажется, постучали в дверь? Веки медленно приподнимаются.

Дверь открывается, входит женщина. Я уже слишком далеко, чтобы различить, происходит ли это во сне или в реальности.

– Здравствуйте, – кажется, говорит женщина. – Кое-кто хотел вас навестить.

Движение за ее спиной, я моргаю, реальность или видение… Из-за спины появляется Ханна и приближается к моей кровати. Все происходит как в замедленной съемке. Она запускает руку в правый кармашек платья. Я чувствую, как мои глаза приходят в движение. Чувствую, как от прикосновения Ханны ладонь складывается в кулак. Как Ханна осторожно, один за другим, разгибает мне пальцы. Как она что-то кладет мне в ладонь и так же осторожно складывает ее обратно в кулак. Как дрожат мои веки, и Ханна мягко целует меня в лоб, прямо в шрам. И ее голос шепчет:

– Я все запомнила.

У меня смыкаются веки, и я проваливаюсь в сон.

Женщина сбежала из плена после четырех месяцев заточения

Кам/Мюнхен – Это граничит с чудом: пропавшая в середине мая Ясмин Г. (35 лет) сбежала после четырех месяцев заключения из отдаленной лесной хижины недалеко от баварско-чешской границы. Становятся известными подробности ее пребывания в плену, которые шокируют воображение. Жертва была вынуждена проживать с человеком, личность которого полиция пока не раскрывает, и его несовершеннолетними детьми. Источники сообщают также о крайних формах сексуального и психического насилия. Так, Ясмин Г. больше недели содержалась на цепи и питалась из собачьей миски. Во вторник ей наконец удалось сбежать из плена. При этом, как сообщил утром в среду один из руководителей расследования, комиссар Брюлинг, похититель был убит жертвой. Этот случай имеет непосредственную связь с исчезновением в январе 2004-го Лены Бек из Мюнхена (23 года на тот момент).

Как и двое детей предполагаемого похитителя (девочка и мальчик, 13 и 11 лет соответственно), Ясмин Г. в настоящий момент проходит лечение в клинике. У одного из детей, помимо психических проблем, наблюдаются также физические отклонения – вероятно, дефект развития. Подвергались ли они сексуальному насилию, как Ясмин Г., пока не указывается.

Две недели спустя

Ясмин

Порядок такой: три коротких и два длинных.

Тук-тук-тук – тук – тук.

Я крадусь по коридору, но предусмотрительно выжидаю пару мгновений. За дверью скрипит половица. «Ну, топай уже», – ворчу я про себя, представляя, как фрау Бар-Лев по ту сторону двери напряженно прислушивается к звукам из квартиры. Только не сегодня, старая корова.

Вчера я так оголодала, что поспешила открыть дверь – и явила ее взору жалкое зрелище. С тех пор мне представляется, как фрау Бар-Лев у себя в гостиной наливает кофе репортеру.

– Бедняжка в ужасающем состоянии. Так исхудала, перестала мыть волосы, ходит в грязной футболке и растянутых штанах… Все по ней видно.

«По ней видно, через что ей пришлось пройти», – хочет она сказать и надкусывает кекс вставными зубами. Репортер усердно записывает. О поцелуях и прикосновениях, от которых не отмыть лицо и тело, и о том, как я прекратила принимать душ и докрасна растирать кожу, потому что у меня не осталось сил, и холодный пот въелся глубоко в поры. Остатками своего скудного разума я понимаю, что фрау Бар-Лев никогда не пойдет на такое. Но воображение рисует слишком красочные и навязчивые образы. У нее совсем небольшая пенсия, и лишние деньги не помешали бы. Хватит. Читайте сегодня: эксклюзивное интервью с соседкой похищенной женщины. Прекрати!

В животе урчит. Из-под двери тянет запахом свежеприготовленной еды. Наверняка айнтопф [9]. Снова скрипит половица, и через мгновение я слышу шаги по лестнице. У фрау Бар-Лев больное бедро, и ходит она медленно. Теперь меня грызет совесть. Каждый день, с тех пор как я вернулась домой, эта чудесная старая женщина поднимается на мой этаж, и для нее это равносильно восхождению на Килиманджаро. Она давно могла связаться с репортерами. Но вместо этого стоит у себя на кухне, с больным бедром, и готовит для меня. Стыдно должно быть.

Я выжидаю, пока двумя пролетами ниже не хлопнет дверь, потом еще мгновение, чтобы убедиться, что на площадке тихо. Поворачиваю ключ, распахиваю дверь, подхватываю кастрюльку с коврика, захлопываю дверь и снова поворачиваю ключ. Меньше трех секунд, лучшее время. Прислоняюсь к запертой двери, и стою так несколько секунд, с кастрюлькой в руках, и дышу так, словно пробежала марафон. «Все хорошо, спокойно, дыши ровно», – твержу я, чтобы унять биение в груди. Приподнимаю крышку на кастрюле: гуляш. Могу поклясться, что чуяла запах айнтопфа.

Могу поклясться, что ударила твоего мужа всего раз.

Отношу кастрюльку на кухню и ставлю на плиту.

Я так его изуродовала, что с первого взгляда неясно, действительно ли орудием убийства, как они его называют, был снежный шар. Вероятно, служащие обыскали комнаты на предмет другого оружия, но в хижине не нашлось ни молотка, которым объяснялась бы сила ударов, ни ножа, который объяснял бы глубокие порезы. Конечно, там был и молоток, и другие инструменты, и ножи, притом очень острые, какие применяются при разделке туш. Но все эти предметы содержались под замком, и я не смогла бы до них добраться. Только после подробного отчета судмедэкспертизы снежный шар был признан единственно возможным орудием убийства. Возможно, они даже восстановили его, собрали почти целиком. Недостает лишь одного элемента, и никто его уже не отыщет.

Твой муж мертв, Лена.

Твои дети в психбольнице.

Мне следует чувствовать себя лучше, ведь я осталась жива, я победила. И должна жадно и с благодарностью глотать жизнь, за которую отчаянно боролась на протяжении четырех месяцев. В реальности все иначе. В квартире царит полумрак. Небо, которого мне так не хватало, солнце, пение птиц – мне невыносимо от всего этого. Дверной звонок выключен; я реагирую лишь на определенную последовательность стука. Я выдернула шнур стационарного телефона и полагаюсь только на мобильный, чтобы не пропускать звонков от полиции и моего мозгоправа. Лаконично отвечаю на уточняющие вопросы полиции, которым, кажется, не будет конца, а психотерапевту говорю, что у меня все хорошо. Что сегодня я выходила в супермаркет за углом, одна, без сопровождения. Аплодисменты мне. Что собираюсь приготовить что-нибудь вкусненькое, а потом наверстать последний сезон «Девочек Гилмор» [10]. Что мне, к сожалению, придется пропустить следующий сеанс, потому что обещала заглянуть мама или подруга. У меня пересыхает в горле от бесконечного потока лжи.

Хочешь знать, как на самом деле проходит мой день? Я по-прежнему просыпаюсь точно в шесть пятьдесят, и правая рука вытянута над головой – во времена моего заточения это была единственно возможная поза. Иногда я пытаюсь бунтовать и снова закрываю глаза. Меняю позу, хочу перевернуться и спать дальше. Но ничего не выходит. Нужно вставать, готовить завтрак для детей. Ровно в половине восьмого все должно быть на столе, иначе они слишком возбуждаются. Гоняются друг за другом по гостиной, как бешеные попрыгунчики, и так при этом визжат, что череп готов взорваться. Прошу вас, дети, потише!

Ровно в половине восьмого все должно быть на столе, иначе он кричит на меня. И ты называешь себя матерью? Я называю тебя чудовищем.

Его здесь нет, я точно это знаю. Он мертв, я убила его. Я знаю. Полиция нашла его труп. Но я не могу прочувствовать это. Когда психотерапевт услышала мой рассказ, она не придумала ничего умнее, кроме: «Это совершенно нормально. Это требует времени».

Знай, она просто не слышит меня. В моей жизни время больше не играет роли. Оно перестало существовать для меня с первого дня в хижине. Существует только его время. Он решает, когда наступит день, а когда – ночь. До сих пор.

Конечно, я не готовлю завтрак, все-таки здесь нет детей, и я одна в своей квартире, на – ха-ха — свободе. Тем не менее каждое утро в половине восьмого я стою на кухне. И не важно, что я просто держусь за столешницу и пытаюсь подавить голос в голове.

Ты неблагодарная, Лена. Неблагодарная и плохая.

«Я хорошая», – возражаю я голосу; жалкая попытка. Что у меня действительно хорошо получается, так это перебираться из кровати на диван или в кресло для чтения. И читать книги, ничего не понимая. «Там была река. День стоял жаркий», – пишет Хемингуэй. До тех пор меня еще хватает. Потом буквы начинают плясать перед глазами, и река из книги изгибается, подхватывает меня и несет в неистовом потоке, а жаркий день сменяется нестерпимым, огненным зноем, от которого пот градом и жжет глаза. У меня отлично получается захлопывать книги и швырять в сторону. Неплохо получается заглатывать еду, которую приносит фрау Бар-Лев, чтобы потом исторгнуть все без остатка. И получается справлять свои потребности по его расписанию, до сих пор. «Ты ходишь в туалет в семь часов утром, затем в двенадцать тридцать, в семнадцать и в двадцать часов, – повторил он, доставая из кармана ключ. – Сейчас двадцать часов».

Во что превращается человек, если он запрещает себе испражниться только потому, что еще лишь половина пятого? В кого я превратилась?

Я часто становлюсь перед подставкой для ножей, и порой рука, будто по собственной воле, ложится на рукоять. Это не самый большой нож в стойке, но самый острый. Когда-то мама подарила мне его на Рождество. «Режет все, – сказала она тогда, – овощи, хлеб, мясо». Мясо, Лена.

Внутри меня пустота, если не считать одного конкретного чувства. Оно укоренилось во мне, и я просто не могу от него отделаться. У меня горит в желудке, виски словно сжимает тисками, и с каждым днем их стягивает все туже. Психотерапевт и это считает нормальным. Нужно время, чтобы произошедшее улеглось в голове и я наконец-то осознала, что всё позади.

По-моему, она ошибается. Но я не решаюсь заострять ее внимание на этом ощущении. Мне и так потребовалась уйма сил и все мое актерское мастерство, чтобы выбраться из больницы. Я боюсь, что они сочтут меня сумасшедшей и снова упрячут.

Тебе следует знать, что на третьи сутки меня перевели из отделения «Скорой помощи» в закрытый корпус. Это отделение для тех пациентов, которые представляют опасность для самих себя или окружающих. Палаты, где дверные ручки снимаются с внутренней стороны. Не знаю, действительно ли они опасались, что я могу причинить вред себе или кому-то еще. А если так, то недоумеваю, почему не удосужились заглянуть в сумку, которую мама принесла мне в больницу. Я могла бы сделать это, Лена. Стараниями твоей дочери у меня было все, что для этого требуется. Но я предпочитала думать, что меня содержали в той палате, чтобы – как выражался персонал клиники – обеспечить мою безопасность и оградить меня от нежелательных посетителей. К примеру, от рьяных репортеров. Полагаю, нет нужды объяснять, какое воздействие оказывала на меня подобная мера защиты. Как я вслушивалась в шаги охранников, дежуривших за дверью в первую неделю, и слышала в них нечто иное. Казалось, это идут за мной, чтобы наказать меня. Нет смысла объяснять, что в этой запертой палате я вновь почувствовала себя в заключении, в то время как все вокруг меня говорило о свободе, об окончании мучений. Парадокс. Свобода не отменит того факта, что я была в плену. По мнению психотерапевта, важно, чтобы я виделась с твоими детьми. Но я не могу. Не могу смотреть им в глаза после того, как убила их отца.

Так, может, в этом все дело, Лена? Чувство, от которого голову словно зажимает в тисках. Может, это чувство вины?

Я принимаю обезболивающее, потому что у меня сломаны три ребра. Каждый раз я принимаю лишние полтаблетки в надежде, что это заглушит и другую боль. Лена, мне так одиноко… И вместе с тем я не могу пересилить себя, взять телефон и кого-нибудь позвать. Я думаю об отце, и о Кирстен, и о том, как было бы здорово, если б кто-то из них постучал в дверь. Три коротких и два длинных. Но этому не бывать. Оба утеряны для меня, безвозвратно. Отец погиб в аварии, когда мне было семь. Вместе с ним я лишилась и матери – не в прямом смысле, но все очень сложно. Мама проживает в Штраубинге, в пятнадцати километрах отсюда, и не жалуется на здоровье. Но после смерти отца она уже не садилась на край кровати и не пела мне детских песенок. И на прошлой неделе, когда забирала меня из больницы, она протянула мне руку в знак приветствия. Ну а Кирстен не переносила меня еще до моего исчезновения. Как видишь, Лена, твой муж не нашел бы человека менее подходящего, чем я, для своей нездоровой игры в семью. Вероятно, я была худшей кандидатурой на твою роль. Впрочем, в последние дни я часто гадаю, настолько ли она очевидна, твоя роль. При этом я имею в виду вовсе не то, к чему принуждал меня твой муж. Я имею в виду тебя, Лена. Я начала читать в интернете заметки о твоем исчезновении. Пока не могу читать подолгу – от пляшущих букв и яркого экрана у меня слезятся глаза, и от твоих фотографий, от нашей схожести в горле появляется вкус желчи. Кто ты в действительности? Кто ты, Лена Бек?

Маттиас

Герр Рогнер!

Я уже неоднократно пытался связаться с Вами через редакцию, но мне сказали, что Вы заболели. Это, на мой взгляд, не освобождает Вас от ответственности. Будучи главным редактором, Вы должны отвечать за публикуемые материалы даже в свое отсутствие. Почему Ваши сотрудники позволяют себе сочинять подобные статьи? Почему Вы допускаете, чтобы подобную дрянь еще и печатали? Я крайне разочарован Вами, герр Рогнер! Ведь Вам не понаслышке известно, каково это – пережить столь тяжелую утрату, – но именно Вам хватает наглости после моей дочери смешивать с грязью еще и имя моей внучки? Хочу выразить в связи с этим свое возмущение и подчеркнуть со всей ясностью, и Вы можете меня процитировать: Ханна вполне здорова, как умственно, так и физически – насколько человек может быть здоровым, учитывая известные обстоятельства. По причине нехватки витамина D в течение многих лет рост Ханны несколько меньше того, что считается нормальным для детей ее возраста. Верите Вы или нет, но Ханна совершенно нормальный ребенок! Она в состоянии держать ложку и не обляпаться при этом. Она не пускает слюни. Умеет ходить в туалет и даже моет руки после того. Кроме того, врачи не обнаружили следов физического насилия. Ее зубы в безупречном состоянии. Стоматолог даже вручил ей наклейку-звездочку. Вам вообще известно, что означает такая наклейка? Такие наклейки достаются исключительно – подчеркиваю, исключительно – тем детям, которые очень хорошо чистят зубы. Ханна не изъясняется звериными звуками – напротив, у нее богатый словарный запас; по крайней мере, он превосходит лексикон Вашей газетенки. Более того, Ханна говорит на четырех иностранных языках, если Вам интересно: английский, французский, испанский и итальянский. Так что Вы и Ваши коллеги можете выбрать, на каком языке она может сказать, чтобы Вы прекратили это непотребство! Мое возмущение последними публикациями не поддается измерению, и я настоятельно прошу Вас урезонить их автора. Предупреждаю, что готов принять в отношении Вашей газеты меры правового характера, если Вы и впредь позволите себе столь аморальное поведение.

Со всей категоричностью,

Маттиас Бек.

Я тяну пару мгновений, прежде чем нажать «Отправить». Вероятно, из-за Карин. Она сказала, чтобы я даже не пытался вступать в грызню с газетами – ведь мне по собственному опыту известно, какие они, эти стервятники. И добавила, что мне следует поберечь сердце. Что у меня есть дела поважнее, чем торчать в кабинете и строчить гневные – и бессмысленные, как выразилась Карин, – письма.

Но разве это возможно? Зомби-девочка и ребенок-призрак – так окрестили Ханну в прессе. У них есть лишь одно фото, одно-единственное, но в интернете заголовки к нему попадаются даже на кириллице и китайском. Я рад, что не могу прочитать этих заголовков. Мне достаточно зомби-девочки. Жалкие писаки! Как будто нам еще недостаточно пришлось пережить…

– Вот именно, – сказала Карин, когда я сразу после завтрака собрался к себе в кабинет, чтобы включить компьютер.

На столе между тарелок с надкусанными тостами лежала сегодняшняя газета. Заголовок первой полосы напрочь сбил нам аппетит. Первое фото: зомби-девочка из лесной хижины!

– О том и речь: мы и так слишком много пережили.

Карин произнесла это с присущим ей спокойствием, но по ее взгляду я сразу понял, что она хотела сказать: меня понесло не туда. Нам следует оплакивать дочь. Потому что так нам приличествует или просто потому, что мы заслужили это после долгих лет ожидания и неизвестности. Что мы, прежде всего, должны пережить то, что случилось в ту ночь, две недели назад. Эту безжалостную моральную сумятицу, когда мы на несколько мгновений вновь обрели нашу Лену – чтобы тотчас снова ее потерять.

– Так хотелось бы Лене, – таков был мой ответ.

Это надламывает ей хребет, каждый раз. На это ей нечем возразить, и она мгновенно затихает. Лена оставила нам бесценный дар. Именно поэтому я жму «Отправить» и направляю свое возмущение главному редактору ежедневной газеты.

Какое все-таки ужасающее чудо – жизнь.

Чудо, которое сотворила Лена.

Ханна. Ханнахен [11].

– Маттиас! – зовет Карин из прихожей, словно опасается, что я не услышу дверной звонок.

Герд обещался зайти с новостями. По телефону Карин больше ничего не смогла из него вытянуть. Очевидно, он извлек урок из того хаоса, который устроил в памятную ночь.

– Маттиас! – вновь доносится снизу голос Карин.

Я немного оползаю в своем кресле. Тело Лены по-прежнему не найдено.

– Герд приехал!

Упираюсь ладонями в край стола и тяжело поднимаюсь.

Для Карин это имеет большое значение. Ей хватило бы и нескольких костей, безошибочно принадлежащих Лене. Для нее важно похоронить хоть что-нибудь, чтобы было место, где можно высадить цветы и поплакать. Я не представляю, как справлюсь, когда кто-то покажет мне кость и скажет: «Вот, это твоя Лена».

Герд с коллегами исходят из того, что похититель зарыл ее где-то в лесу, неподалеку от хижины. Однако они уже не рассчитывают найти ее целиком. По всей видимости, в той местности наблюдается высокая популяция кабанов. В таком контексте не совсем уместно упоминать, что кабаны всеядны и могут растащить свою добычу на многие километры по округе.

– Кроме черепа, – добавил Герд. – Его, как правило, оставляют. Череп для них слишком велик.

Я едва не оступаюсь на лестнице от одной мысли об этом. Колени дрожат, сердце судорожно сжимается. Внизу Карин уже поставила ногу на первую ступень. Наверняка хотела подняться и посмотреть, куда я запропастился.

– Иду-иду. – Я слабо улыбаюсь.

Карин быстро кивает. От возбуждения лицо и шея у нее покрываются красными пятнами.

* * *

Герд уже сидит на одном из двухместных диванов. На столике перед ним стоит чашка кофе. Карин выставила хороший сервиз, белый с золотой окантовкой.

– Сиди, – я останавливаю Герда, когда он порывается встать, и сам сажусь напротив него. Карин присаживается рядом со мной на подлокотник. – Ну? Что нового?

Герд набирает воздуха в грудь.

– Теперь нет никаких сомнений в том, что Лена проживала в хижине.

Я замираю в ожидании кульминации. Впустую.

– Ну и?.. Это мы давно знали.

– Нет, Маттиас, мы лишь предполагали. Есть разница. Знание базируется на фактах и доказательствах. Мы нашли два волоса, вместе с корнями, и отправили на анализ. Они идентичны с контрольным образцом, который был взят в свое время с зубной щетки Лены.

Я вздыхаю и перевожу взгляд на Карин. Россказни Герда явно производят на нее впечатление.

– А эти ваши выверты с ДНК как-то помогут установить личность похитителя?

– Нет, – отвечает Герд, и я вижу, как он сжимает челюсти. – К сожалению, у нас ничего нет для сравнения. Очевидно, его ДНК-профиль не попадал в базы данных. Это значит, что у него нет криминального прошлого – по крайней мере, серьезного. При мелких нарушениях, вроде обычной кражи, никаких данных не собирают.

– Или ему хватило ума, чтобы не попасться.

Карин притрагивается к моей руке.

– Маттиас…

Я киваю в сторону Герда.

– Он у вас в руках. По крайней мере, то, что от него осталось. Вам известно, что он проживал в хижине вместе с Леной и детьми. Вероятно, не один год! И при этом вы не в состоянии выяснить, кто он? Может, вместо того чтобы потрясать пробирками, лучше как следует обыскать эту халупу?

– Поверь мне, Маттиас, мы обыскали. Притом основательно.

– И ничего не нашли? Вообще ничего? Документов на его имя, чеков по кредитке или что там еще?

– Вчера пришел анализ ДНК, и мы работаем с ним, – отрезает Герд.

Я наклоняюсь вперед и по неосторожности зажимаю локтем руку Карин.

– Ты сам это сказал, Герд: у вас ничего нет.

Вот о чем следовало написать Рогнеру в своей газете – о бессилии сотрудников полиции, которые вот уже две недели кружат на месте, подобно глупым щенкам, что гоняются за собственными хвостами.

Карин высвобождает руку и кладет мне на плечо.

– Дорогой…

– У нас есть его ДНК, – повторяет Герд. – Ты же знаешь, сколько времени отнимают все эти процедуры. В реальном мире все происходит немного иначе, чем в «Месте преступления» [12], где за несколько секунд готовы шокирующие результаты.

– За несколько секунд… – Я смеюсь. – Тебе напомнить, сколько лет прошло с исчезновения Лены?

– Чего нам теперь ждать? – спрашивает Карин, вероятно, чтобы отвлечь меня.

Но этому не бывать. Я верну Лену домой, так он мне обещал, четырнадцать лет назад. Теперь моим утешительным призом, возможно, станет обглоданная кабанами кость. Или и вовсе два волоса с корнями – спасибо и на том. Зато этот мерзавец достался им в целости – и все равно им не удалось выяснить, кто он! Я чувствую, как у меня вспыхивает лицо, в то время как Герд рассказывает Карин о каком-то химическом препарате, которое может проявлять затертые следы крови. Впрочем, если говорить о Лене, то ее крови не обнаружилось в том количестве, которое указывало бы на опасные для жизни кровопотери.

– А как насчет хижины? – перебиваю я. – У нее ведь должен быть хозяин! Такие сооружения надлежит вносить в реестр.

Герд вздыхает с видимым напряжением и поворачивается ко мне.

– Неясно даже, на чьей территории находится эта хижина, баварской или уже чешской. В любом случае это приграничная зона. Ничейные земли. Официально там не числится никаких строений. И очевидно, никто и не знал о ней. Там такие заросли, что даже на машине не проехать.

– Господи, Герд! – взрываюсь я и вскакиваю. – Растормошите эту Ясмин Грасс! Неужели она прожила с ним четыре месяца в одной хижине и даже не знает его имени? Да она же вам просто в уши ссыт!

Герд также поднимается. Мы стоим друг против друга, нас разделяет лишь журнальный столик – и жалкие попытки Карин восстановить мир.

– Маттиас, они делают всё…

– Фрау Грасс сказала, – Герд игнорирует ее попытки, но, в отличие от меня, старается сдерживать голос, – что похититель не называл своего имени. У нас нет оснований сомневаться в ее показаниях. А для детей он просто папа.

– Позволь мне с ней поговорить! Увидишь, как быстро она вспомнит его имя!

– Это безумие, Маттиас, и ты сам это знаешь.

– Безумие, значит?

– Разумеется, мы не позволим тебе давить на свидетельницу.

– Хороша свидетельница…

– Ты лучше других должен понимать, чем это может окончиться.

Я раскрываю рот, чтобы ответить, но мне нечего сказать.

– Послушай, Маттиас. Я более чем уверен, что в скором времени мы установим личность похитителя. Но это не значит, что автоматически прояснится судьба Лены. Вы оба должны это понимать. – Он вновь поворачивается к Карин, и ему хватает наглости улыбнуться, снисходительно и придурковато. – Но мы делаем всё, что в наших силах.

Я хватаюсь за грудь, боль сдерживает мой тон.

– «Я верну Лену домой». Это твои слова, Герд. Твои слова.

Короткими, выверенными шагами я пересекаю гостиную в направлении прихожей. Мне нельзя оступаться – только не сейчас, не здесь, только не при Герде.

– Добудь хотя бы причину, почему он отнял у нас дочь, – бросаю я через плечо, уже стоя в проходе. – И пару костей для Карин, чтоб ей было где высадить цветы.

Я уже дотащился до лестницы.

– Кстати, Маттиас! – окликает меня Герд. – Наши выверты с ДНК показали, что Ханна и Йонатан совершенно точно являются детьми Лены. Теперь ты официально дедушка. Мои поздравления.

– Идиот, – бормочу я и осторожно поднимаюсь по ступеням, обратно в кабинет.

Ханна

Иногда я лежу ночами в кровати, и мне не хватает моего звездного неба. Я протягиваю руку, тянусь к потолку, и мне грустно оттого, что не могу коснуться звезд. Представляю, как мама берет мою руку и ведет мой указательный палец от одной звезды к другой, соединяя их невидимыми линиями. Она объясняет:

– Это самое известное созвездие, Большой Ковш, – и улыбается мне.

Я улыбаюсь в ответ, хотя читала в толстой книге, где на все есть ответ, что это вовсе не самостоятельное созвездие, а просто семь самых ярких звезд в составе созвездия Большой Медведицы. Когда я думаю об этом, о звездах и маме, сердце гложет тоска.

Мне совсем не нравится в детской больнице. Я скучаю по семье, и мне не хватает Фройляйн Тинки с ее чудными лапками и мягкой шерсткой.

Мне не нравится моя комната. Потолок слишком высоко, и я не могу дотронуться до него, как бы ни тянула руку. Там нет звезд. И от первого в моей жизни настоящего окна мало толку, потому что мне нельзя поднимать жалюзи. Я бросила в него стулом, но это лишь породило шум. И неприятности. Фрау Хамштедт по-прежнему утверждает, что она доктор, хотя я до сих пор ни разу не видела ее в халате. Она здесь главная. Я говорила ей, что я здорова и не должна находиться в больнице, и все равно меня не отпускают домой. Я не могу даже сходить в туалет, когда приходит время, и меня постоянно просят рассказать о том, что меня пугает. Но меня ничего не пугает, мне просто здесь не нравится. И только поэтому мне не хочется ждать, а хочется поскорее вернуться домой. Когда я говорю об этом, фрау Хамштедт произносит лишь: «Ханна», – таким странным тоном, будто я не совсем разумна.

Но я нормально соображаю! И ничего меня не пугает. Здесь есть ребенок; вот он иногда пугается вплоть до приступов. Например, во время обеда: сидит себе совершенно спокойно, а через минуту сметает еду перед собой и бьется головой об стол, пока кто-нибудь не вмешается. А я украдкой считаю удары. Его рекорд – двенадцать раз. Я спросила фрау Хамштедт, почему он так делает, и она ответила, что это называется посттравматическим стрессовым расстройством. Такое бывает, если доводится пережить что-то плохое, так она объяснила. Как невидимая рана, которая долго заживает.

Впрочем, я сомневаюсь, что они как-то помогают этому мальчику. Просто наклеивают ему пластырь на лоб, дают синих таблеток и отправляют рисовать. Он постоянно рисует черные каракули, хотя я тысячу раз говорила ему: «Йонатан, нельзя так ужасно рисовать. Ты должен приложить хоть немного стараний». Всегда нужно прилагать старания, во всем.

Но мальчик только таращится на меня тем странным взглядом, какой бывает у него после тех синих таблеток. И тогда я думаю: это уже не Йонатан. Это не мой брат. Это фрау Хамштедт со своими санитарами его загубили.

Я должна выбраться отсюда. Это никакая не детская больница. Все вокруг только говорят так, но это неправда. Все, что они говорят, – ложь. Они – обманщики и плохие люди. И это ужасное место.

Мой дедушка думает так же. Он навещает меня каждый день и даже ходит со мной по врачам. Мы уже ходили вместе к зубному врачу, и тот подарил мне наклейку-звездочку за то, что у меня такие хорошие зубы. А другие врачи сказали, что мне нужно много витамина D. Витамин D очень важен для роста, и он вырабатывается при солнечном свете. Но при этом мне нельзя открывать жалюзи у себя в комнате. Я спросила почему, но мне только и ответили, что «все непросто».

А на самом деле все проще некуда. И дедушка мне все доходчиво объяснил.

– Твои глаза должны постепенно привыкнуть к свету, Ханна. Иначе может отслоиться сетчатка.

Сетчатка – это нервная ткань, которая покрывает глаз изнутри. Если она отслаивается, то глаз не получает должного снабжения, и человек может ослепнуть. И поэтому я должна надевать солнечные очки, когда мы ездим по врачам. Только мне эти очки не нравятся. В них весь мир становится коричневым. Коричневые деревья, небо, все коричневое. Хотя небо представляет собой полотно с белоснежными облаками на синем фоне. И город выглядит совсем иначе сквозь затемненные стекла. И плохо пахнет. Дома как большие коричневые коробки. Если долго смотреть на них, начинает болеть в затылке. Когда мы едем на машине к врачу, дедушка иногда спрашивает, не ехать ли ему помедленнее, чтобы я могла спокойно осматривать город. Но я прошу его ехать побыстрее. В Париже было красивее, и я ничего не упускала.

В последнее время я частенько тоскую. А если подумать, то каждый день, каждую секунду. Мне грустно, и, кажется, дедушка единственный меня понимает. Вчера он пообещал, что заберет меня домой. Еще он сказал, что я должна лишь отвечать на вопросы, чтобы фрау Хамштедт со своими помощниками и полицейские остались довольны и меня поскорее выпустили отсюда. Йонатан, конечно, не в состоянии отвечать на вопросы. Он так отупел от синих таблеток, что разучился разговаривать, и за это время не сказал ни слова, даже мне. Дедушка говорит:

– Теперь все зависит от тебя, Ханна.

Я бы ответила на их вопросы, но ведь они только и спрашивают, что случилось с моей мамой и где она. А мне просто нечего сказать. В последний раз я видела ее той ночью, в больнице. Но когда я говорю об этом, они только качают головами, с таким видом, будто я вру. Впрочем, они и без того думают, что я много вру. Один раз фрау Хамштедт почти разозлилась на меня. Хоть она и не ругалась, но я видела это по ее лицу. Она сказала, что я обитаю в двух мирах. Один – в моей голове, а другой – реальный. И еще она сказала, что в этом нет ничего плохого, только лоб у нее собрался складками, и брови так странно сдвинулись, как будто ей нарисовали большую букву V над глазами. Не следовало рассказывать ей про наши с мамой вылазки. В отличие от сестры Рут, она тотчас разболтала все полиции, и человек в сером костюме вернулся, чтобы расспросить меня об этом. У него тоже появилась буква V над глазами и складки на лбу. Он не верит, сколько чудесных мгновений мы пережили с мамой. Он считает, что мы все время были взаперти, как звери в зоопарке.

– Ты смышленая девочка, Ханна, – сказал он. – Возможно, самая смышленая из всех детей, каких я встречал. В том числе и поэтому, я полагаю, ты знаешь, что именно произошло у вас дома. И наверняка понимаешь, что эта женщина в больнице на самом деле не твоя мама, так? Кстати, ее настоящее имя – Ясмин. Красивое имя, тебе не кажется? Расскажешь, как вы с Ясмин познакомились?

– Лена нравится мне больше, – ответила я и больше ничего не сказала.

Я не разговариваю с людьми, которые считают, что я вру.

Ясмин

Сегодня вторник или среда, я не знаю точно. Что я могу сказать с уверенностью, так это то, что сейчас половина первого. Я только что сходила в туалет. Фрау Бар-Лев еще не поднималась. В животе начинает урчать.

Еще я знаю, что стук в дверь, который заставил меня подскочить в кресле, – неверный. Не тот порядок. Не три коротких и два длинных.

Я тру глаза – недосып с прошлой ночи – и прислушиваюсь. На кухне капает из крана. Гул уличного движения за окном, грохот отбойного молотка.

Вот снова, стук в дверь. Слишком энергичный и не в той последовательности.

Тук-тук-тук-тук.

Четыре коротких.

Я осторожно пересекаю гостиную. На ногах у меня толстые шерстяные носки. Моя тень гротескно вытягивается в тусклом свете лампы, что стоит на столике рядом с креслом.

Тук-тук-тук, три коротких. Я замираю. Может, все-таки фрау Бар-Лев?

Двигаюсь дальше. Нельзя издавать ни звука. Крадусь по коридору. Моя тень, как мрачный авангард, скользит по голому ламинату к входной двери, а я следую за ней.

Тук-тук-тук-тук, четыре коротких.

Бросаю взгляд на дверь в спальню – убеждаюсь, что она закрыта.

Снаружи, перед входной дверью, поскрипывает половица, словно кто-то нетерпеливо топчется. Я слышу женский голос, осторожное:

– Есть кто?

И затем:

– Фрау Грасс, вы дома?

Это не фрау Бар-Лев.

Я приближаюсь к входной двери, сердце мечется в груди. В дверной глазок вижу женщину. Может, из полиции, прибыла с новыми вопросами? Или настырная репортерша, выяснила, где я живу, и хочет выведать подробности, о которых я предпочла бы умолчать? Оба варианта лишь усиливают дрожь в теле. Я не хочу открывать, и уже повернулась спиной к двери, как снова слышу голос:

– Фрау Грасс, если вы дома, откройте, пожалуйста. Меня прислала фрау Бар-Лев.

Всем своим телом я чувствую подвох, и единственное обоснование этому – неправильный стук. Слева позади меня стоит комод. Я вслепую протягиваю к нему руку, бестолково шарю в поисках оружия, не отводя глаз от запертой двери. Задеваю фотографию в рамке, и та бьется об пол. Я испуганно отдергиваю руку.

– Фрау Грасс? Вы дома? – спрашивает женщина за дверью, вероятно, заслышав шум.

Я делаю вдох, поворачиваю ключ и осторожно приоткрываю дверь. Женщина примерно моего возраста, короткие томатно-красные волосы, челка падает на лицо. Она смущенно улыбается.

– О, как хорошо! А я уж думала, не застану вас…

Я сканирую ее внешность, отмечаю джинсы и футболку – и небольшую кастрюлю в руках.

– Я принесла поесть, фрау Грасс.

– Кто вы?

Женщина неопределенно кивает через плечо.

– Ах, да. Здравствуйте. Меня зовут Майя, я соседка фрау Бар-Лев, тоже живу на третьем этаже. Фрау Бар-Лев сегодня утром уехала к сыну и попросила меня передать вам обед, вот, – она кивает на кастрюльку. – Она приготовила перед отъездом. Да, и вот еще, – ее голова склоняется к левому плечу. Под сгибом руки у нее несколько конвертов, свернутая газета и рекламные буклеты. – Я и вашу почту захватила. Фрау Бар-Лев сказала, что вы поправляетесь после серьезной операции и вам еще трудно ходить.

– Да, – машинально отвечаю я, но в то же время задумываюсь, возможно ли такое. Действительно ли Майя не знает, кто я? Неужели фрау Бар-Лев так и не рассказала ей о жертве с пятого этажа?

Сама-то фрау Бар-Лев узнала обо всем еще неделю назад, когда меня только выпустили из больницы. В сопровождении мамы и полицейского я тащилась по лестнице на свой этаж, а она, согнувшись пополам, как раз подметала у себя под дверью. Я сутулилась и прерывисто дышала. Сломанные ребра заживали согласно плану, но от резкой боли до сих пор на глазах выступали слезы, особенно когда приходилось напрягаться. На лице мелкими бурыми треугольниками заживали порезы, кожа местами еще отливала желтым на месте гематом.

Завидев меня, фрау Бар-Лев опустила веник и вымолвила:

– Ох ты ж господи…

Не только мой внешний вид, но и визиты полицейских, которые появлялись здесь в связи с моим исчезновением и наверняка опрашивали соседей, должны были навести ее на соответствующие мысли. И в довершение – репортажи в СМИ. Я стала женщиной из хижины, тут и сомнений быть не могло. Хоть в прессе мое лицо появлялось из соображений безопасности с черной полосой поверх глаз или разбитое на пиксели, не так уж сложно было свести одно с другим.

– Ну вы же знаете, у фрау Бар-Лев тоже проблемы с лестницами, из-за бедра, – произносит женщина.

А я все еще гадаю, действительно ли события последних месяцев могли пройти мимо нее или же ей хватает тактичности, чтобы воздержаться от реплик вроде тех, какие говорят в присутствии жертвы. Вроде «ох ты ж господи» или «все будет хорошо». От сочувственных и в то же время алчных взглядов, которые рентгеном просвечивают мою одежду и пытаются просканировать тело в поисках следов насилия.

Я киваю и говорю:

– Да, бедро. Она с ним давно мается.

Поэтому фрау Бар-Лев забирает мою почту только в те дни, когда сама вынуждена выйти из дома, за покупками или к врачу. И не предпринимает без необходимости походы на первый этаж, где расположены почтовые ящики. Вернее сказать, не делает лишних усилий только ради меня.

– Заметила, что ваш почтовый ящик битком набит, вот и подумала…

– Я вас раньше здесь не видела, – заключаю я.

– Меня? Это да, я вас тоже еще не встречала. Я живу тут всего пару недель.

– Напротив фрау Бар-Лев?

– Да. – Она кивает и снова улыбается.

– Но там проживает семья.

– Хильднеры. Они съехали.

– Этого я не знала…

– Ну вот.

Она пожимает плечами. От этого движения почта сыплется на пол.

– А, черт. – Женщина смеется и протягивает мне кастрюльку. Я забираю ее и наблюдаю, как Майя опускается на корточки, чтобы собрать почту.

– Да уж, рук на все не хватает. – Она хихикает.

– Секунду, – говорю я и отступаю за дверь, чтобы поставить кастрюльку на комод и помочь ей.

– Да я уже всё. – Она протягивает мне конверты и буклеты сквозь щель. – Да, и фрау Бар-Лев сказала, чтобы я забрала посуду за прошлые дни.

Я вспоминаю о кастрюльке, в которой был гуляш. И жаропрочную форму с картофельной запеканкой, и миску с салатом, оставленные под дверью, на коврике. Хотя надпись «Добро пожаловать» на нем уже неактуальна. Я снова подступаю к приоткрытой двери. Майя все еще улыбается.

– Простите, – я заставляю себя улыбнуться, – у меня пока руки не дошли помыть…

– Да я сама могу перемыть, просто отдайте мне все.

Мне представляется, как я мечусь по кухне, пристыженно соскребая остатки еды в мусорное ведро, а входная дверь открыта нараспашку, и в проеме стоит посторонняя женщина, якобы пришедшая по просьбе фрау Бар-Лев… И теперь ей открыт доступ в мою квартиру… Я чувствую, как накатывает легкая паника, абсурдная, но не подвластная разуму и логике. Майя принесла мне еды и хочет забрать посуду. Что ей нужно в моей квартире? Что она может мне сделать?

Я лихорадочно соображаю, однако на ум не приходит благовидного предлога, чтобы закрыть дверь перед ее носом, пока Майя дожидалась бы меня. И причин стоять здесь, как идиотка, тоже нет.

– Даже не знаю. Грязную посуду…

– Да ничего страшного, серьезно.

Майя улыбается. Фрау Бар-Лев прислала ее, чтобы я не умерла с голоду. Нет причин стоять перед ней, подобно той, кем я быть зареклась: несчастной жертвой, травмированной на всю оставшуюся жизнь, которая во всех и вся чует угрозу. Довольно и того, что я никак не заставлю себя пригласить новую соседку войти, пока собираю грязную посуду. Раньше, когда Кирстен еще жила здесь, у нас постоянно бывали люди, которых мы едва знали. Их просто приводили с собой другие, которые так же, как и мы, любили повеселиться. «Десяток человек – еще не вечеринка», – говорила Кирстен и смеялась.

«Добро пожаловать» – из прошлой жизни.

Я решительно киваю, поворачиваюсь, как на поводке, и спешу на кухню.

Дверь в квартиру открыта нараспашку.

Сердце колотится где-то в глотке. Я торопливо складываю жаропрочную форму и маленькую кастрюльку в большую салатницу. На стенках уличительным узором засохли потеки майонеза. Как я докатилась до того, что пожилая женщина готовит для меня, а я не удосуживаюсь даже помыть ее посуду? Тебе должно быть стыдно, Лена. У тебя вообще есть манеры? Где-то еще должен быть контейнер. Я проворачиваюсь вокруг своей оси. Носки скользят по кафельному полу, и я хватаюсь за край столешницы. Входная дверь открыта нараспашку. Майя, которую я прежде никогда не видела. Которая, по ее же словам, недавно сюда заехала. И ее голос:

– Как вы там, фрау Грасс? Вам помочь?

– Нет-нет! – кричу я.

Контейнер, чертов контейнер, где же контейнер? Я распахиваю дверцу посудомоечной машины. И действительно, контейнер каким-то образом оказался в посудомойке, хотя несколько чашек и приборы все еще дожидаются, когда я включу нужную программу. Я выуживаю контейнер из решетчатого отсека и шествую со стопкой грязной посуды из кухни в прихожую. Которая по-прежнему распахнута, открывая взору лестничную площадку. Стопка посуды громыхает в моих трясущихся руках.

Майи нет. Майя исчезла.

У тебя едет крыша.

Майи здесь не было, ее вообще не существует.

Остались только мы. Мы – твоя семья.

Я бросаю взгляд на комод. Кастрюля и почта доказывают, что Майя была здесь. Я отставляю посуду на пол и выглядываю за дверь. На площадке никого, от Майи ни следа. Я прислушиваюсь – шагов тоже не слышно. Как можно тише закрываю дверь и осторожно оглядываюсь через плечо. Сердце колотится в убийственном ритме.

«С чего бы ей проникать в мою квартиру?» – спрашивают разум и логика. «На то есть причина!» – вопит паника.

Ясмин

Квартира, куда я заехала года три назад, сдавалась под следующим объявлением:

Ищу соседа/соседку в трехкомнатную квартиру в старой части Регенсбурга. 74 метра, 12 квартир в доме, отличный вид с балкона. Хорошо, если ты куришь, потому что я тоже курю. Любовь к животным считается преимуществом, потому что сейчас в квартире нас двое: я, 34 года, работаю в общепите, – и кот. В твоем распоряжении спальня площадью 12 метров. Кухня и ванная общие. Холодильник, посудомоечная машина, микроволновка и стиральная машина в наличии. Оплата – 310 евро, включая коммуналку.

К объявлению прилагались фотографии. Таким я и представляла себе дом. Дом не в смысле архитектурного объекта, четырех стен и крыши над головой, а такого места, где присутствует жизнь. Обстановка выглядела пестро и несколько сумбурно. Собрание мебели с блошиного рынка. «Ловец снов» [13] у окна в спальне и матрас в качестве кровати, причудливое изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на руках в толстой вычурной раме, под потолком украшенная цветным бисером люстра. На кухне массивный деревянный стол; даже на фото видны зарубки и царапины. И большой розовый холодильник в американском стиле. За потертым креслом в гостиной высились книжные стопки, занимающие всю стену; немыслимое количество книг, просто так, на полу, безо всяких полок. Одно лишь это свело бы мою мать с ума. Меня это тоже свело с ума, но совершенно в другом смысле. Меня словно током пробрало: я должна заселиться туда. И уж тем более когда я познакомилась с Кирстен, которая и дала это объявление. Кирстен, которая как будто прибыла из другого мира, с Ибицы или еще какого-нибудь отрывного острова. Длинные каштановые волосы, спутанные ветрами и омытые морской водой, казалось, годами не знали расчески. Кирстен, в цветастом платье, в бесчисленных пестрых цепочках и в индейских сапогах с бахромой. Кирстен, такая яркая и полная жизни, постоянно смеявшаяся. Я довольно поздно покинула дом, но виной тому были обстоятельства и, вероятно, ошибочно истолкованное чувство ответственности перед матерью. Все-таки после смерти отца мы остались вдвоем, хотя дело скорее было в неких принципах, а не в любви или привязанности. Здесь, в этой квартире, я была счастлива, чувствовала в себе силы и задор. Пока Кирстен и Игнац, толстый черный кот, не съехали примерно за два месяца до моего похищения. Мне хотелось остаться здесь так же сильно, как до этого хотелось сюда заселиться. Чтобы оберегать квартиру и связанные с ней воспоминания, словно свидетель времени, последний страж, что противится переменам, подобно стеблю, прорастающему сквозь серый асфальт. Его можно выдернуть, когда заблагорассудится, но корень никогда не извести. Как сорняки на лужайке перед родительским домом, на которые вечно жалуется мама.

Я крадусь на кухню и вынимаю из стойки нож. Острый, разрезает все, даже мясо. Я обыскиваю каждую комнату, каждый из семидесяти четырех квадратных метров бывшего дома. Не забываю проверить углы за дверьми и за шторами, даже заглядываю в душ. Пусто, в квартире никого, кроме меня и моих призраков. Какой-то миг я действительно была убеждена, что Майя прошла в открытую дверь и лишь дожидается подходящего момента, чтобы наброситься на меня.

Я в измождении падаю в кресло и подтягиваю колени к груди. Правая ладонь все еще судорожно сжимает нож. Может, так оно и есть, я схожу с ума по-настоящему, в медицинском смысле. Возможно, мое место действительно в больнице, в палате, где дверную ручку можно снять по соображениям безопасности. Роняю отяжелевшую голову на колени и всхлипываю. Я в плену, и с освобождением ничего не изменилось. Мне чудится гуляш в айнтопфе – и в человеке, который хочет мне как-то помочь, я чую угрозу и хватаюсь за нож в надежде побороть ее. И даже теперь, с осознанием собственного безумия, меня занимает один вопрос – почему Майя так внезапно исчезла. Не попрощалась, не сказала что-то вроде «оставьте у себя грязную посуду», «я подумала: помойте лучше всё сами» или «простите, мне нужно бежать», или что угодно еще.

Откладываю нож на журнальный стол и стаскиваю себя с кресла. Хочу еще раз проверить дверь, убедиться, что заперла замок. Врачи и психотерапевт не рекомендовали в первое время оставаться одной, раз уж я по собственному желанию покинула клинику и отказалась от размещения в специализированном учреждении. Я сказала им, что поживу у мамы, и, похоже, это прозвучало вполне убедительно.

Дверь заперта на два оборота, это предел. Я подхожу к комоду, подбираю фотографию в рамке и устанавливаю на дверную ручку. Теперь, если кто-то попытается войти, меня предупредит звон разбитого стекла. Отступаю на шаг, смотрю на фотографию. Мы с Кирстен стоим бок о бок, склонив головы, и между нами толстая морда Игнаца. Кирстен держит кота под грудки; его передние лапы безвольно свисают, желтые глаза недовольно щурятся. Через секунду, когда был сделан кадр, он вцепился Кирстен в руку.

«Наш брюзгливый ребенок», – частенько говорили мы.

Я вздыхаю. На глаза попадается стопка писем на комоде. На самом верху лежит сложенная пополам газета, вчерашний выпуск. На первой полосе – фотография Ханны. Еще в хижине, при тусклом свете сорокаваттной лампочки, она казалась очень бледной. Теперь же, на цветном снимке, размещенном в газете, у нее и вовсе зловещий вид: кожа неестественной белизны, водянистые глаза и белокурые волосы. Я провожу пальцем по ее лицу, чуть вздернутым уголкам губ. Так Ханна улыбается.

Зомби-девочка из лесной хижины!

Кам/Мюнхен – Фото поступило в редакцию от анонимного источника спустя две недели после сенсационного освобождения (читайте наш репортаж о нем). На снимке – дочь Лены Б., жертвы похищения. Девочка (13 лет) и мальчик (11 лет) проходят курс психотерапии. Лена Б. пропала в январе 2004; о ее местонахождении, как и личности похитителя, по словам комиссара Франка Гизнера, по-прежнему ничего не известно. Сейчас надежды возлагаются на реконструкцию лица предполагаемого преступника, убитого в ходе бегства Ясмин Г., похищенной в мае этого года. О пребывании Ясмин Г. в заключении, как и о текущем состоянии детей, подробностей пока немного, но они шокируют…

Внимание рассеивается, буквы плывут перед глазами. Только фотография Ханны сохраняет четкость. Я гадаю, кто мог сфотографировать ее. Кому улыбалась Ханна. И осознаю, что с тех пор как вышла из больницы, ни разу не справилась о ней. Как и о Йонатане. Тиски на висках сжимаются.

И ты называешь себя матерью?

Я называю тебя чудовищем.

Газета с шелестом летит в угол, я массирую виски. Чтобы как-то отвлечься, беру письма с комода и иду на кухню. Сажусь за стол и перебираю конверты. Уведомление из больницы, должно быть, о покрытии расходов на сеансы терапии, которые я все равно пропускаю. Письмо от моего оператора мобильной связи и от водоснабжающей компании. Я их даже не вскрываю, кроме одного, от неизвестного отправителя. Это простой белый конверт, на котором написано лишь мое имя, большими буквами от руки, без адреса. Я разрываю конверт по краю и вынимаю сложенный лист бумаги. На нем лишь два слова: ДЛЯ ЛЕНЫ.

Маттиас

– Маттиас, нет!

Проклятье, так и знал.

– Нет, и всё.

– Дорогая…

Карин роняет вилку на край тарелки. У меня тоже пропадает аппетит, но я стараюсь не подавать вида и отрезаю особенно большой кусок от стейка. Это вполне нормально, убеждаю я себя, более чем нормально, и абсолютно нет причин прерывать ужин.

– Карин, прошу тебя…

– Я сказала, нет.

Она демонстративно берет салфетку и вытирает рот, после чего поднимается, забирает тарелку с почти не тронутым стейком, картофелем и фасолью, и уходит на кухню. Мне слышно, как поднимается крышка мусорного ведра и Карин сваливает туда еду.

– Карин! – перекрикиваю я шум. – Давай хотя бы обсудим это!

В ответ доносится лишь громыхание крышки ведра, затем хлопает дверца посудомоечной машины. Я пытаюсь есть дальше. Мясо кажется мне жестким.

Через мгновение Карин возвращается, встает в проеме между кухней и обеденной зоной.

– Значит, ты это всерьез, – заключает она.

Я прожевываю порцию фасоли.

– Само собой, всерьез. Совершенно нормально забрать ее домой, к семье. И я говорил с фрау Хамштедт. Она не видит препятствий; даже, наоборот, считает, что это окажет хороший эффект в рамках терапии.

– Когда?

– Ну в идеале завтра же.

– Я не об этом. Когда ты договорился с фрау Хамштедт?

Наступает мой черед брать салфетку и вытирать рот.

– Уже пару дней как, – отвечаю я тихо. – И ты была бы в курсе, если бы хоть раз удосужилась поехать со мной.

– Маттиас, не начинай.

– Но это так. Как-никак ты ее бабушка.

Карин снова скрывается на кухне. На этот раз слышно, как открывается холодильник, затем выдвижной ящик, и наконец – хлопок откупоренной бутылки.

Я прошу Карин:

– Налей и мне бокал.

Я заберу Ханну домой, нравится это Карин или нет. Ведь я пообещал ей. «Дедушка, – сказала Ханна, – мне здесь не нравится. Это плохое место. Я не могу спать по ночам, потому что мне грустно. Мне хочется домой».

Дедушка. Это самое прекрасное, что я слышал за последнее время.

Карин возвращается с двумя бокалами, один из которых вручает мне.

– За тебя и твои инициативы.

– Карин, ну перестань, я тебя прошу.

Я наблюдаю, как она с бокалом в руке и на негнущихся ногах подходит к своему стулу.

– Нет, я не перестану, Маттиас. Ты за моей спиной договариваешься с фрау Хамштедт и практически ставишь меня перед свершившимся фактом. Это нечестно, скажу я тебе.

– Я только хотел выяснить, возможно ли – чисто теоретически – забрать Ханну домой, хотя бы на пару дней. И фрау Хамштедт сказала, что ей нужно подумать над этим. Но и от нее не укрылось, что Ханна совершенно замкнулась с тех пор, как оказалась в их центре. В терапевтическом смысле не наблюдается ни продвижения, ни регресса. Ты понимаешь, Карин? Они понятия не имеют, с какой стороны к ней подступиться! Не могут даже поставить диагноз! Как лечить мальчика, они знают, но Ханна, Карин, Ханна… – Я ставлю бокал и всплескиваю руками. – Господи боже, это же наша внучка! Мы должны помочь ей!

– И как ты себе это представляешь? Мы же не психологи! Если уж они не знают, как с ней справиться, что можем сделать мы?

– Ханна тоскует по семье и по привычной обстановке, по нормальной жизни…

– Нормальной жизни, – повторяет Карин. – Да она даже не знает, что это такое, нормальная жизнь!

– Тем более важно, чтобы мы показали ей. Посмотри вокруг! – Я театрально раскидываю руки. – Это всё! Этот дом! Здесь выросла наша дочь!

Карин отпивает вина.

– И что ты предлагаешь? – спрашивает она, отставляя бокал. – Постелить ей в комнате Лены?

Я пропускаю мимо ушей ироничный тон в ее голосе и быстро киваю.

– И обязательно нужно закупить книг! Их ей тоже не хватает. Ханна не может учиться в реабилитационном центре. Ей в срочном порядке нужны учебники.

– И на следующий год мы отправим ее в школу, так? Как совершенно нормального ребенка?

– Я только хочу сказать, что Ханна будет рада, если мы купим ей несколько книг. Она любознательна, и уже столько всего знает… Ты должна с ней познакомиться, Карин. Она очень образованна.

Я невольно улыбаюсь, припомнив, как Ханна сказала мне, как звучит «дедушка» по-испански.

– Мы не справимся, пойми же ты, наконец.

Abuelo, так звучит «дедушка» по-испански. Abuelo…

– Маттиас!

– Да?

– Я говорю тебе, мы не справимся. Не сможем просто играть в семью.

– Карин, прошу тебя. Играть… Мы и есть семья! Ханна – наша внучка, дочь нашей дочери.

Карин потирает лоб.

– Дорогая, это всего на пару дней, – продолжаю я. – Так мы договаривались с фрау Хамштедт. И я все равно буду возить Ханну на ее психотерапевтические сеансы. Смысл лишь в том, чтобы девочка могла побыть в спокойной обстановке.

Карин молчит. Я знаю, что она готова сдаться, даже уверен в этом. Ей не хочется быть плохой бабушкой, она таковой и не является. Просто боится и хочет сделать все правильно. Предоставить Ханну профессионалам. Профессионалам, которые сами не знают, как подступиться к ней.

– Пока мне особо нечего вам сообщить, – сказала в одну из наших встреч фрау Хамштедт.

Мы находились в ее кабинете, она сидела за своим столом, я – напротив. На стене позади нее висели многочисленные награды, свидетельства ее высокого профессионализма. А слева на подоконнике чахлая лилия с пожелтелыми листками красноречиво намекала, что этот профессионал неспособен даже присмотреть за простым комнатным растением.

– Дети совершенно по-разному реагируют на происходящее. И в случае с Йонатаном все обстоит как раз, – она изобразила пальцами кавычки, – нормально, хотя в данном контексте такое слово может показаться несколько странным. Йонатан видит кошмары по ночам, кричит, отказывается разговаривать. В нашей практике часто бывает так, что люди с травмирующим опытом сначала разбираются в себе самостоятельно или, по крайней мере, пытаются. Мы допускаем, что со временем Йонатан откроется. Для начала ему нужно проявить доверие, осознать, что все мы желаем ему только добра, и здесь он может чувствовать себя в безопасности.

Я принялся покачивать ногой. Ханна, конечно, уже заждалась меня.

– Что ж, звучит неплохо.

– Ханна, – настойчиво произнесла фрау Хамштедт.

– Что с ней?

Фрау Хамштедт улыбнулась, словно на чем-то подловила меня.

– В случае с Ханной мы наблюдаем нечто совершенно иное.

Я выпрямился и подался вперед.

– То есть?

– Ее поведение.

– А что-то не так?

– Позвольте объяснить на примере Йонатана. Мальчик всю жизнь провел в этой хижине. В тесном пространстве, отрезанном от внешнего мира, без окон… – Она выдержала эффектную паузу и продолжила, только когда я взглянул на часы. – Этот мир, всё вокруг, люди, суета и шум… Всё то, чего Йонатан не знал по жизни в хижине, всё это его пугает. А лифт… Это просто катастрофа! Если нужно перейти с ним на другой этаж, мы вынуждены пользоваться лестницей. И, учитывая его страхи, даже это всякий раз превращается в испытание. Не говоря уже о непривычном характере движений. Понимаете, герр Бек? Нам приходится учить его передвигаться по лестнице. Разумеется, это еще больше выбивает его из колеи. Иногда он забирается под стол и сидит там часами или по ночам стаскивает матрас с кровати и спит на полу. Это говорит о том, что он совершенно растерян.

Я недоумевал, что она пыталась донести до меня, но чувствовал себя уязвленным.

– Ханне здесь тоже не особо нравится. Она плохо спит. Говорит мне об этом каждый раз, когда я приезжаю.

Фрау Хамштедт протяжно вздохнула.

– Возможно, герр Бек. И тем не менее удивительно, насколько легко Ханна освоилась в чуждом для себя мире. Или она кажется вам чрезмерно напуганной?

– Ханна сильная, – ответил я не без гордости.

– Герр Бек, в психиатрии существует такое отклонение, называемое синдромом Аспергера. Возможно, вы и сами слышали. Это вроде формы аутизма, и пациент с таким синдромом иначе реагирует на раздражитель и взаимодействует с другими людьми…

– Ханна вполне здорова.

– Я и не стала бы рассматривать это как болезнь, – сказала фрау Хамштедт и склонила голову набок. – Скорее как нарушение. И мы пока не уверены, действительно ли у Ханны наблюдается такое нарушение, но нам бы хотелось еще какое-то время понаблюдать ее.

Я снова взглянул на часы.

– Что ж, ладно, герр Бек. Что касается вашего желания забрать Ханну на пару дней к себе, то я готова предпринять такую попытку. Правда, вы должны соблюсти некоторые условия.

– Без проблем. – Я усердно закивал и уже начал вставать. Наконец-то. Ханна уже заждалась меня.

– Минутку, герр Бек. Мне хотелось бы еще поговорить о вашей дочери. О Лене.

От одного лишь тона, с каким она произнесла ее имя, меня пробрала злость. Как будто я мог забыть его, имя моего единственного ребенка…

– Фрау Хамштедт, мне действительно…

– Мне даже представить трудно, как вам должно быть тяжело. Все это время жить в неведении, и теперь, когда можно получить ответы…

Я благоразумно прикусил губу. Конечно, она права. До сих пор ни Ханна, ни Йонатан не дали сколь-нибудь ценных сведений. Они словно и не заметили, что в один прекрасный день вместо Лены в хижине появилась эта фрау Грасс.

– Это наверняка выбило вас из равновесия. Тем более приятно видеть ваше рвение в роли дедушки. И чтобы поддержать вас, мне хотелось бы пояснить некоторые психологические аспекты.

Я расслабил нижнюю губу и вздохнул. Все это я уже слышал; каждый раз одно и то же. О том, как Ханна и мальчик до сих пор жили взаперти и наблюдали мир сквозь замочную скважину. А единственные люди, с кем они контактировали, – это их родители, и само окружение способствовало безоговорочной любви к ним. И в такой изоляции едва ли возможно познать что-то в сравнении. Откуда им было знать, что в их жизни что-то шло не так, если они не знали ничего иного? Как им научиться отличать правильное от неправильного? И потом, их зависимость от отца, привитое с младенчества послушание. Дети просто не видели в нем чудовище; им не приходила мысль, что он держит их в плену. Они были благодарны ему за то, что он добывал пищу, чтобы не умереть с голоду, и разжигал огонь, чтобы не замерзнуть. И во всем этом неизменно сквозило – все еще сквозит – одно слово: норма. Для Ханны и для мальчика жизнь в хижине была нормальной. Собственное восприятие, как правило, человек не ставит под вопрос.

– Я уже понял. – Мне хотелось поскорее прервать ее откровения. Ханна ждала меня уже пятнадцать минут.

– Отец велел им отправляться в свою комнату или говорил им, что теперь у них новая мама; для них это вещи одного порядка, – неколебимо продолжала фрау Хамштедт. – Его слово было законом. Важно не забывать об этом, герр Бек. Даже если сейчас вы верите, что сможете примириться с тем фактом, что судьба вашей дочери так и не прояснилась, возможно, с течением времени вы испытаете разочарование. И это разочарование будет стремительно нарастать.

– Не поймите меня неправильно, фрау Хамштедт, но конкретно сейчас я скорее испытываю нетерпение, и да, оно стремительно нарастает. Внучка ждет меня уже больше четверти часа.

Фрау Хамштедт улыбнулась с пониманием.

– В таком случае не стану вас больше задерживать, герр Бек.

* * *

– А ты вообще замечаешь, что говоришь только о Ханне? – Карин прерывает затянувшееся молчание.

Я вздыхаю, догадываясь, что за этим последует.

– Не хочу сейчас говорить о Лене.

– Речь не о Лене. Я говорю о Йонатане. Ты называл его мальчиком. Ты сказал: они знают, как лечить мальчика. Ты сам это замечаешь?

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Карин садится прямо.

– Это потому что у него волосы другого цвета?

– Что?

– Потому что, на твой взгляд, он недостаточно похож на Лену?

– О чем ты говоришь?

– В Ханне ты не видишь отца, только Лену.

– Карин, вот это уже чушь.

Я пытаюсь отмахнуться от ее тягостного упрека, но задеваю при этом свой бокал. Он ударяется о стол и откалывается от ножки. Красное вино в мгновение ока впитывается в скатерть. Я вскакиваю, Карин тоже.

– Прости, милая.

Неуклюже промокаю салфеткой красное пятно. Карин приподнимает скатерть, чтобы вино не стекало на ковер.

– Ничего, бывает. – Она поднимает взгляд. – Но ты хоть задумывался, что последует, если мы заберем Ханну? Можешь себе представить, как журналисты и фотографы снова осадят наш дом, как тогда, после исчезновения Лены?

– Ох…

– Телефон и так звонит без умолку. «Фрау Бек, – имитирует она певучий голос, – вы все еще надеетесь, что вашу дочь разыщут? Как чувствуют себя ваши внуки, фрау Бек? Лишь одно короткое интервью, фрау Бек, мы не задержим вас надолго…» – Она качает головой и начинает убирать со стола. – Я не хочу снова проходить через это, Маттиас.

– Карин, я знаю. Но я сомневаюсь, что подобное произойдет. Что им здесь делать? Зачем попусту тратить время? Интервью они от нас не дождутся, и уж тем более – от Ханны. А ее фотографию они уже давно заполучили. Ну кому захочется караулить здесь с камерой наперевес? Карин, они зовут ее зомби-девочкой! Ты же сама читала! – Я беспомощно качаю головой. – Зомби-девочка. А ведь она так мило смотрелась на той фотографии…

Карин замирает.

– Маттиас, нет.

Я опускаю взгляд. Мы с Карин вместе почти сорок лет, и она видит меня насквозь. И сама знает это. Ее «нет» относится не к моему желанию забрать Ханну домой. Карин догадывается о чем-то более значительном, я это чувствую.

– Ты сфотографировал Ханну и отправил снимок в газету, – заключает она. – Ты снова это сделал.

Ясмин

Я сижу в своем кресле, съежившись, насколько позволяет боль в ребрах. Пальцы судорожно сжимают письмо. Дрожу.

«Мама, тебе холодно?»

Тихо, Йонатан!

«Я люблю тебя, мама».

Тихо, вы оба. Оставьте меня в покое, слышите? Я сегодня неважно себя чувствую.

Я закрываю глаза и считаю вдохи, как советовала психотерапевт на случай панических атак.

– Этих голосов не существует, фрау Грасс. Они звучат только у вас в голове. Просто позвольте им отзвучать, как будто смотрите на облака в небе. Не пытайтесь подавлять их, как и образы в памяти. Пусть они приходят и уходят, все хорошо, просто дышите. Дышите ровно и глубоко, вдох, выдох…

Я дышу.

Голоса остаются, воспоминания пробиваются на поверхность. Образы никуда не деваются; они подхватывают меня и увлекают за собой в пропасть, в сорокаваттный полумрак. Я снова в хижине, и мне холодно, ужасно холодно. От дыхания в воздухе образуются облачка пара. Мы с Ханной и Йонатаном сидим за обеденным столом. Сегодня по учебному плану английский.

– Ты должна сосредоточиться, мама. Учеба важна. Нельзя оставаться глупой.

Я не могу сосредоточиться. Мне холодно. И облачка пара напоминают о том, как уходит время, а я до сих пор не придумала способа выбраться отсюда. При этом неизвестно, нахожусь я здесь дни, недели или месяцы. Возможно, это лишь холодный летний день, а может, уже зима…

– Тебе холодно, мама? – спрашивает Йонатан с той наивной прямотой, на какую способен лишь ребенок, который не знает иной жизни, кроме этой.

С недавних пор твой муж стал чаще оставлять нас одних. Вероятно, он ездит на работу. Эта мысль кажется абсурдной: чудовище с работой. Постоянной, совершенно обычной работой. Чудовище получает зарплату и оплачивает страховку.

– Мама? Я спросил, мерзнешь ли ты.

Не называй меня мамой.

Я не твоя мама.

– Да, Йонатан, я мерзну. Сегодня холодно.

Он вскакивает из-за стола и бросается к дивану. Хватает с подлокотника сложенное одеяло и несет его мне.

– Спасибо, Йонатан, ты очень добр.

Я закутываюсь в одеяло. Вот уже два дня на мне лишь тонкая ночная рубашка до колен. В наказание. Я мыла посуду под надзором папы и слишком долго разглядывала бутылку со средством для мытья. Вернее сказать, изучала состав. Отрава, мой шанс.

Я ошиблась.

– Его можно пить на завтрак, Лена. Сплошь органика. – Улыбка, мимолетная и зловещая. – Ты совсем не ценишь ту свободу, которую я тебе предоставляю.

– Неправда, я очень это ценю.

Нет, Господь решил, что я ценю недостаточно, и наказал меня. Никакой одежды, никаких колготок, никакой обуви, только тонкая ночная рубашка. Ступни как две деревяшки, словно не принадлежат мне, и пальцы ног онемели. Холод постепенно поникает сквозь кожу и до самых костей, все во мне одеревенело. Даже сидеть тяжело.

– Следующее слово! – Йонатан сияет от радости.

– «Саммит», – механически зачитываю я из книги.

Это не учебник, а обыкновенный словарь. «Основной лексикон английского языка». Мы просто заучиваем слова от первого до последнего в алфавитном порядке. Механически, всё механически.

Йонатан вскидывает палец. Ханна, против обыкновения, сидит неподвижно. Голова ее запрокинута, взгляд блуждает по потолку.

– Ханна, что это с тобой? – спрашиваю я осторожно.

Проходит целая вечность, прежде чем Ханна переводит взгляд сначала на Йонатана, затем на меня.

– Рециркулятор сломался.

– Не волнуйся, папа наверняка скоро вернется. Он все починит, – говорю я.

Но я снова ошибаюсь. Никто не приходит.

Пятнадцать минут седьмого – шесть сорок пять – половина восьмого – почти восемь.

Нас одолевает усталость, клонит в сон. Йонатан уже зевает.

– Не волнуйтесь. – Я повторяю это снова и снова.

Воздуха как будто все меньше, граница между реальностью и фантазией стирается. Слышно, как движется стрелка на кухонных часах, словно бьется сердце, бьется громко и тяжело – громко и тяжело – громче и тяжелее. Теперь зевают и Йонатан, и Ханна, поначалу еще прикрываясь ладонью, затем широко разевая рот. У Йонатана уже закрыты глаза. Ханна взяла на колени Фройляйн Тинки и то и дело повторяет, что ей нечего бояться.

Я упираюсь ледяными руками в стол и поднимаюсь. Пошатываясь, пересекаю комнату, иду к входной двери, беспомощно дергаю ручку, пока силы не оставляют меня, и оседаю на пол.

– Я так устала, мама, – слышится тихий голос Ханны.

– Знаю, – отвечаю я так же тихо.

Берусь за дверную ручку, поднимаюсь на ноги, слабые и онемевшие от холода ноги, и возвращаюсь к столу, к детям. Смотрю на кухонные часы. Биение стрелки эхом разносится в голове. Начало девятого. Трогаю Йонатана за плечо, вставай, и слышу свой на удивление спокойный голос:

– Дети, пора спать.

Мы идем по коридору; впереди Ханна с Фройляйн Тинки в обнимку, мы с Йонатаном, держась за руки, следуем за ней. По очереди посещаем туалет, чистим зубы. Возможно, в последний раз. Я предлагаю детям этой ночью лечь со мной, на большой кровати.

– А можно Фройляйн Тинки с нами? – спрашивает Ханна.

Я улыбаюсь:

– Да, конечно.

Мы ложимся, вплотную друг к другу. Детям нельзя оставаться одним – это все, что я могу сделать для них, просто быть рядом в этот момент, и этого слишком мало. Я беззвучно плачу. У Йонатана при дыхании что-то хрипит в груди.

Ханна произносит шепотом:

– Мы наверняка проснемся завтра. Человек не может умереть вот так сразу, правильно, мама?

– Правильно, родная.

Я улыбаюсь и целую ее в холодный лоб. Не хочется спрашивать, с какого времени не работает вентиляция, когда Ханна перестала слышать гул системы. К тому же я слишком устала, чтобы много говорить.

– Я люблю тебя, мама, – произносит Ханна едва слышно. – И всегда-всегда буду любить.

И я:

– Я тебя тоже люблю. Доброй ночи.

* * *

Раскрываю глаза, хватаю ртом воздух. Я снова у себя в гостиной, сижу в своем кресле. В моей дрожащей руке письмо. Белый лист с обличающими буквами. ДЛЯ ЛЕНЫ.

Это невозможно.

В самом деле?

Ясмин

Я пересилила себя и позвонила Кирстен. Не прошло и получаса, как она стучит в дверь, в точности как я проинструктировала: три коротких и два длинных. Тук-тук-тук – тук – тук.

– Сама хотела заглянуть к тебе, – говорит Кирстен, заперев за собой дверь.

Я лишь киваю. Меня завораживает ее облик. Как хорошо она выглядит, загорелая… Задумываюсь: возможно, уезжала в отпуск. Уезжала в отпуск, пока я была в заточении.

– Просто нет слов.

Кирстен проводит рукой по моим светлым волосам, которые в момент нашей последней встречи были каштановыми. Сейчас темнеет каштановым лишь небольшой участок у самого их основания. Иногда в заточении я представляла, как мы снова увидимся. Только в моем воображении Кирстен говорила: «Как хорошо, что ты вернулась».

Мы устраиваемся на диване в гостиной.

– Вначале, когда ты пропала, я думала… – начинает Кирстен.

– Да, я знаю, – не даю я ей договорить.

Не хочу слышать, что мое исчезновение могло показать инсценированной драмой, чтобы привлечь ее внимание.

Пропасть на несколько дней, выключить телефон, поволнуйся, поищи меня, найди, привези обратно домой.

– Так это все правда? Все, что пишут в газетах?

Кирстен достает пачку сигарет и протягивает мне.

– Спасибо, но я отвыкла.

– Да уж, могла бы догадаться… Таких вещей там, конечно, не было.

– Нет, ничего такого там не было.

Начинаю грызть ноготь на большом пальце. Дурная привычка, с которой я вообще-то тоже распрощалась.

– Ну а остальное? Все вот это, о чем пишут?

Кирстен щелкает зажигалкой. Наклоняется к журнальному столику за пепельницей и пододвигает ее к себе.

– Ты о том, что мы ели из собачьих мисок и сидели на привязи? Нет, у нас была посуда.

Проходит несколько секунд, прежде чем Кирстен решается хмыкнуть. В газетах много чего писали эти дни; что-то соответствует действительности, но и притянутого за уши немало. Порой мне даже хочется пересилить себя и дать интервью, чтобы расставить всё по местам. Но меня пугают излишние вопросы; страшно, что какой-нибудь изворотливый, чересчур амбициозный репортер попытается копнуть глубже, разузнать больше. Я к этому не готова, пусть это и будет означать, что несчастная женщина из хижины ела из собачьей миски.

Показываю Кирстен письмо.

– Нашла сегодня среди почты.

Кирстен разглядывает листок, гораздо дольше, чем это необходимо, чтобы прочесть два слова. Когда же она снова поднимает на меня взгляд, я вижу в ее глазах тень сомнения.

– Наверняка какой-нибудь придурок следил за сводками в газетах и теперь хочет нагнать на тебя страху. Такое бывает сплошь и рядом. – Она склоняет голову набок и испытующе смотрит на меня. – Или кто, по-твоему, мог это написать?

Я продолжаю грызть ноготь.

– Тот, кто похитил тебя? Ясси, он мертв. Ты его убила.

– Знаю, но…

Кирстен недоуменно качает головой.

– Тогда что? Просто скажи.

Я делаю глубокий вдох.

– Дети.

– Что?

– У детей есть причины, чтобы злиться на меня.

У Кирстен расширяются глаза, буквально вылезают из орбит. Так выглядит человек, когда наблюдает нечто безумное.

– Дети?.. Ясси, что ты такое говоришь?

Мне следует рассмеяться и как-то обыграть это свое дурацкое откровение. Вместо этого я берусь за подлокотник и пытаюсь подняться. Тщетно. Боль.

– Есть кое-что еще, – говорю я сипло. – В спальне, в комоде, второй ящик, завернуто в носок.

Кирстен кивает.

– Хорошо, Ясси. Посмотрю сама, а ты сиди тут.

Она встает, берет меня за ноги и осторожно поднимает их на диван. Добавляет: «Отдыхай», – и я с благодарностью закрываю глаза.

Через мгновение слышу знакомый и столь приятный слуху цокот ее каблуков по ламинату, и затем – пронзительный скрип. Дверная ручка в спальне. Мы сотню раз ее смазывали, но скрип так никуда и не делся. Не знаю, сколько раз я просыпалась посреди ночи, когда Кирстен пыталась пробраться в спальню после смены в клубе. В какой-то момент мы просто перестали закрывать дверь… Я в ужасе раскрываю глаза, но уже слышу испуганный голос Кирстен:

– Ясси! Какого…

Маттиас

Студентка 23 лет пропала в Мюнхене

Мюнхен – Полиция запрашивает любые сведения о возможном местопребывании Лены Бек (23 года) из округа Хайдхаузен. В последний раз девушку видели на вечеринке, в ночь со среды на четверг, с которой она ушла приблизительно в пять часов утра. По пути домой она связывалась по телефону с подругой, и с того момента ее телефон выключен. Организованные в пятницу поисковые мероприятия не дали результатов. Лена Бек ростом 1,65 м, стройного телосложения, со светлыми волосами до плеч. Была одета в серебристую блузку, черные джинсы, черные ботинки и темно-синее пальто.

Первая статья из – как я наивно полагал – множества других, которые последуют одна за другой, пока мы не разыщем Лену.

Это была первая из четырех – четыре статьи за все эти годы. Точнее сказать, четыре нормальные статьи. Во второй еще сообщалось о безуспешной попытке водолазов найти тело в Изаре, если вдруг Лена утонула. Согласно показаниям свидетелей, которые были на той вечеринке, Лена «не отказывала себе в алкоголе, а возможно, и в других веществах». С третьей статьи дело пошло в ином, категорически неверном русле. В «Баварском вестнике» взяли интервью у предполагаемой подруги, с которой Лена разговаривала по телефону непосредственно перед исчезновением. По словам этой подруги, Яны В. («имя изменено редакцией»), «у Лены хватало проблем». Она забросила учебу, принимала наркотики, и не только на той вечеринке в Максфорштадте, но и на любой другой. «Такой уж она была», такой, которая с любым ушла бы, достаточно было купить ей пива. Начиная с пятой статьи Лена превратилась из «студентки из Мюнхена» в «тусовщицу из Мюнхена». Тогда я соглашался на любое интервью, хоть вскоре и начал догадываться, что пресса не заинтересована в том, чтобы найти Лену или хотя бы стоящих свидетелей.

Однажды – никогда не забуду этот день – я принял журналиста у себя в конторе.

– Лена воплощает собой образцовую студентку, – сказал я и в доказательство показал ее табель успеваемости. – Она с детства хотела стать учительницей. Поэтому учеба для нее на первом месте. После семьи, конечно. Мы очень близки.

Фотограф, которого привел журналист, запечатлел табель, а затем и меня, сидящего за рабочим столом, стойкого во всех отношениях. Маттиас Бек, на тот момент 48 лет, налоговый консультант с собственной успешной практикой, в накрахмаленной рубашке и деловом костюме, аккуратно подстриженный, рациональный и решительный.

– Моя дочь, очевидно, и так стала жертвой, пока неизвестно чего, и я не допущу, чтобы она стала еще и добычей для СМИ. – Я даже заготовил пометки, фразы, которые непременно хотел произнести, заранее все сформулировал, чтобы ничего не забыть. – Она так представлена в газетах, что, во-первых, это не соответствует действительности, а, во-вторых, подобная форма подачи, на мой взгляд, только мешает работе полиции.

– Как вы со всем этим справляетесь? – спросил репортер.

Ларс Рогнер, смазливый тип с зализанными темными волосами и жестким воротом. Ответа на этот вопрос я, само собой, не заготовил.

– Это разрывает мне сердце, – ответил я тихо, с трудом сглотнув.

Рогнер понимающе кивнул.

– Прекрасно вас понимаю, герр Бек. Ужасно. – Затем, откашлявшись, задал вопрос: – В каком же возрасте Лена начала принимать наркотики?

Вопрос подобно удару, хорошему хуку справа, припечатал меня к стулу.

Разумеется, на следующий день в газете Рогнера не показали ни табель Лены, ни ее стойкого, решительного отца. Нет, читатели увидели распластанное за рабочим столом жалкое существо. И заглавная строка: Отец пропавшей тусовщицы из Мюнхена: «Я не подозревал о двойной жизни Лены».

Карин, когда прочла это, задала мне взбучку. Понадобилась почти неделя и полпачки опипрамола [14], чтобы она наконец поверила, что я такого не говорил. После этого я завел привычку просыпаться пораньше и забирать газету из ящика прежде, чем это сделает Карин. Я читал ее тайком в гараже, сидя на своем складном стуле – на тот случай, если у меня подогнутся ноги от всей чуши, какую я прочту о своей дочери. По завершении я выжидал еще немного, пока не нормализуется пульс. Затем убирал стул, выходил из гаража и запихивал газету в соседский мусорный бак. Натягивал улыбку на лицо, возвращался в дом и готовил завтрак. Мы с Карин сошлись на том, что я усвоил урок.

– По крайней мере, о ней всё еще пишут, – утешали мы друг друга.

Как бы это ни ранило, для нас не должно было играть роли, разыскивают полиция и неравнодушные люди примерную студентку или отвязную тусовщицу. Главное, что ее по-прежнему искали, главное, что о ней не забывали. Тем не менее Карин взяла с меня обещание, что впредь я буду держаться подальше от журналистов.

И вот Карин выяснила, что я снова с ними связался. Что это я предоставил прессе фотографию Ханны. Мне разрешили сделать этот снимок на прошлой неделе, когда я навещал Ханну и показывал ей свой фотоаппарат.

– На кой черт ты это сделал?

Карин стоит, раскинув руки, у обеденного стола. Я беру сложенную стопкой посуду и молча несу на кухню. Карин следует за мной.

– Забыл, что было в прошлый раз, когда ты связался с этими гиенами? Когда они растерзали сначала Лену, а затем и нас?

– Я хочу лишь, чтобы они отстали от Ханны. – Жалкая попытка оправдаться.

Пускаю воду в раковину, чтобы смыть остатки еды. Карин что-то неразборчиво ворчит сквозь шум воды.

– И для этого нужно было отправить фото именно Ларсу Рогнеру?

Да, именно Ларсу Рогнеру. Конечно, ему – все-таки, когда через некоторое время мир вернулся к прежней жизни, уже без Лены, он единственный еще что-то печатал об этом деле.

– Как-никак он тоже пережил трагедию. Если кто-то и способен понять нас, так это он.

Карин слабо усмехается.

– Ты про историю, которую он тебе поведал? Что его сын якобы умер в восемь лет? Я тебя умоляю. Это наверняка уловка, чтобы заручиться твоим доверием. Рогнер ни минуты не думал о Лене или о нас. Что тогда, что сейчас для него имеют значение только тиражи, как и для любой другой газетенки. А ты не хочешь этого замечать.

– У него не просто умер сын. Его жена страдала от тяжелой депрессии и убила себя и сына! И это правда. Я читал об этом…

– Ты говоришь это только для того, чтобы я не считала тебя таким простодушным. Если б в этом была хоть капля правды, он бы так не поступал с нами.

Я вздыхаю.

– Ладно, Карин, хватит. Может, с фотографией я и поступил необдуманно. Но я только хотел, чтобы люди увидели, что Ханна совершенно нормальная. И не какая-нибудь там зомби или дочка чудовища. Это дочь Лены.

Я перекрываю воду, засучиваю рукава и начинаю скрести сковороду, в которой Карин готовила стейки на ужин.

– Сначала бокалы, тарелки и приборы, – поучает она и оттесняет меня от раковины. – Сковорода всегда в последнюю очередь, иначе вода сразу будет грязной. Дай сюда. – Она шарит в воде в поисках губки, которую я держу в руке. – Я тебя понимаю, Маттиас. Ты пытаешься оградить ее, как пытался оградить Лену. Но не таким образом. Ты только все усугубляешь. Разве ты сам не говорил, что Ханне нужен покой? Так зачем тогда выставляешь ее на публику? А заодно и нас?

Я беру маленькое полотенце с перекладины над плитой и вытираю руки.

– Если тебя это успокоит, Рогнер не знает, что фотография от меня. Я завел для этого новый электронный адрес.

Карин усмехается, но веселья в ее голосе по-прежнему нет.

– Ну еще бы. Потому как знал, что тебе до конца дней пришлось бы спать на диване, если б я выяснила, что ты опять связался с этим козлом.

– А мне придется?

– Еще не решила.

Возвращаю полотенце на место и снова опускаю рукава рубашки.

– Все будет хорошо. Я позабочусь об этом, обещаю.

– Этого я и опасаюсь… – Карин вздыхает. – Только пообещай также, что впредь не будешь сам…

Она не успевает закончить – кто-то звонит в дверь.

– Кто это так поздно? – спрашивает Карин шепотом, затем зажимает рот ладонью и округляет глаза, и уже через секунду сама дает ответ. – Герд! – произносит она сипло. – Разыскали ее тело.

На мгновение рассудок отказывается подчиняться мне; осознание, что все кончено, сдавливает грудную клетку, кровь стучит в ушах. Глаза у Карин широко раскрыты, взгляд остекленевший и неподвижный. Рука, зажимающая рот, начинает дрожать.

Путь от кухни до входной двери растягивается в бесконечность. Я чувствую Карин у себя за спиной, слышу ее тяжелое дыхание. Пытаюсь осознать, что это мои последние шаги в роли отца пропавшей дочери. Что в дальнейшем я буду отцом покойной. Герд был прав: есть разница между предположением и знанием.

Я оглядываюсь на Карин и заключаю:

– Так будет лучше.

Затем берусь за дверную ручку и открываю. Но у порога стоит вовсе не Герд.

Ясмин

Я поджимаю губы и смотрю в потолок. Снова слышу каблуки Кирстен, на этот раз в быстром, нервозном ритме. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы удостовериться, что Кирстен стоит в дверях, беспомощно уставившись на меня. До комода дело так и не дошло.

Я представляю, как еще пару минут назад она взялась за скрипучую дверную ручку. Как отворила дверь, которая из лучших побуждений обычно оставалась открытой и которая из лучших же побуждений теперь всегда затворена. Мне представляется ее лицо и как у нее подскочило сердце, когда Кирстен шагнула в комнату.

Белые стены, оклеенные тобой, Лена. Твоими лицами.

– Ясмин, – тихо произносит Кирстен; имя, и только. – Ясмин.

Стены, оклеенные всеми заметками о тебе, какие я смогла найти в интернете. Триста двенадцать статей. Почти целая пачка бумаги, смена картриджа, работа на всю прошлую ночь.

Я слабо моргаю, заслышав шаги Кирстен. Она подходит осторожно, нерешительно, словно приближается к опасному животному. И повторяет:

– Ясмин…

Как ей следовало это понимать, Лена? Как тут не счесть меня сумасшедшей, одержимой? Как тут не подумать, что я погрязла в собственном страдании? Я отказываюсь от солнца, от свободы, от мира. Мне нужно принять душ. Проконсультироваться с дантистом по поводу выбитого зуба. Сходить к парикмахеру и покрасить волосы. Или на худой конец попросить Кирстен, чтобы купила краску. У Ясмин каштановые волосы. Ясмин распахнула бы окна настежь, чтобы увидеть небо. Ясмин вернулась бы к жизни после освобождения. Ведь об этом в унисон твердят все газеты. Ясмин Г. пережила четыре мучительных месяца.

Пережила…

– Ясси?

Кирстен садится на край дивана. Я не испытываю желания смотреть на нее и продолжаю таращиться в потолок.

– Зачем ты сделала это? Для чего расклеила все эти заметки? Что все это значит?

Я закрываю глаза.

– Ясси… – Кажется, теперь Кирстен плачет. Я чувствую прикосновение к своей щеке. – С тобой что-то не так. Тебе нужна помощь.

Можешь кричать сколько угодно, Лена. Никто тебе не поможет.

– Ясмин, ты должна вернуться в больницу.

Тебя все позабыли, Лена. Теперь у тебя есть только мы. Навсегда.

Тело внезапно содрогается. Кирстен хватает меня за плечи и встряхивает.

– Открой глаза, Ясси! Посмотри на меня!

Открой глаза, Лена. Я знаю, что ты очнулась.

Я подчиняюсь.

– Ты слышишь меня, Ясси?

Неприкрытый ужас окрашивает лицо Кирстен в нездоровый оттенок, скулы пошли красными пятнами, как при неудачном гриме.

– Ты меня слышишь?

Слабо киваю. Одинокая слеза, словно дожидалась этого момента, скатывается по моей щеке.

– Это я виновата.

– В том, что случилось, нет твоей вины.

Мотаю головой. Еще одна слеза.

– Я виновата, и они хотят напомнить мне об этом. Из-за меня дети лишились отца. И дома.

– Точно, письмо…

В следующую секунду Кирстен подскакивает с дивана.

– Комод, – долетает до меня, и снова ее каблуки стучат по ламинату.

Я вытираю глаза ладонью и шмыгаю носом. Некоторое время царит тишина – ни шагов в спальне, ни скрипа выдвигающихся ящиков. На миг я задаюсь вопросом, действительно ли Кирстен здесь, или же это очередная выходка моего помутненного сознания. Я поднимаюсь с дивана, выдыхаю, превозмогая боль, и тащусь в спальню.

Сознание не обманывает, Кирстен действительно здесь. Только никак не доберется до комода. Вместо этого она сидит на кровати, чуть склонив голову набок. Взгляд скользит по стенам. Я осторожно присаживаюсь рядом. Бесполезно лгать о том, как я себя чувствую. Стены безошибочно отражают мое состояние. Я снова шмыгаю и утираю глаза.

– Он никогда не называл причин, – начинаю я ломким голосом. – Впрочем, могу понять, почему его выбор пал на меня. Должно быть, я просто оказалась не в то время и не в том месте, да еще имела несчастье чем-то напомнить ему ее, – я киваю на многочисленные фотографии.

Едва ли здесь найдется распечатка, чтобы к ней не прилагалось твое фото. И почти всегда это один и тот же снимок. Выглядит так, будто ты развернулась за долю секунды до того, как был нажат спуск. Ты смахиваешь с лица прядь волос и смеешься; все в твоем облике смеется, все такое воздушное… Прошлой ночью, пока без остановки работал принтер, мне даже слышался твой смех, очень тихо, как дуновение ветра. И всякий раз, когда принтер вновь воспроизводил твое лицо, мне казалось, что смех становится громче и ближе, как будто ты была здесь, в этой самой комнате.

– Почему он выбрал ее, Кирстен? Может, она тоже кого-то ему напомнила, как я напомнила ее? Но тогда почему ей позволено было сохранить свое имя, а мне – нет? А может, он и вовсе знал ее?

Кирстен вздыхает.

– Возможно, она тоже была случайной жертвой, как и ты, оказалась не в том месте и не в то время. Думаешь, узнай ты причину, тебе стало бы легче? – Она качает головой. – После того случая на заднем дворе я тоже тысячу раз задавалась вопросом: почему я? Почему это произошло именно со мной? Я представляла, как этот человек заприметил меня еще в клубе. Возможно, он сидел в баре и улыбался мне, когда я подавала ему заказ. И, возможно, я улыбнулась ему в ответ в надежде на хорошие чаевые. Я практически убедила себя в этом, но, как ты знаешь, все было не так. Тип, который меня изнасиловал, даже не заходил в клуб. Никто не дожидался, когда закончится моя смена, и выслеживал меня. Я просто попалась ему по дороге домой, и, как установила полиция, он развлекался в другом клубе и был пьян.

– Да, знаю.

– Он мог в ту ночь повстречать кого угодно или никого. Но повстречал меня. Судьба… – Она пожимает плечами. – Иногда причины просто нет, Ясси. Иногда пути двух людей вот так неудачно пересекаются, и нужно принять это и попытаться жить дальше.

– Но твоего насильника поймали. У тебя была возможность спросить, почему он поступил так с тобой. Пусть ты и узнала, что никакой причины не было.

Я вытягиваю ноги и шевелю пальцами в толстых шерстяных носках. Чувствую холод в ступнях, холод во всем теле, и ничто не способно меня отогреть.

Мама, ты мерзнешь?

– Я не могу спросить его о том же, потому что он мертв. Я даже имени его не знаю.

– Полиция это выяснит.

– Знаешь, сколько времени полиция уже расследует это дело? И что бы они там ни выяснили, это так и останется предположением. Он мертв. Ты не понимаешь, Кирстен? Она была его изначальной жертвой, его причиной, его мотивом.

– Ясси…

– Как мне смириться с этим, если я даже не знаю причины всему этому?

Кирстен кивает в сторону стены.

– И ты полагаешь, в репортажах найдется ответ?

– Не знаю. Кажется, я просто хочу выяснить, кем она была.

Кирстен смеется. При этом я не упомянула, какое странное утешение я ощущаю в окружении твоих фотографий. Как они помогают переносить одиночество, потому что среди них я как будто не одинока. Ты пережила то же, что и я, нас двое. Ты меня понимаешь, Лена.

– Половина из этого все равно чушь. Подумай сама, Ясси. Про тебя пишут, что ты жила на привязи и ела из собачьей миски. И ты всерьез полагаешь, что прочтешь десяток статей о Лене Бек и будешь знать больше полиции?

– Вероятно, нет.

Кирстен обводит рукой комнату.

– Ты с тем же успехом могла бы расклеить заметки о своем деле, но не делаешь этого! Потому что знаешь, сколько там бреда.

– Да.

Кирстен качает головой и делает шаг к стене.

– Не надо! – вскрикиваю я, когда она выдергивает первую кнопку. – Пожалуйста, Кирстен. Они мне помогают.

– Нет, Ясси, от них только хуже. Тебе не выкарабкаться, если первое, что ты видишь по утрам, – вот это.

– Пожалуйста, – повторяю я.

Кирстен снова вздыхает и втыкает кнопку обратно.

– Ты регулярно посещаешь психотерапевта?

– Завтра позвоню ей, обещаю.

Кирстен опускает взгляд и потирает лоб. Затем вскидывает голову, словно вспомнила что-то важное.

– Ты сказала – комод. Второй ящик.

Маттиас

Вместо Герда у порога стоит Марк Суттхофф. Все происходит очень быстро. Я пытаюсь захлопнуть дверь, его нога вклинивается в брешь. За спиной кричит Карин:

– Маттиас!

Суттхофф в моем доме.

Суттхофф обнимает мою жену. Мою жену обнимает Суттхофф. Я стою в прихожей, словно в оцепенении.

– Что тебе нужно?

– Маттиас, прошу тебя, – снова Карин.

– Прошу прощения, что так поздно и без предупреждения, но я несколько раз пытался дозвониться, и никто не ответил.

– Мы отключили телефон, – объясняет жена, кладет руку ему на спину и ведет в мою гостиную. – Эти журналисты. Телефон звонил без умолку, просто невыносимо. Ты давно в Германии, Марк?

Я следую за ними, как неприкаянный пес.

– Только прилетел. В аэропорту взял машину напрокат и сразу к вам.

Марк Суттхофф снимает пиджак и бросает на спинку моего дивана, как будто у себя дома. Садится на мой диван, рука на подлокотнике, ноги небрежно скрещены. Отвечает моей жене, что выпьет воды, но и от чая не откажется, конечно, если это не создаст лишних хлопот. Моя жена – ах, Марк, да какие хлопоты – семенит на кухню, поставить чайник. Я стискиваю зубы.

– Мы давно собирались тебе позвонить, – кричит она с кухни.

– Но потом решили, что в этом нет надобности, – добавляю я, когда Карин открывает кран, и скрещиваю руки на груди.

– Да садись уже, Маттиас.

Суттхофф невозмутимо улыбается. Его темные волосы теперь короче, лицо чуть округлилось, да и вообще он выглядит полнее, чем в нашу последнюю встречу в полицейском управлении. В то время он был тощим и костлявым, отчего распухший, перепачканный кровью нос выдавался еще сильнее. Тогда в присутствии Герда он сказал, что не собирается выдвигать обвинений против меня, уверял, что понимает, в каком нелегком положении я оказался. Мне больше всего хотелось харкнуть ему в лицо, и заодно Герду, на которого это жалкое актерство произвело впечатление. В конечном счете Марк Суттхофф заработал на своем представлении семь тысяч евро.

– Спасибо, постою, – ворчу я.

– Как ты вообще поживаешь, Марк? – спрашивает Карин, возвращаясь с подносом.

Три чашки, мои чашки. Я всегда подозревал, что Карин поддерживала с ним связь, но ни разу не спрашивал об этом. В ответ она лишь принялась бы перечислять, сколько раз ей приходилось обращаться к фармацевту по моей милости, за опипрамолом и другими успокоительными.

– Да, Марк, – я улыбаюсь, – как твоя торговля машинами?

Мне давно известно из интернета, что по переезде во Францию он открыл школу актерского мастерства. Которая, впрочем, разорилась через несколько месяцев.

Марк улыбается в ответ.

– Мы перебрались из Парижа в глубинку. Марнеталь, чудесное место, сказочная природа. Выращиваем виноград, делаем вино. Я как-нибудь пошлю тебе ящик, Маттиас.

– Очень любезно.

Карин садится рядом с ним на диван и убирает чайные пакетики на отдельное блюдце.

– Вот, – она пододвигает Марку чашку. – А как поживают жена и дочь?

Так у Марка есть дочь… Сначала это была моя дочь, теперь у него есть своя собственная. У меня начинает пульсировать в правом виске.

– Все хорошо, – отвечает Марк, прихлебывая чай.

– Сколько уже девочке? – спрашивает Карин.

– Девять. Время летит незаметно.

– Да. – Карин печально улыбается. – Иногда.

– Известно что-нибудь новое о Лене?

Когда он произносит ее имя, биение в правом виске усиливается.

– С каких пор тебя это интересует?

Марк резко отставляет чашку и смотрит на меня. Если б я не знал его, то решил бы, что он глубоко оскорблен. Отличный, тонко выверенный ход. Уголки губ ползут вниз, и кажется даже, что подрагивает нижняя челюсть.

– Всегда интересовало, и ты прекрасно это знаешь.

Карин похлопывает его по колену, и он берет ее за руку. Суттхофф и моя жена держатся за ручки. Мне представляется, что вытворяли эти руки с моей дочерью. Как они хватали ее, душили, рыли ей могилу…

– У него есть алиби, – сообщил мне тогда Герд.

Я затряс головой.

– Алиби, что оно значит? Люди лгут ради алиби.

– Маттиас, когда Лена исчезла, Суттхоффа неделю не было в городе. – Я снова замотал головой, и Герд всплеснул руками. – Господи, Маттиас, его и в стране-то не было! Он был во Франции. У нас есть билеты, бронь в отеле, свидетельства персонала отеля и его спутницы.

– Какой спутницы?

Мгновение Герд смотрел на меня.

– Женщины.

– Женщины?

– Герр Суттхофф сказал, что они с Леной уже несколько недель как расстались. В его телефоне сохранились сообщения, которые это подтверждают. Однако они поддерживали контакт и планировали встретиться по его возвращении. Наверное, хотели попытаться еще раз.

Я отвожу взгляд.

– Маттиас, я знаю, что в прошлом у нас было не все гладко, – доносится до меня голос Марка.

Слабо киваю. Прошлое оживает. Мои руки держат его за ворот, он привалился спиной к стене, лицо налито кровью. Отвечай, скотина, где она?

– Но я, как и ты, всегда жаждал, чтобы судьба Лены наконец прояснилась. Так и не смог забыть ее. – Я слышу его смех, и в нем как будто сквозит горечь. – Спроси мою жену: она уже устала слушать истории о Лене. Но что я могу поделать? Первая большая любовь с тобой навсегда.

Карин восхищенно вздыхает.

– Поэтому, – продолжает Марк, – когда со мной связалась полиция, я вылетел ближайшим рейсом.

Биение в правом виске резко прекращается.

– Полиция?

Марк усердно кивает.

– Да-да. Вчера мне позвонил этот Бернд Брюлинг. Сказал, что им нужна моя помощь.

– Герд Брюлинг, – поправляю я машинально, в то время как разум пытается постичь значение сказанного. – Твоя помощь? В чем?

– Подробностей я и сам пока не знаю. Но, – тут он глубоко вздыхает, – думаю, очевидно, что я сделаю все от меня зависящее, если это поможет найти Лену.

Карин выглядит тронутой, и он поворачивается к ней.

– У меня ведь у самого дочь. Не представляю, как я продержался бы, окажись на вашем месте. – Он снова переводит взгляд на меня. – Пожалуй, сошел бы с ума.

Я игнорирую его многозначительный взгляд.

– Но что-то ведь Герд Брюлинг сказал тебе по телефону.

Марк пожимает плечами.

– Лишь о том, что я, возможно, сумею помочь. Теперь, когда объявилась другая женщина и у них появился новый след. Как там дети? Мальчик и девочка, так ведь? Господи, – он задумчиво улыбается, – чтобы моя Лена – и мама… немыслимо.

– Твоя Лена…

– Детям непросто в этих обстоятельствах, – торопливо вставляет Карин. – Конечно, нельзя сказать, что они в порядке. Йонатан глубоко травмирован, у Ханны подозревают легкую форму… Дорогой, как там называется этот синдром?

– Аспергера, – выговариваю я сквозь зубы.

– Точно, синдром Аспергера. Это такая форма аутизма, при которой у людей возникают трудности во взаимодействии с окружающими. Они склонны воспринимать вещи буквально и поэтому не в состоянии устанавливать взаимосвязи…

– Да, но это нормально, если человек всю жизнь провел в изоляции, разве нет? Как им взаимодействовать с окружающими? Они этого просто не умеют.

– А я что говорю! – восклицаю я и вскидываю палец кверху. – В точности мои слова, Марк! Нельзя считать это нарушением! Ты бы знал, какая Ханна смышленая!

– Но, Маттиас, фрау Хамштедт тебе ведь объясняла, – напоминает Карин. – У многих пациентов с синдромом Аспергера интеллект развит выше среднего. Речь скорее о том, как они воспринимают мир…

Марк качает головой.

– Может, девочке надо просто привыкнуть ко всему.

– Мои слова, – повторяю я и хлопаю в ладоши.

Карин вздыхает.

– Посмотрим, как пойдут дела. Так или иначе, в Регенсбурге о них позаботятся. Психотерапевт знает свое дело.

– Хотя Карин может лишь предполагать, – замечаю я, обращаясь к Марку. – Ведь она не ездит со мной навещать детей.

– Да ну? – Марк с удивлением смотрит на Карин. Та опускает глаза.

– Наверное, мне тоже нужно ко всем привыкнуть, – произносит она тихим голосом.

– Все будет хорошо. – Марк снова берет ее за руку.

– Когда ты встречаешься с Брюлингом? – спрашиваю я.

– Думаю, чем скорее, тем лучше. По телефону я не мог сказать ему, каким рейсом вылечу. Так что он пока не знает, что я уже в Германии. Но я позвоню ему завтра с утра.

– Держи нас в курсе, ладно?

– Конечно, Маттиас, это само собой.

Отцу пропавшей тусовщицы из Мюнхена предъявлено обвинение в причинении вреда

Мюнхен – Маттиас Бек, отец пропавшей в январе Лены Бек (23 года), обвинен в нанесении телесных повреждений. Суд приговорил мужчину к штрафу в размере 7 тысяч евро после нападения на бывшего друга его дочери, начинающего актера Марка С. (26 лет). Маттиас Бек, по его же показаниям, был убежден, что Марк С. ответственен за исчезновение Лены Бек. Судом было принято во внимание эмоциональное состояние, в котором Маттиас Бек находился в момент нападения. Приговор вступил в силу. Пострадавший доволен решением суда. «Герр Бек бросился на меня, как дикий зверь, я испугался за свою жизнь. И я рад, что ему это не сошло с рук. Его состояние можно понять, но подобное поведение необходимо было пресечь, чтобы обезопасить не только меня, но и других».

Ясмин

Комод, второй ящик сверху. Я сижу на кровати и наблюдаю за Кирстен. Как она берет нужный носок и прощупывает, прежде чем развернуть. Слежу за ее лицом. Ее глаза, всегда такие чистые, а теперь омраченные. Поджатые губы. Дрожащими пальцами она достает из носка стеклянный осколок, на котором еще видны присохшие кровавые разводы.

– Это…

– Осколок снежного шара, который полиция так и не нашла.

– А зачем ты забрала его с собой? Надеюсь, не в качестве сувенира?

Я качаю головой.

– Мне отдала его Ханна, в больнице. Врач дал мне успокоительное, и я уже отключалась. И вот в палате появилась Ханна и вложила осколок мне в руку. И сказала при этом: «Я все запомнила». Когда я пришла в себя, то решила, что это была галлюцинация. Но потом заметила, что держу осколок в руке.

– Но почему она дала его тебе?

– Поначалу я тоже не могла понять. Но теперь, после этого письма, мне кажется, что Ханна пытается напомнить мне о моей вине.

Я вспоминаю те минуты в «Скорой», то странное чувство, которое овладело мною, когда я услышала ее голос. Ее имя Лена, произнес этот голос, и тогда я решила, что он звучит лишь у меня в голове, списала все на шок и успокоительное. Это странное чувство усилилось, когда я узнала от Кама и Мюнхена, что Ханна действительно ехала со мной и теперь находится в больнице, возможно, в палате по соседству или, в крайнем случае, на другом этаже. Странное ощущение, как будто что-то не так. Ханна никогда не покинула бы хижину. При этом я кричала ей, всего несколько часов назад. Кричала им обоим, чтобы бежали за мной. «Бежим, ну! За мной!» Но дети не побежали. Йонатан сидел возле неподвижного тела на полу и тихо скулил. Ханна стояла рядом, потрясенно уставившись на меня. Только что я ударила их отца снежным шаром, со всей силы, с диким воплем.

– Они винят меня в смерти отца.

– Ясси, это маленькие дети.

– Ханне уже тринадцать, а Йонатану – одиннадцать.

– Они дети.

– Осколок – это знак.

– Я тебя прошу.

– И письмо было задумано как напоминание. Я не должна забывать о том, как поступила с ними. Они хотели, чтобы я оставалась их мамой, навечно. А я навечно разрушила их жизнь… – Я понижаю голос до шепота. – Она все запомнила.

– Ясси, на письме нет даже обратного адреса. Его, наверное, просто бросили тебе в ящик. Или ты всерьез полагаешь, что два ребенка в психиатрической клинике сумели выйти, чтобы шататься по Регенсбургу и раскидывать письма по ящикам? – Она поднимает кончиками пальцев окровавленный осколок. – Почему ты не отдала его полиции?

– Не знаю. Наверное, не хотелось снова давать объяснения. Так что я спрятала его под матрасом, а потом, когда мама привезла сумку, переложила туда.

Я делаю паузу, чтобы всмотреться в ее лицо, прежде такое родное. Лицо, в котором движение век содержало в себе ответ, а поджатые губы заменяли целую дискуссию. Лицо, которое теперь кажется мне чужим, как и мое лицо кажется чужим ей. Как и все во мне должно казаться ей чужим.

– Ты не понимаешь, – заключаю я.

Кирстен молчит.

– Ты и не должна, все нормально.

– Но я хочу тебя понять, Ясси! Только это нереально сложно.

Я слабо улыбаюсь. Он был прав.

У тебя нет никого, кроме нас. Будет лучше, если ты осознаешь это.

Ханна

Поначалу мне здесь больше нравилось. В больнице, я имею в виду. Не сказать, что было хорошо, но получше. Нам с Йонатаном разрешали спать в одной комнате. И есть мы могли там же, только мы вдвоем, и нам не приходилось сидеть в большом зале с другими детьми. И никто нам не досаждал. Конечно, фрау Хамштедт со своими помощниками частенько заглядывали, но нам это не мешало. Нам разрешали ходить в туалет строго по графику, и они постоянно спрашивали, не нужно ли нам чего. Я попросила принести мне Фройляйн Тинки, но фрау Хамштедт сказала, что полиция не нашла ее. Наверное, она улизнула, когда мы с мамой сбежали из хижины. Или когда входили полицейские. Наверняка они толком не заперли дверь. Представляю, как испугалась Фройляйн Тинки, когда незнакомые люди вломились в хижину, и сбежала в лес. И теперь сидит где-нибудь в зарослях, напуганная и голодная, и не может найти дорогу домой. Или, что кажется мне более вероятным, отыскала обратную дорогу, но перепугалась еще больше, когда обнаружила, что нас там уже нет.

– Мне жаль, Ханна, – сказала фрау Хамштедт, когда я загрустила. – Представляю, как ты любила эту кошку. И я уверена: с ней все хорошо.

Потом она добавила, что держать животных в больнице все равно нельзя. Тогда я впервые подумала, что здесь не так уж хорошо, как могло показаться.

И еще через несколько дней я в этом удостоверилась.

Нам сообщили, что будет лучше, если мы с Йонатаном расселимся по разным комнатам и начнем есть вместе со всеми. Перестали спрашивать, чего мы хотим, и заперли туалет. Я как-то еще перенесла это, а вот Йонатан трижды в день напускал в штаны. Тогда ему стали давать желтые таблетки, и все было неплохо. По крайней мере, он еще старался на сеансах по рисованию и разговаривал со мной. Только со мной, больше ни с кем. Как-то раз он сказал, что ему кажется, будто нас держат здесь в наказание. Я сказала, что это не так и ему не о чем беспокоиться, потому что нас скоро заберут. Что обещано, того уже не отнять. Йонатан мне не поверил.

Вскоре после этого он стал во время еды биться головой о стол. И ему начали давать синие таблетки. Теперь он вообще не разговаривает и на сеансах рисования просто чиркает по листу. Я говорила ему, чтобы он старался лучше, а Йонатан словно не слышал меня. И каракули его так безобразны, что нам даже не дают рисовать в одно время. Теперь он начинает на час раньше меня, и мы почти не видимся. Только когда он выходит после рисования из кабинета фрау Хамштедт, а я дожидаюсь в коридоре своей очереди. Вот как сегодня.

Мне не нравятся его пустые глаза. Я знаю, что он таращится так только из-за синих таблеток, но мне все труднее любить его. Он даже не здоровается, когда видит меня. Всегда нужно быть вежливым и здороваться. Фрау Хамштедт выводит его за дверь, и в коридоре его уже ждет санитар, который привел меня.

– Позаботитесь о молодом человеке, Петер?

Санитар отвечает:

– Лады, – хотя такого слова вообще не существует, и обращается к Йонатану: – Ну, малой, как дела? Что сегодня нарисовали с фрау Хамштедт?

Йонатан лишь молча шаркает ногами.

– Отлично, – добавляет тем не менее санитар. – Ну, давай-ка отведем тебя в палату, приятель.

Я смотрю им вслед, как они шагают по коридору. Даже если не считать туповатого взгляда, Йонатан и в остальном выглядит совершенно иначе. Даже сзади видно, что у него не расчесаны волосы; посередине, в том месте, которым голова прошлой ночью лежала на подушке, они торчат в разные стороны. А дурацкие серые штаны, которые ему выдали, сползают чуть ли не до самых колен. У меня такие же штаны, только розовые. Но лучше бы мне отдали мои вещи из дома.

Йонатан и санитар уже у стеклянной двери, отделяющей коридор от лестничной площадки.

– Ну что, Ханна, – произносит фрау Хамштедт, – твоя очередь?

Я не отвечаю и даже не смотрю на нее, потому что хочу посмотреть, куда на этот раз повернут Йонатан и санитар, направо или налево. Слева располагается лифт, справа – лестница. Нам теперь нельзя пользоваться лифтом, тоже из-за Йонатана. В первый раз он так громко кричал, что у меня дрожало в животе. Вот прямо вибрировало. А все потому, что он не понял принцип работы лифта, маленький болван. Фрау Хамштедт сказала, это из-за того, что кабина слишком тесная, и двери во время движения закрываются. Я ему объясняла, что лифт поднимается на тросах и, конечно же, двери должны быть закрыты, иначе можно просто выпасть. Поэтому я каждый день провожаю их взглядом, и если Йонатан не поворачивает к лифту, это значит, что ему ничуть не лучше, как все утверждают. Он совсем не хочет прилагать усилий, чтобы снова стать моим братом.

Они поворачивают направо, как всегда.

– Ты идешь, Ханна?

Я говорю:

– Да.

И вхожу в кабинет фрау Хамштедт.

Окна открыты: фрау Хамштедт всегда проветривает кабинет между сеансами. Мне нравится, когда окна открыты. Тогда жалюзи тоже подняты, и можно увидеть небо. Иногда оно голубое, а иногда серое, и ни разу я не видела его коричневым, потому что в кабинете фрау Хамштедт не нужно надевать затемненные очки. Мне совсем не нравится коричневое небо. Я жду, пока фрау Хамштедт закроет окна и опустит жалюзи. Затем она говорит мне садиться. Мое место за детским столиком, и там уже приготовлен лист и заточенные карандаши. У стены расположен большой стол фрау Хамштедт, и перед ним тоже стоят стулья, но я там еще ни разу не сидела.

– Сегодня мы поступим немного иначе, – сообщает фрау Хамштедт, усевшись напротив меня за детским столиком.

Ее длинные ноги не помещаются под низким столиком. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Невежливо смяться над другими, даже если кто-то смешно выглядит на детском стульчике.

– Хочешь знать как?

Киваю.

– Во-первых, у меня для тебя хорошие новости. Готова услышать?

Снова киваю.

– Сегодня тебя заберет дедушка.

У меня захватывает дух.

– Домой?

На этот раз кивает фрау Хамштедт.

– Ты рада?

Хочется еще раз кивнуть, но я сдерживаюсь. Глупо, если мы так и будем поочередно кивать. Кроме того, ее вопрос сам по себе глупый, потому что я уже сто раз говорила ей, что хочу домой. Вполне очевидно, что я рада.

– Сейчас? – спрашиваю я вместо этого.

– Позже. Сейчас ты мне еще нужна, – отвечает фрау Хамштедт, и при этом вид у нее очень важный.

– Для чего?

– И это наш второй пункт на сегодня.

Она неуклюже поднимается со стульчика и проходит к своему столу. Я вижу только ее спину, но слышу при этом шелест бумаг. Когда же фрау Хамштедт вновь поворачивается ко мне, я замечаю рисунок в ее руках. Сразу видно, что его нарисовал Йонатан, сплошь черные каракули. Фрау Хамштедт возвращается к столику и снова усаживается на свое место. Протягивает мне рисунок Йонатана. Только теперь я примечаю, что посреди черных каракулей нарисовано что-то еще.

– Возьми, – говорит фрау Хамштедт и помахивает листком.

Я беру рисунок и кладу перед собой на стол. С тех пор как мы с Йонатаном стали рисовать по отдельности, фрау Хамштедт ни разу не показывала мне его рисунки.

– Мне нужна твоя помощь, Ханна, чтобы разобраться, что же он тут нарисовал.

Я провожу пальцем по нарисованному лицу – вернее, тому, что еще проглядывает под черными каракулями. У него хорошо получилось, в кои-то веки Йонатан постарался.

– Это ваша мама, ведь так?

Йонатан нарисовал ей длинное платье. Только у нее наверняка мерзнут ноги, потому что он позабыл нарисовать ей ботинки, маленький болван.

– Ханна?

– Да, похоже на то.

– То есть ваша родная мама, та самая, которая родила тебя и Йонатана? Или это женщина, которая появилась в хижине после нее?

– Папа сказал, что это не имеет значения.

– Не имеет значения?

Я мотаю головой.

– Не имеет значения, она родила нас или нет. Главное, что она хорошо себя ведет и любит нас.

– Папа так и сказал? И как, по-твоему, он был прав?

Я пожимаю плечами.

Теперь фрау Хамштедт смотрит на меня так, будто я должна еще что-то сказать, но я молчу. Она выжидает положенное время, а потом продолжает сама:

– Посмотри на рисунок внимательнее, Ханна.

Я смотрю. Мама что-то держит в руках – сверток с лицом.

– Кажется, у нее в руках ребенок. – Фрау Хамштедт указывает пальцем на сверток. – Это Йонатан?

Я мотаю головой.

– Или ты, Ханна? Это ты?

– Должно быть, это Сара. Но Йонатан не совсем правильно ее нарисовал. Видите? – Я указываю на ее рот. – Здесь она улыбается, а на самом деле Сара только кричала.

Когда я поднимаю глаза, то вижу, что лицо и шея у фрау Хамштедт покрылись красными пятнами.

– А кто такая Сара?

– Наша сестренка. – У меня начинает чесаться шея, как будто красные пятна перешли с лица фрау Хамштедт ко мне. – Только она у нас недолго прожила, потому что от нее были одни неприятности.

Маттиас

Когда детей по назначению полиции осмотрели в больнице Кама, их перевели в Регенсбург. Хоть в Каме тоже есть психиатрическое отделение, там не специализируются непосредственно на детях. Я предпочел бы клинику в Мюнхене, но поскольку на тот момент еще не было анализов ДНК, доказывающих наше родство, меня никто не слушал. И вот уже две недели я каждый день езжу из Мюнхена в Регенсбург и обратно. Полтора часа в одну сторону, если без пробок. Карин считает, что это не оправдывает себя, и я мог бы использовать время с большей пользой. Она то и дело спрашивает, когда я намерен вновь открывать контору, и даже говорит, что работа с налоговой отчетностью пошла бы мне на пользу. Хотя мы оба знаем, что после исчезновения Лены и последующего поливания грязью в прессе клиентов у меня все равно почти не осталось. После той ночи вот уже две недели как на двери висит табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Карин время от времени заезжает в контору, чтобы прослушать сообщения на автоответчике и полить цветы. Прежде я мог позволить себе двух ассистенток – в то время, когда клиенты видели во мне лишь дотошного налогового консультанта, а не криминального субъекта, избивающего восходящих кинозвезд. Карин еще не знает, что я подумываю и вовсе не открывать контору. Как-никак мне уже шестьдесят два, ипотека давно выплачена, имеются кое-какие сбережения. Я мог бы выйти на пенсию и стать дедушкой. Abuelo…

– Нет, не стоит, – ответил я за завтраком, когда Карин предложила поехать со мной в Регенсбург, за Ханной. – Дорога и в самом деле утомляет, тут ты права. По А9 всегда плотное движение; сама знаешь, сколько времени у меня уходит.

За последние две недели я не раз опаздывал к ужину.

В действительности мне хочется забрать Ханну одному. От одной лишь мысли, что я привезу ее домой, меня переполняет радость. Лена в детстве любила поездки на машине. И во время долгих пробегов частенько вынуждала меня делать остановки. Как-то раз мы проезжали луг, целое поле подсолнухов, и Лена вцепилась своими ручонками в подлокотник и трясла его, пока я не сдался. Тогда мы остановились у обочины, чтобы нарвать подсолнухов и посмотреть на облака. Иногда мы останавливались у придорожных мотелей, просто потому, что ей хотелось мороженого. Думаю, она рассказывала Ханне об этих поездках, причем во всех подробностях. Лена обо всем ей рассказывала. К примеру, Ханна знает, как выглядит наш сад, словно сама бывала там сотни раз. Участок располагается за пределами жилой зоны в Мюнхен-Гермеринг, где мы живем. Это сказочное место, прямо на границе лесного массива. Я унаследовал его от матери, бабушки Лены, которую звали Ханна. Раньше мы часто проводили там выходные. Лена любила гортензии. Я хочу свозить туда Ханну, когда она обживется у нас, желательно поскорее, пока гортензии не отцвели.

И вот я сижу в нашем стареньком «Вольво», на заднем сиденье пока никого, до Регенсбурга еще двенадцать километров. Во внутреннем кармане вибрирует телефон. Я игнорирую звонок, и вовсе не потому, что говорить по телефону во время движения запрещено. В голове у меня проскальзывает мысль, что на другом конце линии окажется фрау Хамштедт и сообщит о том, что, мол, она передумала. И мне не позволят забрать Ханну. Или Карин. Карин могла бы сказать то же самое, но по другим причинам. Я выкручиваю радио погромче. Прогноз погоды пророчит чудесный день, и я никому не позволю его испортить.

Когда я сворачиваю на парковку для посетителей, часы показывают половину двенадцатого. Я приехал слишком рано, мы договаривались на двенадцать. Глушу мотор и достаю телефон. Четыре пропущенных, и все от Карин. Кроме того, она отправила сообщение, но я благоразумно его не открываю. Обратной дороги нет. Это совершенно нормально, Ханна должна быть у нас. Убираю телефон в карман и выхожу из машины.

Окружная клиника размещается в нескольких строениях, образующих кампус. Как маленькая деревня. Каждый день я прохожу мимо таблички, указывающей путь к «Отделению детской и подростковой психиатрии, психосоматики и психотерапии». Жуткое слово «психиатрия». Для Ханны это «детская больница», для меня – «центр реабилитации».

Я вхожу в здание. Этот корпус напоминает мне многоэтажную версию старой школы, где училась Лена. Много стекла, ярко выкрашенные стальные фермы. Женщина в регистратуре уже знает меня и машет рукой.

– Добрый день, герр Бек!

– Здравствуйте, фрау Зоммер. Рановато я…

– Ничего страшного, поднимайтесь. Вас там уже ждут.

* * *

Поднимаюсь на третий этаж и направляюсь к кабинету фрау Хамштедт. И еще издали узнаю Франка Гизнера, хоть он и стоит ко мне спиной. Такое впечатление, будто у него нет другой одежды, кроме этого серого костюма, слишком свободного в плечах, отчего спина кажется шире, чем есть. Рядом с ним еще двое полицейских в форме и фрау Хамштедт. Все четверо переговариваются вполголоса, пока фрау Хамштедт не замечает меня, резко замолкает, и в следующий миг остальные поворачивают головы.

– А, герр Бек! Хорошо, что вы приехали, – говорит Гизнер.

Я замедляю шаг. Вдруг приходит в голову, что фрау Хамштедт по каким-то причинам заручилась поддержкой полиции, чтобы не отдавать мне Ханну. Но я расправляю плечи и вздергиваю подбородок. Ханна моя внучка, а я ее abuelo, и заберу ее домой.

– Фрау доктор Хамштедт, герр Гизнер, – произношу я сдержанно и киваю двум полицейским.

– Герр Бек, – фрау Хамштедт улыбается, – хорошо, что вы приехали.

– Что-то с Ханной? Где она?

– Не волнуйтесь, герр Бек. Ханна ждет в кабинете.

– Какие-то проблемы?

Гизнер кладет руку мне на плечо и вздыхает.

– Есть новые подробности, – говорит он затем. – Фрау Хамштедт позвонила мне и рассказала о последнем разговоре с Ханной. Герр Бек, по всей вероятности, есть еще и третий ребенок.

– Сара, – добавляет фрау Хамштедт.

– Сара, – повторяю я машинально.

Фрау Хамштедт кивает.

– Вы нужны нам, герр Бек. Помогите разговорить Ханну.

Ханна

Меня беспокоил мамин крик. Беспокойство – это не страх, но и в нем нет ничего хорошего. Я вскочила с края кровати и прижалась к папе, стоявшему тут же. Какое счастье, что он был с нами! В доме было тепло, он готовил для нас, и вот теперь крепко обнял меня. Его правая ладонь легла мне на правое ухо, так что я слышала море. Левым ухом я прижималась к его животу. С одной стороны шумело море, а с другой – урчал его живот.

– Не бойся, родная, – сказал папа и погладил меня по волосам. – Боль – хороший знак. Это значит, что ребенок вот-вот появится.

Я взглянула на маму. Она металась в постели, и лицо у нее было безобразное. Простыня под ней скомкалась. Серебристый браслет стучал о стойку кровати, ноги путались в одеяле.

– Все хорошо, Ханна, все хорошо, – выдавила мама в промежутке между криками.

– Поможем маме, подержим ее за руку? – предложил папа.

Поначалу я не была уверена, но потом кивнула. Все хорошо, боль – это хороший знак. Ребенок вот-вот должен был появиться.

Но это было не так, они ошибались. Ребенок не появлялся.

А мама кричала уже второй день.

У меня уже не было желания держать ее за руку, ни у кого не было. Мы все устали, не могли спать под крики и нервничали. Даже Фройляйн Тинки. Тем утром она опрокинула мою чашку. Все какао разлилось по столу и заляпало пол. При этом она знала, что ей нельзя на стол. Пришел папа – должно быть, услышал, как я ругаю Фройляйн Тинки. Он подтвердил, что кошкам нечего делать на столе. Фройляйн Тинки пыталась спрятаться под диваном, но папа нашел ее, схватил за шкирку и отнес за дверь. Поначалу я думала, что так и нужно, пусть будет ей уроком. Но как только папа захлопнул дверь, я забеспокоилась. Снаружи опасно. Что, если Фройляйн Тинки заблудится и не найдет обратной дороги? Если испугается? Подумает, что мы ее больше не любим? В тот момент мама закричала особенно громко. Папа хотел проведать ее, а потом принести ведро и тряпку, чтобы я могла убрать за Фройляйн Тинки.

– Папа, – позвала я поспешно, прежде чем он вышел.

Папа повернулся ко мне.

– Ты хотела что-то сказать, Ханна? – Он улыбнулся, опустился на корточки и протянул ко мне руки. Мы встретились взглядами. Папа всегда говорил: если кто-то не смотрит тебе в глаза, значит, он что-то скрывает.

– Надо впустить обратно Фройляйн Тинки, ей там слишком холодно.

– Только так она усвоит урок, Ханна, – сказал папа и поцеловал меня в лоб. – Мне нужно к маме, родная. Я нужен ей.

Я кивнула.

Я слышала мамины крики. И Фройляйн Тинки царапалась в дверь и жалобно мяукала…

* * *

– Ханна?

Дедушка. Должно быть, он заметил, что я погрузилась в раздумья.

Я смотрю поочередно на него, на фрау Хамштедт и на полицейского в сером костюме. Они сидят передо мной в кабинете фрау Хамштедт и ждут, что я расскажу им что-нибудь о Саре. Но мне совсем не хочется рассказывать о Саре. Утром я уже рассказывала о ней фрау Хамштедт, этого достаточно. Я рассказала, что Сара – наша сестренка, и что она прожила с нами совсем недолго. Фрау Хамштедт не захотела слушать дальше.

– Что ты имеешь в виду, Ханна?

– Что это значит?

– Хочешь что-нибудь нарисовать?

Я ответила львиным голосом «нет» и сказала, что хочу обратно в свою комнату. Мне хотелось еще немного отдохнуть. Всегда нужно отдыхать, прежде чем предпринимать что-то особенное. А сегодня мне как раз предстоит нечто особенное.

Дедушка отвезет меня домой. Я – его любимая внучка, мне это давно стало ясно. Ведь с Йонатаном он не ездит к врачам, хотя это и не его вина. Йонатан сам не желает никуда выходить. Поэтому он не был у стоматолога и не получил наклейку-звездочку.

– Ханнахен, – произносит дедушка. – Можешь спокойно рассказывать. Я ведь здесь, тебе нечего бояться.

Я не боюсь. Просто мне не хочется больше говорить о Саре. Почему всех интересует только она, когда есть кое-что и поважнее?

– Кто-нибудь разыскал Фройляйн Тинки? – спрашиваю я. – Наверняка она соскучилась по мне.

Маттиас

Гизнер предложил прогуляться по территории клиники. Я предпочел бы без промедлений забрать Ханну. Мы бы давно уже были в дороге. Но Гизнер сказал:

– Доктор Хамштедт сообщила мне о ваших планах, – и бросил многозначительный взгляд на Ханну.

По крайней мере, ему достало приличия, чтобы не обсуждать при ней мои намерения. Он кивнул на дверь.

– Пройдемся, герр Бек.

Ханна осталась с фрау Хамштедт. Я пообещал ей, что не задержусь надолго, и мне показалось, что уголки ее губ чуть изогнулись в улыбке. Воистину, ее улыбка завораживает.

– Я могу понять ваше желание забрать Ханну, герр Бек, – произносит Гизнер, как только мы оказываемся на усыпанной гравием дорожке.

– Доктор Хамштедт поддерживает эту идею, – замечаю я осторожно.

Если б мы с Ханной выехали в ближайшие полчаса, то смогли бы еще сделать пару остановок. А так будет слишком поздно, в этом Карин права. Она говорила, что будет лучше, если Ханна познакомится со своим новым домом при свете дня. Хотя Карин обосновала это тем, что я еще успею отвезти Ханну обратно, если ей у нас не понравится. Я ответил: «Так мы и поступим, дорогая», – и улыбнулся.

– Это мне тоже известно. – Гизнер достает сигарету. Не знал, что он курит. – Хотите?

Похлопываю себя по груди, по левому отвороту пиджака.

– Мой врач с меня шкуру спустит. Я уже дважды бывал на грани.

Понятия не имею, почему рассказываю ему о своих проблемах с сердцем. Возможно, добиваюсь сочувствия – позвольте старому больному человеку побыть с внучкой, ему все равно недолго осталось. Похоже, Гизнера это и в самом деле трогает.

– Это печально, – говорит он и выпускает через плечо дым от первой затяжки, в сторону от старого больного человека. – Так мне лучше…

– Да ну бросьте, мне не мешает. Вы хотели поговорить со мной.

– Верно. Как я уже сказал, нетрудно понять ваше желание забрать Ханну. Ключевой вопрос тут – и я уже задавал его фрау Хамштедт – вот в чем: не удастся ли извлечь из этого пользу для расследования? Доктор Хамштедт видит в этом неплохой шанс.

– Не понимаю.

Гизнер кивает на скамейку в нескольких шагах от нас.

– Присядем на минутку.

Мы шагаем в молчании, под ногами хрустит гравий.

– Герр Бек, – вновь начинает Гизнер, когда мы усаживаемся на скамейку. – Ханна – очень важный свидетель в этом деле, хоть с ней и непросто. Я не особо разбираюсь в психологии, но даже мне ясно, почему доктор Хамштедт не советует оказывать на нее давление. С другой стороны, в ходе расследования Ханна до сих пор не оказала нам серьезной помощи.

– Я думал, с детьми всегда непросто в таких делах…

– В общем-то, да… – Гизнер делает затяжку. – Когда мы допрашиваем детей, то обычно сталкиваемся с двумя типами реакции. Некоторым требуется время, прежде чем заговорить, поскольку они напуганы, и затем рассказывают лишь самое необходимое. Другие, напротив, заговаривают сразу, и их буквально прорывает, будто они только и ждали такой возможности. И тогда наряду с описанием преступления можно узнать, что они ели на обед и что сказал Эрни в последнем выпуске «Улицы Сезам». – Он усмехается, мое лицо остается неподвижным. Гизнер прокашливается. – Так вот. Эти дети – даже чуть младше Ханны, – по крайней мере, понимают, для чего нам нужна их помощь, и по мере сил стараются внести свой вклад в расследование.

– Честно говоря, я все еще не понимаю, к чему вы клоните, герр Гизнер.

Тот наклоняется, чтобы затушить сигарету о землю.

– Очевидно, Ханна не относится ни к одной из этих категорий, что лишь усложняет дело. – Когда он выпрямляется, я замечаю странное выражение на его лице. – Вы же заметили, до чего она любознательна? – Он хмурит лоб и пристально смотрит на меня. – К примеру, она запросто объяснила, как работает мигалка полицейской машины. Но когда я спрашиваю имя ее отца, то слышу в ответ лишь «папа» или вовсе молчание. Естественно, меня удивляет, как такое возможно. Девочка, которая на любой вопрос пытается найти ответ? Неужели ее не удивило, почему вдруг вместо Лены в хижине появилась фрау Грасс? Выходит, она просто приняла исчезновение мамы как должное?

– Так, стоп. – Я раздраженно взмахиваю рукой. – Не думаете же вы, что Ханна сознательно что-то скрывает? – У меня вырывается смешок. – Это называется травмой, герр Гизнер. Как знать, что вытворял этот маньяк, если Ханна осмеливалась задавать лишние вопросы?

Гизнер опускает взгляд и начинает шаркать по гравию носком ботинка.

– Но теперь-то маньяк мертв, – произносит он через некоторое время и заглядывает мне прямо в глаза. – За прошедшие две недели я девять раз беседовал с Ханной. Девять раз, герр Бек. – Он пожимает плечами. – Зато теперь мне известно, какая высота у Эйфелевой башни, которую они якобы посещали с мамой. Триста двадцать метров.

– Триста двадцать четыре, – поправляю я, начиная нервно ерзать. Совсем неудобно сидеть на жесткой скамейке. – При всем уважении, герр Гизнер, полагаю, ни мне, ни вам не понять, что происходит с психикой в подобных экстремальных обстоятельствах. Но вы разыскали хижину, у вас есть тело, ДНК-тесты, которыми вы так гордитесь… Так разберитесь в этом деле без помощи Ханны. Найдите тело моей дочери.

– Именно это мы и пытаемся сделать, герр Бек! И я уверен, что Ханна может здорово помочь нам в этом. Но похоже, ее что-то сдерживает. Что бы это могло быть, по-вашему?

– Почему бы вам не оставить мою внучку в покое и не допросить эту фрау Грасс? Вы хотите, чтобы я между делом допросил Ханну, так? Вам ведь необходимо извлечь пользу для расследования? Вы сказали, что не хотите оказывать на нее давления. Нет, это вы предоставляете мне! Я должен разобраться в этом деле за вас, так это называется.

– Боже правый, герр Бек, никто такого не говорил. Я лишь имел в виду, что если вы нашли подход к Ханне, то есть вероятность, что она откроется вам и расскажет некоторые подробности, которые помогут в расследовании.

– В расследовании, – повторяю я.

– Я лишь прошу вас о содействии. Вы хотите разыскать свою дочь, мы тоже.

– Раз уж вы просите о содействии – фрау Грасс лжет. Не благодарите.

– Вы можете сказать по этому поводу что-то конкретное? Что навело вас на эту мысль? Возможно, Ханна что-то говорила…

– Что навело? Простой здравый смысл, герр Гизнер! Вот похищенная женщина; вдруг она начинает играть в семью, строит из себя любящую жену и мать… – Гизнер раскрывает рот, чтобы прервать меня, но я вскидываю руку. – Да-да, по принуждению, я в курсе. И тем не менее она не пыталась выяснить, что там происходит? Выяснить, какая участь постигла женщину, которая была там до нее? Не попыталась заговорить с предполагаемым похитителем? И вы всерьез в это верите, герр Гизнер?

– Герр Бек, фрау Грасс – такая же жертва, как и ваша дочь.

– Но, в отличие от моей дочери, она выбралась оттуда живой.

– Я понимаю, вы озлоблены. Но не стоит вымещать злобы на фрау Грасс. Это нечестно, вам так не кажется?

Я вздыхаю.

– Кроме того, вы сами говорили, герр Бек, что ни мне, ни вам не понять, что происходит с психикой в подобных экстремальных обстоятельствах.

Последние несколько минут у меня учащенно бьется сердце, и к этому добавляется знакомое ощущение тяжести в груди. Да еще приходится сидеть на жесткой скамье… Я поворачиваю голову и смотрю через плечо на здание, где меня дожидается Ханна. Пытаюсь думать о ней, о том, как мы вместе выйдем оттуда и поедем прочь, домой. Но мысли вновь спотыкаются о Ясмин Грасс. Эта женщина… Хотелось бы мне поговорить с ней лично, послушать, что она скажет. А при необходимости – схватить за шкирку и вытрясти из нее ответы. «Отвечай, где моя дочь? Что тебе известно? Почему тебе удалось выбраться живой, а моей дочери – нет?» Но шансы нулевые. После той ночи, когда выяснилось, что это не моя дочь, мне так и не дали поговорить с ней. «Для твоего же блага», – как выразился Герд. Возле ее палаты выставили охрану.

– Это просто мое ощущение, герр Гизнер, – произношу я как можно спокойнее, чтобы снизить пульс до здорового ритма. – С этой женщиной что-то не так, она явно чего-то недоговаривает.

Гизнер издает неопределенное:

– Хм…

И достает из внутреннего кармана лист бумаги. Расправляет его и протягивает мне.

– Вам знаком этот человек?

Я достаю очки для чтения.

– Нет, – отвечаю затем. – А кто это?

– По результатам восстановительных процедур, это человек, найденный в хижине.

– Человек, который похитил мою дочь?

– Предположительно.

«Нормальный», – такова моя первая мысль. Он выглядит совершенно нормально. И это больше всего пугает. Я пытаюсь понять, какое впечатление производит на меня это лицо, ощутить некое отторжение, которое могло бы хоть как-то утешить. Лена стала жертвой чудовища, какой-нибудь твари, чья жестокость видна за километр. Против такого у нее не было бы шансов. Однако на бумаге в моих руках изображен нормальный человек. Такой, который вполне мог бы жить с нами по соседству. Быть одним из моих клиентов. Адвокатом или автослесарем. Он мог бы зайти за Леной, забрать ее на свидание, и я пожелал бы им хорошего вечера. Возможно, он понравился бы мне с первой встречи. В отличие от Марка Суттхоффа, в чьей улыбке я сразу заподозрил некую гнильцу. Мгновение я не могу понять, испытываю ли разочарование оттого, что на изображении не увидел именно его лицо. Или облегчение, поскольку накануне вечером, когда мы сошлись с ним во мнении по поводу Ханны, я впервые подумал, что мог ошибаться на его счет. Возможно, я был несправедлив к Марку.

– Вы уверены, герр Бек? – вклинивается в мои раздумья голос Гизнера. – Посмотрите внимательно, не спешите.

Я киваю. Человек, который похитил и, вероятно, убил мою дочь. Этот совершенно нормальный, неприметный человек.

Не отрывая взгляда от изображения, я качаю головой:

– Нет, я его не узнаю́.

Гизнер вздыхает. Я перевожу на него взгляд.

– Вы показывали это Ханне?

– Да, сегодня утром, до вашего приезда. Она посмотрела и похвалила мои навыки в рисовании. – Он снова вздыхает.

– Вы должны это опубликовать! Во всех газетах, в каждом выпуске новостей! – У меня трясутся руки от возбуждения. – Кто-то должен узнать скотину.

Гизнер снова вздыхает, после чего добавляет:

– Мы подумаем над этим, герр Бек. Но, как правило, после публикации человека узнает буквально каждый второй. Люди звонят и сообщают: это мой сосед, учитель моих детей, мой дантист. Нескончаемый поток показаний. Потребуется немало времени, чтобы проработать все это, причем без каких-либо гарантий на результат.

– То есть для вас это слишком обременительно? Это ваша работа, герр Гизнер!

Тот не отвечает.

У меня снова отчаянно колотится сердце.

– Значит, вы ничего не предпримете? Оставите все как есть?

– Нет-нет, герр Бек, ни в коем случае. – Он забирает у меня листок, складывает пополам и убирает обратно во внутренний карман. – Для начала мы опросим ближайшее окружение.

– Но я и есть ближайшее окружение Лены! И говорю вам, что не узнаю этого человека.

– Герр Бек, я понимаю, что вы были очень близки с дочерью, но…

Гизнер запинается. Я догадываюсь, что он сейчас скажет, прежде чем подберет слова, чтобы не оскорбить старого, несчастного, больного человека. Само собой, он читал документацию тех лет. Конечно, Герд рассказывал ему о расследовании после исчезновения Лены. Естественно, он ознакомился с заметками в газетах. С той ложью, в которую он, возможно, поверил, потому что слова выглядят столь весомо под жирными заголовками. Родители, которые толком не знали своего ребенка. Я помню каждую заметку, каждое слово…

Подруга пропавшей в Мюнхене студентки: у Лены были проблемы

Мюнхен – Яна В. (имя изменено редакцией) сидит на подоконнике своей гостиной на пятом этаже и обводит взглядом город. «Где ты, Лена?» – этим вопросом то и дело задается подруга пропавшей неделю назад студентки Лены Бек (читайте наш материал). Яна В. была последней, с кем связалась Лена перед исчезновением. «Она звонила мне по пути с вечеринки, – вспоминает Яна В., стараясь сохранять самообладание. – Мне следовало заметить, что с ней что-то не так, но я рассердилась, потому что Лена подняла меня из постели в такой час». В. рассказывает о содержании того телефонного разговора: «Лена сказала, что так не может продолжаться и что она хочет изменить свою жизнь». Однако В. не расслышала в этом крик о помощи. «Судя по голосу, Лена много выпила. Кроме того, она частенько порывалась что-нибудь изменить. Еще она подумывала о том, чтобы бросить учебу, что вполне имело смысл. Учеба ее не особо интересовала, и ее чаще можно было застать на вечеринке, чем на лекции. Наверное, поэтому она и провалила все экзамены в этом семестре». В. учится вместе с Леной на четвертом семестре педагогического факультета в университете Людвига-Максимилиана в Мюнхене. «Но мне кажется, она боялась разочаровать родителей. Ведь родители знали Лену совсем другой».

Возможно ли, что Лена пребывала в таком отчаянии, что задумывалась о самоубийстве и в ночь своего исчезновения прыгнула в Изар? Яна В. этого не исключает. «Хотя возможно, что Лена просто смоталась с каким-нибудь типом. Она постоянно рассказывала мне о новых знакомствах. Может, на этот раз она просто связалась не с тем человеком». Однако В. не теряет надежды когда-нибудь вновь увидеть подругу и обращается к ней со слезами на глазах: «Лена, если ты читаешь это, возвращайся домой. Мы все скучаем».

Этим утром водолазы предприняли очередную попытку найти тело. «Но пока поиски не принесли сколь-нибудь существенных результатов», – сообщает комиссар полиции Герд Брюлинг. При этом он не пожелал комментировать психическое состояние Лены Бек. Также полиции нечего сказать о показаниях женщины, которая якобы видела студентку в сопровождении мужчины на стоянке вблизи австрийской границы. Но: «Разумеется, мы проверяем любые сведения и ведем следствие во всех направлениях».

– Герр Бек? – Снова Гизнер.

– Да, хорошо, – отзываюсь я глухо. – Опросите, – и забираю воздух в кавычки, – ближайшее окружение. Друзей, которые якобы знали Лену гораздо лучше, чем я. Опросите их, не было ли этого типа среди многочисленных знакомых моей дочери. Допросите их как следует. – Я опираюсь о спинку скамейки и тяжело поднимаюсь. – Может быть, вы, в отличие от герра Брюлинга, поймете, сколько людей откровенно лгали, просто чтобы почувствовать собственную значимость. Хотя бы ради этого стоит попробовать. Да, и не забудьте, пожалуйста, насчет фрау Грасс.

Гизнер тоже поднимается и пристально смотрит на меня.

– Вы не должны сомневаться в себе, герр Бек. Родители хотят оградить своих детей, и это совершенно нормально. Только при этом они, к сожалению, забывают, что их дети – самостоятельные люди…

– Да-да, я понял, – отмахиваюсь я ворчливо и киваю куда-то в область его внутреннего кармана, где лежит листок с восстановленным лицом. – Можно я заберу распечатку в Мюнхен, чтоб показать жене? Все-таки она тоже входит в ближайшее окружение.

– Предоставьте это комиссару Брюлингу.

– Герр Гизнер, мне не хотелось бы лишний раз волновать жену. – Я прикладываю руку к груди. – Все эти процедуры слишком уж утомительны для нас.

– Мне запрещено отдавать что бы то ни было, серьезно. Сожалею.

Ладонь, лежащая у меня на груди, судорожно сжимается в кулак. Мое лицо перекашивается.

– Я мог бы сделать фото на телефон, если бы вы, скажем, отвлеклись на секунду, – произношу я хриплым, одышливым голосом. – Тогда я смогу показать снимок жене, и мы немедленно свяжемся с вами, если она узнает этого человека. Мы вроде как решили оказывать всяческое содействие друг другу?

Гизнер едва заметно качает головой.

– Даже если вы мне не верите, герр Бек. Я вас понимаю. И все же не готов сделать такое одолжение. Позвольте мне заниматься своей работой, а сами сосредоточьтесь на внучке. Так будет лучше для всех, поверьте.

Ханна

Дедушка вышел вместе с полицейским, но пообещал, что это не займет много времени. А это значит, что скоро я наконец-то буду дома.

Фрау Хамштедт предложила, пока мы ждем, еще немного порисовать. При этом она сказала, что мы могли бы что-нибудь нарисовать, а это совсем не так, потому что рисовала бы только я. Конечно, я обратила на это ее внимание. Впрочем, у меня все равно не было желания рисовать. Я решила, что за это время лучше попрощаться с Йонатаном. Всегда нужно прощаться перед уходом. Уходить, не попрощавшись, невежливо. В итоге фрау Хамштедт согласилась.

Мы выходим из ее кабинета и шагаем по коридору к стеклянной двери. Слева располагается лифт, справа – лестница. Я спрашиваю, нельзя ли нам воспользоваться лифтом. Фрау Хамштедт смотрит на меня так, как смотрит иногда мама во время занятий, если ее не устраивает мой ответ. Так, словно я не до конца что-то продумала.

Я пытаюсь объяснить:

– Это же просто система тросов. – Нельзя показывать раздражения и называть фрау Хамштедт дурочкой, иначе она точно не отпустит меня домой. – И двери должны быть закрыты, иначе можно запросто выпасть.

– Йонатан это знает и все-таки боится ездить на лифте, – отвечает фрау Хамштедт. – Но знаешь что, Ханна? Это тоже вполне нормально. Зачем разыгрывать из себя героя, если на самом деле это не так? Нормально, когда человек боится незнакомых вещей.

– Лифт, называемый также подъемником, представляет собой кабинку, которая движется по вертикальной шахте и используется для транспортировки с одного уровня на другой, точка, – вспоминаю я соответствующий раздел из толстой книги и давлю на кнопку с направленной кверху стрелкой, которая загорается желтым. Так, собственно, и вызывают лифт. – И мне совсем не страшно. Я ведь уже поднималась с мамой на Эйфелеву башню. Там, чтобы попасть на верхнюю площадку, нужно ехать в лифте почти триста метров.

Фрау Хамштедт хранит молчание. Лифт прибывает, издав мелодичный сигнал, и мы заходим внутрь. За нами закрываются серебристые дверцы, и фрау Хамштедт жмет на круглую кнопку с цифрой «два». Всего таких круглых кнопок три штуки, расположенных друг над другом, как светофор. Чтобы попасть на нужный этаж, необходимо нажать на соответствующую кнопку.

– А почему вы не брали Йонатана в свои поездки?

У меня захватывает дух, и даже вздрагивают уголки губ. Больше всего при поездках в лифте мне нравится это ощущение.

– Ханна?

Я снова раздраженно кривлю лицо.

– Потому что – я любимый ребенок.

Не знаю, сколько раз еще повторять ей это, чтобы она наконец поняла. Чтобы все вокруг это поняли. Всегда должен быть любимый ребенок, на которого можно положиться.

* * *

В комнате у Йонатана темно, жалюзи на окнах опущены. Видимо, проблема с сетчаткой у нас семейная. К тому же здесь плохо пахнет, застарелыми газами, что неудивительно, потому что никто не подумал о рециркуляторе. И у меня в комнате окно открывают только на то время, когда я ухожу есть или рисовать, или дедушка увозит меня на прием к врачу. Как-то раз я спросила, почему так, но ответа не получила. Думаю, все потому, что на ручках приспособлены маленькие замочки, которые нужно отпереть, прежде чем открыть окно. Должно быть, у них только один ключ, и помощникам фрау Хамштедт постоянно приходится его искать. Я им уже говорила, что они могут сделать так же, как делали мы у себя дома. Нам не приходилось раздумывать, куда подевался ключ, или подолгу искать его, потому что за ключами смотрел папа. Я сказала фрау Хамштедт, что им нужно просто выбрать одного человека, кто держал бы у себя ключи. Конечно, никто меня не послушал. Наверное, они думают, что я всего лишь ребенок и потому не очень-то умная. При этом я намного умнее их.

Йонатан сидит в дальнем углу, подтянув к себе колени. Фрау Хамштедт говорит:

– Здравствуй, Йонатан.

И очень тихо притворяет дверь, чтобы не напугать его. Но мне кажется, Йонатан принимает столько синих таблеток, что ему все равно, кто входит к нему в комнату. Даже не поднимает головы.

– Хочешь, я подожду снаружи? – спрашивает фрау Хамштедт, и я киваю.

Впрочем, снаружи в ее понимании – это встать в дверном проеме спиной к нам. Я приближаюсь к Йонатану мышиными шагами, хотя сомневаюсь, что он представляет угрозу. Теперь он вообще ничего из себя не представляет. Я сажусь рядом с ним, чтобы он услышал, как я шепчу. Если он вообще что-то слышит.

– Зачем ты нарисовал Сару?

Кажется, он едва заметно вздрагивает.

– Ты забыл, как мама кричала из-за нее? Ты на самом деле все позабыл?

Я все хорошо помню. Жуткие вопли. Безобразное лицо. Помню, как мама металась по кровати и била ногами; в конце концов браслет врезался ей в запястье, и кровь потекла по предплечью. Было много крови и еще больше воплей, от которых никто не мог спать. И эта история с Фройляйн Тинки… Если б мама так не кричала из-за Сары, то Фройляйн Тинки не опрокинула бы от испуга чашку с какао. И папа не выставил бы ее за дверь в наказание. Только вечером кошку впустили обратно. Фройляйн Тинки совсем окоченела и еще целую вечность лежала возле печки, пока не отогрелась. И все из-за Сары.

Она была странного цвета. Сиреневая и такая слизистая, обмазанная желтым и красным. Я отказывалась брать ее, пока мама не отмыла. Все было грязное: Сара, мама, вся кровать. Я стащила простыню с матраса. Папа сказал, что мама потеряла куда больше крови, чем в прошлые разы, когда рожала меня и Йонатана. Пятна и в самом деле были очень большие. Еще папа сказал, что нет смысла стирать белье. Он принес рулон больших мусорных мешков, а потом они втроем ушли отмываться. Мама вернулась, когда я уже снимала наволочку с подушки. И передвигалась она как-то странно и медленно, словно боялась, что у нее переломятся ноги. Она села на край кровати. Теперь младенец выглядел получше, стал чистым. Мама сказала, что все превосходно. Она превосходна, Сара. Имя означает «принцесса» [15]. «Превосходно» означает «совершенно». Теперь не было ничего лучше Сары. Я так устала – сначала мамины вопли, теперь писк Сары… Я затолкала белье в два мешка, как велел папа.

– Когда мы снова отправимся в путешествие, мама?

Сначала мама меня не услышала, и пришлось спросить еще раз.

– Пока не получится, Ханна, – ответила мама, не отрывая взгляд от Сары.

Этот ужасающий писк. Я не смогла бы даже определить, всё ли в порядке с рециркулятором.

– Можем взять ее с собой, – предложила я, хоть в действительности мне этого и не хотелось.

– Можем взять ее с собой, – повторила я.

Маме следовало посмотреть на меня, я ведь с ней говорила.

– Мама?

Было невежливо не смотреть на меня.

– Мама!

– Господи, Ханна! – прошипела мама. На этот раз она взглянула на меня, но совсем коротко, потому что Сара снова запищала, еще громче. – Ш-ш-ш, – протянула мама и погладила Сару по голове. – Она ведь еще совсем маленькая, Ханна. С таким маленьким ребенком нельзя путешествовать. Это слишком хлопотно.

– Но, мама…

– Не сейчас, Ханна, – только и сказала она.

– Что не сейчас? – Папа как раз вошел в спальню.

Я уже набрала воздуха, но мама опередила меня:

– Так, ничего.

Как будто наши путешествия ничего для нее не значили, словно их и не было вовсе. Теперь, когда появилась Сара.

– Кажется, мама любит Сару больше, чем нас, – сказала я тогда Йонатану.

Я велела ему сидеть у двери, стеречь Фройляйн Тинки, которая в то время еще была наказана. Нужно было, чтобы она слышала знакомый голос, пусть и за дверью, а иначе могла испугаться еще больше и сбежать в лес. Йонатан сидел на полу, прислонившись к двери. Я села рядом с ним. Фройляйн Тинки царапалась снаружи. Этот звук так ранил мне сердце, что на глазах появились слезы.

– Как это, Ханна?

– Мама не сказала это прямо, но мне кажется, что мы им больше не нужны. Теперь у них есть Сара, и они говорят, что она превосходна. Превосходный – это то же самое, что совершенный.

– Мы им больше не нужны?

Я помотала головой.

* * *

Не может быть, чтобы Йонатан позабыл об этом. И я знаю, что это не так, потому как Йонатан хоть и не подает голоса, но вздрагивает. Возможно, он даже плачет, но я в этом не уверена, поскольку не вижу его лицо.

– Ты нарисовал Сару, чтобы насолить мне, ведь так? Потому что я сказала, что не выношу ее.

На сей раз Йонатан издает звук, похожий на хрюканье.

– Всё в порядке? – спрашивает фрау Хамштедт, повернув голову.

Я отвечаю:

– Да.

И продолжаю шепотом:

– Сколько раз я говорила, что сожалею. Помнишь? Когда папа так ужасно рыдал. Тогда я сразу поняла, что в том числе из-за меня мама ушла с Сарой. Ты только таращился на меня и несколько дней со мной не разговаривал, пока я не напомнила тебе, что ты вообще-то тоже недолюбливал Сару. Так и было, Йонатан.

Он снова хрюкает.

– Очень глупо было рисовать Сару. Но ты все еще мой брат, пусть и болван. Поэтому я расскажу тебе кое-что хорошее. Наш дедушка очень добр. Сегодня он забирает меня домой. Значит, все это правда. Я тебе говорила, а ты мне не верил. Что обещано, того уж не отнять.

Йонатан поворачивает голову, но совсем немного, и отнимает лица от коленей. Я вижу только его неподвижный глаз, но и тот вытаращен от удивления.

– Ты должен постараться снова стать нормальным. Понял, Йонатан? Если ты не станешь нормальным, мы не сможем тебя забрать. Тогда тебе придется остаться здесь одному.

Йонатан снова отворачивает лицо, но при этом кивает. Мне все ясно.

Ясмин

Когда я проснулась первый раз, часы показывали без десяти семь, как всегда. Голос в голове понуждал меня вставать, готовить завтрак для детей. В половине восьмого все должно быть готово. Я повернулась к Кирстен. На лицо ей падала полоска света с улицы – мы всегда оставляли жалюзи чуть приподнятыми. У нее был чуть приоткрыт рот. Я прислушалась к спокойному дыханию: вдох-выдох. Голос в голове стал громче. Дети должны позавтракать, сейчас, завтрак в семь тридцать. Неужели так сложно понять? Детям нужен распорядок. Детям нужен сбалансированный завтрак. Я начала подражать дыханию Кирстен: вдох-выдох. Вопреки понуждению и голосу в голове, просто дышать, в размеренном ритме: вдох-выдох. Должно быть, я и в самом деле снова заснула. Впервые это сработало. Я просто продолжала лежать.

На этот раз меня будит приглушенный голос Кирстен, ее голос и непривычный, позабытый уже свет. Я моргаю. В солнечных лучах пляшет пыль. Сажусь. Кирстен подняла шторы, и в комнату льется свет позднего лета. Сердце ликует, и я улыбаюсь. И ты, Лена, улыбаешься мне со стен. Я обвожу взглядом распечатки и удивляюсь, как разительно отличаются твои фотографии при свете дня. Наконец мне удается переключить внимание на Кирстен. Она в другой комнате, наверное, на кухне, говорит по телефону. Просит подменить ее этой ночью в клубе. По личным причинам, как она выражается, проблемы в семье. Кажется, ее менеджер относится с пониманием, поскольку Кирстен сердечно благодарит. Это тот же самый менеджер, тот же самый клуб, где Кирстен работала до того случая на заднем дворе, тот же график, та же клиентура. Не прошло и недели после изнасилования, как Кирстен вернулась к работе, решительно и уперто. Поначалу она еще брала такси после смены, в эти смутные, полные опасностей часы. Но через некоторое время она вновь стала ходить пешком, той же дорогой, минуя тот самый двор. Я до сих пор недоумеваю, как все соотносится. С одной стороны, эта сила, упрямство, возвращение к жизни. А с другой – наш разрыв. В ту же ночь я спросила Кирстен, почему она не сопротивлялась. Что, конечно же, было глупо и лишено сочувствия.

– Когда ты спросила меня об этом, Ясмин, я как будто пощечину получила. В тот момент что-то между нами разладилось.

Я заверяла ее, что просто устала и была не в себе, но Кирстен это не убеждало, хоть она улыбалась и говорила «все нормально».

Мы протянули еще пару месяцев, после чего она съехала.

– Я больше не могу жить с тобой, Ясмин. Попыталась, но не выходит. – И: – Мы можем остаться друзьями.

В последний раз я слышала это перед самым своим исчезновением. Мы можем остаться друзьями. Но было видно по ее глазам, что ей хотелось тотчас захлопнуть дверь, когда я возникла у ее порога, как идиотка, с хлебом-солью и дорожной сумкой. Хлеб и соль в подарок на новоселье, хоть оно и состоялось еще пару недель назад, и я напрасно ждала от нее приглашения взглянуть на ее новую квартиру. В тот вечер я просто заявилась без предупреждения. В сумке было все самое необходимое. Я могла бы заночевать у нее. Или, если бы мы снова поругались, уехать ближайшим поездом. Просто исчезнуть на несколько дней, выключить телефон, смириться, как того хотелось Кирстен.

– Ты должна смириться, Ясмин! Я не хочу звонков и сообщений. И уж тем более не хочу, чтобы ты вот так заявлялась ко мне. Сейчас я хочу побыть наедине с собой. Прошу, пойми меня правильно.

Я встряхиваю головой, чтобы прогнать воспоминания о том ужасном вечере. Тот вечер уже не имеет значения. Значение имеет то, что сейчас Кирстен здесь. Она вернулась, и я больше не раздумываю над обстоятельствами. Просто она здесь.

На кухне гремит посуда, через открытую дверь в спальню тянет слабым кофейным ароматом. Тонкий аромат нормальной жизни. Я откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Наверное, я только задремала, потому что слышу тихий стук в дверь прежде, чем Кирстен прерывает свои занятия на кухне, и стук становится уже громче. Слышу ее шаги по ламинату, слышу, как проворачивается ключ в замке, и затем удивленное: «О, здрасьте. Добрый день». Мужской голос сразу кажется мне знакомым.

– Франк Гизнер, полиция округа Кам, – подтверждает голос.

– Кирстен Тиме, – отвечает Кирстен, и от нее, похоже, не укрылось удивление Кама тем, что ему открыла незнакомая женщина. – Я подруга фрау Грасс, – поясняет она, не дожидаясь вопросов.

– Точно, фрау Тиме. Я помню ваше имя из записей по делу фрау Грасс. Это вы заявили тогда об ее исчезновении.

– Да, верно.

– Что ж, я хотел бы с ней побеседовать.

Вжимаюсь в подушку и снова закрываю глаза. Нет желания разговаривать сейчас с Камом, особенно в присутствии Кирстен.

– Сожалею, но фрау Грасс еще спит.

– Может быть, скажете ей, что это очень важно?

– Конечно, я понимаю. Но фрау Грасс неважно себя чувствует. Выдалась тяжелая ночь, и ей необходимо отдохнуть. Что, если вы позвоните чуть позже?

В голосе Кама слышится неуверенность.

– Разумеется. Но, возможно, у вас найдется еще минутка? Вы же достаточно близки с фрау Грасс.

Я замираю. Все во мне замирает.

– Да… – Теперь удивление слышится в голосе Кирстен. – Вы проходите, герр…

– Гизнер. Благодарю.

Мне становится дурно. Кам в моей квартире. Кам, который хочет поговорить с Кирстен. И Кирстен, которая поворачивает скрипучую ручку, чтобы притворить дверь в спальню. Потому что несчастной жертве из хижины необходим покой, или комиссару полиции не следует заглядывать в комнату, стены которой по неизвестным причинам обклеены распечатками статей о Лене Бек. Я понимаю, что мне лучше встать, но вместо этого натягиваю одеяло на голову, закрываю глаза и дышу, вдох-выдох.

Должно быть, я снова уснула. Пожалуй, Кирстен была права – мне требуется отдых и покой. Тем более что в предыдущую ночь я вообще не спала, искала и распечатывала заметки из газет, и последствия этого мероприятия все еще дают о себе знать. Я вздрагиваю и прислушиваюсь. Никого не слышно – ни Кирстен, ни Кама. Я выбираюсь из постели и неуклюже подхожу к закрытой двери. Прежде чем взяться за ручку, которая могла бы выдать меня своим скрипом, прикладываю ухо к двери, но и так ничего не могу уловить. В квартире царит безмолвие.

Кирстен сидит на кухне за столом и красит ногти.

– Проснулась наконец. – Она поднимает на меня глаза и улыбается. – Кофе? Там еще немного осталось. Только придется наливать самой.

В пояснение она показывает левую руку: на ногтях блестит лак.

Я пересекаю кухню, беру из шкафа кружку.

– Что такого срочного было?

– Ты о чем?

Моя рука замирает в воздухе.

– Я слышала, как стучали в дверь, но потом опять уснула. – Разворачиваюсь и вопросительно смотрю на Кирстен.

– А, ну да. Твоя соседка. Майя, кажется. С третьего этажа. Милая особа. – Кирстен указывает на плиту и возвращается к ногтям. – Принесла тебе обед.

Я снова поворачиваюсь. На плите стоит маленькая кастрюлька.

– Суп с лапшой, – продолжает Кирстен. – Я сказала, что больше не нужно приходить теперь, когда я могу о тебе позаботиться. Но она оставила свой номер на всякий случай. На холодильнике.

К двери холодильника и в самом деле приклеен розовый стикер с номером Майи и нарисованным смайликом.

– Ах да, и почту она тоже принесла. В прихожей на комоде.

Кружка в моей руке тяжелеет, я отставляю ее на стол.

– Нет, Кирстен. Я имею в виду Гизнера. Он был здесь, я слышала его.

Кирстен снова поднимает взгляд и вздыхает. Проходит всего несколько секунд, однако они тянутся вечность, и у меня начинает гореть лоб. Жар пробивается через поры, покрывает лицо влажной, горячей пленкой, мои страхи вздуваются волдырями. Сейчас Кирстен скажет, что Гизнера здесь не было, и его голос мне лишь послышался. Что в дверь стучала Майя. Кастрюлька на плите и розовый стикер на холодильнике это подтверждают.

– Да. Он хотел показать тебе результаты лицевой реконструкции, – наконец-то отвечает Кирстен.

И я облегченно смеюсь, прежде чем до меня доходит. У моего похитителя снова есть лицо, и я должна взглянуть на него. Чтобы опознать. Пробудить из памяти образы. Посмотреть в обличающие глаза. Ну что ты за монстр?

– А почему ты сразу не сказала? – спрашиваю я, чтобы прогнать все прочие мысли.

– Потому что не хотела волновать тебя лишний раз. Выпей кофе, проснись как следует.

От меня не ускользает легкое раздражение в ее голосе. Я пододвигаю чашку и наливаю кофе.

– Он тебе показывал?

– Лицо? Да. Но я не уверена, что видела прежде этого человека. У нас здесь раньше столько народу бывало, помнишь?

Да, я помню. Люди, которые приводили других людей и так же, как и мы, любили повеселиться. Десяток человек – еще не вечеринка.

Я пытаюсь побороть зарождающееся чувство ностальгии и киваю.

– Пожалуй, тебе стоит самой взглянуть, Ясси, – Кирстен выглядит обеспокоенной. – Как думаешь, справишься?

У меня, по крайней мере, получается улыбнуться, хоть мне и кажется, что со стороны это выглядит фальшиво.

– А у меня есть выбор?

Отпиваю кофе. Глотать тяжело. Кирстен снова вздыхает и, оттопырив пальцы, закрывает флакончик с лаком. Как знать, возможно, она уже жалеет, что вернулась и взяла на себя заботу обо мне. Быть может, она лишь терпит меня.

– Гизнер ожидает твоего звонка, чтобы назначить день для опознания. Он сказал, что тебе необязательно являться в управление. Ему не трудно заехать еще раз. В любое время, хоть в выходной.

– Как мило с его стороны, – отвечаю я хрипло.

– И, я думаю, неплохо бы сразу договориться о встрече с твоим психотерапевтом. Кто знает, что на тебя найдет, когда ты снова увидишь это лицо…

– Вряд ли она мне поможет.

– Ну да… тут нужно желание.

– Значит, так ты думаешь, – произношу я тихо и ставлю кружку на столешницу. – Если я тебе в тягость, так и скажи. Я пойму.

Кирстен закатывает глаза.

– Перестань, Ясси. Это не так, правда.

– Ты мне ничем не обязана.

– Прекрати, ладно? Сейчас речь не о нас, а о том, что ты должна примириться.

– Примириться.

– Да, научиться жить с тем, что произошло с тобой. И у тебя ничего не получится, если ты продолжишь в том же духе. Тебе нужна профессиональная помощь.

– Мне лучше, с тех пор как ты здесь.

Кирстен щелкает языком. Я вижу, что она хочет сказать мне что-то, но колеблется. В конце концов решается.

– Ты обмочилась во сне.

Я даже не пойму с первого раза, правильно ли поняла ее.

– Я?..

Кирстен отодвигает стул, чтобы встать из-за стола. Затем становится передо мной и печально смотрит на меня, склонив голову набок.

– Ты обмочилась во сне, – повторяет она медленно. – Этой ночью. Видимо, тебе что-то снилось, ты металась по постели, размахивала руками и кричала: «Это не браслет, Ханна! Это наручники! Отстегни их скорее!» Я пыталась тебя разбудить, но ты была в полной отключке.

Качаю головой. Мне ничего не снилось этой ночью.

– Да, Ясси, так все и было. Когда я заметила, что простыня мокрая, то стащила тебя с кровати. Вообще-то я хотела перенести тебя на диван, чтоб ты спокойно спала, пока я сменю белье. Но ты вцепилась в меня и просила, чтобы я не оставляла тебя одну. Говорила про какой-то аппарат и что ты боишься, как бы он снова не поломался.

– Не помню.

– Так ты же спала.

Я снова качаю головой. Кирстен смотрит на меня с тревогой и кивает, непрерывно, как под гипнозом.

– Так все и было, Ясси. Именно так. И это четко говорит о твоем состоянии. Тебе не становится лучше, понимаешь? Я могу остаться. Могу покупать тебе продукты, менять постельное белье. Могу обнять тебя и выслушать, если потребуется. Но я не психотерапевт.

Молча обхожу Кирстен. Прочь из кухни, из-под ее встревоженного взгляда. Теперь ее близость меня угнетает. Направляюсь в гостиную. Хочется побыть одной, пусть и недолго, подумать, попытаться сопоставить то чувство умиротворения, с которым я проснулась, и пугающие события прошедшей ночи.

– Я хочу как лучше.

Оборачиваюсь. Кирстен догоняет меня в коридоре, останавливается передо мной. Обе руки подняты, и пальцы мельтешат в воздухе – лак на ногтях еще не обсох.

– Но самой тебе не справиться. – Она протягивает руку, хочет тронуть меня за плечо, но вовремя спохватывается – не хочет запачкать меня лаком. – Прошу тебя, давай позвоним твоему терапевту.

Я отворачиваюсь.

– В самом деле, Ясси. Почему ты все усложняешь, вместо того чтобы позволить помочь себе?

Мой взгляд падает на стопку писем, оставленных на комоде. Я сразу его замечаю.

– Считаешь, что ты заслужила такие страдания?

Простой белый конверт без марок.

– Никто не заслуживает такого.

Конверт хоть и прикрыт газетой, и видно только часть адреса, почерк тот же самый, это без сомнений.

– Хорошо, я ей позвоню, – произношу я монотонно. – Кажется, я оставила телефон в гостиной. Не посмотришь?

Слышу, как Кирстен облегченно вздыхает и проходит в гостиную.

– Я заскочу в ванную! – кричу я ей вслед и хватаю конверт.

После чего захожу в ванную, запираюсь и прислоняюсь к двери. Дрожащими, липкими от пота пальцами вскрываю конверт, но затем отвлекаюсь на шум работающей стиральной машины. От осознания, что в барабане монотонно вращается грязное белье с прошлой ночи, у меня ком встает в горле. Достаю сложенный листок из конверта.

Те же большие, черные, обличительные печатные буквы. Но слова другие.

СКАЖИ ПРАВДУ.

Маттиас

Я бы мог с тем же успехом поговорить с Гердом, с тем лишь отличием, что мы обращались бы друг к другу на «ты», Герд на прощание назвал бы меня ослом, а я его – идиотом. Полицейские всюду одинаковые, подобранные как по шаблону. И говорят одно и то же. Ближайшее окружение. Эта фразочка преследует меня и теперь, в машине. Как неприятный, удушливый запах, она стелется по воздуху, давит на мозг. Все считают, что я не знал свою дочь. Закрывал на всё глаза. Провел последние четырнадцать лет – а может, и того больше – в полудреме, убаюканный любовью к своему единственному ребенку. При этом я знаю свою дочь, знаю очень хорошо.

Я с шумом тяну носом и бросаю взгляд в салонное зеркало. Вижу только глаза Ханны и лоб. Эти глаза и лоб могли бы принадлежать Лене. Я бы мог везти ее на гимнастику или к школьной подружке.

«Папа, – донеслось бы с заднего сиденья. – А может, остановимся и купим быстренько мороженого?»

«Звучит неплохо. Кто платит?»

«Ты должен меня угостить, папа! Я ведь еще маленькая и не хожу на работу».

«Ох, а я-то и позабыл… Ладно, Лена. В порядке исключения, только для тебя».

Быть может, однажды и Ханна попросит у меня того же. «Дедуль, может, остановимся и возьмем мороженого?» Что угодно отдал бы за этот день…

– Может, сделаем остановку, Ханна? – говорю я с улыбкой и надеждой смотрю в зеркало. – Ехать еще минут тридцать. Не помешало бы остановиться и размяться, что скажешь?

Ханна молча смотрит в окно. По обе стороны от дороги тянутся деревья и поля. Прогноз погоды не сбылся: если час назад небо было чистым, то теперь наползла серая дымка. Жаль, я не могу заглянуть в голову Ханне. Хочется спросить, каково ей сейчас, на скорости в сто тридцать километров. Пугает ли ее такая скорость или, наоборот, приводит в восторг. Не терпится ли попасть наконец домой. Но всякий раз, когда мы остаемся наедине, что-то меня сдерживает, и я не решаюсь спросить ее о вещах действительно важных. Возможно, из страха что-то испортить.

Прямо передо мной перестраивается «БМВ», прерывая мои раздумья. Знак с правой стороны указывает на техстанцию через пять километров.

– Ну так что, Ханна? – предпринимаю я еще одну попытку. – Что скажешь? Остановимся на пару минут?

– Лучше не будем делать остановок и доедем до дома, дедушка.

– Понял, отлично, – произношу я нарочито бодрым тоном, стараясь скрыть разочарование, и, сам того не сознавая, продолжаю себе под нос: – Пожалуй, и в самом деле глупая идея. Чего доброго, кто-нибудь достанет телефон и сделает очередной снимок зомби-девочки…

– Что ты говоришь, дедушка?

– Что ты совершенно права, Ханна, – отвечаю я громче и снова улыбаюсь ей в зеркало. – Лучше поскорее доберемся до дома.

Вытягиваю шею, чтобы увидеть лицо Ханы целиком. На этот раз она тоже улыбается. Моя Лена…

* * *

Гермеринг расположен к западу от Мюнхена и считается районным центром – а вовсе не деревней, как называла его Лена, всякий раз закатывая глаза. Возможно, ей казалась немыслимой перспектива тратить по полчаса на дорогу от Гермеринга до Мюнхена. А может, дело в окружении, по-своему уютном и даже при сорока тысячах жителей довольно ограниченном. Мы никогда не говорили на эту тему. Так или иначе, сразу после поступления в Университет Людвига-Максимилиана она сняла небольшую квартирку в Хайдхаузене, возле Изара. Дорога до университета занимала не больше пятнадцати минут, и Лена была счастлива. Само собой, я взял на себя расходы по аренде, хотя Карин и настаивала на том, чтобы Лена подыскала себе подработку и вносила часть платы. Или на худой конец сняла комнату в общежитии. Но я и слушать об этом не желал. Мне хотелось, чтобы моя дочь могла сосредоточиться на учебе и никто ей не мешал. Мы с Карин время от времени навещали ее в Мюнхене. Нам нравится город, но сами мы никогда не задумывались о том, чтобы перебраться туда. Нам требуется ровно то, что предлагает нам Гермеринг, – домашний уют, ограниченный круг. Детские сады, школы, детские площадки, магазины и врачи в непосредственной близости. Идеальное место для семьи. Так мы рассуждали, когда в восьмидесятые покупали участок в недавно сформированном районе. Идеальное место, чтобы растить ребенка.

– Не забывай, что Ханна уже, в общем-то, не маленький ребенок, – заметила Карин сегодня за завтраком.

Мне настолько не терпелось поскорее выехать в Регенсбург и забрать Ханну из центра реабилитации, что у меня тряслись руки, и я едва управлялся с ножом. Карин забрала у меня тарелку с намазанным наполовину и уже разодранным ломтем хлеба. Я был на взводе. Мне оставалось лишь наблюдать, как Карин намазала хлеб маслом и положила сверху кусок ветчины, порезала на две части и со знающим видом пододвинула мне тарелку.

– Я в курсе, – ответил я и принялся за бутерброд.

Карин отодвинула в сторону свою тарелку, на которой лежал хлеб с джемом, чтобы было куда опереться локтями, и сложила кисти у подбородка, как в молитве.

– Маттиас, неважно, где и как она росла до сих пор, – пубертатный период рано или поздно наступит и для нее. Ханна кажется такой маленькой для своего возраста… Ты смотришь на нее и забываешь, что перед тобой тринадцатилетняя девочка.

Я не стал упоминать, что врачи, с которыми я консультировался, были иного мнения. У Ханны, в отличие от ее брата, наблюдается серьезная нехватка витамина D, что затормозило физическое развитие. Врачи предполагают, что Лена в период первой беременности не получала должного питания, а когда была беременна мальчиком, принимала специальные витамины. Точно сказать трудно, однако маловероятно, что Ханна полностью восстановится. Карин знала бы обо всем этом, если б ездила с нами на приемы. Не стал я упоминать и о том, что мне совершенно все равно, как будет развиваться Ханна и будет ли. Что я готов до конца дней принимать ее такой, какая она есть. Неважно, маленькой девочкой или взрослой женщиной.

– У Лены тоже был пубертатный период, – отшутился я, откусывая от бутерброда.

Карин равнодушно кивнула.

– Да, но и мы тогда были молоды, Маттиас. Теперь нам обоим за шестьдесят, у нас ломит кости и расшатаны нервы. Да еще твое сердце… – Она покачала головой. – У Йонатана и Ханны есть особые потребности. Возможно, им до конца жизни будет нужна психологическая помощь.

Я проглотил прожеванный хлеб.

– Думаю, многое еще разрешится, Карин. Можем узнать, например, есть ли поблизости специализированные центры, где она могла бы учиться. Тогда нам не придется раздумывать насчет школы.

– Могли бы, Маттиас. Они. Где они могли бы учиться. Их двое. Мы говорим сейчас не только о Ханне…

– Да-да, – я не дал ей договорить, – мальчика это тоже касается.

– Его зовут Йонатан.

– Да, Йонатан.

Карин склонила голову набок и прищурилась.

– Так значит, у тебя далеко идущие планы… Речь уже не о том, чтобы забрать Ханну на пару дней, чтобы помочь в терапии, ведь так?

– Как я уже сказал, многое разрешится…

– Когда ты собираешься открыть контору? – резко перебила меня Карин.

Я поднял чашку и отпил кофе, чтобы выиграть время.

– Позже поговорим об этом. Пора ехать. – И с этими словами поднялся из-за стола и направился в прихожую.

– Может, мне поехать с тобой? – спросила вдогонку Карин, когда я уже доставал пиджак из шкафа.

Я обернулся. Карин стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с подозрением.

– Нет, не стоит. – Я шагнул к ней, чтобы поцеловать в щеку. – Дорога и в самом деле утомляет, тут ты права…

* * *

Сворачиваю на нашу улицу, и у меня отчаянно колотится сердце. По обе стороны от дороги тянутся ухоженные дома, разделенные аккуратно подстриженными живыми изгородями. На дверях керамические таблички с фамилиями жильцов. Пред каждым домом небольшой палисадник, и посреди лужаек маленькими островками растут розы или стоят шведские стенки. Идеальное место, чтобы растить ребенка.

Под конец дорога делает изгиб, и я уже набираю воздуха в грудь и собираюсь сообщить Ханне, что мы приехали, но тут вижу их. На улице перед нашим домом толпа в добрую дюжину человек. Парковки вдоль тротуара заставлены машинами.

– Что за… – вырывается у меня, и я останавливаю машину на некотором отдалении.

Ханна приподнимается на заднем сиденье, подается вперед и хватается за подголовник.

– Что случилось, дедушка?

Толпа заметила нас. Головы синхронно поворачиваются к машине, замершей прямо посреди улицы, метрах в двадцати от них. У меня сводит челюсть, плечи напряжены. Все тело как-то болезненно деревенеет. Пальцы с такой силой вцепились в руль, что белеют костяшки. Я задерживаю дыхание.

– Дедушка? Что это за люди?

Ступня вздрагивает над педалью акселератора. На мгновение возникает соблазн просто вдавить педаль в пол и врезаться в толпу, и вот он – долгожданный покой…

– Дедушка?

В голосе Ханны уже нет привычной монотонности; кажется, она вот-вот расплачется. «Разве вы не видите, что пугаете ребенка?» – хочется заорать мне, однако не следует пугать внучку еще больше. Нетрудно догадаться, что перед домом столпились журналисты. Мне удается разглядеть планшеты и фотоаппараты, и даже камеру с микрофоном. Женщина с рыжими волосами отделяется от толпы и делает несколько неуверенных шагов к машине.

– Будь ты проклят, Рогнер, – цежу я сквозь зубы.

Впрочем, вряд ли Ларс Рогнер сейчас среди них. Но я готов поспорить, что он кого-нибудь подослал. Хотя бы эту женщину в синем плаще. Медленно, но неотвратимо она приближается к нашей машине. Кое-кто из толпы следует ее примеру. Теперь нас разделяют метров десять.

– Ханна, – произношу я как можно спокойнее и одновременно, не сводя глаз с журналистов, одним движением стягиваю пиджак и забрасываю назад. – Ложись на сиденье и спрячься под пиджаком.

Ханна без лишних вопросов отщелкивает ремень. На всякий случай я все же бросаю взгляд на заднее сиденье. Ханна послушно свернулась под моим пиджаком, но ее белые локоны остаются на виду. Я подтягиваю пиджак, чтобы ничего не было видно. Затем разворачиваюсь, берусь за руль и аккуратно трогаюсь. Сердце готово выскочить из груди. От журналистов нас отделяют не более пяти метров. Кажется, они вот-вот обступят машину. Мне представляется, как женщина в синем плаще бросается на капот, в то время как ее коллеги дергают двери, стучат по стеклам и кричат. Но я ошибаюсь. Когда подъезжаю, толпа расступается и даже отходит на безопасное расстояние. Я без проблем подкатываю к дому и правой рукой жму на кнопку дистанционного управления, которая приводит в движение ворота гаража.

– Не высовывайся, Ханна.

Дожидаюсь, пока ворота полностью опустятся за нами, и только потом глушу мотор. Кажется, впервые за эти несколько минут я сделал вдох.

– Все хорошо, – разворачиваюсь и освобождаю Ханну из-под пиджака. – Мы справились.

Ханна садится и моргает.

Я открываю дверцу и выхожу, после чего помогаю выйти Ханне и достаю из багажника небольшую сумку, которую для нее собрали в центре реабилитации. Вещи из детского фонда при клинике. Надо будет съездить за покупками, в идеале завтра же. Не хочу видеть свою внучку в поношенной одежде посторонних людей.

Тяжелая железная дверь ведет из гаража в дальнюю часть прихожей. Там нас уже дожидается Карин. Лицо у нее мертвенно-бледное.

– Слава богу, – произносит она с облегчением, когда замечает Ханну.

Всюду царит непривычный полумрак. Карин опустила ставни по всему дому, чтобы уберечься от любопытных взглядов. Теперь она опускается на колени перед Ханной, но продолжает смотреть на меня.

– Полдня пытаюсь до тебя дозвониться! Как это могло случиться? – В ее голосе сквозит истерика. – Откуда здесь взялись эти люди? Откуда они узнали, что ты привезешь сегодня Ханну? Как нам теперь быть?

– Для начала не волноваться, – отвечаю я и примирительно поднимаю руки.

– Не волноваться? Ты как будто и не видел, что там творится!

– Я это улажу.

– Интересно, каким образом? Мы не можем даже обратиться в полицию, чтобы те избавили нас от этих людей! Ни один из них не ступил ногой на наш участок! Ты ведь помнишь, как это было, когда они осаждали нас из-за Лены… Пока они слоняются по дороге, им ничего нельзя предъявить. Это общественная территория. – Карин протягивает руку и указывает в направлении двери. – Они могут целый день там стоять, и никто им слова не скажет!

– Карин… – я киваю на Ханну. Та по-прежнему стоит перед ней, неподвижно и молча.

Карин вздыхает и наконец-то переключает внимание на внучку.

– Здравствуй, Ханна, – и улыбается. – Хорошо, что ты наконец приехала.

Ханна не реагирует, и Карин снова переводит взгляд на меня. Вид у нее несколько беспомощный. Я собираюсь что-то сказать, чтобы растопить лед, но тут Ханна сама поворачивается ко мне. В ее глазах читается разочарование.

– Дедушка, мы же не собирались делать остановки.

– Нет, мы… – я запинаюсь. – Мы приехали, Ханна. Мы дома.

Ханна кривит рот.

– Но это вовсе не мой дом, дедушка.

Ясмин

– Простите, что принимаю вас так поздно, фрау Грасс, – говорит доктор Хамштедт, прикрывая дверь в свой кабинет.

Мы доваривались встретиться вечером в половине девятого, но мне пришлось некоторое время просидеть одной в ее кабинете.

– Загруженный выдался день, – добавляет она с улыбкой.

Психиатрическая клиника Регенсбурга, возглавляемая фрау Хамштедт, единственная в округе специализируется на детях и подростках. Я не хочу даже думать о том, что она имеет в виду под «загруженным днем». В воображении сразу возникают сцены с бьющимися в эпилептических припадках, пускающими слюни подростках в смирительных рубашках. Я словно слышу их вопли, разносящиеся по длинным коридорам, и у меня по спине бегут мурашки.

Заставляю себя улыбнуться и выдавить:

– Всё в порядке.

Хоть это совсем не так. История с письмами, ситуация сама по себе. Вылазка в психиатрическую клинику и вообще выход за пределы квартиры. Да еще в такое позднее время, когда на улицах уже темно и от фонарей расходятся длинные зловещие тени. Все это давит на меня, стискивает грудную клетку и вызывает ломоту в суставах, как при сильной простуде.

Фрау Хамштедт окидывает меня испытующим взглядом, после чего направляется к своему столу.

– Честно говоря, фрау Грасс, я была удивлена, когда вы позвонили и попросили о встрече.

Так же как и Кирстен была удивлена, когда я внезапно согласилась позвонить психотерапевту. И с каким усердием я вновь и вновь набирала ее номер, постоянно занятый, чтобы наконец-то пробиться и уговорить принять меня сегодня же, невзирая на загруженность.

– Тем более, – фрау Хамштедт кладет руки на стол и чуть подается ко мне, – что не я ваш терапевт. Вы наблюдаетесь у фрау Бреннер на Шютценштрассе.

Украдкой бросаю взгляд на дверь, чтобы еще раз удостовериться, что она закрыта. Там, в коридоре, сидит Кирстен, которая и сопроводила меня сюда. К моему, как она считает, терапевту. Притом что до этого я видела фрау Хамштедт только однажды – во время осмотра в клинике Кама, вскоре после побега из хижины.

– Да, могу себе представить. Как вы удивлены, я имею в виду, – произношу я негромко.

Хотя мне сложно представить, что Кирстен станет подслушивать у двери. Куда вероятнее, что она надела наушники или погрузилась в чтение газеты. Кирстен не из тех, кто спокойно переносит скуку и бездействие.

Кажется, фрау Хамштедт ждет объяснений, почему я предпочла встретиться с ней вместо фрау Бреннер и к чему такая срочность. По дороге сюда я заранее все продумала и воспроизвела ответы у себя в голове. А теперь начисто все забыла.

Доктор Хамштедт наклоняется еще ближе.

– Может, фрау Бреннер чем-то вас не устраивает?

Быстро мотаю головой.

– Нет-нет, дело не в этом. Фрау Бреннер очень добра. Кажется.

– Вы регулярно посещаете ее сеансы?

– Не то чтобы…

– Надо исправляться, фрау Грасс. Это важно.

– Знаю. Просто…

Я запрокидываю голову и смотрю в потолок, на застарелое бурое пятно от влаги. Его размытые контуры расплываются еще сильнее, начинают мерцать. «Не реветь, – безмолвно взываю я к себе. – Только бы не разреветься. Только не здесь, не сейчас. В конце концов, я пришла не для того, чтобы Мария Хамштедт копалась в моих ранах. Я здесь потому, что мне нужна информация. И ее оценка».

– Вам нелегко говорить о том, что случилось, – слышу я проникнутый пониманием голос фрау Хамштедт.

– Да.

– Возможно, вам даже кажется, что у вас есть повод стыдиться.

– Возможно.

Я вздрагиваю от резкого шороха и вновь перевожу взгляд на фрау Хамштедт. Несколько размашистым движением она вынула бумажный платок из картонной коробки на столе и теперь протягивает мне. Беру платок и промокаю глаза, после чего выпрямляюсь и прокашливаюсь.

– Спасибо.

– Мы много лет знакомы с доктором Бреннер, фрау Грасс. Она и в самом деле отличный специалист. А что касается вас – вам абсолютно нечего стыдиться. Вы стали жертвой. Такое не происходит по собственному выбору.

– Да, постоянно это слышу. – Я глуповато улыбаюсь и размышляю, как бы сменить тему.

– Но так и есть, фрау Грасс. – Доктор Хамштедт тоже улыбается. – И все же если вам некомфортно с фрау Бреннер, я с радостью помогу вам подобрать другого терапевта.

– Нет, дело не в этом, – поспешно заверяю я, когда до меня доходит, что фрау Хамштедт видит в этом причину моего визита. – Мне не требуется новый терапевт. Я хотела бы поговорить с вами о другом.

– Вот как… В таком случае чем я могу помочь вам, фрау Грасс? Но если вас интересует состояние детей, пожалуйста, не забывайте, что врачебная тайна запрещает мне…

Мотаю головой.

– Я хотела спросить, есть ли у детей доступ во внешний мир.

– Внешний мир? Вы имеете в виду, выходят ли они за пределы клиники?

– Именно.

Фрау Хамштедт выглядит несколько растерянной.

– Да, разумеется. У нас психиатрическая клиника, как вам известно, и здесь нет возможности проводить комплексные медицинские обследования. Так что да. Ханна уже посещала других врачей.

– Ханна покидала клинику?

– Да, была у стоматолога и несколько раз в окружной больнице. Но, с оглядкой на обстоятельства, ее физическое состояние в норме, если вас беспокоит это.

– Ханна покидала клинику, – повторяю я машинально.

В воображении рисуется навязчивая картина. Ханна одна, как призрак, движется по улице, по моей улице, к дому, в котором я живу. Босиком, в белой пижаме, с Фройляйн Тинки на руках… «Я все запомнила, – шепчет она. И затем: – Навсегда-навсегда».

– Само собой, не одна, в сопровождении наших сотрудников. А в последнее время все чаще – с дедушкой. – Фрау Хамштедт рассеивает наваждение, словно прочла мои мысли. – Почему вы спрашиваете об этом, фрау Грасс?

Я храню молчание. Начинаю терзать бумажный платок у себя на коленях.

– Фрау Грасс?

Дедушка Ханны. Твой отец, Лена. Мужчина, оравший в моей палате.

– Фрау Грасс?

– А в одиночку? В том смысле, есть ли здесь что-то вроде свободного времени, когда пациенты могут выходить без присмотра?

– Как я уже сказала, фрау Грасс, это психиатрическая клиника. И в случае с большинством пациентов мы, конечно же, не рискнули бы отпускать их куда-либо без присмотра.

– Даже по территории клиники?

– Ни в коем случае, – убежденно отвечает фрау Хамштедт.

– А возможно такое, что кто-то мог выйти незамеченным?

Доктор Хамштедт, вздыхая, произносит с настойчивостью:

– Нет, фрау Грасс, это невозможно. Могу я узнать, о чем все же речь?

Я собиралась рассказать ей о письмах. Более того, они лежат в сумке, возле моего стула. Только теперь я не уверена, такая ли это разумная мысль. Что, если она отреагирует как Кирстен? Тебе не становится лучше. Тебе нужна помощь. Я вспоминаю палату, в которой можно легко снять дверную ручку. Ради вашей собственной безопасности, фрау Грасс. Я с трудом сглатываю, горло обложило. Едва ли кто-то еще сможет подписать заключение о принудительной госпитализации так же быстро, как фрау Хамштедт.

– Фрау Грасс?

– Да…

Мне вдруг представляется, до чего нелепо я выгляжу. Я даже не расчесала волосы, не говоря уже о том, чтобы сменить домашние штаны и грязную, пропахшую по́том кофту. Все в моем облике должно внушать опасение. Как по сигналу, на лоб мне падает сальный локон. Я торопливо смахиваю его.

– Послушайте, фрау Грасс. Обязанность хранить врачебную тайну касается в том числе и данного разговора, – произносит фрау Хамштедт, и меня обволакивает ее глубокий, мягкий голос, искренний взгляд. – Так что если вас что-то тяготит…

Ее молчаливый призыв повисает в воздухе, и я набираю воздуха в грудь.

– Кто-то прислал мне письма, – начинаю осторожно и слежу при этом за малейшими изменениями в выражении лица фрау Хамштедт. Наблюдаю, не смыкаются ли ее губы, не приподнимаются ли брови и не морщится ли нос. – Понимаю, это звучит довольно странно, но я задумалась, возможно ли, что эти письма от детей.

– Письма?

Я киваю.

– И что в них?

До сих пор я не заметила в ее чертах повода для тревоги. Так что наклоняюсь за сумкой и достаю оба конверта из бокового кармана.

– «Для Лены», – зачитывает фрау Хамштедт и затем: – «Скажи правду». Что это значит, фрау Грасс? И почему вы решили, что они от детей?

– Потому что они, должно быть, ненавидят меня после всего, что я причинила им. И у них есть основания ненавидеть меня. Особенно у Йонатана.

Теперь я все же замечаю некоторые изменения в чертах фрау Хамштедт. Ее брови резко ползут вверх. Но я распознаю́ в этом не сомнение в моих словах, а скорее искреннее удивление.

– У Йонатана?

Я осторожно киваю.

– Я жестоко разочаровала его.

– Не понимаю.

Я еще раз киваю, но на этот раз опускаю глаза.

– В день моего побега…

Ясмин

К тому времени я уже заучила жесткий распорядок в хижине, освоилась в безопасных границах и продолжала обживаться. В то утро, когда твой муж, отправляясь на работу, поцеловал меня на прощание, Лена, я даже не ощутила рвотных позывов. Но потом он сказал:

– Вечером принесу тест, – и просиял.

У меня была продолжительная задержка, но я, кажется, просто выкинула это из головы. Не исключено, что стресс нарушил мои физиологические ритмы. Это могло быть связано и с потерей веса, что проявлялось в резко очерченных плечах и выпирающих бедрах. Так или иначе, я даже не допускала мысли о беременности, пока он не произнес эти слова. Вечером я принесу тест. После этого все пошло кувырком, и подо мной словно разверзлась темная бездонная пропасть. Когда он ушел, я кое-как доползла до дивана и рухнула без сил.

Из прошлых разговоров я знала, что он всегда хотел троих детей. Братика или сестренку для Ханны и Йонатана. Я даже выпила с ним за то, чтобы поскорее забеременеть. Каждый день прилежно глотала витамины, которые должны были повысить фертильность, и кивала, когда он выбирал имена. Маттиас, если родится мальчик, и Сара, если будет девочка. Маттиас, объяснял он, означает «божий дар» [16], а Сара – «принцесса».

Не было никаких оснований сомневаться в серьезности его намерений. Нет, он не шутил. Внезапно все пошло прахом, кануло во тьму, и что-то внутри меня умерло при осознании, что мне придется вынашивать его третьего ребенка. И даже если сегодня тест не покажет положительного результата, то завтра, через неделю или через месяц это все равно произойдет. Я буду виновна в том, что еще одному ребенку придется жить в этом аду. Произведу на свет пленника, человека, который будет мертв, едва родившись. Я рыдала с таким надрывом, что казалось, лицо вот-вот разорвется.

Дети привыкли, что в иные дни или даже часы у меня случались перепады настроения и я кричала на них или от злости вытаптывала какие-то их иллюзии. Я обругала Ханну, когда та уговаривала меня выбраться в поездку, которая все равно не состоялась бы. Я пнула Фройляйн Тинки, а Йонатану, когда он воображал, будто умеет летать, сказала в лицо, что ему никогда в жизни не доведется побывать в настоящем самолете. «Я не ваша мама!» – кричала я и ревела еще громче, когда они, казалось бы, просто игнорировали это. Однако приступы продолжались недолго. Но почти сразу мне становилось стыдно, или появлялся страх, что дети расскажут обо всем отцу, и я просила прощения.

В тот день я не злилась – была просто раздавлена. Сидела на диване, обхватив себя руками, и апатично раскачивалась из стороны в сторону, вот уже несколько часов. Ханна и Йонатан предприняли не одну попытку достучаться до меня. Спрашивали, когда мы приступим к занятиям. Просили хотя бы проделать с ними физические упражнения и напоминали о том, к чему может привести пренебрежение регулярными тренировками. Предлагали попить и съесть энергетический батончик. Приносили свои рисунки, чтобы приободрить, – сплошь дурацкую, бессмысленную мазню. В какой-то момент я услышала сквозь пелену, как Ханна зачитала Йонатану из толстой книги привычно монотонным голосом:

– «Депрессия – психическое нарушение. Проявляется подавленностью, негативными мыслями и апатией. Зачастую сопровождается отсутствием радости, работоспособности, чуткости, а также интереса к жизни, точка».

– Это значит, теперь мы ей не интересны? – спросил Йонатан.

На что Ханна ответила:

– Болван. Это значит, что ей ничего не интересно.

– Значит, и мы, – заключил Йонатан и принялся издавать странные звуки.

Должно быть, только поэтому я обратила на него внимание. Мне еще не приходилось слышать подобного, ни от него, ни от Ханны. И тем не менее, несмотря на их чужеродность, было в этих звуках и нечто знакомое. Они напомнили мне о боли после смерти отца, когда я целыми днями просиживала в комнате и плакала. Напомнили о тех ранах, кровоточащих всякий раз, когда Кирстен говорила, что между нами все кончено, и заново начать не выйдет.

Йонатан всхлипывал.

Я смахнула свои слезы. Йонатан действительно плакал и всхлипывал при этом так, что его грудная клетка вздрагивала как под ударами тока. Я смотрела на это нежное бледное лицо, искаженное болью, и, не в силах вынести его вида, протянула к Йонатану руку. Он не принял ее, а бросился ко мне, так что едва не сшиб с дивана. В первый миг я совершенно онемела в его цепких объятиях. До сих пор я не видела, чтобы кто-то из детей плакал. Возможно, к тому моменту я даже полагала, что они не способны проявлять чувства или вообще что-либо чувствовать. Конечно, я не забыла тот день, когда вышел из строя рециркулятор, мы вместе легли в большую кровать, и я обнимала детей. «Я люблю тебя, мама, – сказала тогда Ханна. – И всегда-всегда буду любить». И я: «Я тоже вас люблю. Доброй ночи». Теперь я вижу в этом иной смысл, но тогда мне казалось, что Ханна сказала так только потому, что это помогало перенести те жуткие минуты. Умерить страх. По крайней мере, я сказала так лишь по этой причине. Да, я испытывала чувства к детям. Но было ли в этом что-то большее, нежели сострадание? Я содрогнулась при мысли, что Ханна и Йонатан давно полюбили меня, искренне полюбили, а я этого и не заметила и не ответила им тем же. И все, что я делала для них, составляло лишь мою роль. А делала я это лишь из страха, что их отец накажет меня, если я отойду от своей роли.

Я неуверенно коснулась ладонью спины Йонатана, а другой рукой стала гладить его по затылку. Ощущала его мягкие волосы под пальцами. Чувствовала его разгоряченное дыхание на шее, чувствовала, как он, всхлипывая, вздрагивает всем своим телом. Чувствовала биение его сердца и сознавала, что ему больно, как и мне тогда, после смерти отца и разрыва с Кирстен. То были худшие из мук, какие выпадают человеку, – муки любви.

Я взглянула на Ханну. Та стояла чуть поодаль, у книжной полки, и по-прежнему держала в руках толстую книгу. Я ждала, что она так и будет смотреть на меня, неотрывно и бесстрастно. Однако Ханна потупила взгляд и выглядела смущенной. Подобное поведение также было для меня в новинку. До сих пор Ханна не испытывала с этим проблем и смотрела мне в лицо, даже если под глазом у меня наливался очередной синяк после побоев от их отца. Порой она и вовсе улыбалась и говорила: «Ничего страшного, мама. Просто глупое недоразумение». При этом Ханна оправдывала не бесконтрольные срывы отца, а мое поведение. Я делала какие-то глупости по недоразумению, за что их отец меня и колотил. Вследствие моей собственной глупости.

– Придумал! – воскликнул Йонатан.

В следующий миг он спрыгнул с дивана и скрылся в коридоре. Когда же вернулся, лицо его по-прежнему было заплаканным, но глаза сияли. И он что-то держал за спиной.

– У меня для тебя подарок, – торжественно произнес Йонатан и показал, что у него в руках.

Снежный шар.

Я различила внутри маленький домик с коричневой дверью, красными ставнями и островерхой крышей. Справа и слева от него росли две сосны.

– Посмотри, мама. – Йонатан потряс шар; тысячи крохотных снежинок закружились вихрем, и часть их осела на крыше домика и верхушках сосен, а остальные укрыли землю вокруг. – Посмотри, как пляшут снежинки! А там, внутри, – мы. – Он улыбнулся и показал на маленький домик.

– Можно подержать?

Йонатан протянул мне шар.

– Только аккуратнее. Он из стекла и очень тяжелый.

– Очень тяжелый, – повторила я машинально, и это действительно было так. Снежный шар имел солидный вес. Превосходный вес.

– Откуда он у тебя?

– Папа подарил. Ханне – Фройляйн Тинки, а мне – снежный шар. Это мое самое ценное сокровище.

– Но где же ты его прятал?

– В нашей комнате. Там под кроватью отходит одна доска, и под ней дыра. – Он ухмыльнулся. – Фройляйн Тинки тоже иногда там прячется, если что-нибудь натворит.

Йонатан повернулся к Ханне, но та не отреагировала на его ухмылку.

– В вашей комнате, – повторила я, взвешивая в руке снежный шар.

В комнате, где я бывала тысячу раз, чтобы застелить кровати или рассказать детям историю на ночь.

– Да, – сказал Йонатан и сел на диван рядом со мной. – Но теперь я хочу подарить его тебе.

– Подарить?..

– Да, потому что тебе грустно, мама. – Он взял шар и снова потряс его. Снежинки окутали маленький домик. Йонатан мечтательно улыбнулся. – Это наша хижина. Мы там внутри, и нам так тепло… – Он вновь протянул мне шар. – Видишь, как у нас хорошо?

– Да, милый, и вправду хорошо.

– И когда тебе снова станет грустно, просто потряси его.

– Да, милый, обязательно.

Я крепко прижала к себе Йонатана. В глазах у меня стояли слезы. Чудесный маленький мальчик… Он хотел приободрить меня и подарил свое самое ценное, единственное сокровище.

– Может, все-таки приступим к занятиям? – Ханна, которая до сих пор вела себя на удивление тихо, наконец-то подала голос.

Я поцеловала Йонатана в лоб и сказала:

– Спасибо.

Потом бросила взгляд на часы – без пятнадцати четыре – и поднялась с дивана.

– Так, ладно, дети. Берите тетради и карандаши. Сегодня будем писать диктант…

* * *

Стрелка подбиралась к восьми. Я уже не рассчитывала, что он вернется, и собиралась отправлять детей в ванную, чтобы готовились ко сну. Во время занятий снежный шар стоял на обеденном столе. Я то и дело бросала на него взгляд и невольно улыбалась. Йонатан, если замечал это, тоже улыбался. Наверное, он был счастлив и горд, и чувствовал, что совершил в этот день нечто грандиозное. Ведь он излечил маму от депрессии. И понятия не имел, что сотворил.

Наконец снаружи все-таки послышались шаги, тяжелые шаги по доскам – должно быть, по ступеням, что вели к двери. Дети подскочили и встали посреди гостиной, с вытянутыми вперед руками. Я предусмотрительно переставила снежный шар на свой стул, чтобы не сразу бросился в глаза, когда он войдет. Затем встала рядом с детьми и тоже протянула руки. В следующую секунду в замке провернулся ключ.

Я смотрела на его спину, пока он запирал дверь, следила за его рукой, когда он извлек ключ из замка и связка со звоном исчезла в кармане брюк. Все было как обычно. С той лишь разницей, что у меня отчаянно колотилось сердце, и удары отдавались по всему телу. Меня как будто распирало изнутри, пока он проверял мои ногти и подступил так близко, что я ощутила уличную прохладу с его одежды. Он закупил продуктов, чтобы в честь сегодняшнего дня приготовить что-нибудь эдакое. И конечно, не забыл про тест, который и служил всему поводом. Детям даже было позволено задержаться перед сном. Всё ради праздника. Казалось, у него не возникало сомнений в результате теста.

– Всё в порядке, Лена? – спросил он, направляясь к кухонному столу, чтобы положить пакеты с покупками.

– Да, конечно, – ответила я торопливо и встала так, чтобы оказаться между ним и стулом, где стоял снежный шар.

День настал. Я обрету свободу или умру; я чувствовала это, чувствовала с каждым ударом сердца. И тут меня охватил страх, звериный ужас. Он окутал тело, словно в непроницаемый кокон, сковал и обездвижил меня.

С этой секунды все происходило машинально. Клянусь, я не помню тот момент, когда схватила снежный шар. Кажется, он распаковывает покупки? Или ворошит пепел в печке? Я смотрю на него, он стоит ко мне спиной, чуть наклонившись. Я подступаю к нему. Снежный шар в руке весит целую тонну, я едва могу удержать его. И все же мне удается как следует размахнуться.

Что делают в этот момент дети? Это Ханна стоит в метре от меня? У нее вырывается предостерегающий возглас, которого я не слышу, потому что все глушит кокон. Да, я вижу ее краем глаза, но рот у нее закрыт. Ханна молча и безучастно смотрит, как снежный шар по угрожающей траектории рассекает воздух.

А Йонатан? Должно быть, тоже где-то здесь. Возможно, как раз с веселой болтовней забегает за диван. Папа дома, и он рад этому. Папа разожжет огонь в печи, и в хижине станет тепло. Папа приготовит что-нибудь вкусненькое. Какое счастье, что папа снова дома…

В эту секунду твой муж начинает разворачиваться – слишком поздно. Раздается звук памм! – как будто арбуз уронили на пол. Издает ли он какой-то звук? Болезненный стон? А может, даже вскрикивает? Ничего не слышу, только кровь шумит у меня в ушах. И глухое, сокрушительное памм! Я нанесла удар, достаточно сильный, чтобы оглушить, и его тело оседает, словно марионетке подрезали нитки. Этого довольно, он лежит на полу, но я, кажется, не останавливаюсь. Я бью, снова, и снова, и снова, пока снежный шар не раскалывается о его голову. Однако мне и этого мало, и я продолжаю молотить его разбитым шаром; острые осколки рвут ему лицо. Кровь – наверное, она повсюду.

Я пячусь назад с орудием убийства в руке. В поле моего зрения попадают дети; вот они, застыли как вкопанные. Ханна стоит с неподвижным, пустым лицом. Йонатан перепуган. Слезы скатываются по щекам, рот беспомощно приоткрыт. Руки плетьми висят вдоль хрупкого туловища. Его глаза, его взгляд… Снежный шар был его подарком для меня, самым важным его поступком, его гордостью. И этим снежным шаром был убит отец. Он убил отца, потому что подарил снежный шар мне. Его губы сложились в беззвучное:

– Мама…

Роняю шар. Он бьется об пол, и удар отдается в моем сознании. Для меня шар разбит только теперь. Этот звук пробивается сквозь кокон, подстегивает меня. Я опускаюсь на колени рядом с телом и достаю связку ключей из кармана брюк. Господи, он шевельнулся? Этого не может быть, это невозможно, он мертв, как позднее установит полиция. Я снова пячусь. В моей руке звенит связка ключей. Я бросаюсь к двери, дрожащими пальцами поочередно вставляю ключи в замок, пока какой-то из них не подходит. Подходит! Дверь открыта!

– Дети, быстрее! – кричу я. – Бежим!

Однако они не двигаются. Оцепенело стоят у неподвижного тела своего отца.

– Ну же! Надо бежать!

Точно в замедленной съемке, Йонатан опускается на пол рядом с отцом. Его туловище судорожно дергается. Он всхлипывает, тихо, от боли, от любви.

Недоуменно мотаю головой. Смотрю на Ханну. Она так и стоит, не двигаясь, на лице по-прежнему никаких эмоций.

Я задыхаюсь. Ни о чем больше не думаю, в голове лишь одна мысль: «Прочь отсюда!» Ноги сами приходят в движение. Пересекаю узкую веранду, спотыкаюсь, сбегаю по ступеням. Вокруг кромешная тьма и холодный воздух. На мгновение у меня перехватывает дыхание, легкие словно отказываются вбирать этот странный воздух. Настоящий, свежий воздух.

Я бегу. По заросшему травой участку, где стоит хижина, и к деревьям, растущим у самой его границы. Ветки царапают лицо, я почти ничего не вижу в темноте, под ногами хрустит, громко и сухо. Отмахиваюсь от ветвей, иногда хватаю руками пустоту, спотыкаюсь, падаю. Чувствую боль. Снова поднимаюсь – бежать, бежать дальше, прочь отсюда.

Что это? Кажется, позади хрустнула ветка? Он поднялся, гонится за мной?

Бежать, быстрее!

Бегу, спотыкаюсь, поскальзываюсь, врезаюсь в дерево.

Бежать, не останавливаться!

За спиной слышен хруст.

Впереди, в некотором отдалении, между деревьев… мигает свет?

Два огонька, совсем крошечные, но при этом движутся. Фары автомобиля?

Я бегу на свет – бежать! Только не останавливаться! Дорога, это дорога! Размахиваю руками. Машина, там и в самом деле едет машина! Бегу ей навстречу, продолжаю размахивать руками, машина все ближе, и вот… оглушающий удар. В глазах вспыхивают молнии. Веки дрожат, я лежу на жесткой холодной земле. Ужасно холодно. Краем глаза ловлю движение. Человек. Склонился надо мной. Водитель машины. Голос не сочетается с лицом.

– Фрау Грасс? Фрау Грасс! Только не волнуйтесь, фрау Грасс!

Маттиас

Сон никак не идет. При этом хочется поскорее уснуть, чтобы наступило завтра: новый день, лучше этого. Карин лежит рядом, чуть слышно свистит носом во сне, и то и дело беспокойно ворочается. По крайней мере, она спит, счастливая.

Конечно, я ожидал другого. Когда Ханна после нашего приезда сказала: «Но это вовсе не мой дом, дедушка», – мне как будто рассекли грудную клетку топором и заживо извлекли сердце. Должно быть, она решила, что я отвезу ее обратно в хижину. В первый миг у меня даже пропал дар речи, но Карин сумела сымпровизировать.

– Ты права, Ханна, – сказала она, словно все так и должно быть. – Это наш дом, мой и твоего дедушки. Твоя мама долгое время жила здесь с нами. Вот мы и подумали, что тебе захочется побывать здесь. Хочешь посмотреть ее старую комнату?

– Да. – Ханна кивнула.

Карин взяла ее за руку и повела на второй этаж. Я поплелся за ними на некотором отдалении.

Вообще-то от прежней комнаты Лены осталась одна оболочка. Кровать из сосновой доски, шкаф, стереоустановка, которую мы подарили Лене, как только она открыла для себя музыку, письменный стол и стул. Всё на своих исконных местах. И на потолке над кроватью наклеены звезды, которые светятся в темноте – сентиментальный пережиток со времен младшей школы. Лена тогда сама составила собственные созвездия. «Глупо, если на звезды можно смотреть только ночью и на улице, да, папа? Ведь куда лучше засыпать под звездами, да?» – «Да, Ленхен, все верно», – согласился я и помог ей наклеить звезды на недосягаемой для нее высоте, в то время как Лена давала мне указания.

А вот многочисленные постеры, которыми были оклеены стены, давно отправились в переработку. Фотографии и пробковая доска с пестрой коллекцией моментальных снимков и концертных билетов – все убрано. Как и одежда, висевшая когда-то в шкафу. Карин в своем стремлении устроить здесь комнату для гостей – или хотя бы избавиться от призраков прошлого – обновила комод и постелила новый коврик перед кроватью. И заодно заменила шторы и поставила на подоконник белую орхидею в горшке, за которой теперь ухаживает.

Ханна неуверенно прошла в центр комнаты и огляделась.

– Очень большая. – Вернулась к двери и принялась измерять комнату, приставляя одну стопу к другой, пятка к носку, правую-левую. – Двадцать восемь шажков, – сосчитала она, достигнув противоположной стены.

– Тебе здесь нравится? – спросил я с надеждой, но Ханна лишь пожала плечами.

Я взялся показать ей письменный стол. Пожалуй, в этот момент я был похож на отчаявшегося продавца в магазине мебели, который за весь день так ничего и не продал.

– Посмотри! Замечательное место, чтобы заниматься. И стул очень удобный. Хочешь испробовать? Давай, присядь. А вот здесь, взгляни! Мы уже купили тебе альбом и карандаши, а если хочешь, завтра купим тебе книг. Или Карин, то есть твоя бабушка, посмотрит в подвале; может, в каком-то из ящиков найдутся школьные учебники мамы, и тогда…

– Маттиас, – прервала меня Карин и жестом подозвала к себе. – Дай ей немного освоиться.

Я вздохнул, однако последовал указанию и встал рядом с ней.

– И о чем ты только думал? – прошипела Карин.

Сказать Ханне, что я привезу ее домой, имела она в виду. При этом самым разочарованным остался именно я.

– Звезды, – неожиданно проговорила Ханна.

Она стояла возле кровати, запрокинув голову, и улыбалась. Эта улыбка придала мне уверенности.

– Да. Твоей маме очень хотелось собственное звездное небо, вот мы и обклеили потолок. Карин, выключи свет.

Поскольку в комнате Лены ставни тоже были опущены, стоило щелкнуть выключателем, как зажглись звезды. Целое море неоново-зеленых звезд, больших и маленьких, комет с хвостами и без.

– У нас дома мама тоже сделала мне звездное небо. Только краска от восковых карандашей не светится.

– Мама нарисовала тебе звезды?

Теплое чувство переполнило мое сердце, разверстая грудь вновь сомкнулась. Какой чудесной, любящей матерью оказалась моя Ленхен…

– Да, на кровати Йонатана, с нижней стороны. Когда я лежу в постели, достаточно протянуть руку, и можно коснуться звезд. И они все равно красивые, хоть и не светятся. Зато разных цветов – синие, красные, зеленые… Только желтый плохо видно на досках, но я-то знаю, что они там есть.

– А может, хочешь переночевать сегодня в этой комнате? Под звездами твоей мамы?

Ханна ничего не сказала, но через приоткрытую дверь в комнату проникал свет из коридора, и я увидел, как она кивнула. Я решил уже, что вот он, момент единения, момент, который стянет ненадежные узы. Звезды на потолке, оставленные Леной в качестве символа. Звезды, которые на свой лад, без лишних слов, должны были показать, что теперь это и ее дом тоже.

Но я заблуждался. За ужином Ханна спросила:

– А сколько мне нужно здесь пробыть? Скоро мне можно будет вернуться домой?

Я снова понадеялся на Карин, но в этот раз и она ничего не смогла придумать. Пришлось пробовать самому:

– Ханна, полиция опечатала хижину. Наклеила на дверь ленту, которая означает, что входить внутрь запрещено.

Ханна опустила хлеб с маслом, от которого успела пару раз откусить.

– Навсегда?

– Думаю, что так.

– Но почему?

– Ханна… – начал я, хоть и не представлял, что хочу ей сказать, но меня прервала Карин:

– Потому что там произошло кое-что плохое.

Я внутренне сжался и бросил на Карин предостерегающий взгляд. Ханна, вероятно, еще не понимала, что произошло в хижине, и, на мой взгляд, вводить ее в курс дела должны были специалисты. И тот факт, что они до сих пор в этом не преуспели, лишний раз показывал, как осторожно следовало с ней обращаться. Но высказывать подобное при Карин я, конечно же, не стал. Она тотчас напомнила бы, как часто я в последнее время называл этих специалистов бездарными идиотами.

Однако, к моему изумлению, Ханна сразу кивнула.

– Думаю, Йонатан все равно не сумел вычистить все пятна с ковра.

Карин с шумом втянула воздух.

– Только нам все равно нужно съездить туда, дедушка. Там осталась Фройляйн Тинки. А она ведь еще не знает, что мы больше не живем в хижине.

– Съездим, Ханна, обязательно, – ответил я и заработал предостерегающий взгляд от Карин.

Хочу быть уверенным, что Ханна почувствует себя здесь как дома. Что все в конечном счете наладится. И все-таки этой ночью мне не спится. Не желаю придавать какое-либо значение слабому, гложущему сомнению. Нельзя, чтобы Карин в итоге оказалась права, усомнившись, что мы сможем стать семьей. Снова стать семьей, как раньше… За этими мыслями я, вероятно, все же задремал.

Я привык, что Карин просыпается среди ночи. Это происходит уже не первый год после исчезновения Лены. В какой-то момент она просто встает с постели. Отправляется в ванную, спускается на кухню выпить стакан воды или сделать чай, или читает в гостиной, пока не начнет клонить в сон. За долгие годы я уже перестал воспринимать шум крана или шаги по лестнице. Обычно я лишь на миг приоткрываю глаза, в крайнем случае перевернусь на другой бок.

Но этой ночью я просыпаюсь.

Крик.

Протягиваю руку к выключателю прикроватной лампы.

Крик, голос Карин.

Подскакиваю в постели, мой пульс не поспевает за телом. Ноги ищут опору.

Крик доносится снизу. Что-то грохочет – наверное, стул. «Столовая», – проносится у меня в голове.

На шатких ногах добираюсь до двери из спальни.

Кто-то проник в дом, кто-то напал на Карин. «Оружие, – думаю я, – мне нужно, оружие, и у меня его нет». Единственное, что приходит на ум, – кочерга в стойке у камина; только вот она в столовой, где сейчас Карин.

Спотыкаясь, бегу по коридору, порываюсь заглянуть в старую комнату Лены. Мысль о Ханне вытесняет стремление защитить Карин. С ней ничего не должно случиться.

Тут я снова слышу голос Карин и замираю.

– Какого черта ты делаешь? – кричит она.

И в ответ ей звучит робкое:

– Невежливо не помахать в ответ.

Ханна! Ханна ей ответила.

Я преодолеваю последние шаги по коридору, сбегаю по лестнице, пролетаю через прихожую – в залитую светом столовую. Карин держит Ханну за предплечье.

– Что стряслось? – спрашиваю я и недоуменно озираюсь. Никаких взломщиков, никакой борьбы, только Ханна и Карин.

– Я поймала ее возле окна!

Ханна болезненно кривится в железной хватке Карин. Я подскакиваю и высвобождаю тонкую ручку Ханны.

– Я не знала, что мне нельзя подходить к окнам. Я сожалею.

– Конечно, тебе можно подходить к окнам, Ханна, – успокаиваю я внучку и, чтобы развести обеих, беру Карин за плечи и оттесняю в сторону. – Да что случилось-то?

– Я спустилась налить стакан воды и услышала, как она возится со ставнями. Думала, это грабитель. – Карин сама с трудом переводит дух. Я подвожу ее к обеденному столу и усаживаю на стул. Ее трясет. – Она говорит, кто-то бросал камешки в окно в ее комнате.

– Это правда. Я не вру, – вмешивается Ханна. – Только я не могла разглядеть, кто это, и спустилась сюда. Отсюда лучше видно улицу.

– Спасибо, что лишь посмотрела в окно, а не открыла дверь, чтобы выглянуть, – с едким сарказмом замечает Карин, опирается локтями о стол и складывает ладони у лба.

– Перед домом кто-то есть? – Мое тело машинально устремляется в направлении камина, за кочергой.

– Нет, никого там нет, – останавливает меня Карин. – Должно быть, Ханна спугнула его, приветливо помахав ему.

– Карин, хватит, прошу тебя. – Я киваю на Ханну.

Девочка и без того выглядит жалко в ночной сорочке от благотворительного фонда, слишком большой и к тому же слишком тонкой для осенней поры. Голова ее виновато клонится, узкие плечи опущены.

– Ханна, – я подхожу к ней и тяжело опускаюсь на корточки, – не расскажешь, что произошло?

– Кто-то стоял в саду и бросал что-то в мое окно. Сначала я подумала, что пошел дождь. По звуку было похоже – такой тихий, мелкий стук… Но потом решила, что лучше посмотреть. Смогла разглядеть только тень и потому спустилась сюда.

– И перед окном кто-то стоял?

Ханна кивает.

– Он помахал мне, а я – ему.

– Ты видела, кто это?

– Снаружи еще очень темно.

Я глажу ее по руке, чтобы успокоить.

– Не бойся, я сейчас посмотрю. Поднимайся в свою комнату и ложись, хорошо?

Ханна снова кивает и, повернувшись через плечо к Карин, добавляет:

– Сожалею. И обещаю, что больше не подойду к окну без разрешения.

Карин только вздыхает. Я отвечаю за нее:

– Не переживай, Ханна. Ты не сделала ничего плохого. Всё в порядке. А теперь иди, ложись. Мы скоро придем.

Я не спускаю глаз с Карин и одновременно прислушиваюсь к мелким, робким шагам Ханны. Когда шаги затихают на лестнице, я напускаюсь на жену:

– Да что с тобой?

– Я тебя умоляю, – огрызается Карин и опускает руки.

– Может, ей просто приснился плохой сон. А ты на нее набрасываешься!

– Или всё в точности, как я опасалась. – Карин бессильно роняет руку на стол. – Кто-то из этих стервятников решил заночевать перед домом.

– Чушь какая-то. Они разъехались в девять часов, ты же сама слышала звук двигателей. И когда я посмотрел из окна, там уже никого не было. Они поняли, что здесь им ничего не светит.

Карин словно и не слышит меня.

– А стараниями Ханны у них появится еще одна фотография… Я тебе говорила, Маттиас! С самого начала говорила, что не хочу повторения. Не хочу снова каждое утро читать о себе в газетах.

Она поднимается так резко, что стул едва не опрокидывается, успевает ухватиться за спинку и задвигает его обратно под стол.

– Все-таки посмотрю, – говорю я, подхожу к камину и беру кочергу со стойки. – Если там что-то и было, я это выясню. А ты поднимайся к Ханне. Только будь добрее с ней, Карин, прошу тебя.

Снаружи все тихо, только птицы щебечут в рассветных сумерках. Я стою на верхней ступени, с кочергой в руке. Взгляд скользит по палисаднику. Калитка заперта, и нет никаких признаков, что недавно кто-либо ступал на наш участок. И кроме роз, у нас нет других кустарников или деревьев настолько толстых, чтобы можно было укрыться за ними. Небольшой участок хорошо просматривается даже в сумерках, и ничто не тревожит рассветной тишины. Все как я и предполагал: Ханне просто приснился плохой сон.

Маттиас

Не понимаю, что такое нашло на Карин. Все началось еще за завтраком. Ханна ела лишь хлеб с маслом, как и вчера за ужином, – ну и что? Да, Карин думала, что порадует Ханну, когда принесла с кухни банку шоколадной пасты и поставила на стол.

– Насколько я знаю, все дети любят шоколадную пасту, – сказала она и подмигнула Ханне.

Но Ханна изучила состав и отодвинула банку.

– Избыточное употребление сахара и сахаросодержащих продуктов может вызывать следующие симптомы: усталость, апатия, тревожные состояния, проблемы с желудком и кишечником, нервозность, нарушения сна и концентрации, а также порча зубов. Точка.

Карин вымученно улыбнулась, после чего забрала банку, ушла на кухню и поставила в шкаф, к шоколадным батончикам, пакетикам мармеладных мишек и кексам, закупленным, когда стало ясно, что Ханна проведет у нас несколько дней. Я понимаю ее разочарование. Она хотела как лучше. Но разве нельзя было ограничиться тем, чтобы убрать обратно банку?

Нет, теперь Карин всхлипывает, и это хорошо слышно даже в столовой. Я упираюсь ладонями в стол, чтобы встать и проследовать за ней на кухню. Но передумываю. Ханна сидит напротив и смотрит на меня. На тарелке перед ней уже лежит ломтик хлеба. Она так и не прикоснулась к нему с того момента, как Карин ретировалась на кухню.

– Только масло? – спрашиваю я.

Ханна кивает.

Я наклоняюсь через стол и пододвигаю к себе тарелку, чтобы намазать хлеб маслом.

– Спасибо, – произносит Ханна очень учтиво, когда я возвращаю ей тарелку.

– Приступай. А я посмотрю, где там бабушка пропадает.

* * *

– Неужели нельзя просто вместе позавтракать?

Я пытаюсь говорить шепотом, чтобы не услышала Ханна, но даже так в голосе проступает резкость, которая удивляет не только Карин, но и меня самого.

– Я так не могу, Маттиас.

Она указывает куда-то вверх, на включенные светильники. По комнате разливается непривычный в такое время холодный белый свет. По всем комнатам, если быть точным, поскольку ставни, как и вчера, опущены по всему дому.

– Карин, их вполовину меньше, чем вчера.

Я имею в виду журналистов, которые бестолково топчутся перед домом. Утром, в половине седьмого, когда я забирал газету из ящика, никого еще не было, и я решил, что все так и останется. Первая машина появилась в начале девятого.

– Конечно. – Карин саркастически смеется. – У них ведь уже есть фото с прошлой ночи.

– Не начинай, пожалуйста. Никого здесь прошлой ночью не было. Ханне приснился плохой сон. И ты сама видела сегодняшнюю газету. Никаких фотографий, только…

Я запинаюсь, как только до меня доходит. Но у меня нет желания обсуждать, насколько оправданна статья «Баварского вестника», в которой обличается текущая работа полиции.

– Послушай, Карин. Мне тоже все это непросто дается. Но сейчас главное – выяснить, кто этот человек и что он сделал с нашей дочерью. – У меня пересыхает в горле. – И где он ее спрятал.

– Для тебя это имеет значение? – В глазах Карин еще поблескивает влага, и вместе с тем что-то чуждое, суровое появилось в ее выражении.

– Естественно. А ты как думала?

– Ты даже не поинтересовался у Марка, виделся ли он с Гердом.

– Я узнал бы это от Герда.

Карин всплескивает руками.

– Ты даже этого не замечаешь!

– Давай потише, – произношу я шепотом и поглядываю через открытый проем на Ханну.

Та смотрит прямо перед собой и размеренно покусывает хлеб с маслом. По счастью, она сидит боком к нам, так что в поле ее зрения попадает только камин в столовой.

– Чего я не замечаю? – Снова перевожу взгляд на Карин.

– Герд больше не заговаривает с тобой без крайней необходимости. И эта статья в сегодняшней газете дает ему повод.

– Герд со мной не заговаривает? Да ну? Значит, у меня, видимо, что-то неладно с памятью. Или мне приснилось, что он позвонил мне в ту же ночь, когда эта фрау Грасс угодила в больницу?

– Он позвонил нам, Маттиас. И наверняка пожалел об этом. Он не хотел, чтобы мы приезжали в больницу. Это ты решил ехать.

– Нет, мы решили! – Я недоуменно трясу головой. – И почему мы вообще затронули Герда? Я спросил, почему ты устроила истерику из-за шоколадной пасты.

У Карин дрожит подбородок.

– Потому что ты утверждаешь, будто Лена имеет для тебя значение. Но это не так. Теперь для тебя имеет значение только Ханна.

Я не верю своим ушам. Не понимаю, как она смеет говорить такое. Моя Лена, моя жизнь… Меня сдерживает только мысль, что передо мной Карин, женщина, с которой я провел в браке почти сорок лет. Герду, Гизнеру или Марку Суттхоффу я бы давно вцепился в горло.

– Ханна – единственное, что у нас осталось, – произношу я вместо этого и торопливо добавляю: – И Йонатан, – чтобы не дать ей очередной повод прицепиться.

Однако Карин, похоже, не намерена оставлять это просто так.

– Откуда тебе знать? – выкрикивает она.

Я снова шиплю:

– Тсс! – и оглядываюсь на Ханну. Но Карин не собирается сбавлять тон.

– Никто так и не нашел тело Лены! Что, если…

– Карин. Мы знаем, что она мертва, – прерываю я жену, убедившись, что Ханна спокойно сидит за столом и жует свой бутерброд.

– Но откуда нам знать? Когда Герд позвонил нам две недели назад, мы не сомневались, что Лена еще жива!

– Карин, прошу тебя…

– И ты ничего не делаешь, чтобы помочь!

– Что?

– Ты бы давно спросил Ханну о ней!

– Я не психолог, Карин. Невозможно угадать, что за этим последует, если…

– Разве не ты говорил, что эти так называемые специалисты ничего не знают? И в то же время ты считаешь себя достаточно подкованным, чтобы забрать ее домой, – заявляет она.

– Карин, хватит. – Я подхожу к ней и беру за плечи. – Обещаю, позже я позвоню Марку. И Герду. А сейчас мы сядем за стол и все вместе позавтракаем, хорошо?

Карин раскрывает рот, но ничего не произносит и лишь слабо кивает. Беру ее за руку и веду за собой в столовую. Однако Ханны за столом уже нет.

– Где она?

– Наверное, в туалете, – предполагает Карин, но я уже сейчас понимаю, что это не так.

– Ханна! – Бегу в прихожую.

– Посмотрю наверху, – говорит Карин и уже взбегает по ступеням.

В гостевом туалете, что в дальнем конце прихожей, никого. Мне достаточно лишь мимолетного взгляда, чтобы убедиться в этом. Нет, время посещения уборной еще не наступило, и Ханна не отправилась бы куда-то, не спросив разрешения. Должно быть, она испугалась, когда заметила, что мы с Карин ссоримся. Я сразу вспоминаю Лену: та тоже терпеть не могла, когда мы ругались. В таких случаях она пряталась, чаще всего в большом шкафу в прихожей. И сидела там, подтянув колени, и ждала, пока мы наконец не найдем ее. Как будто хотела своим исчезновением отвлечь нас от наших ссор. Из-за предметов быта, которые в то время доставались нам с большим трудом, или о моей практике, еще не вполне успешной, или о воспитании, из-за позабытого белья на стирку и еще сотни других мелочей, которые порой разрастаются до немыслимых масштабов…

Я осторожно приближаюсь к старому шкафу под лестницей, где Карин хранит верхнюю одежду по сезону. Воспоминания…

Ах, вот ты где!

Ты волновался за меня, папа?

Еще как!

Это хорошо…

Собираюсь отворить дверцу, но в этот момент Карин кричит со второго этажа:

– Она в комнате!

Сердце мгновенно унимается, и губы растягиваются в улыбке. Я чувствую облегчение и разочарование одновременно. Пожалуй, мне хотелось бы отыскать Ханну в шкафу.

Ты волновался за меня, дедушка?

Еще как, милая…

– Маттиас, не поднимешься? – зовет Карин.

Я уже поставил ногу на первую ступень, но краем глаза ловлю движение за матовым стеклом входной двери. Не раздумываю ни секунды. Подскакиваю к двери и распахиваю. Какая-то женщина поставила у порога оклеенную скотчем коробку.

– Герр Бек… здравствуйте, – произносит она, сбитая с толку не меньше моего, и делает шаг назад.

В ту же секунду оживает небольшое сборище перед нашим палисадником. Фотокамеры щелкают, как клавиши печатной машинки; вопросы летят в меня автоматными очередями.

– Как дела у девочки, герр Бек?

– Что с мальчиком, герр Бек?

– Герр Бек, есть новости о судьбе вашей дочери?

– Это правда, что полиция ничем вам не помогает?

Мой взгляд мечется от серой коробки у меня под ногами к женщине, что неуверенно пятится по лестнице, и орущей толпе перед палисадником.

– Сколько времени проведет у вас Ханна, герр Бек?

– Герр Бек! Герр Бек!

В этот момент меня словно прорывает, и я вкладываю в голос все свое отчаяние.

– Убирайтесь отсюда, скоты, или я вызову полицию и подам на всех в суд за преследование!

Пинаю по тяжелой коробке на придверном коврике, отшвыриваю вслед женщине, которая уже преодолела последнюю ступень и продолжает отступление по брусчатой дорожке. Я ее узнаю. Узнаю по рыжим волосам и голубому плащу. Была здесь накануне, когда я возвращался с Ханой из реабилитационного центра.

– Оставьте нас в покое! – выкрикиваю я, после чего скрываюсь в доме и с силой захлопываю дверь.

– Я уже знаю, что мы увидим завтра на первой полосе.

Мрачный голос Карин доносится с верхней ступени. Бессильно поворачиваю голову.

– Прости.

Карин закатывает глаза.

– Ты всегда это говоришь… Кстати, Ханна закрылась в комнате. Может, ты попробуешь?

– Закрылась?

– Да, закрылась. Сама.

Ясмин

Я просыпаюсь, но заметно позже семи, и в голове не звучит его голос. При этом я чувствую себя как с похмелья, и на память тотчас приходит вчерашний вечер. Протягиваю руку, туда, где должна бы лежать Кирстен, но вспоминаю, что она хотела съездить к себе домой, покормить Игнаца и потом закупить продуктов. Похоже, уже ушла – из ванной и с кухни ничего не слышно. Пожалуй, так даже лучше, и это что-то вроде отсрочки. Когда Кирстен вернется, мы позвоним Каму. Мне нужно взглянуть на результат лицевой реконструкции. Конечно, это необходимо. Тем более что после вчерашнего у меня появился еще один повод увидеться с ним. «Это может оказаться крайне важным, Ясмин, – сказала фрау Хамштедт. – Возможно, даже поможет установить личность похитителя и понять его мотив. В конце концов, это выглядит чем-то личным, вам не кажется?» «Или кто-то просто прочел репортаж в газете и решил развлечься…» «Возможно. В любом случае вам стоит немедленно поговорить с комиссаром Гизнером».

Уже при мысли об этом хочется тут же уткнуться в подушку и спать дальше. Но разве это возможно, если ты, Лена, сотней лиц смотришь на меня со стен? Призывно улыбаешься мне с бесчисленных заметок, которые я развесила по комнате? Так что я признаю поражение и поднимаюсь.

В квартире действительно никого, Кирстен уже ушла. Еще сонная, я плетусь на кухню, набираю стакан воды из-под крана и принимаю болеутоляющее. Как всегда на полтаблетки больше положенного. В памяти вновь оживает вчерашний вечер. Встреча с фрау Хамштедт. Видит бог, я не предполагала, что наш разговор потечет в подобном русле. Я лишь хотела объяснить ей, почему пришла к мысли, на первый взгляд и в самом деле абсурдной, что те письма могли быть от детей. Я не хотела показаться сумасшедшей, из тех, кого не помешало бы поместить в палату без дверных ручек. Только-то и хотела сказать, что у детей – особенно у Йонатана – есть все основания разочароваться во мне. Возненавидеть меня. Посылать письма, которые напомнили бы о моей вине. Я воспользовалась добротой Йонатана, его подарком и доверием, чтобы убить его отца. После чего убежала на свободу без оглядки – пусть и под машину, однако убежала. Сначала отняла у них все – их отца, их мать в собственном лице, их дом, – а потом оставила одних.

Но, пока я рассказывала фрау Хамштедт о своем бегстве, меня относило все дальше, и я так погрузилась в свой рассказ, что казалось, пережила все по новой. Я бежала по лесу. Ощущала неровности земли и спотыкалась, чувствовала, как ветви хлещут по лицу и царапают кожу. Слышала хруст веток и собственное напряженное дыхание, и все было таким реальным… Момент, когда я выскочила из-за деревьев на дорогу. Машина, которая меня сшибла. Пестрые искры, вспыхнувшие перед глазами. Жесткий, глухой удар, когда тело распласталось по асфальту. Как я заморгала, когда услышала, словно под стеклянным куполом, голос водителя.

– Фрау Грасс, – услышала я несколько раз, пока не поняла, что с его голосом что-то не так.

Конечно, он не мог обращаться ко мне по имени. В действительности голос принадлежал фрау Хамштедт – это она пыталась вернуть меня в настоящее.

– Фрау Грасс! Успокойтесь, фрау Грасс, – прозвучал ее настойчивый голос, и я почувствовала ее руки у себя на плечах. Даже не заметила, как за время рассказа она поднялась со своего места. – Вы в порядке, фрау Грасс?

– Да, – просипела я. – Да… – Взялась за голову и поняла, что горю. – Простите. Не понимаю, что на меня нашло.

– Вам не за что просить прощения, фрау Грасс. Хотите стакан воды?

– Нет, спасибо. Я в норме.

Я боялась смотреть ей в глаза, поэтому поискала взглядом другой, нейтральный объект. Блокнот, оставленный на столе рядом с письмами. Но потом до меня дошло, на что я, собственно, смотрю. Фрау Хамштедт делала заметки.

– Вы записывали?

– Да. – Она кивнула, но при этом улыбалась. – И вы были бесподобны, Ясмин. В терапии существуют специальные техники гипноза. Но вы собственными усилиями, без моего участия, вернулись в тот день и заново пережили все события. При этом вы кое-что упомянули… – Фрау Грасс взяла блокнот и указала на какую-то строку, при этом вид у нее был весьма возбужденный. – Вот: вы сказали, что похититель хотел назвать будущего ребенка Сарой или Маттиасом. Вам известно, что отца Лены Бек зовут Маттиас?

– Да, – ответила я, но умолчала о том, что знаю это благодаря усердным поискам, результаты которых теперь украшают стены в моей спальне. Фрау Хамштедт не считала меня сумасшедшей, и лучше б так оно и оставалось.

– Это может оказаться крайне важным, Ясмин, – сказала фрау Хамштедт. – Возможно, это даже поможет установить личность похитителя и понять его мотив. В конце концов, повторюсь, письма выглядят чем-то личным, вам не кажется?

– Или кто-то просто прочел репортаж в газете и решил развлечься…

– Возможно. В любом случае вам стоит немедленно поговорить с комиссаром Гизнером.

– Думаете, это и вправду имеет такое значение?

Фрау Хамштедт убежденно закивала.

– Почему похитителю захотелось назвать вашего общего ребенка в честь отца своей первой жертвы?

– Не знаю. Потому что он больной на голову? – Я коснулась кончиком языка прорехи между зубами. Она давно зажила, однако никуда не делась. – Вы же специалист. Кем он был, по-вашему? Садистом?

Фрау Хамштедт склонила голову набок.

– В случае с Леной Бек имя Маттиас действительно несло некий смысл. Возможно, это причиняло бы ей боль: звать ребенка именем отца и постоянно вспоминать о прошлой жизни… Но для вас, Ясмин, такое имя не имело никакого значения. Вы только после побега узнали, что отца Лены звали Маттиасом. Мне кажется, здесь кроется что-то личное. Если он не мог причинить боль вам, то имя доставляло некое наслаждение ему самому.

– Ну да, он и меня принимал за Лену.

– Он пытался сделать из вас Лену. Это разные вещи… – Фрау Хамштедт задумчиво сомкнула губы. – Возможно, он его знал.

– Кого?

– Отца Лены. Впрочем, – продолжала она рассуждать, – герр Бек не узнал его лицо по результату реконструкции. Но, – тут она махнула рукой, – об этом вам лучше поговорить с комиссаром Гизнером.

Реконструкция лица. Мне сразу стало дурно, вот как теперь. Я убеждаю себя, что это простое изображение, листок бумаги. Но это не помогает. Желудок сжимается в спазме, щеки сводит от желчи во рту. Я роняю стакан на столешницу и бегу в туалет, падаю на колени перед унитазом, судорожно цепляюсь пальцами в ободок. Меня не отпускает еще какое-то время, хотя в желудке уже пусто, и выходит один воздух, с глубоким утробным звуком.

– Прошу, Ясмин. – Фрау Хамштедт взяла письма со стола, сложила пополам и положила обратно в конверты. – Позвоните комиссару Гизнеру. Поговорите с ним. В том числе и о письмах. – Она потрясла ими в воздухе. – Хоть я исключаю, что дети имеют к этому отношение, но считаю, что герру Гизнеру стоит на них взглянуть.

Я кивнула.

– Хорошо, позвоню ему завтра утром, обещаю.

Поднялась и протянула ей руку на прощание, но заметила, что фрау Хамштедт колеблется, и это меня сразу насторожило.

– Это еще не всё, – заключила я.

– Я отпустила Ханну на несколько дней к бабушке с дедушкой.

– Ханна… покинула клинику?

У меня мгновенно подскочил пульс. От фрау Хамштедт не укрылось, что эта новость меня шокировала.

– Прошу вас, Ясмин, дайте доктору Бреннер шанс. Я уверена, она вам поможет.

* * *

Ханна уже не в клинике… Подползаю к умывальнику и с трудом подтягиваюсь. Желудок все еще сводит, я пытаюсь вдохнуть. Открываю кран и умываю лицо. У женщины в зеркале нездоровый вид. Кожа землистого цвета, под глазами темнеют круги. И все же она решительно кивает мне. Ты должна позвонить. Я знаю. Он может отправить письма на проверку, снять отпечатки пальцев, и все станет ясно. Однако, пользуясь случаем, он покажет мне результаты лицевой реконструкции, и я не уверена, выдержу ли. Что, если я, как вчера у фрау Хамштедт, потеряю над собой контроль? Те жалкие остатки, что еще доступны мне. Что, если я взгляну на его лицо, и вновь во мне все оживет, и я начну рассказывать, расскажу ему все и не смогу остановиться? Я встряхиваю головой. Я позвоню Каму, но позже, когда вернется Кирстен. Кирстен считает тебя больной. И она права. Ты для нее обуза. Я ударяю ладонью по краю раковины и стискиваю зубы от боли, с шумом выдыхаю.

Женщина в зеркале вдруг настораживается. Кто-то стучит в дверь.

Ясмин

Я бегу из ванной в прихожую. Сразу ясно – это не Кирстен. Должно быть, она взяла ключ – по крайней мере, в замке его нет. К тому же стук не попадает в наш условленный ритм. Я уже готова предположить, что это Кам решил не дожидаться личного приглашения, но в этот момент за дверью слышится голос.

– Фрау Грасс? Это Майя. Я сегодня пораньше!

Я замираю.

– Фрау Грасс?

Неслышно приближаюсь к двери. Майя вновь принимается стучать.

– Фрау Грасс, это Майя!

За дверью скрипит половица, Майя теряет терпение. Я делаю глубокий вдох и открываю.

– Я вас разбудила, фрау Грасс?

– Нет, всё в порядке, – выдыхаю я.

Майя протягивает мне контейнер с зеленой крышкой. Почту, судя по всему, она сегодня не забирала.

– К сожалению, не смогла разогреть, – говорит она. – Микроволновка сломалась.

– Ничего страшного, спасибо.

Беру контейнер и поворачиваюсь, чтобы поставить его на комод, как вдруг Майя открывает дверь шире, и вот она уже в моей прихожей.

– Нет, фрау Грасс, так не пойдет, – произносит Майя с таким нажимом, что я вздрагиваю. – Я поклялась фрау Бар-Лев, что позабочусь о вас, а теперь приношу вам холодную еду… Она меня четвертует, если узнает.

– Я вас не выдам, – вырывается у меня само собой.

Все еще пытаюсь осознать, что Майя вошла в мою квартиру и, словно это в порядке вещей, запирает за собой дверь.

– Это не обсуждается.

Она забирает у меня контейнер, в который я судорожно вцепилась, и уходит дальше по коридору.

– Я вам все разогрею. У вас же есть микроволновка?

Мой взгляд прикован к дверному проему на кухню, где скрылась Майя. В следующую секунду доносится ее голос:

– Ну вот, пожалуйста.

Когда я вхожу на кухню, Майя уже выставляет таймер. Микроволновка начинает гудеть.

– Надеюсь, вы проголодались, фрау Грасс. Сегодня овощной гратен [17]. Надеюсь, вы не против такого выбора. – Она разворачивается и преувеличенно слащаво улыбается. – У меня в морозилке остались только макаронная запеканка и что-то там с фаршем. Во всяком случае, так мне показалось. Почерк у фрау Бар-Лев не так уж просто разобрать. Пока можете выбрать, что вам принести на завтра.

– Спасибо, Майя. Думаю, теперь я справлюсь сама.

– Могу помыть посуду, если хотите.

– Не нужно, спасибо. Чуть позже моя подруга сама все помоет.

– Ах да, Кристин… Мы вчера познакомились. Надеюсь, вам понравился куриный суп.

– Кирстен. Ее имя Кирстен. Полагаю, она сказала вам, что перебралась сюда на время. И кстати, она тоже хорошо готовит, так что с голоду я теперь не умру. – Я делаю движение к коридору. – Так что… не подумайте, что я прогоняю вас. Но мне хотелось бы ненадолго прилечь. Я сегодня неважно себя чувствую.

Майя все еще улыбается, но теперь это выглядит совсем уж неестественно. Она как скульптура, чей создатель никогда сам не видел улыбки и потому изобразил ее, опираясь на рассказы и собственное ограниченное воображение. Такие же улыбки рисует Ханна.

– Сначала вы должны поесть, фрау Грасс. – Словно по команде издает сигнал микроволновка. – Пимм! – повторяет Майя. – Вот видите, уже готово.

Поворачивается ко мне спиной, и мне остается наблюдать, как она рыщет по шкафам и ящикам в поисках тарелок и приборов. Она так близко, думаю я. Слишком близко к стойке с ножами. Достаточно лишь протянуть руку… Я делаю шаг назад.

– А куда вы так внезапно пропали в прошлый раз, Майя? Когда я вынесла вам посуду, вас уже не было.

Майя перемещается в другую часть кухни, в сторону от ножей, обратно к микроволновке.

– Пахнет восхитительно, – звучит ее бодрый голос.

Я делаю еще шаг, но упираюсь спиной в кухонную дверь.

– Майя?

– Ах, насчет этого, да… Я вспомнила, что оставила пиццу в духовке. Нет ничего хуже подгоревшей пиццы. Впрочем, случаются вещи и похуже, не так ли, фрау Грасс?

Я хватаюсь за шею. Горло словно перехватывает, мне нечем дышать.

– Между прочим, моя подруга скоро вернется.

Майя невозмутимо выкладывает содержимое контейнера на тарелку.

– Присядьте вы наконец, фрау Грасс.

Кухонная дверь давит в спину. Нужно сделать шаг в сторону, чтобы отступить в коридор, но тело не слушается, словно потеряло связь с мозгом. Я стою в оцепенении и с трудом выдавливаю:

– Она только захватит кое-что из дома. И вернется с минуты на минуту.

– Очень жаль, Ясмин, – Майя поворачивается ко мне с тарелкой в одной руке и ножом и вилкой – в другой. – Но еды здесь только на одну персону.

Ханна

Это не совсем то, чего я ждала. Вот, например, сад. Он вовсе не такой уж и огромный, не больше пятисот шажков в каждую сторону. И там не растут гортензии величиной с капустный кочан. Я знаю это, потому что выглядывала сквозь щели в ставнях. В саду лишь пара чахлых кустов роз и люди с фотоаппаратами.

И бабушка вовсе не такая милая, и еще не рассказывала мне историй на ночь.

Только дедушка такой, каким я его представляла. Вот и теперь он вежливо стучит в дверь маминой комнаты.

– Ханна, открой, пожалуйста, – просит он.

Всегда нужно говорить «пожалуйста» и «спасибо». Всегда нужно быть вежливым.

Я поворачиваю ключ, и дедушка входит в комнату.

– Почему ты заперлась, Ханна?

Он выглядит очень напуганным.

– Потому что вы забыли это сделать, – отвечаю я. – Взрослые должны запирать детей, прежде чем ссориться.

– О… – вырывается у дедушки. Он касается моей спины и подводит к маминой кровати. – Присядь, Ханна.

Я сажусь на кровать, хоть предпочла бы сесть на вращающийся стул. Он и в самом очень удобный, как говорил дедушка. И на нем можно кататься от одной стены к другой.

– Послушай, Ханна, – дедушка садится рядом, и матрас прогибается под его весом, – мы с бабушкой не то чтобы ссорились. Мы только обсуждали некоторые вопросы, по которым расходимся во мнениях. Это совершенно нормально, и в этом нет ничего страшного. Тебе нечего бояться.

Поднимаю взгляд к звездам на потолке. В такие моменты я вспоминаю, как по вечерам лежала в своей постели и вместе с мамой проводила пальцем по доскам верхнего яруса кровати, от одной нарисованной звезды к другой, пока те не соединялись невидимыми линиями. Как мама при этом улыбалась и говорила:

– Это Большой Ковш, самое известное созвездие.

И я улыбалась в ответ, хотя давно прочитала в толстой книге, где на все есть ответ, что Большой Ковш – это не созвездие, а только семь самых ярких звезд Большой Медведицы.

Но теперь я думаю не о маме, а о сестре Рут и о том, как она пыталась рассказать мне историю о маленькой звездочке. Не стоило мне кричать на нее только потому, что она такая глупенькая и неправильно рассказала историю.

– Я сожалею, – говорю я, хоть сестры Рут рядом нет, и она не может меня услышать.

– Боже правый, – восклицает дедушка, и вид у него по-прежнему напуганный. – Тебе не о чем сожалеть, Ханнахен. Ты тут совсем ни при чем. Мы с твоей бабушкой очень рады, что ты у нас. Просто бабушка немного взволнована оттого, что перед домом собралось столько народу.

– Но их совсем немного. Всего шестеро. Вчера было гораздо больше.

Дедушка кашляет, но мне кажется, это смех.

– Я так ей и сказал.

– Думаю, сестра Рут была бы для меня хорошей бабушкой, – говорю я, когда дедушка заканчивает смеяться. – Хоть она и глупенькая, и не умеет толком считать, зато она очень милая.

Теперь у дедушки такой вид, словно я сказала что-то не то.

– Это правда! – добавляю я быстро. – Я не вру! Врать нельзя. Она не может даже вычесть два из тринадцати.

– Ханна… – произносит дедушка, но потом делает паузу, достает платок из кармана и вытирает нос. – Семью не выбирают, и заменить человека кем-то другим нельзя. Или вот так выбрать другого только потому, что возникли сложности… – Он неаккуратно комкает платок и убирает обратно в карман. – Но поверь мне, твоя бабушка – лучшая из всех, кого только можно пожелать. Ей нужно только привыкнуть ко всему.

– Так говорил и мой папа.

Я улыбаюсь, но мне становится немного грустно. Потому что из-за дедушки мне пришлось вспомнить о папе. Дедушке, по всей видимости, тоже грустно. Он так поджимает губы, что на месте рта видна только тоненькая полоска.

– Знаешь что, Ханна? – спрашивает он через несколько секунд. – Как ты посмотришь, если мы сейчас спустимся к бабушке? Наверняка она уже успокоилась и теперь недоумевает, куда мы запропастились. Можем посмотреть детские фотографии твоей мамы.

Я киваю.

– Только вот еще что, Ханна. Прошу тебя, не запирай больше дверь. А еще лучше всегда держи ее чуть приоткрытой, чтобы я знал, что с тобой все хорошо. Ладно? Пообещаешь мне, Ханна?

Я снова киваю.

Дедушка улыбается, сначала мне, а затем глядя на звезды на потолке.

– Ты ведь тоже получила звездочку от стоматолога. Можешь пока подумать, не приклеить ли нам и ее к потолку.

Я мотаю головой.

– Но, дедушка, тогда созвездие будет уже не то.

– Вот как, – говорит дедушка. И добавляет: – Ладно, я ведь только предложил.

* * *

Когда мы с дедушкой спускаемся на первый этаж, бабушка как раз закрывает входную дверь. В прихожей стоит большая коробка.

– Они ушли, – сообщает бабушка, при этом голос у нее веселый. В руке она держит письмо. – Это стояло под дверью.

– Да, – говорит дедушка и берет у нее письмо. – Та женщина поставила. Правда, я думал, она забрала коробку, когда я пнул ее с лестницы…

– А что в ней? – спрашивает бабушка.

– Понятия не имею.

Дедушка надрывает конверт.

– Ага, – произносит он, пробежав глазами письмо. – Это вещи для Ханны и Йонатана. Вот, слушай:

«Многим нашим читателям небезразлична судьба ваших внуков, и они хотят помочь. Мы взяли на себя смелость собрать для вас те вещи, которые нам прислали или принесли прямо в редакцию.

С наилучшими пожеланиями, редакция «Баварского вестника».

– Как мило, – говорит бабушка и отрывает от коробки коричневую клейкую ленту. – Подойди, Ханна. Посмотрим, что здесь.

Я подхожу ближе.

Бабушка принимается доставать вещи из коробки.

– Посмотри, – она показывает мне темно-синий вязаный свитер. – Как думаешь, Йонатану понравится?

– Ему нравится синий цвет. Его любимые штаны тоже синего цвета.

– Ну, значит, он точно обрадуется такому свитеру.

– Очередная партия милостыни, – комментирует дедушка, сминает письмо и добавляет: – Чудесно.

Но по его тону незаметно, что он считает это чудесным.

– Маттиас, – упрекает его бабушка и продолжает доставать из коробки вещи, рассматривать их и складывать в две кучи на полу. – Это и в самом деле мило, тебе не кажется? И вещи в неплохом состоянии… о, Ханна, взгляни! Тут кое-что для тебя. – Она достает платье, белое в цветочек. – Это же совершенно точно твое платье!

Я хочу спросить, откуда она это знает, но не успеваю.

– Надо же! Здесь и игрушки есть! – восклицает бабушка.

Сначала она достает оранжевый экскаватор с черным ковшом, но потом… Я тут же роняю платье и подставляю руки. Бабушка с улыбкой протягивает мне бело-рыжий комочек, после чего поворачивается к дедушке и снова говорит, до чего это мило со стороны читателей. А я что есть сил прижимаю к себе Фройляйн Тинки, и она сразу начинает мурчать.

– Моя маленькая, как я по тебе скучала, – произношу я шепотом и утыкаюсь лицом в мягкую шерстку.

Ясмин

У меня подскакивают внутренности, как бывает, если промахнуться мимо ступеньки. Ключ скрипит в замке, несколько раз проворачивается дверная ручка, и дверь упирается мне в спину. Только заслышав по другую сторону ругань, я подскакиваю и освобождаю проход. Не знаю, сколько я просидела, вжавшись спиной в дверь и подтянув колени, блокируя собственным весом дверь на случай очередного вторжения.

– Что стряслось? – спрашивает Кирстен.

В следующий миг я затаскиваю ее в коридор, отбираю у нее ключ и запираю изнутри на два оборота.

– Ясси?

– Она была здесь!

– Кто?

– Эта Майя. Ну, помнишь, которая поселилась на третьем этаже, в квартире Хильднеров. Ты бы это видела…

Кирстен протяжно вздыхает и стягивает плащ.

– Но теперь-то здесь я, – только и произносит она, и я вспоминаю саму себя. Прежде, когда еще жила с матерью. Когда вот так же считала, что должна быть рядом, хотя чувствовала себя так, будто внутренности наполняются горячим свинцом.

– Я нормально справлялась, пока тебя не было, – говорю я, глядя, как Кирстен вешает плащ в шкаф. Мне не хочется быть для нее обузой, как мама была обузой для меня. – В самом деле. Если ты предпочтешь вернуться к себе, я пойму. К тому же тебе наверняка нужно на работу. Ты нужна в клубе, особенно сейчас, в выходные.

– Я уже поняла, Ясси, – невнятно проговаривает Кирстен, после чего поворачивается ко мне. – Ну так? Что там с Майей с третьего этажа?

Решаюсь не сразу.

– Ясси? – Кирстен касается моей щеки. – Господи, да ты вся горишь, – на ее лице отражается озабоченность. – Ты опять волновалась?

Киваю.

– Майя. Она приносила еду.

Я рассказываю Кирстен о странном поведении Майи, о ее пугающей назойливости. О том, как она сказала: «Очень жаль, Ясмин, но еды здесь только на одну персону», – и как мне хотелось сбежать, спрятаться от этой женщины. Я попятилась из кухни, а она отставила тарелку на стол и двинулась за мной. Не сказать, что Майя преследовала меня, она переступала медленно и осторожно. При этом руки ее были подняты ладонями ко мне.

– Вам нечего бояться, Ясмин. Я знаю, через что вам пришлось пройти. И кажется, что некому вас понять. Это так, Ясмин?

Я оказалась в коридоре, и нужно было решать, двинуться направо, в гостиную, где лежал мобильник и я могла бы позвать на помощь, – или же налево, в спальню, где можно запереться.

– Чувствуешь себя так одиноко, когда никто тебя не понимает, не так ли?

Налево, решила я.

– Что все это значит? Что вам от меня нужно, Майя?

– Хочу выслушать вас, Ясмин.

Я уперлась спиной в обувницу.

– Вам нужно выговориться, Ясмин. Это поможет, поверьте мне.

* * *

Кирстен изумленно качает головой.

– А потом?

– Я убежала в спальню и заперлась. Майя несколько раз постучала и попыталась уговорить меня, чтобы я открыла. Я закричала, чтобы она уходила, или я вызову полицию. А Майя сказала только: «Это вам не поможет». А потом хлопнула дверь. Она ушла.

– Она ушла, – монотонно повторяет Кирстен и пристально смотрит на меня. – Ты уверена, что все так и было?

– Да! Конечно, я уверена! – огрызаюсь я, но Кирстен лишь приподнимает брови. – Я в своем уме, – продолжаю я спокойнее. – Может, и нелепо было считать, что дети слали мне письма, так и быть. Ты права, наверняка это какой-нибудь придурок решил надо мной поиздеваться. Но вот с Майей…

Кирстен настораживается.

– Что значит письма? Было всего одно.

– Нет, – признаю́сь я. – Вчера пришло второе.

Снимаю с вешалки свою сумку, достаю конверты из бокового кармана и протягиваю их Кирстен. Письмо из первого конверта она уже видела.

– «Скажи правду», – зачитывает Кирстен второе письмо и снова приподнимает брови. – Как остроумно… – Отдает мне письмо вместе с конвертом. – Почему ты не показала мне?

Я молчу.

Кирстен печально смеется.

– Ты понимаешь, что это демонстрация недоверия?

– Просто я не хотела, чтобы ты волновалась. Поэтому решила, что будет лучше поговорить об этом с фрау Хамштедт. И та заверила меня, что дети никак не могли их отправить.

Кирстен вздыхает.

– А известно ей об этом потому, что фрау Хамштедт – их психотерапевт, а не твой, как ты мне сказала.

– Да. – Я не вижу смысла отпираться.

– Вчера я поехала с тобой, потому как думала, что ты на грани нервного срыва. – Кирстен качает головой и добавляет после короткой паузы: – Ясси, так не пойдет. Если ты не доверяешь мне, я не могу здесь оставаться.

– Это не так. Я тебе доверяю.

Кирстен снова смеется.

– Ну да, не так! Ты просто обходишь неудобные для тебя темы. Но я тоже не дура, Ясси. Не надо недооценивать меня.

Инстинктивно отступаю на шаг.

– Я хорошо помню тот день, когда ты исчезла. Как по совпадению, мы прямо перед этим снова поругались. И у тебя была при себе дорожная сумка, я этого не забыла. Черная сумка с серебристой молнией. Я ничего не сказала о ней, когда через два дня заявила в полицию о твоем исчезновении. Потому что хотела, чтобы они серьезно отнеслись к поискам. Думала, будет гораздо лучше, если они найдут тебя в каком-нибудь отеле, а не я, как ты, вероятно, рассчитывала.

– Что ты хочешь сказать, Кирстен? Что я запланировала свое похищение? – У меня пересыхает во рту. Давай, бей тревогу, ищи меня, найди, забери домой. – Уж точно я не планировала провести четыре месяца взаперти с психопатом!

– Я этого не говорила.

– Тогда к чему это, Кирстен? Хочешь сказать, я лгу?

– Хочу сказать, что твоя склонность драматизировать постоянно портит тебе жизнь. И что ты не замечаешь, как абсурдно это выглядит. Сначала утверждаешь, что дети шлют тебе письма с угрозами, а вот теперь тебя донимает соседка с третьего этажа…

– Но так все и было! Майя была здесь, и да, она донимала меня.

Кирстен делает неопределенное движение головой. Затем разворачивается, проворачивает ключ в замке и с такой силой распахивает дверь, что ударяет ею о комод. В следующую секунду она вылетает из квартиры.

У меня замирает сердце.

– Нет… прошу… не уходи, – молю я едва слышно.

От ужаса у меня отказывает голос, и пока Кирстен отбивает каблуками быструю, решительную дробь по ступеням, я понимаю, что заблуждалась. Мне не справиться без нее. Она нужна мне.

Я срываюсь вслед за Кирстен. Каждый шаг отзывается болью в области ребер. Я начинаю хрипеть.

Ты неблагодарна, Лена.

– Кирстен, постой… Я знаю, ты хотела как лучше! Прости меня! Мне так жаль!

Я догоняю ее только на третьем этаже и теперь понимаю, что Кирстен не собиралась никуда уходить. Она стоит перед дверью Майи и, метнув на меня решительный взгляд, давит на кнопку звонка.

– Спросим у нее, что все это значит.

Раздается звонок. За дверью слышатся шаги.

– Фрау Грасс, фрау Тиме! Сто лет вас не видела! – восклицает фрау Хильднер, которая никуда не съезжала из квартиры на третьем этаже.

Ясмин

Я буквально вижу, как шестеренки в голове Кирстен приходят в движение, вращаются и идут вразнос. Она вдруг широко раскрывает глаза и в следующий миг, позабыв о сбитой с толку фрау Хильднер, разворачивается и безо всяких объяснений убегает по лестнице обратно. Фрау Хильднер выходит из квартиры, чтобы проводить Кирстен растерянным взглядом, затем снова отступает и вопросительно смотрит на меня.

– Мы… я… – я пытаюсь совладать с голосом.

– Мама? Кто там? – доносится из коридора детский голос.

В дверном проеме появляется маленький сын фрау Хильднер и обхватывает маму за колено.

Я хочу спросить насчет Майи, но в отсутствие Кирстен мне становится страшно. Я снова чувствую себя невменяемой. Что подумает фрау Хильднер, если я спрошу о Майе? Здесь не живет никакой Майи, это очевидно. Я пытаюсь что-нибудь придумать, соврать, что у нас сломалась стиральная машина, и спросить, нельзя ли в эти дни постирать белье у них.

– Я только хотела спросить…

Фрау Хильднер неожиданно кивает.

– Вы по поводу этой Кёниг, что постоянно здесь разнюхивает?

– Этой…

– Можете смело спрашивать, фрау Грасс! – Теперь в голосе фрау Хильднер звучит вызов. – Спросите, говорила ли я с ней! И я отвечу, что нет. И мой муж тоже. И никогда не заговорим! Она ни слова от нас не услышала, хоть и подступала к нам со всех сторон. – Фрау Хильднер горделиво улыбается. – Она даже предлагала нам деньги, но с нами такое не пройдет! Вам и так достаточно пришлось пережить, фрау Грасс.

Гордость в ее глазах мгновенно сменилась жалостью.

– Мама? Что ты говоришь? – вмешивается сын и тянет ее за штанину.

– Иди, Лени. Мама пока говорит с фрау Грасс.

Лени что-то неразборчиво бормочет, но отцепляется от мамы и скрывается в квартире. Фрау Хильднер провожает его взглядом и кричит вслед, чтобы он собрал игрушки.

– Я не вполне понимаю… – произношу я, чтобы вновь привлечь ее внимание.

– Да, эта Кёниг! Мы оказались ей не по зубам. Но потом она, видимо, выбрала новую жертву… – Фрау Хильднер кривится. – Простите, жертва не совсем подходящее слово. Во всяком случае…

* * *

– Кирстен!

Мой крик эхом разносится по лестничной площадке. Я взбегаю по ступеням, и кровь стучит у меня в ушах.

– Кирстен!

Одной рукой хватаюсь за перила, другой зажимаю бок. В ребрах от напряжения пульсирует боль.

– Постой!

Я точно знаю, что сейчас происходит двумя этажами выше. Вижу, как Кирстен в ярости мечется по квартире, рассыпая ругательства. Затем вспоминает о стикере, приклеенном к дверце холодильника.

И действительно, когда я забегаю на кухню, Кирстен уже набирает номер с розового листка.

– Нет, Кирстен, стой! – Я подскакиваю к ней и выхватываю стикер из ее руки.

– Что ты делаешь, Ясси? Отдай мне номер, я позвоню ей и заставлю объясниться!

Кирстен пытается отобрать у меня листок, но я прячу руку за спину.

– Постой, Кирстен! – я задыхаюсь. – Теперь я знаю, что все это значит! Выслушай меня.

* * *

– Фрау Бар-Лев?

Всем своим видом Кирстен олицетворяет мои собственные ощущения. Глаза вот-вот выпадут из орбит, рот широко раскрыт, и на лице написан неподдельный ужас. И вместе с тем… Разве эти мысли не приходили мне на ум? Как фрау Бар-Лев у себя в квартире наливает кофе репортеру. Надкусывает кекс своими протезами и попутно делится наблюдениями. О несчастной, исхудавшей женщине с пятого этажа, которая не моет волосы и носит грязную одежду. И чей вид говорит обо всем. Мысли, что фрау Бар-Лев не отказалась бы от небольшой прибавки к своей скромной пенсии…

– И эта Майя – журналистка?

Я киваю.

Фрау Хильднер рассказала мне о женщине, в которой я безошибочно распознала Майю. Немного за тридцать, с рыжими волосами и косой челкой. По всей видимости, она ходила по дому в поисках собеседника для интервью; сначала столкнулась с непреклонной фрау Хильднер с третьего этажа, а уж потом ей открыла дверь фрау Бар-Лев.

Кирстен снова берется за телефон, но на этот раз – чтобы найти в интернете информацию о Майе. С таким лихорадочным азартом, что моя склонность драматизировать блекнет на ее фоне, как я заметила не без облегчения.

– Вот она, – сообщает Кирстен и возбужденно поворачивает телефон. – Майя Кёниг, «Баварский вестник», мюнхенское отделение. Мюнхен, Ясси! Сомневаюсь, чтобы она каждый день ездила из Мюнхена в Регенсбург, чтобы занести тебе поесть. Должно быть, она одержима тобой! – Протягивает мне телефон; на дисплее фото Майи. – Для начала нужно приставить к стенке фрау Бар-Лев, а уж потом заявить в полицию.

– Как я поняла, фрау Бар-Лев действительно уехала к сыну, – бросаю я рассеянно, разглядывая фотографию Майи.

Кёниг в белой блузке с жестким воротом кокетливо улыбается в камеру.

– «Практика в две тысячи четвертом году, с пятого по восьмой стажировка, до одиннадцатого года – корреспондент, с одиннадцатого – редактор «Актуальных новостей», – зачитываю я краткое резюме под снимком.

– Отлично, звоним в полицию, – говорит Кирстен. – Лгать людям, чтобы получить доступ в их жилье, явно незаконно. И разве журналистам не полагается соблюдать правила профессиональной этики?

– Не знаю, Кирстен. Она ведь ничего еще не публиковала. Но что будет, если мы натравим на нее полицию? – Я рисую в воздухе кавычки. – «Жертва похищения препятствует работе журналистов. Что скрывает Ясмин Г.»?

– Но это не так делается! Вряд ли она собирается…

Слова сливаются в приглушенный гул. Меня осеняет столь внезапно, что даже я вздрагиваю.

– Письма! – перебиваю я Кирстен.

– Что?

– Они от Майи! Первое письмо пришло в тот самый день, когда та впервые принесла мне обед. Она даже сама принесла мне его, якобы вместе со всей почтой… – Я зажимаю рот ладонью. – Что ей нужно от меня?

– Интервью, что же еще?

– И ради этого весь спектакль?

Кирстен пожимает плечами.

– Ты не представляешь, чего стоит сейчас эксклюзивное интервью с тобой. Как знать, может, она пытается сломить тебя, сделать податливей, чтобы ты выдала ей сенсационную историю… – Она качает головой. – В самом деле, Ясси, давай позвоним этому Гизнеру, – и берет меня за руку. – В любом случае придется позвонить, ты же знаешь.

Я киваю.

– Реконструкция лица.

Теперь кивает Кирстен.

– Чем дольше ты оттягиваешь, тем труднее тебе будет.

– Нет, поступим по-другому. Мы позвоним Майе. Выясним, что ей нужно.

– Ясси… – Кирстен вздыхает.

– А потом позвоним Гизнеру, согласна?

* * *

Майя отвечает после второго гудка.

– Алло? – приветливый голос.

– Майя? Здравствуйте, это Ясмин Грасс.

– Фрау Грасс! Не ожидала вас услышать. Всё в порядке? Вам уже лучше? Думаю, мне следует попросить прощения за то, что произошло сегодня утром. Кажется, я вас напугала…

– Ничего, – перебиваю я. – В этом нет вашей вины. Вы хотели помочь, а я так отреагировала… Это я должна просить прощения.

Кирстен сидит рядом со мной на диване и закатывает глаза.

– Вы же знаете, как нелегко мне сейчас приходится.

– Да, – участливо отвечает Майя. – И, Ясмин, мое предложение остается в силе. Если вам нужно выговориться…

– Да, Майя. Мне нужно выговориться.

* * *

– Быстро прошло, – констатирует Кирстен, когда я отключаюсь. – Что она сказала?

– Сказала, что сейчас работает, но обещала заглянуть вечером. В девять или в половине десятого.

– Иначе говоря, сейчас она заявится в кабинет своего шефа и похвастается, что договорилась об эксклюзивном интервью.

Кирстен усмехается, и я понимаю, что в конечном счете моя идея пришлась ей по вкусу. Будь ее воля, Кирстен просто позвонила бы Майе и потребовала объяснений, и я знаю, что она готова была взять это на себя. Была бы рада дать выход тому давлению, что накопилось во мне за все эти дни. Но в таком случае Майя могла просто сбросить звонок, а я не хотела давать ей такой возможности. Соскочить с крючка одним нажатием клавиши. Все зашло слишком далеко. Эта женщина обманным путем проникла в мою квартиру. Мне почти не осталось места в этом мире, а она еще и осквернила те последние квадратные метры, что давали мне хоть какое-то ощущение безопасности и контроля. Думаю, Кирстен поняла это.

– Возможно. – Я усмехаюсь в ответ, хотя настроение совсем не то.

Кирстен берет меня за руку.

– А теперь…

Да, теперь.

Я делаю глубокий вдох.

Ханна

Дедушка отправился в подвал, искать старые фотоальбомы.

Они с бабушкой снова поспорили. Им ничуть не помешало то, что я стояла рядом и слушала. Дедушка рассердился, потому что бабушка убрала фотоальбомы в подвал. Он считает, что детским фотографиям моей мамы не место в какой-нибудь коробке и уж тем более в подвале, потому что там сыро и снимки могут испортиться. Бабушка возразила, что лучше бы он кое-кому позвонил, как и обещал.

– Позже позвоню твоему Марку, – проворчал дедушка и пошел в подвал.

Бабушка в прачечной. Она сказала, что чужие вещи, прежде чем носить, следует выстирать. И одежду из коробки лучше сразу отправить в стирку, и тогда уже завтра я могла бы что-нибудь надеть. Мое платье бабушка тоже хотела забрать, но я вцепилась в него и не отдавала. Сначала она так странно посмотрела на меня, и я хотела уже сказать, что платье вовсе не чужое, и поэтому его не нужно стирать. Но в ту же секунду она сама сказала:

– Ну ладно, можешь сначала примерить, а постирать можно и потом.

Все потому, что ей не хотелось снова спорить с дедушкой. Он-то знает, что в случае чего моей бабушкой может стать и сестра Рут. Так что бабушке Карин следует взяться за ум и вести себя подобающе. Думаю, она и сама догадывается, потому что когда попыталась забрать в прачечную Фройляйн Тинки – «ну она же вся затасканная и грязная», – хватило один раз крикнуть, и мой львиный голос спас бедняжку. Конечно, отчасти бабушка права, но Фройляйн Тинки слишком слаба, чтобы сажать ее в стиральную машину. Поэтому мне пришлось защищать свою кошку. Как Фройляйн Тинки выгораживала меня и принимала на себя наказание, если я что-нибудь роняла или опрокидывала, или делала еще какие-нибудь оплошности. Как-то ей пришлось из-за меня просидеть целую ночь за дверью.

Дедушка в подвале, бабушка в прачечной, а я – в маминой комнате. Дверь остается чуть приоткрытой, как велел дедушка.

Я уже переоделась и кружусь перед зеркалом на дверце шкафа. Позади меня, на кровати, лежит Фройляйн Тинки. Я говорю ей:

– Смотри.

И специально для нее кружусь еще быстрее, так что подол платья красиво расправляется.

Но Фройляйн Тинки лишь устало склоняет голову. Я сажусь к ней и беру ее на колени.

– Вот так мы сидели дома перед печкой, помнишь?

Чешу ей голову. Бедняжка до сих пор не отогрелась и совсем слабая, но это и неудивительно. Не знаю, сколько часов ей пришлось просидеть на холоде, пока бабушка не обнаружила коробку.

– Ты уже видела эти звезды? – я показываю на потолок. – Это мама для нас сделала. Она знала, что мы приедем сюда.

Я прикрываю один глаз и указательным пальцем провожу невидимые линии Большого Ковша.

– Хочешь, я расскажу тебе историю?

Фройляйн Тинки тихонько мяукает.

– Тогда слушай внимательно. Всегда нужно внимательно слушать, а не слушать невежливо. Но ты же это знаешь, верно? Так вот. Жили как-то две звезды. Большая, ослепительно-красная, и маленькая, чей свет был еще не так ярок. Они были лучшими друзьями. Днем звезды спали, чтобы к ночи набраться сил, а с наступлением темноты резвились на небе. Маленькая звезда восхищалась ярким сиянием своей старшей подруги и старалась испускать такой же красивый свет. Как-то вечером, когда день уже клонился к закату, а ночь только подбиралась, маленькую звезду разбудил громкий хлопок. Она испуганно огляделась, но не могла разгадать причину такого оглушительного шума. Тогда рядом послышался спокойный голос старшей звезды: «Все хорошо, звездочка. Не пугайся и поспи еще немного. Обещаю, этой ночью я буду светить особенно ярко, для тебя одной».

Так оно и случилось: той ночью старшая звезда светила ярче, чем когда-либо прежде, ярче всех звезд во всей галактике, и младшая звездочка еще больше восхищалась ею. И в последующие ночи старшая звезда озаряла небосклон. И вот однажды маленькая звезда проснулась и не увидела своей старшей подруги. Сколько она ни озиралась в панике, большой звезды нигде не было. Звездочка испугалась, и ей стало еще страшнее, когда обнаружилось, что ее окутывает зловещая, серая дымка. Бедняжка стала звать свою подругу, но не получала ответа. И она горько заплакала, потому что почувствовала себя такой одинокой без старшей звезды. Другие звезды были слишком далеко, чтобы найти среди них новых друзей, и ни одна из них не могла бы заменить ей любимую, яркую подругу. Но тут в тумане прозвучал голос ее подруги:

– Мое время пришло, маленькая звездочка. Я растратила все свои силы и погасла.

– Но это невозможно! – воскликнула маленькая звездочка. – Прошлой ночью ты светила так ярко, как никогда раньше!

– Да, – ответил голос. – Так и происходит перед нашей гибелью. Когда мы истратим все запасы вещества, то становимся красными гигантами и светим особенно ярко. Затем происходит взрыв, и мы распадаемся.

Маленькую звезду напугали эти ужасные слова.

– Тогда и я хочу взорваться, – сказала она упрямым львиным голосом. – Прямо сейчас! Лучше я умру, чем проведу остаток жизни одна и без тебя.

– Но ты вовсе не одна, – прозвучал голос подруги. – Видишь туманность, которая тебя окружает? Это мой дух, и из него родится множество новых звезд. Им нужна будет старшая подруга, которая убережет их и станет для них примером.

– Но разве у меня получится? – удивилась маленькая звезда. – Я же сама такая маленькая, и у меня такой тусклый свет… Как же мне стать старшей подругой и примером?

– А ты посмотри вокруг! Новые звезды в тумане еще совсем крошечные. Представь, какой большой и яркой ты им кажешься сейчас!

Это действительно так, подумала маленькая звезда. Новые звезды были размером меньше пылинки, такими крошечными, что она их пока даже не замечала.

– Теперь я – старшая подруга, – взволнованно повторила звезда и огляделась в тумане, который еще недавно пугал ее, а теперь сулил чудеса. – И я буду хорошей старшей подругой, – пообещала она и засияла ярче прежнего. Ей придавала сил новая ответственность и уверенность, что ее всегда будет окружать дух лучшей подруги. Кстати, если ты не знала, Фройляйн Тинки, ответственность означает необходимость следить за тем, чтобы все делалось правильно.

Я улыбаюсь и добавляю:

– Конец.

Наверное, сестра Рут думала, что я не знаю эту историю. Но мама давно мне ее рассказывала, и там не было никакого Бога. И без Бога эта история гораздо лучше.

Я забираюсь с ногами на кровать и сворачиваюсь в клубок вместе с Фройляйн Тинки.

– Не бойся, – шепчу я ей на ухо. – Осталось уже недолго.

Ясмин

Время почти семь, и я не спешу открывать. Только когда стук сотрясает дверь, и по ту сторону слышится знакомый голос Кама: «Фрау Грасс, это комиссар полиции Гизнер», – я поворачиваю ключ.

Он пришел с полицейским, который сопровождал меня с мамой по возвращении. Я впускаю их в прихожую.

Кирстен как раз выходит из ванной.

– Здравствуйте, герр Гизнер. – Она поочередно протягивает им руку.

Кам здоровается с Кирстен и благодарит меня за то, что я позвонила и согласилась встретиться сегодня же. Я же попросила прощения за то, что не смогла поговорить с ним накануне, и он, к моему облегчению, не стал упоминать в присутствии Кирстен, что несколько раз пытался дозвониться до меня. Собственно, только поэтому я и заставила себя встретиться с ним сегодня. Думаю, если б я продолжала игнорировать его звонки, рано или поздно он явился бы без приглашения. А может, Кирстен заметила бы, как я хватаю телефон, чтобы поскорее отклонить очередной вызов… После того как я позвонила Майе, Кирстен просто не поняла бы, каким это образом я выразила готовность заманить Майю в свою квартиру, чтобы поставить ее на место, – и вместе с тем продолжаю упираться и отказываюсь помочь в расследовании. Как-никак расследование затрагивает меня, затрагивает нас обеих, Лена. И мне бы хотелось, чтобы они занимались только тобой. Я хочу помочь, чтобы ты обрела покой. Помочь им разыскать тебя. Я знаю, что ты рассчитываешь на меня, и потому пытаюсь собраться с силами. Вспоминаю твою улыбку на снимке, твой беззаботный вид в тот миг, когда ты была счастлива и не подозревала, через что нам обеим придется пройти…

– Давайте присядем, – предлагает Кирстен и направляется в гостиную.

Кам следует за ней, и я замечаю в его левой руке тонкую зеленую папку. В ней, должно быть, и лежит листок с результатом лицевой реконструкции.

– Это не займет и пары минут, – заверила меня Кирстен, пока я сидела с телефоном в руке и набиралась мужества. – Простая формальность. Посмотришь на снимок и опознаешь ублюдка. Все просто: «Да, это он». И готово. Больше от тебя ничего не требуется. Ты четыре месяца смотрела на это лицо, Ясси, и справилась. И эти несколько секунд, которые требуются Гизнеру для отчетности, тоже выдержишь.

Я хотела верить ей, но вероятно, выглядело это не слишком убедительно, потому что Кирстен добавила:

– Поверь, после тебе станет даже лучше. Это станет для нас первым шагом.

Для нас – главное, что я услышала.

– Понимаю, для вас это непросто, фрау Грасс, – говорит Кам, усаживаясь на диване рядом с Кирстен, и кладет папку на журнальный столик. Окидывает меня взглядом. Я стараюсь не замечать этого. Мне известно, как я выгляжу. Тот же грязный свитер и вытянутые на коленях домашние штаны, в которых я предстала вчера перед фрау Хамштедт. Они наглядно доказывают, что в данный момент не стоит слишком многого от меня требовать. – Но, надеюсь, и вы понимаете, что мы не в силах избавить вас от этого.

– Всё в порядке. – Я сажусь в свое кресло для чтения и сдерживаю болезненный стон. – Покончим с этим поскорее.

Бросаю взгляд на Кирстен, и она кивает в ответ. Кам тоже кивает, после чего достает листок из папки и протягивает мне. Я делаю вдох, выдыхаю, пытаюсь унять нарастающий пульс. Сердце с удвоенной силой качает кровь, распирает грудную клетку, и я ощущаю биение по всему телу. И вот я беру в руку листок, изучаю лицо, его черты, с ужасом – и в то же время с удивлением. Провожу пальцем по линиям. В памяти оживает его образ, жутким образом накладывается на отпечатанный лист у меня в руках, плывет перед глазами. Изображение сливается с реальностью, в голове фейерверком вспыхивают обрывки воспоминаний, меня подхватывает и затягивает водоворот. Закрываю глаза и вновь оказываюсь в лесу.

Авария. Перед глазами горят разноцветные искры. Боль. Я лежу на холодной земле. Кто-то склоняется надо мной. Его голос:

– Твою ж мать… Вы ранены? Вы меня слышите?

Я приподнимаю веки. Глаз залит кровью. Его лицо расплывается.

– Вы меня слышите? Я вызову «Скорую»! Все будет хорошо.

Пытаюсь кивнуть, но не могу. Веки дрожат.

– Только не теряйте сознание. Эй! Вы меня слышите?..

– Фрау Грасс? – спрашивает отдаленный голос из параллельной реальности. Голос Кама.

– Дайте ей минутку, – просит второй голос. Кирстен.

Меня слепит свет фар, боль пьянит подобно алкоголю. Мужчина, водитель машины, склонился надо мной. Я различаю сквозь пелену, как он запускает руку во внутренний карман. «Я вызову «Скорую», слышите? Ждать совсем недолго…»

Хоть на мгновение я могу расслабиться. Если сейчас умру, то умру на свободе. И этот человек спасет меня. Я боготворю его лицо, лицо моего спасителя…

– Фрау Грасс, это он?

Но в этот момент что-то происходит. Нечто с шумом рассекает воздух. Я узнаю́ этот звук. Я сама его слышала, сама его создала, когда замахнулась и запустила снежный шар по роковой траектории. И я знаю, какой звук следует после. Как будто арбуз уронили на пол – памм! Такой бывает звук, если раскроить кому-то голову. Я вздрогнула. Мгновение водитель еще нависает надо мной, затем начинает оседать. Его лицо теперь почти вплотную к моему, так близко, что я должна бы ощутить его дыхание. Но ничего не ощущаю, он не дышит. Его глаза широко раскрыты и неподвижны. Я пытаюсь закричать и не могу. Не здесь и не сейчас. Это происходит в иной реальности. Мой крик разносится по гостиной, и картина схлопывается. Я сжимаюсь в своем кресле, меня трясет, как в эпилептическом припадке, все мышцы сводит. Кирстен вскакивает с дивана, пытается обнять меня. Я дергаюсь и отбиваюсь, лицо мокрое и горячее, кожа горит.

– Ясси! Все хорошо, ты в безопасности. Ты дома, я с тобой. Слышишь, Ясси?

– Вы его узнаете, фрау Грасс?

Да, я его узнаю. И кричу – от ужаса. И плачу – о своем спасителе. И отбиваюсь – от осознания. И Кирстен удерживает меня еще крепче.

– Да оставьте вы ее, герр Гизнер! Разве не видите, что с ней творится?

Ты нездорова. Тебе нужна помощь.

Назад. Я бегу. Через поросший травой участок, посреди которого стоит хижина. В лес. Ветви царапают лицо, я почти ничего не вижу в темноте. Что это? Кажется, хрустнула ветка?

– Это тот человек, который похитил вас, фрау Грасс?

Могу поклясться, что уловила запах айнтопфа.

Могу поклясться, что ударила всего раз.

Его лицо, ошметки, красное, все красное.

Комната без дверных ручек.

Ради вашей же безопасности, фрау Грасс.

– Дыши, Ясси, спокойно. Я рядом, все хорошо. Пытайся дышать.

Это же простая формальность. Ты посмотришь на снимок и опознаешь ублюдка. Все просто: «Да, это он». И готово. Больше от тебя ничего не требуется.

– Я рядом, Ясси. Тебе нечего бояться. Все позади.

Я моргаю. Чувствую крепкие объятия Кирстен. Чувствую, как бьется ее сердце. Ее тепло. И слышу собственный голос:

– Да, это он.

Маттиас

Ханна спит в своей кровати. Словно ангел, словно моя Ленхен. Смущает лишь старая плюшевая игрушка из коробки с милостыней от читателей, и это застиранное платье тоже. Сегодня не получилось съездить в магазин, но завтра мы с Ханной непременно поедем в город, купим ей хорошей одежды и новых игрушек. Ну, может, я съезжу без внучки, чтобы не привлекать лишнего внимания в торговом центре… Но я должен быть уверен, что Карин сможет совладать с собой, если я оставлю их на пару часов. Я осторожно укрываю Ханну покрывалом и произношу шепотом:

– Доброй ночи, родная.

В последний раз смотрю на маленького спящего ангела и прикрываю дверь. Карин после занятий по йоге отправилась в Гильхинг к подруге. Вероятно, чтобы повозмущаться на мой счет.

В тот момент, пока я спускаюсь по лестнице, в гостиной звонит мобильник, и это напоминает мне, что у Карин, возможно, есть основания сердиться на меня. Я забыл позвонить Марку. Спешно преодолеваю последние ступени, чтобы назойливый звонок не разбудил Ханну.

Герд Брюлинг, служебный, – высвечено на дисплее. Отвечаю.

– Алло? – и это единственное, что я успеваю произнести. Затем Герда словно прорывает.

Я узнаю, что у меня не все дома, что я выжил из ума, что фонтан у меня не затыкается, что я тупой осел и старая бестолочь, и вообще представляю опасность. Я все прекрасно слышу, однако не понимаю, что Герду понадобилось от меня.

– Так, с вводной частью покончили. – Я успеваю вклиниться, пока Герд переводит дух. – Может, соизволишь объяснить, в чем дело?

– Ты проехался в газете по поводу нашей работы! – с трудом, задыхаясь, выговаривает Герд. Эта тирада его вконец вымотала. Я представляю, как он сидит за своим столом, живот выпирает под неправильно застегнутой рубашкой, мясистое лицо налито кровью. – Я про статью в сегодняшнем «Баварском вестнике»!

– Ну и?..

– Ах ты!.. – рычит Герд и зачитывает статью: – «После сенсационного освобождения Ясмин Г. из плена прошло три недели, а совместная работа полиции Мюнхена и Кама так и не принесла результатов. В связи с этим мы считаем своим профессиональным долгом сообщить читателям, что уже появился фоторобот, который поможет установить личность предполагаемого преступника. Однако в полиции отказываются публиковать изображение, вероятно, опасаясь того объема работы, который свалится на них, когда граждане захотят помочь в опознании не известного до сих пор человека. Неназванный свидетель передал нам слова одного из комиссаров, ведущих расследование: это «нескончаемый поток показаний, и потребуется немало времени, чтобы все это проработать». По этой причине полиция отказывается прибегать к помощи населения – хоть это и затруднит расследование, возможно, самого громкого дела десятилетия.

Предполагается, что неизвестный мужчина, которого Ясмин Г. избила до неузнаваемости во время побега, также имеет отношение к исчезновению Лены Бек, пропавшей в январе 2004-го. Редакция «Баварского вестника» осуждает решение полицейского управления и призывает предоставить общественности информацию, которая помогла бы прояснить судьбу Лены Бек…» Ты хоть представляешь, что тут творится? Телефоны разрываются – и не потому, что каждый дурак узнает типа на фотографии. Нам звонят наперебой, чтобы возмутиться! И так целый день! По-твоему, мне больше нечем заняться? Мне не нужно разыскивать твою дочь? Разве ты не этого от меня хотел? Но вместо этого я должен разгребать все это дерьмо! Посмотри на часы! Видишь, который час? А я до сих пор сижу в кабинете и принимаю эти никчемные звонки!

– Кто-то должен был принять меры… – огрызаюсь я, но Герд, похоже, еще не закончил.

– Мы делаем всё, Маттиас! Делаем всё, чтобы найти Лену! Но мы так и не продвинемся, если ты будешь мешать расследованию, натравливая на нас эту газетенку, а в придачу с ней еще полстраны!

– Что ты хочешь услышать от меня, Герд? Что я сожалею, потому что из-за меня тебе пришлось задержаться на службе? Нет, я нисколько не сожалею! Давно пора дать вам пинка под зад! Теперь вам придется опубликовать снимок, чтобы люди окончательно не потеряли доверие к вам и ко всей системе!

– Скажи, неужели твои сраные принципы для тебя важнее дочери?

– Что ты себе позволяешь? – рычу я в трубку. – Тебе разве не следовало показать Карин фоторобот, как обещал Гизнер? Не следовало явиться к нам в восемь утра, чтобы опросить, – я презрительно фыркаю, – ближайшее окружение? Где ты был, ну? Если расследование имеет для тебя такое значение? Что, если б Карин узнала ублюдка? Мы давно поняли бы, где нужно искать Лену!

Герд что-то ворчит.

– Маттиас, позволь еще кое-что спросить. Чтобы я сразу был готов. Ты не говорил этим вшивым журналистам, что Марк Суттхофф сдавал у нас ДНК-тест?

– Марк… что?

Я падаю на один из диванов в гостиной, как раз на то место, где в среду вечером сидел Марк и моя жена наливала ему чай.

– Ну хоть так. – Герд облегченно вздыхает и собирается повесить трубку.

– Герд, нет, подожди, не отключайся! Прости, что жаловался на вас Рогнеру. Но ты должен сказать мне, для чего вы брали ДНК у Марка!

– Ну да. – Герд сухо смеется.

– Нет, Герд, в самом деле! Клянусь жизнью внучки, что ни с кем не заговорю об этом!

Герд не отвечает. Несколько секунд в трубке слышен только шорох.

– Я уже пожалел, что снова связался с этим Рогнером. В благодарность мерзавец наслал на меня свору репортеров, когда я привез Ханну домой.

Герд по-прежнему хранит молчание.

– Прошу тебя, – пытаюсь я снова. – Марк внезапно нагрянул к нам два дня назад. Он сказал, что вы попросили его о помощи, но ничего не говорил про анализ ДНК.

– Ну да, попросили, – комментирует Герд и добавляет через секунду: – Поклянись, Маттиас. Никому ни слова.

– Да! В смысле, клянусь. – Я быстро киваю. – Никому ни слова, обещаю. Ну же, говори.

Герд снова вздыхает, и у меня даже возникают опасения, что на этот раз он не поддастся. Пожалуй, после той публикации мои заверения значат для него не больше, чем печатный текст в газете, который размазывается под влажными, потными от злости пальцами. Да, это так. После разговора с Гизнером я не придумал ничего лучше, кроме как позвонить в редакцию «Баварского вестника» и высказать ассистентке Рогнера все, что думаю о работе полиции. Но было слишком много промахов за эти тринадцать лет, в течение которых следовало бросать все силы на поиски Лены. Особенно теперь, когда все детали пазла лежат на столе. Только, похоже, никто не удосужится составить их в цельную картину, и я не могу с этим мириться. Как такое возможно, что есть преступник и есть место преступления, и при этом не получается найти жертву? Почему никто не допросит главную свидетельницу, эту фрау Грасс? Не допросит так, чтобы она выложила все до последнего? Почему до сих пор не разыскали водителя, скрывшегося с места аварии? Почему не перерыли этот клочок земли вокруг хижины? Да весь этот лес давно следовало перелопатить! Я уже готов к тому, что на этот раз Герд мне откажет, наученный опытом своего упертого коллеги, который и перед лицом возможного сердечного приступа не позволил мне сфотографировать изображение. Впрочем, следует признать, что это не сыграло бы никакой роли. Так или иначе, я обратился бы в редакцию. С той лишь разницей, что я отправил бы им фотографию, а не возмущался по телефону. Они поместили бы ее в сегодняшний номер, и возможно, кто-то из читателей уже поделился бы ценными сведениями. К счастью для меня, Герд не такой упертый. К счастью для меня, Герд – это все еще Герд, в свое время мой лучший друг, товарищ по рыбалке, крестный моей дочери. И это в который раз перевешивает чашу.

– Ладно. Как тебе известно, мы обязаны в рамках расследований проводить тесты на родство, даже в тех случаях, когда все очевидно. Как нам пришлось подтверждать родство между Леной и детьми. Правда, возникли определенные нестыковки…

У меня сжимается сердце. В голову приходит абсурдная мысль: Ханна все-таки не моя внучка и все это большая ошибка. Я, сам того не сознавая, трясу головой. Это немыслимо, беспокоиться не о чем, Ханна твоя внучка. Они с твоей Ленхен как две капли воды.

– Дело вот в чем, Маттиас…

Это твоя внучка.

– Мы не смогли установить родство между детьми и телом в хижине.

Сердце от облегчения устремляется к желудку. Конечно же, Ханна моя внучка, все хорошо.

– Это значит…

– Значит, что убитый – не родной отец Ханны и Йонатана. Это исключено.

– Суттхофф, – хриплю я в трубку, еще не вполне осознав значение его слов.

– Гизнеру пришла мысль взять анализ у герра Суттхоффа, поскольку Лена незадолго до своего исчезновения периодически встречалась с ним. Официально на момент похищения они разошлись, но если ты помнишь, из их переписки следовало, что они снова начали общаться и хотели попытаться еще раз по возвращении Марка из Франции.

– Продолжай, – говорю я сквозь зубы.

– Ну мы просто прикинули. У нас нет точных дат рождения детей, и остается полагаться на их собственные показания и оценки врачей. Если Ханне действительно тринадцать лет, а Лена пропала тринадцать лет и девять месяцев назад, остается лишь два варианта. Либо она забеременела сразу после похищения, и Ханна родилась раньше срока. Либо на момент похищения она уже была беременна.

– От Марка, – догадываюсь я и зажимаю рот ладонью.

– Да, – подтверждает Герд, но без уверенности в голосе. – Только вот ДНК убитого не совпадает и с ДНК Йонатана, а он примерно на два года младше Ханны.

– Ну и?.. А как же ДНК Марка?

– Пока неизвестно. Результаты придут из лаборатории не раньше понедельника.

– Черт возьми, Герд! Если Марк окажется их отцом…

Слова застревают у меня в горле; их значение все глубже проникает в сознание, наваливается на меня всей тяжестью и не дает вдохнуть.

Господи, он ведь был у меня в руках…

Я обеими руками держу его за воротник, приперев к стене. Смотрю в его багровое лицо.

Отвечай, скотина, где она?

На тот момент Лена была еще жива.

– Да, – просто отвечает Герд.

– Но кто же тогда этот человек из хижины?

– Кем бы этот человек мог быть? Пока у нас нет результатов из лаборатории, это все лишь теории, понимаешь? Пока у нас нет результатов, Марк Суттхофф остается свидетелем, который любезно согласился помочь нам исключить очередную версию. И, если честно, я лично сомневаюсь, что результат окажется положительным. Марк очень любил Лену, да и в целом он вроде неплохой парень, разве нет? Даже спросил у меня адрес Ясмин Грасс, чтобы отправить ей открытку. Конечно, дать ему адрес я не мог, но сама по себе просьба показывает, что это за человек.

– Но если…

– Именно если, – подчеркивает Герд. – В таком случае либо убитый в хижине не тот человек, либо преступник не один.

– Одним из которых может быть Марк.

У меня снова начинает невыносимо пульсировать в правом виске, как и позавчера, когда к нам заявился Марк.

– Скоро мы это узнаем. Но… – Герд запинается.

– Но?..

– Послушай, Маттиас, пусть Карин подойдет к телефону.

– Не выйдет, она у подруги.

– Ладно, тогда позвони ей, хорошо? Скажи, чтобы приезжала домой. Не хочу, чтобы тебя перемкнуло и ты вытворил что-нибудь, о чем мы все потом пожалеем. Ты поклялся мне здоровьем своей внучки…

Герд продолжает наставлять меня – не делать глупостей, дождаться Карин. Я смотрю прямо перед собой, его слова сливаются в монотонный гул. Хоть сижу спиной к прихожей, но чувствую, ловлю обстановку краем глаза. По коридору в направлении входной двери скользит тень.

Ясмин

Какая-то часть меня отгородилась, съежилась в тесной комнате с толстыми, непроницаемыми стенами, в то время как другая часть по-прежнему сидит в гостиной, вместе с Кирстен и Гизнером. Которым я солгала. На распечатке вместо моего похитителя изображен водитель сбившей меня машины. И смысл увиденного медленно, по капле просачивается в сознание.

– Я хотел бы еще кое-что уточнить, фрау Грасс, – говорит Гизнер и щелкает ручкой.

Секунду назад он зафиксировал в присутствии другого полицейского, что я безошибочно опознала своего похитителя.

Своего похитителя, который еще жив…

Теперь мне ясно: все обстояло именно так, как я думала, когда попала в больницу. Я ударила его лишь единожды, вопреки заключению полиции, и ударила так, что снежный шар раскололся с первого раза. Один-единственный, никчемный удар.

– Минутку, – вмешивается Кирстен. – При всем уважении, герр Гизнер, мне кажется, на сегодня Ясмин выполнила свою часть работы. Теперь ей необходимо отдохнуть.

Снежный шар раскололся, только когда я выронила его после удара.

Бежим, ну! За мной!

– Все нормально, Кирстен.

– Ты уверена?

Да, теперь я уверена. Я слышала хруст веток, когда бежала по лесу. Он догнал меня, убил водителя и оставил его тело в хижине вместо себя. Вот как было на самом деле. Затем он изуродовал его лицо до неузнаваемости, в то время как Ханна поехала со мной в больницу.

– Да, уверена.

И вновь у меня возникает странное чувство. Это же чувство я испытала еще в машине «Скорой помощи», когда услышала голос Ханны. Ханны, которой там быть просто не должно было. И я спрашиваю себя почему. Почему он допустил, чтобы меня увезли на «Скорой»? Почему не убил меня, как водителя машины? В его глазах, после нападения и бегства, я более чем заслуживала этого…

– Хорошо, фрау Грасс.

Но нет, он не оттащил меня обратно в хижину или в лес, чтобы оставить там умирать. Напротив, даже отправил вместе со мной Ханну…

– Просто скажите, если вам потребуется пауза.

Я рассеянно киваю.

Почему? Почему он просто не прихватил детей и не скрылся? Он должен был понимать, что полиция начнет расследование, независимо от того, скончаюсь я от полученных травм или выживу и дам показания. Должен был понимать, что полиция обнаружит хижину. Конечно, он это понимал, иначе не оставлял бы вместо себя тело водителя. Так почему? Для чего?

– Хорошо, тогда продолжим, фрау Грасс. Мы почти закончили. – Кажется, Кам улыбается, но я не могу улыбнуться в ответ: лицо словно онемело. – Имя Сара вам о чем-нибудь говорит?

* * *

Значит, у него уже была Сара. Третий ребенок, которого всегда хотелось твоему мужу. Ты давно родила его, Лена. Предполагается, что он мертв. Он хотел заменить своего третьего, мертвого ребенка, как заменил тебя. Часть меня, что съежилась в черной, тесной комнате, лихорадочно перебирает мысли. Другая, что сидит вместе с Камом и Кирстен, представляет собой лишь пустую оболочку, тупой манекен; монотонно отвечает на вопросы, не в силах сказать все как есть. Разумеется, я знаю почему. В действительности все не так сложно. Твой муж жив. Твой муж оставил в живых меня. У твоего мужа есть план. Кам начинает рассказывать о результатах последнего анализа ДНК, которые позволяют безошибочно определить, что это не тот человек. Только они не могут понять, в чем дело. И не поймут, потому что я продолжаю молчать. Кам готов даже принять версию о загрязнении в лаборатории, которое привело к ошибочному результату. Его речь, словно паутина, обвивает меня, с каждой секундой сжимается все плотнее. Я дышу часто и прерывисто, все чаще и чаще, как если бы могла просто выдохнуть это страшное осознание. На какое-то мгновение мне это даже удается. Но затем меня снова обдает жаром. Этот невыносимый, обжигающий жар… Я задыхаюсь.

«Ты должна сказать. Просто скажи. Полиция может тебе помочь».

Никто тебе не поможет. У тебя остались только мы.

Навсегда-навсегда.

Твой муж жив. Твой муж оставил в живых меня. У твоего мужа есть план. И он придет за мной. В этот момент манекен в моем кресле заваливается набок.

Папа! У мамы опять припадок!

Маттиас

Тень скользит по коридору в направлении входной двери.

Точно в замедленной съемке, я поворачиваю голову, но в следующий миг уже слышу, как дверь захлопывается. Телефон выскальзывает из моей руки, глухо ударяется о ковер. Я вскакиваю с дивана, ноги меня не слушаются. Осознание. Мое сердце. Моя рука хватается за дверную ручку. Я распахиваю дверь. На улице уже стемнело, и только фонари очерчивают пятна света на черном асфальте. Я лихорадочно озираюсь, успеваю заметить ее. Ханна примерно в трехстах метрах садится в машину. И высокая, темная фигура захлопывает за ней пассажирскую дверцу. Словно в оцепенении, я смотрю, как темная фигура перебегает к водительскому месту.

– Ханна, – я сам едва себя слышу.

Заводится мотор. Машина трогается с места и уезжает прочь. Только теперь с меня спадает оцепенение. Я сбегаю по ступеням, выбегаю через распахнутую калитку на дорогу и реву:

– Марк! Нет!

Но о Марке и Ханне напоминают лишь два красных огонька задних фонарей.

Ясмин

В спальне слишком темно. После возвращения из больницы я всегда оставляю где-нибудь свет. Кирстен знает об этом. В темноте я снова ощущаю себя в кладовой, чувствую боль в плечах и запястьях, привязанных к сливной трубе. Тьма окутывает меня непроницаемой сферой, и моим мыслям не за что уцепиться. И остается лишь в ужасе ждать, когда он вернется и убьет меня. Я несколько раз моргаю, но в спальне по-прежнему темно. Пытаюсь вспомнить, что произошло. Приходил Кам, показать мне изображение с реконструкции лица. Я солгала, опознав не того человека. Кам сказал, что ДНК детей не совпадает с ДНК убитого, найденного в хижине, и спрашивал, могу ли я это объяснить. Конечно, я могла объяснить. Только не ему. Я боялась, что он сочтет меня сумасшедшей. Боялась, что после всех этих событий так оно и окажется. И как бы отреагировала Кирстен, если б я выдала очередную драматическую историю? Сколько еще можно терзать ее? Вероятно, я потеряла сознание, что-то во мне перемкнуло и нашло самый простой выход в непродолжительном обмороке. Как прежде, в хижине. Сколько раз потолок заваливался набок, и комната начинала вращаться, стоило мне потерять выдержку? С каким облегчением проваливалась я в благословенное небытие… Как была рада этим, как их называла Ханна, припадкам…

Я натыкаюсь на подушку. Должно быть, когда я потеряла сознание, Кирстен перенесла меня на кровать. Вот так далеко все зашло, и это действительно о многом говорит. Никому не пришло в голову вызвать врача, не говоря уже о «Скорой». Потому что никто не воспринимает это всерьез. Никто не видит в этом отклонений. В крайнем случае для них это просто истерика. Я представляю, как Кирстен, кряхтя от натуги, поднимает меня с пола и заверяет Кама, что причин для беспокойства нет. Я просто переволновалась. В конце концов, я два дня оттягивала этот момент, когда пришлось бы взглянуть на своего истязателя. Кроме того, сказывается недостаток сна и отдыха. Она пока не вполне здорова, знаете ли, недавно даже обмочила постель. Я вижу реакцию Кама. И он считает своим долгом напомнить о том, как важно регулярно посещать психотерапевта. Универсальное средство в ситуации вроде моей.

И я снова этим занимаюсь, разве нет? В который раз ищу спасения в своих мыслях, размышляю над тем, что подумают обо мне другие. Пытаюсь противиться тому, что происходит в настоящий момент, стараюсь не замечать, как меня охватывает паника, как пугает темнота вокруг.

Я снова моргаю. Вокруг по-прежнему черно. Непроницаемый, абсолютный мрак. Протягиваю руку в поисках выключателя прикроватного светильника. Нахожу, включаю. Раздается щелчок, но в спальне все еще темно. Из горла вырывается странный, сдавленный звук. Позабытый в панике вдох, легкие требуют воздуха. Я сажусь в постели. Смотрю в том направлении, где сквозь щель приподнятых жалюзи должен проникать свет фонарей с улицы. Никакого просвета, только чернота кругом, и сердце колотится в груди.

– Кирстен? – зову я и прислушиваюсь в ожидании отклика.

Ответа не следует. Я снова прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть малейший звук. Ничего. Тишина, мрак и стук сердца. Тогда я понимаю, что сплю. Да, мне это снится. И все-таки я не могу успокоиться. Свыкнуться с этой гнетущей тьмой, ощущением полной дезориентации. Это напоминает мне о кладовой в хижине, тот первый день после похищения. Прежде всего я снова откидываюсь на подушку, закрываю глаза и вдыхаю знакомые запахи. Это моя квартира, подушка еще хранит аромат духов Кирстен. Это всего лишь сон, я справлюсь…

Не выходит. Я в надежде открываю глаза. Тщетно. В спальне по-прежнему темно. Снова сажусь. Ищу край матраса, выставляю руку и ползком пробираюсь к двери. Осторожно поднимаюсь, нашариваю дверную ручку, поворачиваю. Ручка скрипит, всё как всегда. Поворачиваю снова и снова, несколько раз с короткими интервалами. Наконец до меня доходит, что дверь не открывается. Я заперта. Нашариваю выключатель сбоку от двери. Щелчок – в спальне по-прежнему темно. Я нажимаю еще раз – с тем же результатом. Я бью кулаком в дверь и кричу:

– Кирстен! Что это значит? Выпусти меня!

Колочу по двери, кричу. Я не в себе. Это сон, просто дурной сон. Мне не хватает воздуха.

В этот момент в другом конце комнаты слышится смех. Его смех.

И голос:

– Как ты, Лена?

Маттиас

Езжай быстрее. Быстрее-быстрее-быстрее.

Стрелка спидометра дрожит у отметки 180. На большее старая колымага не способна.

Куда он ее повез?

Герд! Я вспоминаю слова Герда… «Даже спросил у меня адрес Ясмин Грасс, чтобы отправить ей открытку. Конечно, адрес дать я ему не мог, но сама по себе просьба показывает, что это за человек».

Человек, который и без помощи Герда в состоянии узнать адрес Ясмин Грасс. Это любому под силу, достаточно сделать пару кликов в интернете. Я всматриваюсь в даль. Но на дороге пусто, габаритных огней не видно, нигде.

А если он повез ее куда-то еще?

Я потерял кучу времени, пока вернулся в дом, взять ключи от машины. Годы ушли на то, чтобы открыть гараж, и еще столько же – чтобы задним ходом выгнать машину из гаража. Почти четырнадцать лет.

Я дал Марку слишком большую фору.

Не стал тратить время, чтобы накинуть куртку или обуться. И жму на педали в домашних тапочках.

Следовало потратить время, чтобы прихватить мобильник, который теперь бестолково лежит на ковре в гостиной.

Без телефона у меня нет возможности вызвать помощь.

Я один.

Он был у меня в руках.

Я обеими руками держу его за воротник, приперев к стене. Смотрю в его багровое лицо.

Отвечай, скотина, где она?

И я его отпустил.

В голове звучит его голос. Он рассказывал нам про Марнеталь, чудесное место, сказочная природа… Лжец. Он просто потешался над нами. Даже признался, что у него есть дочь. Ханна. И как я не раскусил его?

– Папа, – доносится с заднего сиденья. В зеркало видны только ее светлые волосы, и глаза поблескивают в темноте. – Ты должен меня спасти, папа.

– Знаю, родная, – отвечаю я сдавленным голосом.

– На этот раз ты и впрямь должен меня спасти.

– Да, Лена, я знаю. – Дорога впереди начинает расплываться, я вытираю глаза тыльной стороной ладони. – Я приду и спасу тебя. На этот раз я не оставлю тебя в беде, обещаю.

– Но ты должен поспешить, папа.

Стрелка подбирается к отметке 200. В машине все дребезжит.

Ясмин

– Где Кирстен? – спрашиваю я сиплым голосом.

– Она не придет, – отвечает он. – Никто не придет.

Я стучу ладонью по двери и принимаюсь орать:

– Кирстен! – и следом: – На помощь!

– Замолчи! – шипит он. – Ты же не хочешь растревожить соседей?

Я продолжаю колотить по двери и орать. Дергаю ручку, но та лишь скрипит, и скрипит, и скрипит. В следующую секунду появляется его рука. Вслепую шарит в непроницаемой темноте, несколько раз промахивается, но в конце концов находит свою добычу. Зажимает мне рот и нос, слишком плотно. Мне нечем дышать. Я чувствую спиной его туловище и его ладонь у себя на лице. Вырываюсь, бью ногой по двери. Рывок. Я падаю назад, с силой ударяюсь об пол. Завываю. От ужаса, от боли и безысходности.

– Прошу тебя, открой дверь.

Молчание.

– Включи свет, умоляю.

Откуда-то из мрака звучит его голос:

– Боюсь, это не так просто, Лена. Я вырубил щиток.

Я отползаю назад, пока не упираюсь спиной в стену. Осторожно поднимаюсь, шарю рукой по стене. Слышен шелест. Бумага, одна из расклеенных мною распечаток. Другую ругу вытягиваю перед собой, в пустоту. Где он?

– Как ты это устроил? Кто тебе помог?

– Помог? Мне? – Он смеется, звук доносится справа. – Никто, Лена. Я же Бог, мне не нужна помощь. – Шаги; он медленно приближается. Шепот: – Я даже могу восстать из мертвых.

Я двигаюсь вдоль стены, подальше от него. За моей спиной шелестит бумага.

– Но ты хорошо приложила снежным шаром, если тебя это утешит. Я заработал сотрясение и даже вынужден был взять больничный.

Я дрожу, он смеется.

– Впрочем, и в этом есть свои плюсы. Так у меня появилось время, чтобы все подготовить.

– Ты убил водителя, – роняю я в темноту.

– А ты? Ты пыталась убить меня. Выходит, ты ничем не лучше? Но, должен признаться, я удивлен, что ты осознала все только теперь. Я думал, ты умнее, на самом-то деле.

– Ханна… – произношу я шепотом. У меня подгибаются ноги. Соберись, двигайся дальше, вдоль стены, осталось еще несколько шагов. – Ты отправил за мной Ханну.

– Нет, вообще-то она сама за тобой последовала. И у вас даже была неплохая фора. К тому же после удара я, к сожалению, был не в той форме, чтобы догнать вас. Но потом ты, к счастью, угодила прямо под машину…

На секунду воцаряется тишина. Затем я слышу, как он усмехается.

– Но я чувствую, ты ждешь разгадки, как в фильме, не так ли? В таком случае необходимо представить события после аварии, с точки зрения отрицательного персонажа. Показать, как он кромсает лицо своему дублеру, собирает самое необходимое, дает сыну инструкции, чтобы все отчистил и ждал, а сам в это время перегоняет машину через чешскую границу и прячет. Как он самодовольно улыбается, потому что знает: к тому времени, когда полиция найдет хижину, он будет уже далеко.

Он снова смеется, где-то справа, слишком близко. Я бью наугад – и не попадаю.

– Впрочем, что-то подобное ты и сама можешь придумать. У нас не так много времени, дорогая. Потому что теперь отрицательный персонаж явился, чтобы довести дело до конца и убить главного героя.

– Главного героя?

Прямо передо мной. Я замираю. Чувствую его дыхание на лице.

– Очень самонадеянно… мне это по душе. Можешь не верить, но мне всегда нравилось, когда ты сопротивлялась. Но нет, не бойся. Я бы давно тебя убил, если б хотел. Еще на месте аварии. Или почему, по-твоему, я вызвал «Скорую»? Ты выжила, потому что я так захотел.

Правая рука хватает жалюзи, с силой тянет. Щель шириной с ладонь, и в свете уличных фонарей – его улыбка.

– Или, правильнее сказать, потому что твоя дочь так захотела.

Ханна

Папа сказал мне что-нибудь нарисовать. Чтобы я не скучала, пока он будит маму. Даже принес мне альбом и восковые карандаши в металлическом футляре, совсем новые и длинные, длиннее моего указательного пальца. Есть даже три разных оттенка красного: кармин, киноварь и бордо. Кроме того, он дал мне батончик, еще в машине, и впервые я действительно ему обрадовалась. Да так, что батончик показался мне вкуснее обычного. Но я была голодна. У бабушки с дедушкой я ела только хлеб с маслом. Еще папа похвалил меня, потому что я так хорошо все запомнила. Даже лучше, чем он надеялся. И он сказал, что это удивительно. Мне нравится, когда меня хвалят, так что теперь я могу собой гордиться. С другой стороны, теперь мне кажется, что папа во мне сомневался. Потому что «удивительно» означает не только «впечатляюще», но также и «неожиданно». И я считаю, что это неправильно, ведь в конечном счете это была моя идея. Ведь он сам не сумел ничего придумать, пока лежал как убитый на полу, да еще запачкал кровью ковер. Мама распахнула дверь и сказала нам львиным голосом: «Бежим, ну! За мной!» Но мы с Йонатаном еще раздумывали. «Ну же! Надо бежать!» Йонатан опустился на колени рядом с папой, на запачканный кровью ковер. Мама выбежала за дверь.

Я сказала Йонатану, что нам следует разделиться. С одной стороны, нужно было почистить ковер. Чистота важна. С другой стороны, мама сказала бежать за ней, а нужно всегда делать так, как говорят взрослые.

– Посмотри, что она наделала, – захныкал Йонатан и прервал мои размышления.

Я не поняла, говорил он про папу, который все еще неподвижно лежал на полу, или о расколотом снежном шаре, осколок которого держал в руке.

– Дай сюда!

Я забрала у него осколок и положила в кармашек своего платья, чтобы Йонатан не поранился. Острые предметы могут быть очень опасными, а на ковре и без того хватало пятен. Потом я сказала, что все продумала. Он должен вычистить ковер, а я последую за мамой.

Хоть я и спешила, но догнать маму смогла только после громкого удара. Она лежала с закрытыми глазами посреди дороги, и над ней склонился посторонний мужчина. Я слышала, как он говорил с ней.

Потом за моей спиной послышался хруст. Это был папа, с красным пятном сбоку на голове. У него была с собой кочерга. Он приложил палец к губам и прошипел:

– Тсс!

Потом взял меня за плечо и прошептал через секретную трубку:

– Закрой глаза и сиди здесь, Ханна.

И вот я сидела посреди чащи с закрытыми глазами, как мне велел папа. Только подглядывала время от времени. Я моргнула после громкого памм! и еще раз, когда рядом послышался шорох, и папа оттащил постороннего мужчину в заросли. Но потом я совсем открыла глаза. Мне хотелось увидеть, что случилось с мамой.

Папа взял маму под мышки и поднял. Голова ее болталась на шее, а когда папа и ее потащил в заросли, ноги волочились по асфальту. Тогда я выскочила из своего укрытия и сказала львиным голосом:

– «Скорая помощь»!

Папа вздрогнул и едва не выронил маму.

– Мужчина сказал, что вызовет «Скорую помощь». Врачи не найдут маму, если ты утащишь ее!

– Ханна…

Папа уложил маму на асфальт и подошел ко мне. Опустился передо мной на корточки и погладил меня по щеке. Его лицо было мокрым, по лбу и до самого подбородка стекал красный пот и уже запачкал ворот его рубашки.

– Родная, ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Еще как понимаю! – ответила я львиным голосом. – «Скорая помощь» – это специально оборудованный автомобиль, применяемый в несчастных случаях, чтобы оказывать пострадавшим первую помощь и доставлять их в больницу, точка.

– Да, Ханна, все верно, только…

– А больница – это такое здание, где оказывают медицинскую помощь больным или пострадавшим!

– Родная, все не так просто…

– Должна приехать «Скорая помощь»!

– Ханна, ты же видела, что она сделала.

Папа имел в виду красный пот на своем лице и то недоразумение со снежным шаром.

– Это же было глупое недоразумение. Папа, пожалуйста…

Всегда нужно говорить «пожалуйста» и «спасибо».

Папа покачался из стороны в сторону и почесал лоб, размазав при этом красный пот по всему лицу.

– Будь по-твоему, – сказал он неожиданно. – Пусть доставят ее в больницу.

У постороннего мужчины в кармане куртки был мобильный телефон. Это такой телефон без провода, который работает почти везде.

– Я вызову «Скорую», но потом нам нужно побыстрее вернуться в хижину и собрать вещи.

Но я не хотела собирать вещи. И уж точно не хотела убираться, как выразился потом папа. Я ему объяснила, что в этом нет смысла. Зачем лечить маму в больнице, если мы уберемся и мамы у нас не останется? Уже было подумала, что папа дурачок, раз до сих пор не понял, что я хотела оставить маму. Я и сама не подумала бы, что захочу оставить именно эту маму. Когда она появилась у нас, я боялась, что она – лишь одна из тех других, с которыми у нас так ничего и не вышло. Хотя она выглядела совсем как мама, у нее был шрам, длинные светлые волосы и очень бледное лицо. Папа над ней хорошо потрудился, потому что всегда нужно прилагать усилия, особенно ради своих детей. Возможно, его немного раздражало, что мы с Йонатаном постоянно просили у него новую маму, чтобы нам было не так одиноко, пока он пропадал на работе. Это не значит, что он по-настоящему злился, кричал на всех и наказывал за все подряд, но вместе с тем ему было неприятно, когда с ним никто не говорил. Тем более что мы давно заслуживали новую маму. Мы с Йонатаном очень хорошо себя вели и тщательно исполняли свои домашние обязанности. И я не врала, когда уверяла его, что извлекла урок из истории с Сарой. Но когда папа наконец-то согласился и привел к нам новую маму, она как будто была совсем не рада тому, что выбор пал именно на нее. Притом что дети – это самый ценный подарок, какой только можно получить, и нужно быть благодарным за него. Кажется, она поняла это только в тот день, когда вышел из строя рециркулятор и мы едва не задохнулись. Но это ничего; по крайней мере она поняла. Другим людям требуется больше времени, и это не потому, что они злые, – просто балбесы. И долго учатся. Вот как Йонатан, который только в четыре года научился сносно читать.

– Хорошо, – сказал папа, когда наконец понял. – Но мне потребуется твоя помощь. Сосредоточься, Ханна. Ты справишься? Конечно, ты справишься, ведь так? Ты ведь уже большая девочка. Так что слушай внимательно…

Он стянул с постороннего мужчины пиджак и накинул мне на плечи, чтобы я не мерзла. Когда тебе холодно, бывает трудно сосредоточиться. А потом мы обсудили, что мне следует делать, и я постаралась как следует, что было не так уж просто. Все-таки врать никому нельзя. Но и просто молчать, как Йонатан, тоже не дело, иначе люди подумали бы, что я больна, и давали бы мне таблетки. Или они решили бы, будто я что-то скрываю, стали недоверчивыми, и весь наш план провалился бы. Хоть я и знала, что все делаю правильно, иногда я опасалась, что папа все-таки передумает. Поэтому я думала, что он без моего ведома посвятил в наш план дедушку, потому что тот постоянно говорил, что заберет меня домой. Но это оказалось не так, и я совсем запуталась. У меня не было даже уверенности, что это папа стоял прошлой ночью в палисаднике и бросал камешки в окно маминой комнаты. Это мог быть кто-то из тех людей, которые стояли там с фотоаппаратами в день моего приезда. Шатались, как выразилась бабушка. Но уже на следующий день, сегодня, мы получили коробку с моим платьем и Фройляйн Тинки внутри, и тогда я поняла, что время подошло. Мы наконец-то снова станем семьей, и у нас будет новый дом. Папа сказал, что мама уже ждет нас. Только она, кажется, немного устала от долгого ожидания, и ей нужно прилечь. Но это нестрашно – всегда нужно хорошенько отдохнуть, прежде чем предпринимать что-то особенное. Поэтому папа отвел меня на кухню в маминой квартире, взял с подоконника свечку и зажег, чтобы я могла рисовать при свете, пока он будит маму. Он сказал, что выключил щиток и не хочет включать электрический свет, чтобы маму не слепило, когда она проснется. Все-таки проблема с сетчаткой у нас в роду. Правда, теперь на кухне слишком сумрачно, а в остальных комнатах и вовсе черно. Лучше бы мама просто не использовала такие яркие лампочки. По крайней мере, света от свечки пока достаточно, чтобы различить оттенки трех красных карандашей в футляре. Все-таки я рисую женщину, которая лежит сейчас на полу, и мне определенно нужен кармин. Это неправда, что такую краску получают из крови тлей [18]. Речь идет скорее о кислоте, которую производят тли для защиты от хищников. Для получения краски тлей высушивают и варят в воде с добавлением серной кислоты. И все-таки это лучший цвет, если нужно нарисовать свежую кровь. Для спекшейся крови подходит и бордовый, а для совсем уж старой лучше всего взять коричневый.

Ясмин

Мое лицо, точно слоем цемента, сковано ужасом и умилением.

Он замечает это.

– После всего, что ты сделала, дети по-прежнему любят тебя.

Я киваю. Понимаю. Осколок, который Ханна отдала мне в больнице. Который, как я теперь осознала, не нес в себе угрозы, а служил утешением. И ее заверение, что она все запомнила. Она имела в виду отцовские наставления.

– Почему ты просто не забрал детей? Для чего заставил их столкнуться с этим миром, ведь он им совсем чужд?

Я думаю о Ханне, зомби-девочке, чья улыбка никому не понятна. О жутких историях, напечатанных в газетах, правдивых и лживых. О любопытных взглядах, прикованных к детям. Еще две несчастные диковины… И на глаза у меня наворачиваются слезы. От стыда, и сочувствия, и всех чувств, которые в этот момент пробиваются наружу. Я плачу за всех нас.

Он протягивает руку к моему лицу, большим пальцем вытирает слезы. Я сдерживаюсь.

– Знаю, это было не лучшее решение. Но кто-то ведь должен был позаботиться о них, не так ли? У меня своя жизнь вне хижины. Как бы я объяснил появление двух детей? К тому же мне требовалось время, чтобы подготовить все остальное. Оставить работу и квартиру. Найти нам новый дом. Как бы это выглядело, если б я просто испарился? Что подумали бы люди?

Я пытаюсь представить его в обычной жизни, нормальным членом общества. Человеком, который спокойно выбирает в магазине цветные стаканчики для зубных щеток. И у меня не получается, до сих пор.

– И что будет дальше? Мы просто заберем детей и исчезнем?

– Ханна уже со мной, осталось только забрать Йонатана.

– И как ты намерен это сделать?

– Ты, видимо, еще не слышала о трогательном жесте читателей «Баварского вестника». Читатели пожертвовали две большие коробки с одеждой, игрушками и книгами. Одна из них отправилась в психиатрическую клинику. Йонатан узнает свои любимые синие штаны и красную футболку. Он поймет, что мы придем.

– Ты не можешь просто войти в клинику и забрать ребенка.

– В дом к Бекам мне не пришлось входить. Ханна вышла сама.

– Ханна, – повторяю я хрипло. – Где она? Я хочу ее увидеть.

Он склоняет голову набок. Его взгляд.

– Пожалуйста, – добавляю я, распознав вызов в его глазах. Всегда нужно говорить «пожалуйста» и «спасибо». – Прошу, отведи меня к моей дочери.

Мгновение он просто смотрит на меня, рассматривает, склонив голову набок. Затем разражается смехом. Злобный и пугающий, мне знаком этот смех. В следующий миг он протягивает руку и хватает шнур жалюзи. Шелестящий звук – и вот в спальне снова темно, абсолютный мрак. Он хватает меня за руку и отбрасывает в центр комнаты, во тьму.

– Какая ты жалкая, – шипит его голос. – Притворяешься, что в тебе вдруг проснулся интерес к детям…

Шаги. Он медленно пересекает комнату. Затем на пол падает что-то металлическое. Ключ.

– Но в действительности тебе плевать на них.

Я падаю на колени. Мелкими, лихорадочными движениями обшариваю пол.

– Ты позволила журналистам писать эту ложь. Позволила им назвать Ханну недоразвитой. Ты могла дать интервью и все опровергнуть. Могла бы на худой конец пожаловаться в редакцию.

Ключ у меня руке. Я пробираюсь дальше.

– Сексуальные домогательства, само это выражение в отношении детей! Само предположение! Я ни разу не прикоснулся к ним! И ты это знаешь! Я никогда не позволил бы себе такого!

Раскаты его голоса разносятся надо мной, его шаги слышны словно отовсюду. Я упираюсь в стену и не понимаю, в какую именно.

– Что ты за мать, если позволяешь писать такое? Что ты за мать, если не защищаешь своих детей? Ты даже ни разу их не навестила!

Шкаф, на моем пути шкаф. Теперь я знаю, куда двигаться. В какой стороне выход.

– Ни разу! – разносится его голос.

Дверь, замочная скважина. Я пытаюсь вставить ключ, он выскальзывает, падает на пол.

– Ты не заслуживаешь ничего!

В то время как сознание обрывками постигает происходящее, круг замыкается. Я снова прихожу в себя, предоставленная ему и мраку, как в прошлый раз, в кладовой, черная комната как предупреждение, как демонстрация его абсолютной власти, он по-прежнему Бог и по-прежнему распоряжается моей жизнью, управляет сменой дня и ночи, даже здесь, в моей собственной квартире, в реальном мире, на свободе, и пока есть Бог, эта свобода мнимая… Я снова нахожу ключ и пробую во второй раз. Ключ входит в замок, я проворачиваю его, скрипит дверная ручка, дверь открыта. Я вываливаюсь в темный коридор, закрываю за собой дверь и налегаю на нее, пытаясь вставить ключ уже с обратной стороны. Он толкается в дверь, и от удара ключ снова падает. Я не пытаюсь поднять его – плевать, наружу, прочь из квартиры, на спасительную площадку, на лестницу. Я почти добираюсь до входной двери, нужно сделать еще пару шагов. И голос у меня за спиной:

– Ты уверена, что хочешь уйти без подруги?

Маттиас

Старая колымага грохочет по тротуару перед домом Ясмин Грасс. Я глушу мотор и левой рукой одновременно распахиваю дверцу. Выскакиваю из машины и бегу к парадной двери. Прямо передо мной в дом входит пожилая женщина и испуганно вскрикивает, когда я следом за ней втискиваюсь в коридор и едва не спотыкаюсь о чемодан, который она поставила за дверью. Я хватаю женщину за плечи и кричу:

– Вызовите полицию!

Женщина трясется.

– Слышите? Нужно немедленно вызвать полицию!

Выпускаю ее и взбегаю по лестнице. Как следует из таблички у входа, Ясмин Грасс должна жить на четвертом или пятом этаже.

А если ты ошибся?

Если он повез ее не сюда?

Тогда ему снова удастся уйти от меня.

Я отметаю сомнения, сосредотачиваюсь на ступенях.

На четвертом этаже нет звонков с именем Ясмин Грасс, нужно подниматься пролетом выше. Пот стекает под воротник, старое больное тело изнывает от напряжения. Наконец-то я на пятом. Под первыми двумя звонками какие-то другие имена, но затем я нахожу нужную квартиру и на мгновение замираю. Дверь. Она чуть приоткрыта. «Ханна», – сразу приходит мне в голову.

«Прошу тебя, не запирай больше дверь, – попросил я Ханну еще этим утром, когда она заперлась в комнате Лены. – А еще лучше всегда держи ее чуть приоткрытой, чтобы я знал, что с тобой все хорошо».

Ханна – чудесный и послушный ребенок, делает все, что ей говорят. Я глубоко вдыхаю, после чего осторожно отворяю дверь и вхожу в квартиру.

В коридоре темно, но в одной из комнат брезжит свет. И оттуда же доносятся приглушенные голоса. Я продолжаю красться, все мое тело пульсирует. На этот раз Марку от меня не уйти. Судя по жгучей боли в груди, возможно, это последнее, что я сделаю в своей жизни, но мне плевать. На этот раз, Лена, я не оставлю тебя в беде. Последние несколько шагов я держусь как можно ближе к стене, чтобы не отбрасывать предательской тени и Марк не успел подготовиться. Голоса становятся четче.

– Мы всё еще можем остаться семьей. – Вероятно, Ясмин Грасс.

Кто-то протяжно вздыхает. Мужчина. Марк.

На мгновение воцаряется тишина. Затем, без предупреждения, так внезапно, что у меня от испуга едва не подгибаются ноги, по полу сдвигается стул, что-то падает. К грохоту примешивается пронзительный крик, и я срываюсь из своего укрытия, готовый броситься на Марка.

Ясмин

Мы все понимаем, что это конец.

Моя кухня, наша кухня, когда-то место душевных встреч, сердце дома, теперь превратилось в обиталище боли, в пространство, исполненное гнева и страха, отчаяния и горя. Теперь у нас нет выхода. Того выхода, который предусмотрел Бог, когда проник в мою квартиру, чтобы забрать меня. Мы словно существуем отдельно от всего мира, и в этой комнате время не движется.

Еще секунду назад здесь царил хаос.

Он оттеснил меня по темному коридору на кухню, где за столом сидела Ханна, рисуя Кирстен, неподвижно лежащую на кафельном полу; во рту моей подруги скомканное клетчатое полотенце, лицо перемазано в крови. Кровь, стекая по виску, залила сомкнутые веки. Сложно было понять, мертва она или просто без сознания. Порой трудно определить с первого взгляда, я знаю это по собственному опыту.

Ханна подняла голову и сказала на удивление бодро:

– Здравствуй, мама.

А я застыла в дверном проеме, и меня трясло, колотило, словно от жуткого холода. От холода, который сковал меня и не давал вдохнуть.

– Садись, – сказал он и скрылся в коридоре.

Я услышала, как он открыл щиток, услышала щелчки, когда он один за другим возвращал переключатели в нужное положение.

– Кирстен, – позвала я шепотом.

Кирстен не шевельнулась.

– Я сказал, чтобы ты села.

Он прошел на кухню, похвалил рисунок Ханны и включил свет над плитой.

– В третий раз повторять не стану.

Я неуверенно подошла к столу и села. Слева, буквально в полуметре от меня, лежала Кирстен, неподвижно, в крови.

– Вот так. – Он удовлетворенно улыбнулся.

Я старалась выдержать его взгляд и не отвлекаться на стойку для ножей у него за спиной. Не отвлекаться на Кирстен, чей пульс я должна была проверить – должна была спасти ее или оплакать. Наверное, она открыла ему дверь, ничего не подозревая, в то время как я лежала в постели и спала. А он вышиб из нее дух.

– Никто бы не пострадал, – сказал он, словно прочел мои мысли.

– Знаю. Это моя вина.

– Именно.

– Ничего страшного, мама, – вставила Ханна и подняла голову. Я заметила, как уголки ее губ чуть приподнялись. Так она улыбалась. – Просто дурацкая оплошность.

Я потянула носом.

– Да, Ханна, все верно.

Тихий стон. Кирстен.

– Видишь, – он тоже услышал, – упрямая тварь еще жива.

– Прошу, не трогай ее, – проговорила я с трудом. – Она здесь ни при чем. Я совершила ошибку, много ошибок…

Я уловила движение краем глаза: Кирстен. В паре шагов от порога. Я невзначай сдвинула стул, чтобы загородить ее.

– Я всех вас подвела, и сожалею.

– В самом деле?

– Может, смогу все исправить… Мы все еще можем остаться семьей.

Не знаю, в какой момент он заметил, что Кирстен пытается уползти с кухни. Может, уже давно наблюдал за ее жалкими потугами, и возможно, его это даже веселило. Может, он только ждал подходящего момента, когда ее дрожащие пальцы коснутся порога. Или его просто насторожили мои слишком явные попытки протянуть время. В мгновение ока он обогнул стол, схватил Кирстен за волосы и оттащил обратно в центр комнаты. В следующую секунду я вскочила из-за стола, закричала и принялась колотить его по спине, пинать по ногам, а Кирстен снова хрипела на полу. Еще мгновение, и я оказалась рядом с ней, отброшенная, как ненужная тряпка. Только тогда увидела второго мужчину в дверном проеме. Он держался за сердце, ноги его не слушались, глаза были широко раскрыты, восковое лицо искажено ужасом. Его он не стал даже трогать, в этом не было необходимости. Мужчину повергло на пол некое открытие.

– Рогнер? – прохрипел он.

Его чувства прокатились по комнате, обдали меня холодной волной. Я знала это имя, только не могла вспомнить, откуда.

– Герр Бек, – только и произнес Рогнер. И добавил: – Ну что ж…

Мы все понимаем, что это конец.

Наверное, Рогнер и сам это сознает. Он отстегивает верхнюю пуговицу рубашки, словно ему жмет ворот. Мы с Кирстен и Маттиасом Беком сидим вдоль стены, слабые и беспомощные. Рогнеру не требуется никакого оружия, чтобы держать нас в узде. Маттиаса Бека подкосил приступ слабости. Я даже подозреваю, что у него проблемы с сердцем. Лицо у него по-прежнему бледное и болезненно искажено, правая рука стиснута в кулак и прижата к груди. У Кирстен разбита голова, и рана продолжает кровоточить. Я зажимаю рану полотенцем, которое прежде служило кляпом, и ее голова бессильно лежит у меня на плече. И я, причина всему, не в состоянии даже подняться, броситься на него, сделать что-нибудь, хотя бы попытаться. После того как Рогнер дважды швырнул меня об пол, сначала в спальне и затем на кухне, ребра болят, как в момент аварии. При каждом вдохе в легких словно проворачивают нож. Ненавижу себя за это. Я должна спасти их, чтобы хоть как-то искупить свою вину, пусть и ценой собственной жизни.

Рогнер расхаживает перед нами. Он раздумывает, это видно по нему. Думает о нашей участи. Ему придется убить Кирстен и Маттиаса Бека, у него нет иного выхода. На свой счет я не уверена. Возможно, он все еще хочет забрать меня, ради Ханны. Я должна была догадаться. И не прекращаю думать об этом. Я растрачивала драгоценное время, жалея себя и подозревая детей. Я должна была догадаться, обо всем… Ведь я его знаю.

– Послушай, – пробую я снова. – Я пойду с вами, хорошо? Могу быть твоей женой и хорошей матерью. Только ты должен оставить в живых Кирстен и герра Бека.

Рогнер разворачивается. Сухо, безрадостно смеется.

– Не говори глупостей. Естественно, ты пойдешь, если я того захочу. – Он подходит ко мне и смотрит в глаза. – Вопрос только в том, захочу ли, Ясмин.

Несколько раз сглатываю, в то время как Рогнер вновь начинает ходить по кухне. От левой стены до правой и обратно, как загнанный тигр. Дикий, непредсказуемый зверь. Я останавливаю взгляд на часах микроволновки. «Майя», – приходит мне в голову. Совсем про нее забыла. Майя собиралась зайти после работы. И она непременно придет, поскольку не подозревает, что я позвонила ей только для того, чтобы заманить к себе в квартиру и потребовать объяснений. Майя полагает, что я хочу поплакаться, предоставить материал для главной статьи в ее жизни. Впрочем, она уже запаздывает. Обещала зайти в девять или половине десятого, а сейчас почти одиннадцать. Но Майя придет, совершенно точно, должна прийти. Майя, которая может спасти нас. У меня перехватывает дыхание от возбуждения. Придется кричать что есть сил, едва я заслышу ее у двери. Я понимаю, что у меня будут считаные секунды, прежде чем он прибьет меня или как-то еще заставит замолчать. Возможно, протянет руку, выхватит нож из стойки и ударит. Но я воспользуюсь этими секундами. Вложу в крик все силы, в надежде, что Майя правильно среагирует и немедленно вызовет полицию.

Я вздрагиваю. Рогнер берет меня за подбородок и разворачивает мое лицо на себя.

– Очень жаль, Ясмин, – говорит он и ухмыляется. – Но она не придет.

Тщетно пытаюсь понять значение его слов. Кажется, его забавляет растерянное выражение моего лица. Он выпускает мой подбородок и треплет меня по голове, словно маленького, неразумного щенка.

– Знаю, что ты договорилась с Майей. Но, боюсь, тебе придется довольствоваться мной.

– Не понимаю…

– Какое разочарование, не так ли? И здесь я полагал, что ты умнее. Но если тебя это утешит: Майя тоже поначалу не поняла. Все-таки она хотела заместить меня, пока я был на больничном. За исключением пары статей, которые я, герр Бек, одобряю не больше вашего, но которые в мое отсутствие каким-то образом просочились в печать… так вот, в остальном она проделала отличную работу. Само собой, под моим руководством. Для начала подружилась с твоей соседкой. Этой престарелой… как ее там? Ладно, неважно. Та оказалась весьма разговорчивой и тут же сообщила, что готовит для тебя, потому что у тебя ведь никого нет. А когда ей понадобилось съездить к сыну, она забеспокоилась. Кто же будет готовить? Конечно, Майя с радостью взяла это на себя.

Меня словно окатили холодной водой. Он натравил на меня Майю. Все время знал о моем состоянии. Потешался надо мной.

– Так, значит…

– Ларс Рогнер, – представляется он учтиво, но с тенью огорчения. – Главный редактор «Баварского вестника». Тебе следует почаще читать газеты, Ясмин.

Рогнер снова ухмыляется, и теперь я понимаю, откуда знаю его имя. Он написал уйму статей о тебе, Лена. Возможно, даже большинство. Сложно придумать развлечение более изощренное.

– В защиту Майи могу сказать, – продолжает Рогнер, – что она все это время думала, что речь идет об интервью. Она должна была подружиться с тобой, втереться в доверие и присматривать за тобой. Как она оживилась, когда ты позвонила ей и попросила приехать! Маленькая трудолюбивая мышка… Но все же ей пришлось предоставить это дело шефу.

Мне представляется просторный офис, множество людей за серыми перегородками. Я слышу клацанье сотен пальцев по клавишам. Вижу перед собой Майю, в белой блузке с жестким воротом, как на фотографии с сайта газеты. И у меня в голове не укладывается, что нам с Кирстен достаточно было пролистать чуть дальше, и, возможно, мы наткнулись бы и на фотографию Ларса Рогнера. Мы позвонили бы в полицию, и Рогнер давно уже сидел бы под стражей. Я вижу, как он шагает по офису редакции, ищет, кого бы подослать ко мне, – и останавливает свой выбор на Майе, потому что она амбициозна, хочет сделать карьеру и, возможно, не может устоять перед его шармом. И не подозревает, что в этот момент не получает продвижения в карьере, а становится марионеткой в его игре. При этом она радуется, даже чувствует себя польщенной. Ведь шеф остановил свой выбор на ней.

– Ты ее…

– Я тебя умоляю. – Рогнер вскидывает руки. – Она сидит в офисе и трудится сверхурочно. К сожалению, вчера, когда герр Бек привез Ханну из клиники, Майя была не единственная, кто запечатлел этот момент. А если упустить эксклюзивный репортаж, нужно приложить некоторые усилия, чтобы выделиться среди конкурентов. Я предложил ей связаться с твоим бывшим начальником в рекламном агентстве. Они встречались этим вечером. Как я слышал, тебя уволили за три недели до исчезновения, потому что ты вдруг перестала появляться на работе. Начальник говорил, что ты не могла пережить разрыв с подругой. Возможно, твои проблемы уходят еще глубже. Непростое детство, верно? После смерти отца ты провела несколько лет в приюте, пока мать не забрала тебя обратно. Очень милая женщина, кстати. Милая, хоть и немного потрепана жизнью. Ты была довольно – как она выразилась? – трудным ребенком. – Рогнер неодобрительно цокает.

Я хрипло втягиваю воздух.

– Мы же знаем, как важно дать хорошее воспитание? Так или иначе, статья должна попасть в завтрашний номер, так что у Майи еще достаточно работы. Будем считать, что она приносит извинения.

– Я бы на вашем месте убиралась поскорее, – подает голос Кирстен. Даже в нынешнем состоянии она остается сильной и неколебимой, и никто не способен изменить этого, даже прогневанный Бог. – Потому что если Майя знает, что вы здесь…

Рогнер небрежно отмахивается.

– И что? Кто сказал, что я собираюсь взять интервью у Ясмин именно сегодня? Может, по официальной версии, я приду только завтра утром и обнаружу несколько трупов… Вариантов масса.

– Никуда он не уйдет, пока не скажет, что случилось с моей дочерью, – рычит Маттиас Бек.

Это его первые слова с того момента, как он узнал Рогнера и без сил сполз по стене на пол. Твой отец, Лена. Трудно представить, насколько болезненно для него это открытие. Его слова приводятся во многих статьях Рогнера. Он постоянно находился с ним в контакте, с похитителем твоей дочери. Ничего при этом не подозревал и продолжал надеяться.

– Молчать! – рявкает Рогнер, но тотчас берет себя в руки. Пододвигает стул и со вздохом садится перед нами, как суровый генерал перед пленниками. Лицо его настороженно. – Я всегда относился к вам с уважением, герр Бек. Я бы даже сказал, с почтением. И вы этого заслуживали. Вы, как лев, дрались за Лену и за семью. Конечно, вы потерпели фиаско, и зачастую ваши поступки носили сумасбродный характер. – Он смеется. – Но вы никогда не сдавались. С каким удовольствием я читал ваши письма… в них буквально сквозили ярость и решимость. Сколько раз вы грозились, что впредь не будете иметь со мной дела. Но в конечном счете у вас не оставалось выбора. Всякий раз вы возвращались, с жалобами, с новыми сведениями, доказательствами, приходили в надежде что-то изменить. Вы – отец, герр Бек, настоящий отец. И вы, как никто другой, меня понимаете, не так ли? Настоящий отец просто не может иначе.

– Вы ненормальный, – хрипит Маттиас Бек и снова хватается за сердце.

– Однако вы здесь, герр Бек! И о чем это говорит? Вы знаете, что Лену уже не вернуть. Но вы уже заместили ее Ханной. – Рогнер приветственно вскидывает руку. – Мы с вами не такие уж разные, герр Бек.

– Скажите, что вы сделали с моей дочерью, чудовище!

Рогнер улыбается уголком рта.

– Вы ничего не знаете, герр Бек. Дочери, которую вы защищали все эти годы, никогда не существовало. У нас была интрижка. Такой уж была ваша дочь. Завела интрижку с женатым мужчиной. – Его улыбка становится шире. – Что скажете на это, герр Бек?

– Ложь!

– Ничуть, – возражает Рогнер. – Правда. Вы сможете вынести это, герр Бек? – Он с нарочитым сочувствием склоняет голову. – Ваше больное сердце выдержит?

Краем глаза я вижу, как играют желваки на щеках Маттиаса Бека.

– Да? – Рогнер скалит зубы, но в следующий миг, словно кто-то нажал кнопку, по лицу его пролегает тень. Мне знакомо это выражение. Это последнее, что приходится видеть, прежде чем его кулак врежется в лицо, а нога устремится к животу. Последнее, что приходится видеть, прежде чем накроет волна боли и перед глазами все потемнеет. – Лживая, избалованная девчонка, начиненная отцовскими деньгами, как рождественский гусь. Безответственная, легкомысленная, ни капли уважения к окружающим. И вот за такую дочь вы избили невиновного человека, ради такой дочери вы подделали табель успеваемости… – Он склоняет голову к другому плечу, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. – Помните нашу первую встречу, герр Бек? С какой гордостью вы продемонстрировали мне ее табель. Образцовая студентка! Мой фотограф даже сделал снимки, и я не сомневался в успехах Лены, пока не провел интервью с ее куратором. Средний балл вашей дочери не превышал трех. Но вам это хорошо известно, не так ли? – Рогнер усмехается и качает головой. – Вы с самого начала лгали ради дочери. Тогда я решил, что это станет для нас отличным развлечением. И ведь так оно и было, верно, герр Бек? По крайней мере, я получил массу удовольствия.

– Продолжайте, – рычит Бек. – Я хочу знать. Всё.

Рогнер что-то ворчит. Задумчиво смотрит на Бека.

Мгновение во мне еще теплится надежда, и я взываю к небесам. Все зависит от его реакции. Тот, кто хочет скрыться, не тратит время на долгие истории. Тот, кому есть что терять, держит неприглядные подробности при себе.

– Так и быть, герр Бек.

Я закрываю глаза. Это конец.

– Мы познакомились, когда Лена училась на втором семестре. Наверное, это было мимолетное желание стать самостоятельной или отвязаться от досаждающих комментариев матери. Так или иначе, она устроилась к нам в редакцию на практику. Уже на собеседовании я понял, что ей не стать журналисткой. Мир вращается только вокруг Лены Бек – так она, по крайней мере, сама считала. И все-таки я дал ей шанс и попросил к следующей неделе написать статью на определенную тему… – Рогнер смеется. – Конечно, она ничего не написала. Когда я позвонил и спросил насчет статьи, она сказала, что передумала и хочет сосредоточиться на учебе. Ну что за бестолочь, подумал я. И вместе с тем она не выходила у меня из головы. Меня отталкивала и восхищала эта ее легкость и беспечность… – Он снова качает головой, на этот раз погруженный в воспоминания. – Так все и закрутилось. Правда, нам следовало соблюдать осторожность, все-таки я был женат. На Симоне, к тому времени уже двенадцать лет, и никогда прежде не изменял ей. Я клялся ей в верности, и все это было всерьез. Пока не появилась Лена. Поначалу мы проводили вместе по несколько часов, но вскоре нам перестало этого хватать. Тогда мы начали встречаться по выходным. Будучи журналистом, я часто находился в разъездах, и у моей жены не было причин о чем-то подозревать. Я отвозил Лену в хижину, которую знал еще ребенком. Я же родом из окрестностей Кама. Хижина… Ребенком я часто там играл. Представлял, будто живу в ней… Там и в самом деле чудесно. Жаль, ты не видела ее при свете дня, – добавляет он, обращаясь ко мне, с печальной ноткой в голосе, но я не ведусь. – Хижина совсем заросла и существует словно вне времени. Туда не добраться на машине. Во всяком случае, так было, пока не явилась полиция и не проделала проходы там, где природа их вовсе не предусматривала. Но прежде приходилось оставлять машину в полукилометре и остаток пути прокладывать пешком, через заросли. Для меня это всегда было неким возвращением к корням. Мне это казалось даже романтичным, когда мы с Леной, держась за руки, пробирались сквозь бурьян к потаенной, заколдованной хижине, принадлежащей лишь нам двоим. Там были только мы, отрезанные от внешнего мира. К тому времени хижина порядком обветшала. Мы вместе всё отремонтировали и обставили. – Он смотрит на меня и ухмыляется. – Это Лена выбрала ковер для гостиной.

Ты помогала строить собственную тюрьму, Лена.

Бросаю взгляд на Маттиаса Бека. У него на виске выступает артерия. Он притих, оцепенел. Но я знаю, что это лишь вопрос времени. Долго он так не продержится.

– Я жил только ради наших выходных в хижине. И полагал, что Лена чувствует то же самое. – Рогнер прочесывает волосы пальцами, и теперь они торчат во все стороны. – Но я заблуждался. Через какое-то время она стала все чаще находить отговорки, чтобы не встречаться. То у нее не было времени, то ей нужно было готовиться к экзаменам, то у кого-то день рождения… Папа, мама, бабушка – буквально у всех дни рождения выпадали на выходной. Кроме того, она перестала отвечать на звонки. Я позаботился о том, чтобы у нас были отдельные телефоны – все-таки не хотел, чтобы Симона что-то узнала.

Рогнер фыркает, презрительно и в то же время недоуменно. Я видела, как его затягивает собственный рассказ, и он как будто во второй раз переживал все события.

– Кем она себя возомнила? – разносится его голос по кухне. – За кого она меня принимает? Я – лучший журналист этой страны, и вижу, когда мне лгут. Она лжет. Поэтому я слежу за ней – и оказываюсь прав. Лена снова встречается со своим бывшим. И это сразу после того, как я рассказал о наших отношениях жене. Я наконец-то признался ей, как того хотела Лена. Ей хотелось, чтобы я развелся. Поэтому я сообщил Симоне, что ухожу от нее, что хочу жить с Леной.

Он замолкает. В этот момент что-то меняется, я чувствую это. Кажется, Рогнер стареет на глазах. Возможно, я сама себя накручиваю, или тусклый свет над плитой падает под таким углом и искажает его черты…

– Так вот почему, – произносит Маттиас Бек. Очевидно, он о чем-то догадался.

Рогнер кивает.

– Несколько газет все-таки написали об этом, и я не смог им помешать. К счастью, в нашей сфере не принято подолгу зацикливаться на теме самоубийства, чтобы не провоцировать других несчастных и отчаявшихся.

Он устало потирает лоб, вероятно, в надежде таким образом разогнать воспоминания. Тщетно.

– Отравление угарным газом. Она затащила гриль в ванную, заткнула все щели и разожгла угли. Я обнаружил их, когда вернулся домой после работы. Они лежали в ванне, Паскаль у Симоны на руках. Со стороны казалось, будто они спят. Только они не спали. Они были мертвы. – Рогнер опускает руку. В этот момент у него такое выражение, словно в голову ему пришла какая-то мысль. – Лена – это единственное, что у меня осталось. Теперь я ничего не упущу из виду. И подобного больше не случится, обещаю тебе, Паскаль. Папа за всеми присмотрит.

На мгновение воцаряется тишина, и в воздухе повисает напряжение. Ощущение, словно и здесь, в этой комнате витает невидимый, смертоносный газ, как тогда в ванной Рогнера. Затем Рогнер прокашливается, и кажется, он вырывается из прошлого, возвращается обратно на кухню, где нам уготован неизбежный конец.

– Лена даже не испугалась, когда я перехватил ее по пути с вечеринки. «О, Ларс, – сказала она и рассмеялась. От нее несло перегаром и «травой». – Сто лет не виделись». Между тем прошло тринадцать дней. Тринадцать дней, за которые я похоронил семью и подготовил хижину. Поначалу, когда я привез ее туда, Лена думала, что это шутка. Думала, это какая-то игра, возможно даже, что-то сексуальное… Легкая интрижка на прощание. Но потом я рассказал ей о Симоне и Паскале. Тогда до нее начало доходить, что она уже никогда не выйдет оттуда. Впервые в жизни она возьмет на себя ответственность, и я об этом позабочусь.

– Вы… писали о ней статьи, – потрясенно произносит Маттиас Бек.

Рогнер смотрит на него, и боль, как по щелчку, сходит с его лица. Более того, он снова ухмыляется.

– Таким способом я показывал вам, кем на самом деле была ваша дочь. Кроме того, так я был в курсе расследования. А это важно, если совершаешь преступление и не очень-то хочешь, чтобы все раскрылось.

Я вижу, как мучается Маттиас Бек. Артерия на виске пульсирует, он беззвучно шевелит губами. И все же ему удается выдавить несколько слов. Вопрос, который – и мы все это понимаем – должен стать последним.

– Почему Лена умерла?

Рогнер откидывается на спинку стула и запрокидывает голову.

– Вы полагаете, я убил Лену, – начинает он задумчиво. – Но это не так. Это был несчастный случай, вскоре после рождения Сары. Нашей малютки. Сначала она только плакала…

Ханна

Всегда нужно внимательно слушать, особенно если говорит папа. Я уже давно отложила красный карандаш. Все равно мой объект для рисования переместился. Женщина уже не лежит на полу, а сидит у стены между мамой и дедушкой. Теперь для пятен на ее лице потребуется бордовый цвет, кармин уже не годится. Когда женщина открыла нам дверь, папа очень сильно ударил ее головой о стену. С такой силой, что даже получилось со звуком памм! Но какой бы большой ни была рана, обычно кровь засыхает очень быстро. Так в нас заложено эволюцией: быстрая свертываемость крови повышает шансы на выживание. Однажды нам досталась мама, у которой было нарушение свертываемости крови. У нее почти три дня текла алая кровь. К счастью, мы догадались уложить ее на целлофан, иначе она бы нам все перепачкала. Папа уже рассказывал мне грустную историю про мальчика в ванной. Это был мой брат, вот как сейчас Йонатан. Я и теперь хорошо слушала, хоть и знала эту историю. Папа рассказал мне ее после случая с мамой и Сарой. Он тогда плакал и говорил, что нужно беречь семью, иначе можно все потерять. Он сказал так, потому что я не любила Сару и потом очень этого стыдилась. Теперь папа рассказывает дедушке, маме и незнакомой женщине про Сару и про то, как она постоянно плакала после своего рождения. А через некоторое время начала еще и кашлять. К счастью, это продолжалось недолго. Помню, как я обрадовалась, когда Сара впервые затихла, и подумала, что теперь мы снова сможем выспаться. Мама тогда сказала:

– Это плохо.

Только это не так. Спать очень даже хорошо и, главное, очень важно, потому что во сне наше тело восстанавливается.

– Ей нужно в больницу!

Мама повторяла это вот уже несколько дней. Но папа говорил:

– Это обычная простуда. Сара скоро поправится.

Обычно мама на этом успокаивалась, но только не в тот вечер. Она уверяла, что у Сары воспаление легких. Воспаление легких, известное также как пневмония, представляет собой острое или хроническое воспаление легочной ткани, вызванное бактериями, вирусами или грибками. Папа возразил, что она не врач. И вообще плохая мать, если ничего не может сделать с Сарой. Мама плакала в голос.

Вообще-то взрослым следует всегда запирать детей, прежде чем ссориться. Хотя, возможно, они и не хотели ссориться, тем более что папа уже сказал:

– Довольно!

Но мама продолжала плакать, и все громче.

– Что вообще стряслось? – шепотом спросил Йонатан.

Он тоже спрятался за дверью спальни. Мы уже почистили зубы, когда услышали громкие голоса из спальни.

– Сара снова не дает спать, – шепнула я в ответ.

– Я сказал, хватит! – прогремел папин львиный голос.

Йонатан вздрогнул.

– Прошу тебя, мне же необязательно ехать, – всхлипывала мама. – Я останусь здесь. Просто отвези ее в больницу.

Папа взял маму за руку.

– Если сейчас же не замолчишь… – прошипел он.

– У нее жар!

– Она поправится.

Мама плюнула папе прямо в лицо. И тоже заговорила львиным голосом.

– Чудовище! Твоя дочь умирает! Она не проживет и до утра!

Папа хотел успокоить маму. Таких припадков у нее прежде не бывало. Папа крепко держал ее за шею. Это часто помогало, когда у мамы случались припадки.

Я повернулась к Йонатану и шепнула:

– Пойдем ложиться.

Вообще-то мы хотели дождаться, когда мама придет рассказать нам историю на ночь. Но стоило нам улечься, как мы заснули. Все потому, что мы недосыпали в прошлые ночи, когда Сара постоянно плакала. Но в ту ночь было действительно тихо.

Об этом как раз и говорит папа:

– Но в ту ночь…

Ясмин

– …стояла гнетущая тишина.

Рогнер печально вздыхает и выдерживает паузу.

– Знаю, я не должен был этого допустить, – продолжат он через секунду. – Только не во второй раз. Я снова не проявил должной заботы. Не справился. Как не справились вы, герр Бек. Как не справляются иногда все хорошие отцы.

– Не смейте, – произносит Маттиас Бек, стиснув зубы; вероятно, от боли.

Рогнер пожимает плечами – не равнодушно, скорее как человек, который рассказал историю и теперь раздумывает, что бы еще добавить.

На кухне вновь воцаряется тишина, но вскоре она прерывается странными, прерывистыми звуками, похожими на икоту. Наши взоры обращаются к Ханне, которая тихонько всхлипывает.

– Ханна до сих пор думает, что это из-за нее, – поясняет Рогнер и встает со стула. – Потому что невзлюбила малышку. А ведь она просто не сумела приспособиться к новым обстоятельствам.

Я наблюдаю, как он обходит стол и целует Ханну в макушку.

– Ты не виновата в том, что Сара заболела. Ты ни в чем не виновата, родная.

Маттиас Бек начинает прерывисто дышать. Такое непросто вынести, но, по всей видимости, это она и есть. Любовь. Пусть извращенная и превратно истолкованная, но все-таки это любовь. Любовь, которая движет нами. Которая превращает нас в монстров, каждого на свой лад.

– Ларс, – обращаюсь я к Рогнеру и сдерживаю рвотный позыв.

Вот как его зовут: Ларс. И я впервые обращаюсь к нему по имени.

Кирстен пытается удержать меня, хватает за предплечье. Шепчет:

– Ясси, нет.

Стряхиваю ее руку и поднимаюсь. Рогнера привела сюда любовь. Любовь к своей семье. Я стою. Трясутся колени, но я стою. Он не пытается остановить меня. Даже не шевелится. Просто смотрит. Делаю первый неуверенный шаг. Рогнер не двигается. Еще шаг.

– Я хочу домой.

– Не пытайся, Ясмин, – усмехается он. – Ты знаешь, что все кончено.

Качаю головой.

– Если б все было кончено, ты не пришел бы. И уж точно не привел бы сюда Ханну. Ты хотел, чтобы Лена наконец-то взяла на себя ответственность. Но ты тоже в ответе, Ларс. За детей, за меня. Ханна хочет, чтобы мы вновь стали семьей. Не так ли, Ханна?

Он бросает взгляд на дочь. Ханна робко кивает.

Касаюсь бедром столешницы. Еще два-три шага, и я окажусь прямо перед ним.

– Я тоже хочу, чтобы мы были семьей.

Рогнер прищуривается.

– Жалкая попытка, Ясмин.

Но даже теперь не пытается остановить меня. Я понимаю, что оказалась права. Это любовь.

Всего шаг.

И стоит лишь протянуть руку.

– В больнице сказали, что я беременна.

Рогнер склоняет голову набок. Сверлит меня взглядом. Он – лучший журналист в стране и видит, когда ему лгут. Это действительно так. Но когда он открывает рот, чтобы изобличить меня, из его горла вырывается лишь сдавленный хрип.

Бедро давит столешницу.

Остается протянуть руку к стойке для ножей.

Глаза, исполненные надежды, прикованы к моим. Надежда ослепляет его, всегда ослепляла.

Его губы плотно сжаты, зрачки сверкают. В глазах недоумение. И – резкая, режущая боль в животе. Ларс Рогнер уже вовсе не так гениален. И уже не Бог. Обычный человек, как и все мы, со своими надеждами, готовый воспользоваться даже призрачной возможностью.

За спиной воцаряется хаос. Кирстен вскрикивает, Маттиас Бек ревет.

Нам нет до них дела.

Этот момент создан только для нас двоих. Момент, когда я вгоняю нож ему в живот. Острый, разрезающий все, даже мясо.

Маттиас

– Нет!

Я подползаю к Рогнеру, уже лежащему на полу. Он еще дышит, хоть и слабо.

– Скажите, где Лена!

Зажимаю рукой то место, где сквозь белую рубашку проступает и стремительно расползается красное пятно.

– Прошу, – умоляю я.

Рогнер хрипит.

– Вызовите «Скорую»! – кричу я, обращаясь к Ясмин Грасс. Та стоит, с ножом руке, у неподвижного тела, словно парализованная, и смотрит на него. – Я обещал жене, что верну нашу дочь домой!

На бескровном лице Рогнера играет слабая улыбка.

– Вы тоже отец, поймите меня.

Его дыхание прерывается, веки начинают дрожать.

Я отнимаю руку от его живота.

Он прав, я не справился.

Кто-то касается моего плеча. Подруга Ясмин Грасс.

– Не трогайте меня! – рявкаю я.

– Рощица, – хриплым шепотом произносит Рогнер. – За вашим садом. Она любила тот сад.

– Сад? Участок на окраине Гермеринга? Сад бабушки Ханны?

Рогнер делает вялое движение головой, в котором я распознаю кивок. И сам торопливо киваю.

– К нашему саду примыкает лесной массив. Это там?

– У самого края, – хрипит Рогнер. – Оттуда открывается вид на гортензии.

– Вы похоронили их там? Лену и Сару?

– Она любила гортензии, – произносит Рогнер с закрытыми глазами. – А я любил ее.

– Знаю, – вырывается у меня против воли.

Его губы вновь изгибаются в улыбке, на этот раз уже явно. Голова заваливается набок, взгляд замирает. Я сижу подле него, мои руки и моя рубашка перепачканы в его крови.

Спустя 4842 дня.

Чао, папка! Увидимся!

Волна накатывает на меня, пронизывает все тело. Я вздрагиваю, и всхлипываю, и плачу. Плачу о своей дочери. Вижу сквозь пелену, как Ханна встает со стула и опускается рядом с Рогнером с другой стороны. Отодвигает его неподвижную руку и ложится на пол. Кладет голову ему на плечо. Произносит шепотом:

– Доброй ночи, папа.

И закрывает глаза.

Захоронение в Гермеринге. Пугающая находка.

Гермеринг – Накануне вечером в лесном массиве на окраине Гермеринга из общей могилы были извлечены тела трех женщин и младенца. По словам комиссара полиции Герда Брюлинга, два тела удалось опознать. Это пропавшая в январе 2004 студентка из Мюнхена Лена Бек и ее новорожденная дочь.

О личностях двух других женщин пока ничего не известно. После первичного осмотра эксперты полагают, что обе неизвестные были забиты до смерти. Причины смерти Лены Бек и ее дочери уточняются. Все трупы еще вчера были доставлены в Институт судебной экспертизы в Мюнхене для дальнейшего обследования.

– Необходимо в кратчайшие сроки установить личности двух женщин, – прокомментировал Брюлинг. – Вероятно, их родственники заявляли об исчезновении и должны знать всю правду.

Ясмин

– Да уж, вся правда, нечего сказать…

Кирстен откладывает сегодняшний номер «Баварского вестника» и достает хлеб. Отек с левой стороны лица спал, и только слабая синева еще проступает на коже. Рассечение, полученное от удара о стену, хорошо заживает. Игнац трется о мою ногу и мурчит, словно внутри у него маленький моторчик. Моя квартира, место преступления, все еще опечатана. Я живу у Кирстен, «временно», как мы это называем.

– А что им нужно было написать? Что их главред – убийца?

Я содрогаюсь при мысли, что было еще две женщины. Конечно, полиция скоро установит их личности, но вряд ли удастся выяснить, почему они умерли. Возможно, сопротивлялись отчаяннее, чем я, и боролись за свою жизнь. Дали Богу такой отпор, что ему ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к крайнему средству, чтобы продемонстрировать самому себе и детям свою абсолютную власть. А может, им пришлось умереть, потому что в его глазах они не столь убедительно играли роль Лены… Я вспоминаю, как сама лежала на диване в свой первый день, едва очнувшись, после того как потеряла сознание в кладовой.

Знаешь, какой бывает звук, если проломить кому-то череп, Лена? Как будто арбуз разбивают об пол. Памм!

Как я вздрогнула при этих словах и ни секунды не сомневалась, что это не пустые угрозы. Что ему уже приходилось слышать этот жуткий звук. Причем неоднократно, как теперь выяснилось. Я думаю о родных тех женщин, которые вынуждены мириться с утратой. И с мыслью, что никто уже не дознается до причин. Я знаю, как это тяжело и, более того, жестоко. Конечно, есть вероятность, что Ханна и Йонатан когда-нибудь сумеют рассказать об этом. Но для этого им нужно сначала иначе воспринять произошедшее. Доктор Хамштедт еще питает надежду. Как она выразилась, пока дети жили в хижине, они изучали этот мир сквозь замочную скважину. Теперь же дверь приоткрыта, пока совсем немного, чтобы не перегружать их. Но чем дальше будет открываться эта дверь, тем обширнее станет их взгляд на вещи. И когда-нибудь, считает она, у них получится взглянуть на все с общепринятой точки зрения, хоть это займет еще немало времени. И, помимо прочего, им придется осознать, что их отец был убийцей.

Я даже не задаюсь вопросом, нравилось ли ему то, что он творил. Конечно, ему нравилось. Нравилось играть в Бога, распоряжаться жизнями. Чужие страдания доставляли ему удовольствие. Возможно, так было не всегда. Возможно, что-то перемкнуло у него в голове после смерти жены и сына. И у него осталась только ты, Лена. Та, которую он любил и в то же время ненавидел за то, что произошло по твоей вине. Все вышло из-под контроля, как принято говорить. Буквально все пошло наперекосяк.

– Да. – Кирстен прерывает мои раздумья. – Потому что так оно и есть. Разве их читатели не заслуживают правды? Ну да, он – суперзвезда журналистики. Более того, он сам же и освещал эту тему… Просто в голове не укладывается. При этом никто ничего не заподозрил, ни один из его хваленых коллег.

– Писать такое им не с руки.

– Ну другие-то пишут, – Кирстен пожимает плечами и надкусывает круассан.

И она права, Лена. Газеты смакуют нашу историю во всех подробностях. Думаю, так будет продолжаться еще какое-то время. До очередного «самого громкого дела десятилетия». Пока что это мы. Кто только не просил интервью! Предлагают даже снять фильм. На наши роли подберут лучших исполнителей и, само собой, покажут в прайм-тайм. Твоих детей понемногу оставляют в покое и вместо этого вновь сосредоточили внимание на тебе. Возможно, тебя это успокоит. Впрочем, тебе уже все равно. Хоть в «Баварском вестнике» тебя снова скромно называют «студенткой», для всех остальных ты теперь скандально известная любовница и отчасти сама виновата в своей судьбе. Конечно, все сводится к морали. Нельзя заводить интрижки с женатыми мужчинами.

Все говорят, что Лена Бек была не той, за кого ее принимали, и в большинстве своем говорят об этом, вскидывая брови. Но ведь они ничего не знают, Лена. Ты была матерью, которая делала все ради своих детей. Ты была сильной. Любовь к детям придавала тебе сил и мужества до самой смерти. И это восхищает меня в тебе. Обещаю, я присмотрю за твоими детьми. Не сейчас, пока нам всем нужно немного времени. Но я знаю, у них все будет хорошо. Ими занимаются лучшие терапевты. С ними твои родители. Я тоже приду к ним, скоро.

– Ясси? Ты плачешь? – Кирстен кладет круассан на тарелку.

– Я в порядке, – отвечаю и шмыгаю носом.

– Все позади. – Кирстен улыбается. – Теперь уже окончательно.

Она берет мою руку, мы сплетаем пальцы.

– Да. – Я улыбаюсь в ответ. – Все позади.

Ларс Рогнер мертв.

Не прошло и двух минут после того, как я всадила нож ему в живот, как в квартиру вломилась полиция. Им позвонила фрау Бар-Лев. Чтобы сообщить о жутком, невменяемом типе, который налетел на нее в подъезде, когда она возвращалась домой от сына.

Твой отец, Лена.

Что бы ни говорили и ни писали о Рогнере, все же ему хватило порядочности поведать твою историю. Не уносить ее с собой в могилу, обрекая твоего отца на страдания.

Другая история все же умерла вместе с ним. И, как бы странно это ни прозвучало, Рогнер и здесь проявил порядочность.

Это история о другой легкомысленной молодой женщине. Которая планировала свое драматическое исчезновение после ссоры с бывшей подругой. Отправиться на вокзал, взять билет на ближайший поезд, неважно куда, посреди ночи, без предупреждения. Уехать, выключить телефон, заставить подругу поволноваться. Так она собиралась поступить в тот майский вечер, когда по пути на вокзал заскочила в бар, чтобы решиться окончательно. И он тоже сидел в этом баре. Она сама предложила ему выпить. А затем не только выпила с ним, но еще и села к нему на колени. И прошептала на ухо: «А не поехать ли нам к тебе?»

– Что-то еще? – спрашивает Кирстен и прищуривает глаза.

– Нет, – отвечаю я. – Ничего.

Ничего, что теперь имело бы значение.

Ларс Рогнер мертв, и я завтракаю с женщиной, которую люблю.

– Может, потом заскочим в магазин?

– Легко, – отзывается Кирстен. – А что тебе нужно?

Я улыбаюсь.

– Краска для волос. Надоело быть блондинкой.

В одном газеты едины, Лена: Ясмин Г. выжила. И я начинаю понемногу верить в это.

Маттиас

Стоит погожий октябрьский день, как с картинки. Погода еще теплая. По воздуху разливается золотистый свет, и деревья собирают последние силы перед наступлением холодов, чтобы показать всю красоту своих пестрых нарядов. Так говорит Карин. Отличный день для прогулки, добавляет она, не желая сдаваться.

При этом мы оба знаем, что и сегодня я не выйду из дома. Я сижу за столом напротив нее. На тарелке передо мной лежит печенье, но есть не хочется. На мне пижама, темно-синий махровый халат и домашние тапочки. Я не брился и не расчесывался. Как вчера. И позавчера. Как и во все дни за последние недели, в течение которых я занят лишь тем, что брожу по дому. Изредка прерываясь, чтобы отдохнуть или впихнуть в себя пару безвкусных кусков за столом. Вздремнуть на диване или предаться раздумьям в старой комнате Лены. Там снова пустота. Как и во мне самом. Ханну увезли. Обратно в реабилитационный центр. Фрау Хамштедт говорит, что терапия дает результаты. Теперь, когда стали известны все подробности, можно комплексно подойти к проблеме. Йонатан тоже делает успехи. Карин сказала, что в последний визит он был в прекрасном настроении. И уже зовет ее бабушкой.

– Еще чаю? – спрашивает она и улыбается.

Я мотаю головой, отодвигаю тарелку. Предупреждаю, что буду в комнате Лены, если понадоблюсь. Карин молча провожает меня взглядом.

Вчера звонил Герд. Они взяли отпечатки с двух писем, которые передала им Ясмин Грасс, и, конечно же, отпечатки оказались моими. Герд сказал, что сделает все возможное. Как-никак это уже второе обвинение против меня. Даже если Ясмин Грасс откажется от своих обвинений – а она откажется, – я препятствовал расследованию, и этого не отменить. Наказание предусматривает девяносто часов исправительных работ, добавил Герд. И со вздохом:

– Маттиас, ну зачем?

Я тоже вздохнул. И только. Мне нечего было сказать. Я считал, что Ясмин Грасс что-то скрывает. Думал, письма помогут развязать ей язык. Немного напугать. Напомнить ей о Лене, ведь она заслуживала правды. Впрочем, возможно, я и вовсе не думал. Снова поддался слепой ярости, снова повел себя как тупой осел, каким и был всегда. Я бросал письма в ящик Ясмин Грасс по пути в реабилитационный центр. Герд интересовался, откуда у меня ее адрес. Я усмехнулся в трубку. Ах, наивный старина Герд! Теперь кто угодно может узнать любой адрес, достаточно сделать пару кликов в интернете.

– Проще от этого не стало, Маттиас.

Да, я безнадежен и знаю это.

– Ну теперь все позади, – сказал Герд на прощание. – Может, нам стоит как-нибудь съездить порыбачить. Как раньше. Помнишь?

Я ответил:

– Да, может быть, – и добавил: – Удачи, Герд.

Теперь все позади.

Вхожу в комнату Лены. Кровать застелена, стул аккуратно придвинут к столу. На подоконнике – два горшка с орхидеями, за которыми заботливо ухаживает Карин.

Все позади, и следовало бы обрести покой.

Я опускаюсь на кровать Лены. Надо мной звездное небо.

4842 дня.

Ровно столько я искал свою дочь, искал ответы и был уверен, что обрету покой, если узнаю хоть что-то.

4842 дня, которые в итоге уложились в рассказ на десять минут. Больше Рогнеру не потребовалось.

Этого я добивался?

Да, наверное, так оно и должно быть. Но я не чувствую умиротворения. Кто я теперь? Что от меня осталось? Что остается, если Лена мертва, а Ханну забрали?

Фрау Хамштедт сказала, что мы можем навещать детей дважды в неделю, по вторникам и пятницам, с пятнадцати до шестнадцати часов. Конечно, потом время посещений можно будет увеличить, но сейчас, особенно в свете последних событий, детям лучше сосредоточиться на терапии. Карин называет это целесообразным.

Я ложусь под звездным небом.

Думаю о Ханне.

Ханнахен…

Я представляю, как все сложилось бы, если б ко мне вдруг вернулись жизненные силы. Если б могла быть надежда, перспектива. Представляю, как я встаю, потому что внезапно осознаю, что мне следует делать. Это подобно откровению. Как иду в спальню, достаю чистую одежду из шкафа. Затем – в ванную, чтобы впервые за долгое время принять душ. Побриться и как следует расчесать волосы. Как спускаюсь на кухню. Карин убирает со стола и рада видеть меня одетым и ухоженным, вновь похожим на человека. Как мой облик вселяет в нее надежду. Надежду на прогулку погожим осенним днем. Я целую ее в щеку и говорю:

– Быстро съезжу в контору, прослушаю сообщения.

И надежда в ее душе крепнет. Мы справимся. Проведем вместе еще несколько чудесных лет. Да, как прежде уже не будет. Но все-таки мы вместе и наконец-то получили ответ. Я улыбаюсь на прощание, выхожу из кухни, спускаюсь в гараж и сажусь в машину. Ворота поднимаются, я выезжаю задним ходом и еду. Не в контору.

В Регенсбург, в реабилитационный центр. К Ханне.

Представляю, как беру ее за руку и веду на парковку. Пристегиваю ее на заднем сиденье. Сажусь впереди. Запускаю двигатель.

– Уедем далеко-далеко, дедушка, – доносится с заднего сиденья.

Я улыбаюсь в зеркало и отвечаю:

– Да, родная моя, далеко-далеко.

Лежу под звездным небом.

Я бы мог…

Мы с вами не такие уж разные, герр Бек.

Эпилог

Лена, сентябрь 2013 года

Наш мир обнесен стенами. Без окон и без дверей. Наш мир тесен. Двадцать четыре шажка, если мерить, приставляя пятку к носку. Двадцать четыре шажка от книжной полки до кухни. В нашем мире действуют правила и штрафы, и время четко распределено.

Это вопрос власти.

Ты думаешь, что заключил нас. Думаешь, мы – твои узники. Изолированные от мира и от людей. Думаешь, мы принадлежим тебе.

Да, это вопрос власти.

Твоя власть простирается на стены и двадцать четыре шажка внутри них.

Я знаю, как тебе хочется, чтобы я обратилась к тебе по имени. Ты молишь, чтобы я произнесла его. Как раньше, когда оно срывалось с моих губ любовно и волнительно, с почтением или хотя бы просто учтиво. Но я не сделаю тебе такого одолжения. Как бы ты ни пытался напомнить мне о тех чудесных днях. Сколько бы ни ругал меня, сколько бы ни избивал и ни истязал всеми мыслимыми способами. Для меня ты стал чужим, и я заставлю тебя прочувствовать это. Это власть. Моя власть, и она неиссякаема.

Полагаешь, мы у тебя в плену?

Ты – несчастный, больной человек, если видишь во всем этом лишь тюрьму. Всякий раз, когда ты отворачиваешься, за твоей спиной вырастают цветы, целое поле желтых подсолнухов. Если я захочу, вырастут сотни гортензий размером с кочан.

И я хочу. Всякий раз, когда ты уходишь, я впускаю мир в эти четыре стены. Тружусь над секретами и устраиваю личное пространство. Мы отправляемся в путешествия с нашей дочерью, в то время как сын крепко спит после чашки молока с медом и летает на самолетах. Я привожу Ханну в наш сад и показываю гортензии. Знакомлю ее с дедушкой и пускаю по ее руке божьих коровок. Ты думаешь, мы заперты здесь. При этом мы бывали в Париже, и на море, и во всех местах, от которых ты пытался оградить нас, заперев дверь и заколотив окна.

Власть.

В моей власти оживлять плюшевые игрушки. Я могу наполнить комнату солнечным светом, достать звезды с неба. И однажды, я это знаю, дети познают все это не только по моим рассказам. Однажды они выйдут за эту дверь, вступят в мир.

Это надежда, и в моей власти пронести ее до самого конца.

Ты не властен над нами.

Это твоя тюрьма. Не наша.

Благодарности

Нет слов, чтобы выразить благодарность моему агенту Катерине Кирстен. Без нее этой книги просто не появилось бы. Дорогая моя, никогда не забуду, как ты боролась со мной и за меня. Пусть наше путешествие продолжается еще много-много лет и столь же много новых книг.

Кроме того, хотелось бы сердечно поблагодарить Георга Симадера, Ванессу Гуттенкунст, Лизу Вольп и Феликса Рудольфа – за поддержку, незабываемый опыт, за возможность впервые выступить на публике и шнапс в нужный момент.

«Жила на свете писательница, и рыдала она в три ручья после звонка от агента – от радости, счастья и беспомощности…» И в ответе за это вы, Клаудия Баумхёфер и Бьянка Домброва. Вам – и всем потрясающим людям из издательства «dtv» – я хочу сказать еще раз, как ценю ваш вклад и вашу работу и как я благодарна за этот особенный период в моей жизни.

И в заключение обращусь к моим родным: слова благодарности вам заняли бы еще уйму страниц. Надеюсь, я достаточно часто говорю их – и, надеюсь, вы вспоминаете о моей благодарности каждый день. Вы – смысл и начало всего сущего для меня.

Примечания

1

Артур Кёстлер (1905–1983) – знаменитый британский писатель и журналист венгерско-еврейского происхождения.

2

Слова джазовой песни My baby just cares for me (англ. «Моего милого (мою милую) интересую только я»), исполнявшейся очень многими вокалистами, в т. ч. Н. Симон.

3

Цветы семейства ирисовых.

4

Кровоизлияния в область между наружной поверхностью костей черепа и питающей их тканью, надкостницей.

5

Хаотическая дрожь камер сердца.

6

Изар – приток Дуная, текущий через Баварию.

7

Уменьшительно-ласкательная форма имени Лена.

8

Снежный шар – рождественский сувенир в виде стеклянного шара, в котором находится некая модель (например, домика, украшенного к празднику). При встряхивании такого шара на модель начинает падать искусственный «снег».

9

Айнтопф – немецкая разновидность густого супа, совмещающая первое и второе блюда, что отражено в названии (нем. «в одном горшке»).

10

Американский сериал о матери-одиночке и ее дочери.

11

Уменьшительно-ласкательная форма имени.

12

Американский сериал о криминалистической службе.

13

Амулет индейского происхождения – забранное сетью и украшенное перьями кольцо, в котором, согласно поверьям, застревают плохие сны.

14

Андидепрессант с выраженным успокоительным эффектом.

15

Более буквальный перевод с древнеевр.: «благородная», «высокородная».

16

Древнеевр. Матитьяху (церковнославянск. Матфей).

17

Запеканка с румяной корочкой.

18

Имеется в виду кошениль, несколько видов родственных тлям насекомых, известных как червецы; из самок кошенили добывают карминовую кислоту, сырье для одного из древнейших красителей – кармина.

Content

Роми Хаусманн
Милое дитя

В ночь происшествия

Две недели спустя

Эпилог

Благодарности

Примечания