Сказка без чудес

Роман

Александр Геннадьевич Филиппов

Часть первая

Пролог

Последнее Великое оледенение, сковавшее Евразийский континент в монолитную смёрзшуюся глыбу, около десяти тысяч лет назад, наконец, закончилось.

Нехотя, медленно, льды километровой толщины отступали.

Однако ещё тысячи лет спустя промороженная почва на их месте оставалась безжизненной и бесплодной. Только в самом верхнем, тончайшем её слое под тусклым в северных широтах, холодным солнцем, смогли хоть как-то существовать мхи да лишайники. Позднее над пластами вечной мерзлоты укоренились-таки карликовые растения — сосны, ели, берёзки, семена которых занесли сюда перелётные птицы…

Впрочем, вечная мерзлота оказалась тоже не вечной. И примерно шесть — семь тысяч лет назад на месте прогревшейся тундры, потянулись ввысь хвойные и смешенные леса.

Вслед за отступающими к Арктике холодами ушли, тяжело ступая и чавкая могучими лапами по нетвёрдой, раскисшей почве, мамонты, шерстистые носороги, бизоны, защищенные от свирепых морозов и шквальных ветров толстой меховой шубой.

На смену им пришла и стала заселять хвойные и лиственные леса, более приспособленная к потеплевшему климату живность — лоси, олени, стремительные косули, всеядные кабаны и, конечно же, волки.

В этих же, богатых зверем и птицей лесах, рыбой в полноводных реках, за много тысячелетий до нашей эры сошлись в противостоянии два вида человеческих особей — тех, кого позже учёные окрестили кроманьонцами и неандертальцами. Схлестнулись в беспощадной схватке за пищевые ресурсы, охотничьи угодья, за выживание.

Исход той битвы, длившейся несколько тысячелетий, теперь хорошо известен. Верх одержали кроманьонцы, ставшие нашими предками.

Однако никто, кроме учёных, выдвинувших спорную гипотезу, не знает, что в те доисторические времена на стыке Европы и Азии существовал ещё один вид человеческой особи. Разумный настолько, что сумел избежать противостояния и с неандертальцами, и с кроманьонцами. Остался, как принято выражаться сегодня, над схваткой.

Этот малочисленный вид человеческой особи затаился в дремучих лесах. И со стороны, без особого сочувствия к тем и другим, наблюдал за исходом смертельного поединка.

Климат на планете становился всё теплее, уже и хвойные леса отступили, освободив место лиственным, а ещё позже раздольной, богатой разнотравьем, степи.

Так случилось, что лишь у южных отрогов древних Уральских гор сохранился участок хвойного леса площадью в несколько десятков тысяч гектар.

Наши современники, очарованные этим островком лесной прохлады на огромных пространствах голой, продуваемой всеми ветрами степи, назвали его Заповедным Бором. Заселённым уникальной для пустынного ландшафта окрест флорой и фауной.

При этом по-прежнему никто не замечал обосновавшихся здесь реликтовых, как и сам бор, жителей.

Так, держась привычного ареала обитания, избегая тесных контактов с соседями, неприметный лесной народ дожил до наших дней…

1

Если вам перевалило за шестьдесят, то, ни о каких чудесных изменениях в жизни, свершениях мечтать уже не приходится. Дай, как говорится, бог сохранить хотя бы то, что есть, наработано долгими годами неустанного труда — авторитет, доброе имя, материальное благосостояние.

А если вы ещё и чиновник, достигший предельного для государственной службы возраста, то следует быть втройне осторожным и осмотрительным. Например, по пути на работу.

Глеб Сергеевич Дымокуров, чиновник областного правительства, должностью своей дорожил. И потому старался не упустить любой мелочи не только в исполнении своих функциональных обязанностей, но и в поведении, манере общения с окружающими.

Как, например, входят в здание Дома Советов, в котором на пяти этажах располагались кабинеты региональной исполнительной власти, молодые да ранние?

Летят, нередко припаздывая, не глядя по сторонам. Цокают каблучками по мощёной тротуарной плиткой площади, беззаботно вспархивая на облицованное бурым полированным гранитом парадное крыльцо. Рвут на себя за литую бронзовую ручку створку тяжёлой, в два человеческих роста высотой, двери, и проскальзывают внутрь, небрежно махнув на вахте перед носом дежурного полицейского удостоверением — пропуском.

Прежде всего, на службу Глеб Сергеевич являлся как минимум за полчаса до начала рабочего дня.

Даже вход в Дом Советов он превратил в этакую, усовершенствованную, отточенную с годами, мини-спецоперацию.

Ещё на дальних подступах к главному административному зданию края следовало внимательно осмотреться. Не крутить головой заполошно, это в его возрасте выглядело бы не солидно и подозрительно, словно он, как тайный агент, пытается «хвост» за собой обнаружить, а глянуть искоса, неприметно, зафиксировав, тем не менее, всё происходящее вокруг.

Не приближается ли одновременно с ним к заветному крыльцу кто-то из вышестоящих начальников? Если кто-то из них просматривается на горизонте, следует чуток притормозить, и рассчитать свою пешеходную скорость так, чтобы начальник оказался на крыльце, а, следовательно, и у входной двери раньше тебя. Но не намного. А в аккурат настолько, чтобы, не выглядя навязчивым, попасться ему на глаза в сей ранний час, раскланясь почтительно.

Если начальник — дама, то, как раз можно, успев обогнать её, галантно распахнут перед нею тяжёлую дверь.

Ещё на подходе к Дому Советов следовало обратить особое внимание на то, не стоит ли у парадного крыльца губернаторский джип. Если стоит, то, вполне вероятно, высшее должностное лицо региона, как всегда, спешащее по неотложным, государственной важности делам, выскочит вот-вот из-за двери. И столкновение с ним, крайне озабоченным, нос к носу, стало бы катастрофой.

Пару раз за годы долгой чиновничьей службы Глеба Сергеевича происходило такое. Один раз, ещё в советские времена, первый секретарь обкома, с которым Дымокуров лицом к лицу встретился при входе в дверях, даже пожал ему руку.

И хотя тогда Глеб Сергеевич впал в состояние, близкое к обмороку, то рукопожатие помнит до малейших подробностей, будто случилось оно минуту назад. Вот так вот, у порога, он стоял, а в шаге от него, в дверном проёме, сам первый секретарь. И руку тот протянул первым, пожал крепко. Тряхнул даже — может, в знак особого расположения? Хотя вряд ли. Похоже, о существовании такого сотрудника аппарата, как Дымокуров, молодого в ту пору, всесильный секретарь обкома даже не подозревал.

С нынешним губернатором, Александром Борисовичем Кургановым, Глеб Сергеевич, было дело, в дверях тоже стакнулся. Зазевался, утратил бдительность на мгновение — и на тебе! Однако губернатор лишь сверкнул гневно очами на возникшее перед ним препятствие в виде невысокого, седовласого, толстенького человечка, и прошёл мимо, притиснув Дымокурова к косяку.

Глеб Сергеевич три дня не мог в себя прийти после той нечаянной встречи. Но всё обошлось. Спасло, судя по всему, то, что, как всегда, озабоченный проблемами области, её глава мигом забыл о существовании нерасторопного клерка.

Сегодня, тёплым солнечным утром середины июля, операция под кодовым названием «Вход в здание Дома Советов» прошла без сучка и задоринки. Джипа губернатора у крыльца, раскочегаренного, на всех парах, не наблюдалось, и больших начальников у двери не встретилось. И вообще в ранний утренний час площадь перед резиденцией областного правительства оказалась на редкость безлюдной.

Однако это вовсе не значит, что вознесясь на скоростном лифте на четвёртый этаж, и, войдя в свой кабинет, Дымокуров расслабился.

Заняв один из трёх столов (два других предназначались для молодых сослуживцев, и, конечно же, за сорок минут до начала рабочего дня пустовали), Глеб Сергеевич первым делом включил компьютер.

При этом дверь кабинета он оставил распахнутой настежь. Чтобы проходящие по коридору такие же ранние пташки, особенно из числа вышестоящего руководства, видели: консультант информационно-аналитического отдела управления по внутренней политике аппарата губернатора и правительства Южно-Уральской области Дымокуров спозаранку находится на рабочем месте, так сказать, на боевом посту, и готов к исполнению своих должностных обязанностей.

Утвердившись в охнувшем под ним, словно поприветствовавшим его лёгким вздохом после недолгой разлуки мягком кожаном кресле, пока монитор компьютера мигал, загружая на экран содержимое своего таинственного нутра, Глеб Сергеевич открыл ежедневник и освежил в памяти план предстоящей работы на день.

В принципе, если ничего экстраординарного не случится, и от начальника отдела не поступит вводных, день обещал быть спокойным и не слишком загруженным.

До обеда, например, Дымокуров должен был подготовить текст поздравления, а на канцелярском языке — «памятный адрес» генеральному директору регионального филиала крупной всероссийской нефтяной компании Руслану Анатольевичу Шишмарёву.

На первый взгляд, ничего сложного. Тем более, что за три десятка лет службы в качестве «спичрайтера», Глеб Сергеевич подготовил сотни, да что там, наверняка тысячи таких «адресов».

Но то, что шёл этот документ за подписью самого губернатора, придавало предстоящему заданию особую важность.

Чиновник выдвинул нижний ящик письменного стола, извлёк оттуда толстенную, изрядно обшарпанную, картонную папку с надписью крупными буквами «Дело», завязанную шнурками с обмахрившимися от времени кончиками.

В этой папке были сложены копии «памятных адресов», подготовленных когда-то Дымокуровым, и одобренных высоким начальством, как говорится, на все случаи жизни. И по праздничным датам — к Новому году или Международному женскому дню, к примеру. И по юбилеям — организаций, учреждений, частных лиц, мужчин и женщин в отдельности. И по профессиям — врачам, учителям, военным, энергетикам и машиностроителям…

Некоторые образцы хранились со столь давней поры, что были отпечатаны ещё на пишущей машинке, через копирку, или откатаны на старинных, дававших смазанные и размытые копии, ротаторах.

Конечно, всё это, отсканировав, можно было бы хранить в компьютере, но Глеб Сергеевич не особо доверял электронике. Мигнёт что-то там, в железном ящике процессора с множеством проводов и контактов, замкнёт, или вирус какой проникнет — и прощай, труд целых десятилетий!

А папочка-то — вот она, всегда под рукой. Может быть, и Глеба Сергеевича переживёт, и перейдёт по наследству кому-нибудь из молодых коллег-оболтусов, если им удастся, как Дымокурову, пересидеть периодические смены высшего руководства, многочисленные реорганизации аппарата, если их не сдует ветром перемен, так характерных для российской политики…

Переворошив содержимое папки, Глеб Сергеевич отыскал два листочка. Один — поздравление с шестидесятилетним юбилеем канувшего в небытие директора крупного промышленного предприятия, другой — представителя нефтедобывающей отрасли.

Поглядывая в них, Дымокуров приступил к составлению текста.

Щелкая двумя указательными пальцами по клавиатуре компьютера, набрал бойко: «Уважаемый Руслан Анатольевич!».

Потом задумался на минуту. Пожалуй, «уважаемый» звучит в данном случае излишне казённо, официально. А ведь всем известно, что губернатора и гендиректора нефтяной компании связывают тесные личные отношения. Можно сказать, дружеские, если такое понятие, как «дружба», вообще применимо во взаимоотношениях региональных элит.

Глеб Сергеевич решительно удалил из текста «уважаемый», и впечатал сокровенное, уместное между друзьями: «дорогой».

Далее в шаблоне следовал такой пассаж: «Примите самые искренние и сердечные поздравления по случаю Вашего юбилея…»

Глеба Сергеевича не удовлетворила и эта строка. Он придал фразе более тёплое звучание: «Горячо и сердечно поздравляю Вас…». Так выходило гораздо лучше.

Затем он целиком передрал из шаблона, ничего не меняя, целый абзац о нелёгком труде нефтяников, в стужу и зной добывающих из недр главное богатство страны — «чёрное золото», об огромном значении возглавляемой Шишмарёвым компании для бюджетов всех уровней, для каждого жителя славной Южно-Уральской области…

Если бы Глеб Сергеевич относился к работе без души, писал бы подобные тексты просто, «под копирку», он никогда бы не смог столько лет продержаться на своей должности.

К делу он подходил творчески, с учётом личности юбиляра, отношения к нему руководства регионом, и ещё массы тонких нюансов, в которых может разобраться лишь человек, проработавший много лет в органах государственной власти.

Ведь у каждого высшего должностного лица области был свой стиль, манера выражаться. И если один, к примеру, любил подпустить в публичных выступлениях чуток юморку, ценил весёлую шутку, то для другого требовались сухие, выхолощенные, не терпящие ни единого живого словца, тексты.

И Дымокуров мог подстроиться, написать так, чтобы угодить каждому!

Вот и сейчас, отступив от шаблона, он вложил в уста губернатора такие проникновенные слова в адрес Шишмарёва: «Ваш богатый руководящий опыт, житейская мудрость, по достоинству оценены всеми жителями Южно-Уральской области…»

Нащёлкав на клавиатуре эту строчку, Глеб Сергеевич саркастически хмыкнул. Дело в том, что Шишмарёв был широко известен в области как раз таки необразованностью, хамством, и подчинённые считали своего шефа изрядным придурком…

В этот момент на столе Дымокурова по правую руку пронзительно зазвонил телефон — прямой, связывающий его с вице-губернатором, начальником управления по внутренней политике Надеждой Игоревной Барановской.

— Поздравительный адрес Шишмарёву готов? — не здороваясь, выпалила она.

Глеб Сергеевич поморщился от командного стиля общения начальницы, усвоенным ею от губернатора, имевшего плебейскую манеру «тыкать» всем подряд, невзирая на должность и положение в обществе. Ох уж эти провинциалы, вознесённые во власть не по профессиональным качествам, а благодаря неким невидимым потокам, вероятнее всего, денежным, и руководствовавшимся в кадровой политике исключительно принципом «свой-чужой».

Однако ответил максимально вежливо, с толикой подобострастия в голосе:

— Как раз работаю, Надежда Игоревна. Торжественное собрание состоится в четырнадцать часов, вполне успеваем…

— Собрание перенесено на одиннадцать, — рявкнула вице-губернатор. — Что бы через пять минут адрес был у меня на столе! — и брякнула трубкой об аппарат.

«Вот чёрт!» — выругался про себя Дымокуров. Если так, то времени действительно оставалось в обрез!

Дело в том, что составленный им текст ещё требовалось распечатать на принтере, затем отнести к корректорам, а уж после подать на подпись начальнику отдела. Заверив, тот отправлял его в канцелярию, где для таких случаев был приспособлен цветной принтер, печатавший «поздравилки» затейливым витиеватым шрифтом на специальной глянцевой бумаге. Потом листок с красиво набранным текстом помещался в тесненную кожей папочку с золотым российским гербом на обложке. И в таком виде попадал в руки губернатора.

Однако сейчас, когда время поздравления Шишмарёва перенесли на более ранний час, соблюдать эту процедуру было некогда.

Глеб Сергеевич торопливо допечатал текст, завершив его стандартно, без затей: «Надеюсь, что профессиональные и человеческие качества Вашей незаурядной личности вкупе с высокопрофессиональными знаниями ещё долго будут служить на благо Отечества», быстро пробежал, вычитывая на предмет возможных орфографических ошибок и опечаток, с первой и до последней строки, распечатал на принтере, и помчался в приёмную Барановской.

2

Для чествования таких значимых, особо уважаемых персон, как главный нефтяник области Шишмарёв, или подобных ему, в Доме Советов существовал специальный, богато украшенный резной мебелью с позолотой, дорогими коврами на полу, вазами с искусственными цветами, начинённый новейшей электроникой Зал торжеств.

Загодя, перед процедурой поздравления, сотрудники орготдела выровняли, будто по ниточке, тяжёлые золочёные стулья, расставили на длинном, инкрустированном ценными породами дерева столе пластиковые таблички с фамилиями приглашённых, запотевшие бутылки с водой — в соответствии с духом времени, «Ессентуки» отечественного производителя, стаканы из гранёного горного хрусталя.

По давно сложившейся традиции на подобных мероприятиях надлежало присутствовать и Дымокурову. Конечно, с учётом ничтожности его должности, Глеб Сергеевич не упоминался в официальном списке гостей, именную табличку для него никогда не ставили. Место ему отводилось у входной двери, там, где размещались представители региональной прессы.

Вот и на этот раз, постаравшись неприметно проскользнуть в быстро заполнявшийся народом зал, Глеб Сергеевич привычно затесался в ряды журналистов, резко выделявшихся среди прочих участников торжества своим «вольнодумным» обликом — потёртыми джинсами, растянутыми футболками и расхристанными до пупа рубашками на выпуск ярких расцветок.

Дымокуров, облачённый в жаркий, застёгнутый на все пуговицы чёрный костюм, в душном галстуке, смотрелся в рядах тружеников пера чужеродно. Однако те давно знали его, и свыклись с присутствием пожилого спичрайтера в своём окружении.

Вообще-то, положа руку на сердце, следовало признать, что присутствие Глеба Сергеевича на подобных мероприятиях было вовсе не обязательным. Никакой ответственности за происходящее на него, как на чиновника, не возлагалось — организацией всяческих совещаний, заседаний, «круглых столов» занимались другие служащие. Но, как объяснил вышестоящему руководству ещё много лет назад бессменный спичрайтер, личное участие позволяло ему проникнуться духом происходящего, черпать вдохновение для составления текстов докладов и выступлений первого лица области из, скажем так, первоисточника.

Впрочем, отстояв, таким образом, своё право присутствовать на важнейших мероприятиях, проводимых администрацией области, Глеб Сергеевич немного слукавил. Никакого вдохновения из подобных тягомотных «посиделок» он давно не черпал. Если совсем уж честно, ему просто нравилось быть сопричастным таким вот образом ко всем важнейшим событиям, случавшимся в регионе. Это придавало некую значимость и высокий смысл его заурядной, в общем-то, жизни.

Зал торжеств довольно споро наполнялся жаждущими лично поздравить главу нефтяной компании. Входили, и рассаживались в соответствии с именными табличками на столе министры областного правительства, депутаты Законодательного собрания, общественные деятели — известные артисты, писатели, художники, и ещё многие, многие, стремившиеся засвидетельствовать своё почтение руководителю предприятия нефтяной отрасли, являющегося главным налогоплательщиком в региональный, вечно верставшийся с предельным дефицитом, бюджет.

Здоровались, приветливо улыбаясь друг другу, многие обнимались по-свойски… По таким случаям здесь действительно собирались исключительно «свои» — «чужих» в этот ближний губернаторский круг не пускали.

Наконец, все расселись за длинным п-образным столом, оставив в торце место для губернатора и виновника торжества.

Призванные увековечить волнительный момент журналисты выстроились в шеренгу возле своих телекамер, установленных на штативы-треножники, напротив, сразу за огромной корзиной с букетом, составленным из двухсот, не менее, белых, благоухающих роз.

Главный нефтяник появился в зале минута в минуту рука об руку с губернатором. У стола чуть замешкались — Шишмарёв энергично замотал головой, как бы отказываясь из скромности занимать столь почётное место, однако вынужден был подчиниться Курганову, который усадил его с мягким нажимом, дружески приобняв за плечи.

Сам губернатор остался стоять, с прищуром оглядывая сквозь «дальнозоркие» очки в тонкой оправе присутствующих. За спиной главы области в некотором отдалении застыли два помощника — один с букетом цветов, другой с папочкой, в которой, Глеб Сергеевич знал это точно, находился сочинённый им памятный адрес.

Было общеизвестно, что особым красноречием Курганов не отличался. В аппарате, оправдывая косноязычие своего шефа, даже придумали и запустили в общественный оборот соответствующую формулу — дескать, наш губернатор — человек не слова, а дела.

Тем не менее, нагрузка на отдел, в котором служил Глеб Сергеевич, с воцарением нового первого должностного лица области резко возросла. Не считая основательных докладов, например, по итогам развития области за год, приходилось строчить тексты выступлений на все случаи жизни — будь то открытие после капремонта детского садика, или заключительный тур смотра художественной самодеятельности сельских домов культуры. Однако Глеба Сергеевича и ценили за то, что тексты речей губернатора даже по самому пустячному поводу он составлял так, что придавал им высокий общегосударственный смысл.

Вот и на этот раз, взяв у помощника поданную в угодливом полупоклоне папочку, Курганов попытался симпрвизировать:

— Руслан… э-э… мнэ-э… Анатольевич! Сегодня мы собрались тут, чтобы поздравить тебя со значительным… то есть знаменательным, э-э… юбилеем. Который, э-э… стал вехой… вехой… — окончательно сбившись и махнув беспомощно рукой, губернатор скосил глаза на текст памятного адреса, и принялся шпарить по написанному. — Знаменательная дата, которую мы отмечаем сегодня — не личное дело нашего юбиляра. Это наш общий, всех жителей Южно-Уральской области, юбилей. Потому что именно на нашей земле шестьдесят лет назад в скромной крестьянской семье родился мальчик, наречённый именем Руслан. И как сказочный богатырь, он рос…

Глеб Сергеевич, не скрывая горделивой улыбки, с удовольствием слушал написанный собственноручно текст, звучащий теперь в устах губернатора, косился, наблюдая исподтишка, какое впечатление производят найденные им в тиши кабинета слова на окружающих.

По правде сказать, пассаж о «сказочном богатыре» он передрал из поздравления, написанного им в своё время для первого секретаря обкома КПСС Ильи Моисеевича Грановского, и хранившегося с тех пор в заветной папочке, но кто теперь, тридцать лет спустя, об этом вспомнит?

А Курганов между тем перешёл к перечислению значимых вех биографии юбиляра, его заслуг перед областью и страной.

Чтение поздравительного адреса несколько раз прерывалось аплодисментами. Вице-губернатор Барановская первой начинала хлопать в ладоши, подавая тем самым сигнал остальным участникам торжества — не без умысла, с тем, чтобы глава региона успел перевести дыхание после воспроизведённой им длинной хвалебной тирады.

Дождавшись окончания очередной порции дружных хлопков, губернатор, поправив очки, выдал с выражением:

— Ваш богатый руководящий опыт, житейская мудрость по достоинству оценены всеми жителями Южно-Уральской области. Хотя подчинённые считают Вас, своего шефа изрядным придурком…

Шишмарёв, не веря своим ушам, поднял брови, просипел яростно, багровея лицом:

— Что-о?!

— Что? — удивился в унисон ему губернатор.

Поняв, что сказал что-то не то, Курганов, внимательно вглядываясь в текст, громко повторил последнюю фразу — вроде бы для себя, а получилось — всем:

— «Хотя подчинённые считают вас, своего шефа, изрядным придурком…» — а потом оглянулся по сторонам, произнёс растерянно, ткнув указательным пальцем в памятный адрес. — У меня так написано…

Наступила мёртвая тишина. Чествование юбиляра грозило перерасти в грандиозный скандал.

Ситуацию спасла Барановская. Вскочив со своего места, она подлетела к Шишмарёву с букетом цветов, и воскликнула, обращаясь к губернатору:

— Зачем, Александр Борисович, эти казённые речи, памятные адреса, и прочая словесная дребедень! Давайте просто покажем, как все мы любим нашего Руслана Анатольевича!

И, сунув ошеломлённому нефтянику цветы, обняла его, прижавшись всем телом, звонко поцеловала в губы.

Присутствующие зааплодировали радостно, затем, согласно всё тому же ранжиру, принялись вставать из-за стола, подходить к юбиляру, вручая букеты, перевязанные ленточками с бантами коробочки и коробки с подарками, которые тут же подхватывали и уносили люди из свиты нефтяника.

Дымокуров всё это время пребывал в обморочном состоянии. Как?! Почему?! Недоглядел?! Понятно, что виной всему — спешка, в которой готовился памятный адрес. В тот момент, когда он, хмыкнув, вспомнил о подчинённых, за глаза называвших своего шефа придурком, позвонила Барановская. И Глеб Сергеевич, слушая её, механически напечатал, внёс свои крамольные мысли в текст поздравления. А потом, вычитав второпях, через пень-колоду, отнёс «поздравилку» в приёмную вице-губернатора. Та, судя по всему, памятный адрес тоже не удосужилась прочитать…

Тем временем досадный инцидент был забыт, чествование юбиляра в Зале торжеств пошло своим чередом…

Однако Глеб Сергеевич, как старый аппаратчик, отчётливо понимал: такие проколы виновным в них не прощаются…

3

Его чиновничья карьера закончилась. Причём закончилась бесславно. Без торжественных проводов, прочувственных прощальных речей руководства и сослуживцев, без традиционного подарка уходящим на пенсию — электрического самовара и набора мельхиоровых подстаканников с чайными ложечками того же металла. И, конечно же, памятного адреса с признанием заслуг провожаемого, текст которого наверняка — увы, в последний раз, пришлось бы написать самому Дымокурову.

Ничего этого, предвидел Глеб Сергеевич, теперь не будет. А будут долгие вечера в чахлом скверике из двух десятков клёнов и нескольких кустов сирени вблизи его дома, прозванного в народе «партактивским», ещё с советских времён заселённого ответственными работниками обкома партии и облисполкома среднего звена, безнадёжно состарившимися ныне. И проводивших стариковский досуг на лавочке за бесконечными воспоминаниями о прошлой службе, судьбах начальников всех уровней и собственной, разной степени удачливости, карьеры.

Теперь и Глеб Сергеевич присоединится к ним, вышедшим в тираж бывшим ответработникам. А всё из-за дурацкой опечатки, виноват в которой, по большому счёту, не он, а члены губернаторской команды, набранной по мотивам личной преданности, родственных связей, по сути, с улицы, не прошедшие школы административного управления, мало профессиональные. Бесконечно дёргающиеся сами, задёргавшие всех вокруг, вносящие сумятицу, путаницу, в нетерпящее торопливости делопроизводство и аппаратный процесс. Так случилось и в этот раз с внезапным переносом поздравления Шишмарёва на более раннее, чем было оговорено загодя, время, и последовавшую за тем спешку и нервотрёпку.

Дымокуров знал правила игры, принятые на государственной службе. А потому не ждал разносов, строгого выговора «с занесением» и прочих кар за допущенный им проступок.

Вернувшись в свой кабинет, он, под испуганно-сочувственными взглядами «молодой поросли», взял чистый лист бумаги, и чётким, каллиграфическим почерком написал на нём заявление на увольнение по собственному желанию.

Потом отнёс его в отдел кадров. Начальница отдела, тоже дама предпенсионного возраста, взяла заявление, молча, понимающе кивнула, и протянула взамен «бегунок» — обходной лист, подписи ответственных лиц на котором должны были удостоверить в том, что Дымокуров, покидая навсегда стены Дома Советов, не задолжал ничего ни хозяйственникам, ни бухгалтерии.

Удивительно, но в кабинете, в котором он бессменно просидел много лет, его личных вещей практически не было.

Он открыл поочерёдно ящики письменного стола, но там ничего, что стоило взять с собой, хотя бы на память, не оказалось. Множество папок — картонных, с незапамятных времён, с тесёмочными завязками, скоросшиватели, а так же современных, пластиковых, набитых никому не нужными кроме него, Глеба Сергеевича, бумагами. Должностными инструкциями, копиями распоряжений, докладами губернатора и справочными материалами к этим докладам, газетными вырезками…

Дымокуров хотел было забрать и мстительно унести заветную папку с шаблонами памятных и приветственных адресов, «поздравлялок» от имени губернатора. Пусть тот, кто займёт его место, сам поворочает мозгами, поизгаляется, сочиняя все эти бесчисленные «искренне, горячо и сердечно…», по одним и тем же, в общем-то, из года в год, поводам…

Но потом передумал. Никто ни над чем голову ломать нынче не станет. И кто-то из представителей «молодой поросли», только начинающий чиновничью карьеру, заняв кресло Дымокурова, будет, не мудрствуя лукаво, таскать тексты поздравлений и разного рода «памятных адресов» из интернета, благо их там — несметное множество, на все случаи жизни…

Когда-то на служебном столе Глеба Сергеевича стояла фотография жены и сына в рамке — такими, какими они были тридцать лет назад. Но той молодой красавицы с миленьким, как ангелочек, младенцем, уж нет. А с ними теперешними, давно состоящий в разводе с супругой Дымокуров сфотографироваться не удосужился. Да, честно говоря, ему такого как-то и в голову не приходило.

На самом дне нижнего ящика, среди разряженных «пальчиковых» батареек от диктофона, тронутых ржавчиной канцелярских скрепок, затупленных карандашей и шариковых авторучек с исписанными, высохшими стержнями, Глеб Сергеевич нашарил складной перочинный ножичек с пластмассовой рукояткой в виде лисы. Купленный в незапамятные времена за рубль двадцать копеек в центральном городском универмаге «Восход», и ни разу с тех пор не точенный. Сунул в карман. Вот, в общем-то, и всё, что он заберёт с собой на память о тридцатилетнем периоде жизни, проведённом в Доме Советов.

Если, конечно, не считать пенсии, которая, с учётом максимального стажа государственной службы, обещала быть весьма не плохой. Так что уж чего-чего, а нищета Глебу Сергеевичу в старости отнюдь не грозила…

Грустные размышления уходящего в отставку чиновника прервал телефонный звонок. Трезвонил не «внутренний», как обещали связисты, защищённый от разного рода несанкционированных вторжений вроде прослушек, аппарат, а городской, общедоступный.

Глеб Сергеевич осторожно, со вздохом поднёс трубку к уху. Разговор с кем бы то ни было казался сейчас абсолютно некстати.

— Алё! Это гражданин Дымокуров? — деловито поинтересовался мужской голос на другом конце провода.

— Он самый, — поморщился Глеб Сергеевич с досадой. Звонили явно не из Дома Советов, наверняка по какому-нибудь пустячному поводу. Сейчас начнут впаривать рекламу товаров и услуг…

— Глеб Сергеевич? — уточнил звонивший, и, сочтя ответное молчание за согласие, сменил вдруг тон с напористого на сочувственно-скорбный. — А я к вам с печальной новостью…

Дымокуров, для которого отставка стала вовсе не новостью, а печальным свершившимся фактом, удивился лишь, что сообщить о ней звонивший намеревался не по внутренней, служебной, а по городской связи. А может быть, кто-то из журналистов пронюхал, и попытается сейчас создать сенсацию скромного, областного масштаба?

— Кто это говорит? — настороженно спросил Глеб Сергеевич.

— Нотариус, — представился незнакомец. — Моя фамилия Рыбкин. Альберт Евсеевич. А звоню я вам… Э-э… Как бы это сказать? По поручению вашей тётушки, Василисы Митрофановны Мудровой.

— А-а… — протянул неопределённо Дымокуров. Уж кто-кто, а тётушка, которую он видел, дай бог памяти, раз в жизни, в детстве… лет пятьдесят, должно быть, назад, его на данный момент совершенно не интересовала. — И… что?

— Как душеприказчик вашей тётушки вынужден сообщить вам скорбную весть, — изрёк звонивший трагическим голосом. — Василиса Митрофановна почила, так сказать, в бозе. Умерла. А вы, согласно завещанию, её единственный наследник…

Час от часу не легче! Глебу Сергеевичу только хлопот с похоронами чужого и незнакомого, в общем-то, человека, сейчас не хватало! Душеприказчик… Там, небось, всего имущества — покосившаяся избёнка с колченогой мебелью, а из ценностей — швейная машинка «Зингер» да старый чёрно-белый телевизор «Рекорд»…

И он принялся отнекиваться неуклюже.

— Э-э… послушайте, любезный! Василиса… э-э… Мефодьевна…

— Митрофановна, — поправил нотариус.

— Ну да, Митрофановна. Живёт… жила где-то в сельской местности, вроде бы в Зеленоборском районе. За двести километров от областного центра. И… мне как бы, по причине удалённости… не с руки… э-э… принимать активное, мнэ-э… участие в похоронных мероприятиях…

— По этому поводу можете не волноваться, — оставив скорбную интонацию, бодро заверил нотариус. — Тётушку схоронили вчера. Так что вашего участия в траурной церемонии не требуется. А вот в права наследства вступить вам надлежит, особо не мешкая.

Глеб Сергеевич выдохнул с облегчением. И поинтересовался вроде бы, между прочим.

— А там есть что наследовать?

— Есть! — со значением молвил нотариус. И принялся перечислять, явно поглядывая в какой-то перечень. — Дом жилой, площадью триста квадратных метров, деревянный, рубленный, в хорошем состоянии. Приусадебный участок пятьдесят соток, с хозяйственными постройками и флигелем — бывшей «людской», площадью сто квадратных метров. В доме — некогда помещичьем, заметьте, огромная коллекция антиквариата — мебель, посуда, картины, ковры… Этакое, знаете ли, дворянское гнездо, чудом дожившее практически в неизменном виде до наших дней… И, учтите, имение это расположено в Заповедном бору, где участки сейчас под застройку — на вес золота…

Глеб Сергеевич слушал напряжённо, с всё возрастающим интересом.

— Я, конечно, затрудняюсь вот так, слёту, вкупе оценить завещанное вам имущество, — продолжал между тем нотариус. — Но, похоже, вы теперь миллионер, господин Дымокуров. — И уточнил. — В долларовом, как говорится, эквиваленте!

4

Поезд Южно-Уральск — Зеленоборск в народе давно прозвали «барыгой». Прежде всего, потому, что в прежние времена именно железной дорогой надёжнее всего было добраться из лесного района в областной центр торговцам скобяными товарами да нехитрой продукцией сельских подворий — мясом, топлёным молоком (свежее, не выдержав долгого пути, скисало), сметаной, маслом и мёдом. Возвращаясь, домой, везли «городские» товары — мануфактуру и колбасу. Этот контингент и составлял основную массу пассажиропотока.

Теперь, когда проложены высокоскоростные, блестящие хорошо прогудроненным полотном, шоссе, автотранспортом добираться было сподручнее и быстрее. А потому неторопливый, тащившийся до пункта назначения целых четыре часа поезд, состоявший всего-то из пяти вагонов, заполнялся пассажирами едва ли на треть.

Поговаривали, что в РЖД из-за хронической нерентабельности собирались отменить этот маршрут вовсе, однако региональные власти дотировали железнодорожные перевозки — побаивались негативной реакции сельского населения: билет на поезд стоил раз в пять дешевле автобусного.

«Барыга», лениво постукивая по расшатанным, кое-где тронутым ржавчиной рельсам этой второстепенной, редко используемой железнодорожной ветки, останавливался возле каждой мало-мальски населённой деревушки, и к нему бежали стайкой местные жители — в одном из вагонов располагалась пекарня, она же магазинчик, торговавший самым необходимым — хлебом, крупами, солью и спичками.

На этом тихоходном поезде и отправился Глеб Сергеевич в свои новые владения, сулящие ему приличное состояние.

И не потому, что решил сэкономить на стоимости поездки — с деньгами у него, благодаря государственной пенсии, проблем не было. Просто хотел не спеша погрузиться в новую для себя реальность, проникнуться по пути, так сказать, духом провинции, которой, положа руку на сердце, никогда и не знал, всю предыдущую жизнь, проведя в областном центре.

Когда-то Зеленоборск, стоявший у самой границы Заповедного бора, был заштатным городишкой с десятитысячным населением. Народ здесь занимался преимущественно сельским хозяйством, благо пахотных земель за границами реликтового лесного массива было предостаточно. Подпитывался дарами леса — грибами да ягодами, впрочем, скудеющими год от года, и сошедшими ныне почти на нет. Из промышленных объектов успешно функционировали только деревоперерабатывающие предприятия — лесопилки и единственная в области уцелевшая мебельная фабрика, производящая в основном незатейливые, недорогие и крепкие, а от того востребованные небогатыми селянами, табуретки.

Обо всём этом Дымокуров прочёл в путеводителе по городам и районам Южно-Уральской области, изданным ещё в советские времена, и завалявшимся в его домашней библиотеке.

Из новейших источников информации Глеб Сергеевич почерпнул, что лет тридцать назад в окрестностях Зеленоборска были найдены запасы нефти. Не богатейшие, но всё-таки годные для промышленной добычи и переработки. В городок потекли деньги, увеличилось народонаселение. Появился новый микрорайон, застроенный двух и трёхэтажными коттеджами, в которых обитали работники нефтяной отрасли, и прочий кормившийся от нефтяного потока люд, прозванный местными остряками «Полем чудес». Открылись гостиницы и рестораны, торгово-развлекательные заведения.

Городок, деревянный прежде по преимуществу, приобрёл современный, ухоженный, щедро подсвеченный рекламными огнями, вид и лоск.

На территории Заповедного бора ещё в середине прошлого века тоже было обнаружено месторождение нефти, пригодное для промышленной разработки, но статус памятника природы не позволял до поры буровым вышкам вторгаться в реликтовый зелёный массив.

Впрочем, катающийся нынче в нефтяном масле Зеленоборск был Дымокурову без надобности. Унаследованное имение находилось в самом глухом участке бора, в селе Колобродово. К этому населённому пункту, как озаботился выяснить заранее Глеб Сергеевич, вела грунтовая дорога, относящаяся к категории «межпоселковых», а это значит, в распутицу совсем не проезжая.

Ещё и поэтому не привыкший рисковать (вдруг дождь зарядит!), отставной чиновник предпочёл поезд, и вот уже три часа кряду качался, переваливаясь с боку на бок на деревянном диване старого, явно доживающего последние дни перед списанием в утиль, ревматически поскрипывавшего в железных своих сочленениях «общего» вагона.

Сперва Глеб Сергеевич пытался читать прихваченный специально в поездку толстый том детективов Агаты Кристи, но из-за вагонной болтанки строчки прыгали перед глазами, очки сползали на кончик носа, и вскоре он, отложив книгу, принялся созерцать пробегающие за мутным, давно не мытым окошком, окрестности.

Степной, ничем не ограниченный до самого горизонта пейзаж отступил, и по сторонам железнодорожного пути замелькали сосны — вначале одиночные, корявые да разлапистые, потом пошли новые, недавние относительно посадки. Деревца здесь росли культурно, рядком, и были лет пяти-семи от роду. А дальше, когда поезд, лениво постукивая колёсами, вполз в настоящий лес, за окном стало сумеречнее от обступивших железнодорожное полотно столетних сосен, которые стояли уже в одном ведомом им самим порядке, кучнее, возносились целеустремлённо к солнцу, затеняя кронами всю остальную жизнь, копошившуюся у их подножья.

Местами эти исполины вплотную прижимались к путям, тянулись игольчатыми лапами к вагонам, стремясь то ли остановить их, не пустить в свою сокровенную чащу, то ли просто погладить, пробуя на ощупь — стоит ли опасаться этого запалённого, разогретого степным зноем, надсадно хрипящего, шумного железного зверя?

Впрочем, кое-где в полумраке бора замечались проплешины. На этих рукотворных полянах громоздились штабеля брёвен, высокие, аккуратно сложенные поленницы, виднелись рубленные домики — ветхие сторожки егерей и вполне современные жилые дома-вагончики на автомобильных шасси.

Человек всё глубже, настойчивее вторгался в зелёный массив, отвоёвывая у бора сотки и гектары песчаной земли, малопригодной для возделывания, но столь желанной для ищущих временного покоя и уединения состоятельных горожан.

Притомившись уже от затянувшегося путешествия, Глеб Сергеевич отвёл взгляд от окна, и принялся созерцать попутчиков.

В полупустом вагоне их было не много. Десятка два человек, преимущественно селян по внешности и повадкам, подрёмывали под монотонный колёсный перестук слегка покачивающихся вагонов, заботливо разместив под ногами и в проходе баулы с закупленными в городе товарами.

Пробираясь сквозь бор, который становился всё гуще, глуше, поезд то и дело останавливался на пару минут на полустанках, обозначенных белёными будочками обходчиков, и тогда возле вагонов начиналась суета. Кто-то сходил, исчезая в лесной чаще бесстрашно, кто-то, наоборот, выныривал из неё, карабкаясь судорожно, боясь не успеть, на подножку. Какие-то дремучие лесовики, обитавшие здесь на дальних кордонах, в отрыве от цивилизации, продравшись сквозь буреломы, бежали вдоль состава, хрустя гравием железнодорожной насыпи, под самыми окнами — спешили к вагону-пекарне за хлебом.

Внимание Дымокурова привлёк такой новый пассажир, появившийся вроде бы ниоткуда, из места, где людских жилищ не просматривалось — мужик лет пятидесяти, звероватого вида, заросший по самые брови чёрной, с проседью, бородой, угрюмый, кряжистый. Он был обряжен в брезентовую куртку-штормовку, линялые штаны «защитного» цвета — зелёные, с бурыми камуфляжными пятнами. Обут мужик был в литые, невероятно-огромного размера, резиновые сапоги-бродни, что казалось странным на фоне летней жары и засухи.

Хотя, как вспомнил, кстати, Глеб Сергеевич сведения, вычитанные из путеводителя, Заповедный бор известен был своими болотами.

«Настоящий лешак!», — подумал не без уважения отставной чиновник, и поймал вдруг себя на мысли, что завидует в чём-то этому подсевшему на глухом разъезде пассажиру. Его кряжистой силе, уверенности в себе, основательности, читавшихся во взгляде чёрных, пронзительных, всё подмечающих глаз. Ведь и он, Дымокуров, мог так же вот, сложись судьба его по-иному, жить в лесу, вдали от всяческого начальства, бесконечных «вводных», боязни не угодить, ошибиться, без чинопочитания, трепета и демонстрации раболепия в приниженно согбённой спине. Жить вольно, нынче как вчера, чтобы самые большие перемены были связаны с вполне предсказуемыми временами года, морозами или жарой, а «вводные» слагались то из обильных снегопадов зимой, то засухи летом, или удавшегося богато урожая кедровой шишки, к примеру…

Мужик пёр огромную, судя по всему, довольно тяжёлую сумку — клетчатую, на молнии, похожую на те, что тянут с собой «челноки», возвращаясь из дальних стран в родные пенаты. Мужик поставил баул, явственно громыхнувший чем-то металлическим, в проходе, а сам сел на деревянный диван, и вроде бы подрёмывал, опустив голову и прикрыв глаза, а на самом деле пристально, оценивающе, разглядывал попутчиков из-под кустистых бровей.

Бросил он взгляд и на Дымокурова, как показалось тому, задержав на отставном чиновнике взор несколько дольше, чем на всех прочих. Глеб Сергеевич тут же отвернулся, и принялся вновь обозревать уже довольно поднадоевший ему лесной пейзаж.

После очередной остановки в вагоне появился контролёр — молоденький парнишка в форме железнодорожника, в сопровождении двух дюжих полицейских, сержанта и капитана.

Контролёр проверял билеты. Пассажиры, подсевшие уже на территории бора, где на глухих полустанках железнодорожных касс, понятно, не было, расплачивались за проезд. Полицейские молча присутствовали при сём, внимательно, профессионально разглядывая каждого.

Глеб Сергеевич, когда очередь дошла до него, протянул слегка помятый, похожий на товарный чек в магазине билетик, который хранил вместе с паспортом в нагрудном кармашке. Контролёр мельком глянул, надорвал краешек, и вернул билет. Полицейские тоже не удостоили Дымокурова особым вниманием.

Зато колоритного лесовика стражи порядка взяли в оборот сразу.

Даже не спросив билета, полицейские указали на вместительный баул бородатого:

— А ну, открой!

Мужик, равнодушно пожав плечами, расстегнул «молнию».

— Оппаньки! — воскликнул сержант, запустив руку в нутро сумки. Торжествуя, вытащил какую-то блестящую железяку непонятного предназначения, и передал её капитану. — Что это, гражданин?!

Мужик, усмехнувшись в бороду, отвернулся к окну.

— А я скажу, что это! — пояснил не столько мужику, сколько окружающим полицейский капитан. — Это контакты с электроподстанции. Ты ж целое деревообрабатывающее предприятие обесточил! — сунул под нос лесовику железку полицейский. И покачал головой изумлённо, — и как тебя, дурака, не пришибло? Там же напряжение — десять тыщ вольт!

Мужик невозмутимо продолжал смотреть в окно.

— Будем оформлять, — бросая железку обратно в сумку, заключил капитан. И, обернувшись к сержанту, распорядился, — организуй понятых. — А потом потребовал у мужика: — Документы!

Тот поднялся, выпрямился во весь рост, оказавшись на голову выше обоих полицейских, пошарил где-то под штормовкой, за пазухой, извлёк замусоленную, сложенную вчетверо бумажку, протянул полицейскому.

Капитан с некоторой брезгливостью развернул потёртый листок.

Дымокуров, поправив на носу очки «для дали», через плечо полицейского тоже отчётливо видел содержание документа.

Капитан прочёл вслух, вглядываясь в выцветшие, напечатанные на раздолбанной пишущей машинке вкривь и вкось строчки:

— Справка… Дана гражданину Лесному Якову Петровичу… в том, что он освобождён из мест лишения свободы… Срок наказания отбывал в ИТЛ… тысяча девятьсот пятьдесят пятый год?! Ты чего мне подсовываешь, а?! — обратил капитан взор на мужика, но того уже не было на прежнем месте.

И вообще не наблюдалось в вагоне.

Мужик самым непостижимым образом вдруг исчез, словно растворившись в слегка душноватом, спёртом вагонном пространстве.

Глеб Сергеевич, с интересом следивший за этой сценой, вместе со всеми пассажирами принялся в недоумении крутить головой.

— Эй! Э-эй! — засуетился взволнованно капитан, и обратился к напарнику. — Пилипенко! Найди его!

Сержант в изумлении огляделся:

— Да где ж он, гад этакий?!

И тут Дымокуров увидел вдруг мужика. Он никуда не исчез, а притулился через пару рядов на свободной деревянной скамье, и наблюдал за происходящим. Но его почему-то никто не видел!

Поймав на себе взгляд Глеба Сергеевича, виновник всеобщего переполоха поднёс указательный палец к губам, жестом показав недвусмысленно — молчи, мол.

Дымокуров моргнул растерянно в знак согласия, и отвернулся к окну.

В это время поезд грохотнул как-то особенно сильно, затрясся, заскрежетал яростно железными сочленениями, тормозя.

За окном мелькнула надпись крупными буквами на дощатой стене одноэтажного здания вокзальчика: «Станция Колобродово».

Глеб Сергеевич прибыл в пункт назначения.

5

Вопреки представлениям Дымокурова, Колобродово оказалось вовсе не забытым богом медвежьим углом в дебрях Заповедного бора.

Это был вполне цивилизованный пристанционный посёлок, тысячи на три душ населения. Впрочем, изрядный процент из их числа, как позже выяснил Глеб Сергеевич, составляли так называемые «дачники» — горожане, построившие или прикупившие домики в здешних живописных местах, и наезжающие сюда только на выходные дни, либо в период отпуска.

День приезда Дымокурова выдался на пятницу, а потому на перроне оказалось относительно многолюдно. На деревянной, выстланной почерневшими от времени досками платформе толпились встречающие и готовящиеся отправится дальше, в Зеленоборск, пассажиры, продавцы немудрёной снеди для оголодавших в дороге путников — жареных пирожков с картошкой, беляшей с фаршем сомнительного происхождения, солёных грибов в стеклянных литровых банках…

Внимание Глеба Сергеевича привлекла сплочённая группа людей разного возраста, своим «городским» обличьем резко контрастирующая с местными жителями.

В руках горожане держали разнокалиберные плакаты, написанные на ватмане гуашью и акварельными красками: «Нет — добычи нефти в Заповедном бору!», «Нефтяники, руки прочь от зелёной жемчужины!», и прочее в том же духе.

Обитавшие окрест «зелёной жемчужины» селяне косились на шумную группу, и старались быстрее прошмыгнуть мимо — подальше от греха и политики.

Миновав пикетчиков, Дымокуров направился к зданию станции — старинному деревянному сооружению, почтенный возраст которого угадывался по резным финтифлюшкам, украшавшим фронтон и наличники окон. Последние лет семьдесят так не строили, не тратили времени на затейливую резьбу и прочие «архитектурные излишества». Тем нелепее смотрелись примастряченные к прокопчённым ещё паровозным дымом и угольной пылью бревенчатым стенам современные рекламные щиты. Предлагающие наперебой услуги сотовой связи, автосервисов, туристических кемпингов и даже саун с опытными привлекательными массажистками…

Здесь, у окошечка билетной кассы, выходящим на перрон, вступающего в права владельца антикварной усадьбы должен был ожидать поверенный Рыбкин.

Его, прохаживающегося отрешённо от всеобщей суеты под большими круглыми, показывающими «московское» время — по местному половина четвёртого пополудни, часами, Дымокуров углядел сразу. По чужеродному в этой толпе строго официальному, несмотря на июльскую жару, костюму чёрного цвета, белоснежной рубашке и бардовому галстуку в золотую искорку, по лакированным, не припудренным сельской пылью, туфлям.

В руках нотариус нянчил объёмистый, жёлтой воловьей кожи, портфель.

Дымокурова, с которым ранее общался только по телефону, он тоже мгновенно признал. Поднял приветливо свободную от портфеля руку, помахал, улыбаясь, окликнул:

— Глеб Сергеевич! С приездом! Пройдёмте, у меня здесь машина…

Обойдя с торца станционное здание сквозь заросший кривыми карагачами скверик, по растрескавшейся асфальтовой дорожке чиновник и нотариус вышли на привокзальную площадь, где калилось на солнцепёке два десятка стоявших здесь на приколе машин. И опять автомобиль поверенного Дымокуров определил сразу — шикарный чёрный лимузин бросался в глаза в ряду отечественных преимущественно, заляпанных грязью, а кое-где и тронутых ржавчиною провинциальных собратьев.

Альберт Евсеевич надавил на кнопочку брелка, и автомобиль ойкнул послушно, приветливо мигнув хозяину оранжевыми подфарниками.

— Прошу, — распахнув дверцу со стороны пассажира, пригласил радушно нотариус.

После чего, подхватив чемодан, с которым путешествовал Глеб Сергеевич, отнёс его в багажник.

Дымокуров погрузился в мягкий, слегка душноватый, пахнущий кожей и дорогим одеколоном, салон.

Нотариус занял водительское место. Лимузин, заурчав едва слышно, тронулся с места, и поплыл невесомо, как на воздушной подушке, без тряски, лишь покачиваясь слегка, по ухабистой деревенской улице.

Правильно расценив одобрительный взгляд пассажира, брошенный на «железного коня», Альберт Евсеевич пояснил сдержанно:

— Приходится, знаете ли, пребывать в постоянных разъездах. И хорошая машина — не прихоть, а средство, так сказать, передвижения. Достаточно комфортное, чтобы оставаться вменяемым, отмахав несколько сотен километров по делам клиентов…

— И оплачивается ваш труд, судя по всему, достойно, — вставил Глеб Сергеевич.

— На жизнь хватает, — хохотнул нотариус. И заметил, — кстати, если вы имеете в виду оплату моих услуг — можете, не беспокоится. Они уже оплачены. — И, повернувшись к пассажиру, подмигнул по-свойски. — В достойном размере!

А отставной чиновник подумал с некоторым удивлением, что покойная тётушка была, судя по всему, женщиной серьёзной, основательной, обо всём позаботилась. Даже работу нотариуса по делам наследства заранее оплатила…

Между тем автомашина плыла по прямой деревенской улочке, застроенной домиками-срубами, судя по ветхости, чёрным от времени бревенчатым стенам, возрастом сотни, не менее, лет.

Впрочем, то тут, то там серые, костяной плотности, покосившиеся плетни, огораживающие дворы от проезжей части, сменяли заборы из гофрированного металла, окрашенные в весёленькие голубые да зелёные цвета. А за ними высились двух, а то и трёхэтажные коттеджи — новострои. То ли кто-то из местных, деревенских, умудрился разбогатеть, то ли горожане при солидных доходах и должностях прикупили участки поближе к хвойному, целебному воздуху бора…

Улочка была пустынной, только кое-где на поросшей травкой обочине копошились куры, гуси да утки. Иногда какой-нибудь гусак, потревоженный чужеродным здесь, нарушившим сельскую тишину лимузином, грозно вытянув шею, с гоготом бросался в атаку, держась, впрочем, на расстоянии и не попадая под колёса, шуршащие гравием дорожного полотна.

Вскоре тёмно-зелёная полоса, маячившая на горизонте в дальнем конце улицы, приблизилась, превратившись в стоящий плотно, стеной, сосновый бор.

— Ну, дорогой Глеб Сергеевич, — повернулся нотариус к пассажиру, — въезжаем, так сказать, в ваши родные теперь пенаты! Готовьтесь к перемещению во времени. В девятнадцатый, а может, и в восемнадцатый век!

И, решительно крутанув руль, свернул на отходящую от главной улицы совсем уж узкую дорожку в одну колею, под сень огромных, высящихся до неба корабельных сосен, ведущую в сумрак бора, в самую, как показалось Дымокурову, чащу.

— Кстати, Глеб Сергеевич, — заметил нотариус, до того внимательно следивший за грунтовой дорогой и старательно объезжавший ямы и лужи, образовавшиеся здесь в распутицу. — В завещании о наследстве есть пара закавык, оговорок, которые вам надлежит соблюсти. И которые… э-э… несколько усложняют дело…

— Налоги? Долги какие-нибудь? — живо поинтересовался отставной чиновник, давно убедившийся на собственном опыте, что бесплатных пирожных в нашей жизни не бывает, и за каждую удачу, подарок судьбы всё равно в конечном итоге приходится чем-то платить.

Поверенный покачал головой.

— С финансовой стороны — никаких проблем. Одна оговорка в завещании требует, чтобы наследник — то есть вы, до вступления в полные права наследства прожили в усадьбе не менее шести месяцев безотлучно…

— Есть и вторая? — насторожился Глеб Сергеевич, уверенный в том, что с первой как-нибудь справится. Если его не будут пугать по ночам призраки…

И усмехнулся своим нелепым опасениям.

— А вторая заключается в том, — продолжил нотариус, — что в усадьбе Василисы Митрофановны проживает… э-э… некая хозобслуга. Челядь, обитающая там с незапамятных времён. Живут эти люди во флигеле на заднем дворе, и занимаются всеми хозяйственными работами… В завещании оговорено, что они должны оставаться при домовладении и впредь.

— И много их? — нахмурился Дымокуров.

Его робкие мечты о сельском уединении начинали рассыпаться в прах. Но, с другой стороны, жить в сельском доме, вести хозяйство горожанину в одиночку вряд ли по силам. Там, небось, и огород имеется, а может быть, и живность какая-то. Куры, например. Или вовсе — корова. Сам-то он понятия не имеет, с какого бока к ней подходить…

— Четверо… кажется, — не вполне уверенно сказал нотариус. — Подозреваю, что я не всех видел. Они мне на глаза старались не попадаться. Как инопланетяне — в контакт неохотно вступают. Видел я там старуху безумную по всем признакам, мужика дикого вида — то ли уголовник бывший, то ли бомж. А скорее всего, и то и другое, вместе взятое… Два парня лет эдак тридцати, весьма придурковатого вида — то ли внуки, то ли дети старухины. Потом домоправитель есть, мужчина в преклонных годах, горничная, она же кухарка, лет сорока… Ну, эти, похоже, вполне вменяемы, а домоправитель, Еремей Горыныч — так вообще мурый тип. Себе на уме, из него лишнего слова не вытянешь…

— Они что ж там, в этом доме прописаны? — полюбопытствовал Дымокуров, успокаивая себя тем, что от этой хозобслуги ему, как собственнику, со временем удастся избавиться.

— Я попытался было выяснить у них. В каких… э-э… родственных, или трудовых отношениях они состояли с покойной — да где там! — продолжил в сердцах нотариус. — Шарахались от меня, как от чумного. Бормотали что-то невразумительное… Хотел регистрацию по месту жительства, прописку, то есть, у них посмотреть — они паспорта мне так и не предъявили. В домовой книге некие люди, как постоянно проживающие, отмечены, но то записи ещё тридцатых годов прошлого века. Те домочадцы давным-давно уж поумирали. А эти… Как они умудряются без документов, пенсий, паспортов существовать, как полиция ими до сих пор не заинтересовалась — ума не приложу!

— Может, они нелегальные мигранты? Беженцы какие-нибудь? Обличьем-то — не азиаты? — предположил Глеб Сергеевич.

Нотариус пожал плечами.

— Внешность вроде славянская. Хотя чёрт их знает. Может, и впрямь переселенцы из республик бывшего СССР, Средней Азии, например… Или беженцы с Украины… Да вы не расстраивайтесь, — глянув на озаботившегося разом собеседника, успокоил нотариус. — Вот вам визитка моя, — протянул он тиснёную золотом карточку, — там все контакты — адрес конторы, телефоны. Обращайтесь. Зарегистрируем право собственности в Росреестре, натравим полицию, судебных приставов — и вытурим в два счёта всех с незаконно занимаемой площади!

Дымокуров с благодарностью спрятал визитку в нагрудный кармашек рубашки. Наверняка пригодится!

— А пока… — продолжил нотариус, — нет худа без добра. Не один проживать будете. Там, кстати, большое хозяйство имеется. За ним тоже пригляд нужен… — И, склонившись к собеседнику, добавил вполголоса доверительно. — Месторасположение усадьбы уж больно уединённое. Я, честно говоря, и днём-то там находиться побаиваюсь. Всё время не по себе как-то… А уж ночевать — один в доме, в этой лесной глуши, где за окном то ли волки, то ли нечисть какая-то воет, — ни по чём не останусь!

Отставной чиновник, до того отвлёкшийся разговором, сквозь окошко автомобиля огляделся вокруг. Машина словно по тоннелю ехала — так плотно к дороге стояли сосны, так смыкались непроглядно их макушки где-то высоко-высоко, застилая небо, отсекая живительные солнечные лучи, сея окрест прохладу и сумрак. Будто вечер внезапный, раньше времени, наступил. Действительно жутковато!

6

Впрочем, усадьба, ждавшая их в конце примерно километровой по протяжённости лесной дороги, больше походившей на широкую пешеходную тропу, оказалась вовсе не мрачным, хотя и уединённым строением.

Располагалась она на большой поляне, и солнца здесь было вполне предостаточно. Лес отступил на сотню-другую шагов кругом, и замер в отдалении, снова сомкнув ряды, будто на страже.

Возникшее перед ними строение Глебу Сергеевичу понравилось неожиданно. Дом оказался именно таким, каким ему и представлялись канувшие давно в небытие подобные помещичьи усадьбы.

А ещё вдруг стала распирать неизвестно откуда накатившаяся спесивая гордость. Он-то, оказывается, в отличие от всех этих выскочек, кухаркиных детей, точнее, теперь уже внуков и правнуков, представителей элиты, пребывающей ныне у власти, не какой-нибудь временщик без роду и племени. Вот его родовое поместье, дворянское, можно сказать, гнездо!

Одноэтажное, рубленное из огромных, в два обхвата стволов лиственницы, здание. С широко раскинувшимся, словно два крыла распростёртых, фасадом. С крыльцом по центру, из грубо отёсанного дикого камня, в десяток ступеней, сложенным, с деревянными, затейливой резьбы, колоннами, подпиравшими балкончик, выходивший с мансарды. С окнами без ставен, украшенными узорчатыми наличниками, свежевыкрашенными в ярко-зелёный цвет.

Всё это вовсе не ветхое, а крепкое, на века, строение венчала добротная крыша, кровельным железом покрытая. С башенкой посередине и круглым оконцем, на манер корабельного иллюминатора, глядя из которого наверняка хорошо обозревались окрестности — площадка перед домом, заросшая коротенькой, то ли выстриженной заботливо, то ли от рождения куцей, вроде густой щетинки, травкой. Чугунного литья двустворчатые ворота, сейчас открытые наверняка в ожидании гостей, настежь. К воротам вела присыпанная гравием дорожка с площадкой для стоянки автомобилей, и с деревянными, почерневшими от времени, врытыми в землю столбами — коновязью, не иначе, сохранившейся до нашей поры.

Сердце Глеба Сергеевича забилось радостно.

Много лет, едва ли не большую часть жизни, проведя в унылых, заставленных безликой канцелярской мебелью, кабинетах, он лишь в тайных, робких мечтах мог представить себе, что когда-то вырвется из душного, прокалённого зноем летом и промороженного зимой города. Поселится на природе, в лесу, на берегу тихой речки, густо поросшей по берегам ивой да тальником, с нежными лилиями, обозначающими места глубоченных омутов…

Да и кто из горожан, ошалевших от постоянной круговерти дел, тревог, наваливающихся всё тяжелее семейных и служебных проблем, скопившихся долгов, неподъёмных кредитов… кто из нас, положа руку на сердце, не мечтал в минуты усталости и отчаянья о таком вот неторопливом, ни к чему не обязывающем, житье-бытье?!

Но и тогда грёзы Дымокурова дальше пригородной дачи в тесном окружении подобных же, домиков, не простирались…

А здесь — такой домина! Помещичья усадьба! В первозданном лесу!

Было от чего прийти в восторг.

Автомобиль остановился у ворот. Глеб Сергеевич, пошарив левой рукой возле сиденья, отстегнул ремень безопасности и выбрался из машины.

Со стороны водителя-нотариуса дверца тоже хлопнула мягко.

На крыльце приезжих встречали.

По каменным, изрядно стёртым и отполированным годами тысячами ног сходил человек — лысый, худой, как-то весь вытянутый в длину, так, что ему приходилось склоняться перед собеседниками, неопределённого, «за семьдесят», возраста. Его лицо было лишено малейшей растительности — не благодаря тщательному бритью, а было безволосым изначально, похоже. Встречавший чем-то неуловимо походил на огромную, вставшую на дыбы, ящерицу. Точнее рептилию, облачённую в холщёвую, домотканую, что ли, рубаху и той же выделки штаны. Натянувшую на задние лапы для форсу ещё и козловой кожи сапожки.

Впрочем, несмотря на не слишком располагавшую внешность, человек этот растянул и без того почти безгубый рот в приветливой улыбке, в результате чего губы вовсе исчезли, а сходство с ящером только усилилось:

— А вот и гости дорогие, долгожданные… — степенно изрёк встречающий. — Альберт Евсеевич! А это?.. — глянул он вопросительно на нотариуса, одновременно протягивая руку Глебу Сергеевичу.

— Дымокуров. Наследник, — кратко отрекомендовал Рыбкин спутника. — Новый владелец усадьбы. Прошу, как говорится, любить и жаловать!

Человек в пояс поклонился Глебу Сергеевичу, произнёс с чувством:

— Пожалте, хозяин! Мы уж тут ждали-ждали… Все глаза проглядели! — и представился в свою очередь. — Еремей Горыныч. Управляющий усадьбой. По-нынешнему, здешний завхоз…

Дымокуров, смутившись таким приёмом, забормотал что-то старорежимное, приличествующее, по его понятиям, случаю:

— Ну, полноте, батенька! Какой я, право, барин? Самый что ни есть трудовой элемент. Государев служащий. Только в отставке.

— Ну, вот и познакомились, — с некоторым облегчением, удовлетворённо воскликнул нотариус. И демонстративно, подтянув рукав пиджака, глянул на золотой «Ролекс» на запястье. — Друзья! Время к вечеру. А нам ещё предстоит поработать, уладить кое-какие формальности!

Домоправитель умоляюще сложил на груди руки:

— Сперва отобедать извольте. У нас так принято, — опять поклонился он Глебу Сергеевичу, будто ожидая его подтверждения, — дорогих гостей с дороги — первым делом за стол!

На что Дымокуров, начиная осваиваться с ролью хозяина, кивнул благосклонно:

— И впрямь, Альберт Евсеевич! Пойдёмте, раз приглашают. С делами успеем управиться…

Изнутри дом больше всего походил на провинциальный краеведческий музей с экспозицией, воссоздающий быт помещичьей усадьбы девятнадцатого, а может быть, и восемнадцатого веков.

Медового цвета, натёртые мастикой полы, настеленные из едва ли не метровых в поперечнике досок, уложенных и пригнанных так монолитно, что щели между ними едва угадывались, и ни одна гигантская половица под ногой не скрипнула.

Потолки — высоченные, украшенные из алебастра, должно быть вылепленными финтифлюшками, с барельефами ангелочков, нимф, и прочих мифических существ. По центру потолков были прикреплены широченные, с автомобильное колесо, люстры. Некогда предназначенные для свечей, а теперь переделанные под электролампочки. Впрочем, и свечи в доме имелись. Стояли в оплывших стеарином подсвечниках на антикварных столах.

— С электричеством зимой бывают проблемы, — пояснил домоправитель. — Когда в непогоду провода рвутся. Мы ж на отшибе живём, пока починят…

Глеб Сергеевич с удовлетворением обозревал обитые матерчатыми, в мелкие цветочки, обоями стены, увешенные портретами надменных вельмож.

В центре, в золочёной раме, в натуральную, не иначе, величину, красовался портрет царственно восседавшей в кресле с высокой спинкой старухи с грубыми, властными чертами лица. В крупной по-мужицки руке бабка сжимала увесистую клюку с серебряным набалдашником.

— Хозяйка усадьбы, Василиса Митрофановна Мудрова, — пояснил, заметив заинтересованный взгляд Глеба Сергеевича, домоправитель.

Старуха с портрета смотрела на своего племянника, Дымокурова, сурово и пристально. Прямо душу ему своим взглядом выворачивала наизнанку.

Поёжившись, Глеб Сергеевич последовал дальше за провожатым.

Домоправитель показывал им покои, обращая внимание на мебель — тёмной полировки, с резным орнаментом, витиеватыми ножками, обитую зелёным сукном и вишнёвого оттенка бархатом. Слоноподобные, неподъёмной тяжести, напоминающие бронированные несгораемые сейфы, шифоньеры и платяные шкафы. «Горки», за толстыми, мутноватыми стёклами которых угадывались ряды того самого антиквариата, упомянутого в рассказе нотариуса — фарфоровые обеденные и чайные сервизы, хрустальные вазы, фужеры и золочёные рюмки, столовое серебро, шкатулочки с таинственным, наверняка столь же ценным и уникальным содержимым…

— На века строили, — нахваливал, словно торговец недвижимостью, домовладение нотариус. — Но без излишеств. Разных там биллиардных и зимних садов. Потому что понимали — все эти помещения отапливать предстоит. А у нас зима в году восемь месяцев…

Ступая вслед за домоправителем из комнаты в комнату, взирая на широченные, шестиспальные, не иначе, кровати с горами туго набитых подушек, отгороженные занавесями… э-э…, балдахинами, кажется, проходя мимо стеллажей, высоченных, уставленных от пола до потолка толстенными, переплетёнными в тиснёную золотом кожу, фолиантами, Глеб Сергеевич молчал подавленно. А в голове его металась только одна испуганно-радостная мысль: «Теперь всё это — моё!».

Прав был нотариус. За любую вещь из усадьбы — будь то предмет антикварной мебели, или безделушка с полок буфетов, книжка из библиотеки, вздумай Дымокуров их продать, можно было выручить деньги, позволяющие безбедно, не ограничивая себя особо в желаниях и потребностях, прожить целый месяц. А уж пенсионеру, чьи желания и потребности ограничены вполне естественными возрастными рамками — тем более.

Обеденный зал, куда в конце ознакомительной экскурсии по дому привёл гостей Еремей Горыныч, оказался просторным, с широченным столом, покрытым белоснежной, похрустывающей от крахмала по углам, скатертью. Судя по рядам стульев чёрного дерева — массивных, как и всё в имении, монументальных, с неудобными прямыми спинками, здесь одновременно могло бы усесться персон двадцать, не меньше.

— Глеб Сергеевич! Альберт Евсеевич! — любезно указал домоправитель на стулья ближе к торцу стола.

Дымокуров заметил, что кресло во главе — ещё более монументальное, с массивными подлокотниками, увенчанными оскаленными львиными мордами, осталось незанятым.

Этим, как рассудил Глеб Сергеевич, ему как бы ясно дали понять — он здесь пока не полноправный хозяин. А уважаемый, но всё-таки гость.

— Место матушки нашей. Василисы Митрофановны, — заметив мимолётный взгляд наследника и угадав его мысли, пояснил Еремей Горыныч, — ну и… — замялся он, — примета есть такая. Сорок дней место новопреставленной не занимать…

Глеб Сергеевич кивнул скорбно, а потом не выдержал, съязвил:

— Не то покойница обидится, или вовсе воскреснет?

Домоправитель смутился, рукавом рубахи утёр вспотевший разом лоб:

— Дык, оно же, как… Оно же всяко бывает…

Дымокуров, поставив радушного хозяина в неловкое положение своим замечанием, попытался исправить ситуацию.

— А что ж тут на двоих только сервировано? — указал он с укором на столовые приборы, и пригласил радушно, — присаживайтесь с нами!

Еремей Горыныч поджал чопорно губы:

— Нам не положено…

Нотариус на правах человека, знакомого со здешними порядками, пояснил:

— Нравы в имении, Глеб Сергеевич, суровые. Патриархальные!

Домоправитель крикнул в распахнутую в соседнее помещение дверь, кухню, должно быть:

— Мария! Подавай!

Тот час в обеденный зал вплыла обряженная в длинный вышитый сарафан, с повязанным на голове белоснежным платочком, полная, округлая, будто сама только что из печи, румяная, словно сдобная булочка, женщина лет сорока. В руках она несла поднос.

Ловко расставив яства, тут же метнулась назад. Ей понадобилось несколько таких пробежек, прежде чем она закончила выставлять на стол всё новые и новые блюда, водрузив в завершении на середину исходящую тонким аппетитным ароматом супницу.

Стараясь не бросать голодные взгляды на многочисленные тарелки с мясными нарезками, салатами, солёными грибочками и прочей, явно не покупной, от здешней земли, снедью, Глеб Сергеевич изучал, осторожно беря в руки поочерёдно, столовые приборы — вилки и ложки литого серебра, ножечки того же металла, всё с фамильными вензелями, силясь постигнуть их предназначение.

Нотариус, успевший, судя по всему, освоиться со здешними порядками, распоряжался по-свойски:

— Ты, Марья, нам супчику-то по чуть-чуть наливай. По полтарелочки. У тебя душа гостеприимная, с размахом. А мы же с Глебом Сергеевичем не лесорубы, что бы всё это, — обвёл он рукой уставленный закусками стол, — оприходовать! — И обратился к домоправителю. — Еремей Горыныч, ты наследнику-то настоечки своей знаменитой, на кедровых орешках, для аппетита плесни. Я бы рад составить компанию — да не могу. За рулём! — причмокнул он с сожалением.

Похлебав наваристого супчика, отведав жаркого из телятинки, сдобрив салатиками из свежих овощей, закусив тонко нарезанной буженинкой, а, главное, выпив три гранёных стопки литого стекла щедро, «с бугорком» наполненных крепчайшей «кедровкой», Дымокуров несколько расслабился, осоловел от накатившейся сытости.

— А у вас что ж, постоянно так вот, в торжественной обстановке трапезничают, или только по особым случаям? С приездом гостей связанным, например? — задал вопрос домоправителю Глеб Сергеевич.

Тот кашлянул в кулак степенно, наблюдая исподлобья, как шустро убирает и сносит со стола грязную посуду Мария. Потом ответил коротко:

— Всегда. Не нами заведено, не нам и обычаи сии отменять…

Отставной чиновник покивал головой одобрительно. Такое неторопливое вкушение яств, заботливо подаваемых внимательной и угодливой хозобслугой ему явно понравилось.

— А что ж, — начал он осторожно развивать тему, — у вас и люди для этого есть? Работники?

— Челядь? — грубовато уточнил Еремей Горыныч. — Найдётся…

— А они что ж, по найму, или договору работают? — не отставал Глеб Сергеевич под одобрительным взглядом нотариуса. — Зарплату, небось, получают?

Домоправитель повёл неопределённо плечами:

— Дык, харчи… Завсегда так было… Заведено исстари… Не нам и менять…

Однако Дымокуров твёрдо вознамерился прояснить этот вопрос.

— То есть, вы хотите сказать, что официально трудовые отношения у вас с ними не оформлены? И работают эти люди в усадьбе лишь за еду?

Еремей Горыныч потел всё явственнее.

— Ну, не токмо за харчи… Одежонка, обувка. Всё Василиса Митрофановна им справляла. Опять же, проживание…

Нотариус неприметно кивнул понимающе, а потом кашлянул деликатно.

— Гхм-м…, друзья! Мне пора. Стемнеет скоро, а по вашим лесным тропам на автомобиле пробираться не просто… Да, Глеб Сергеевич, вам ещё несколько бумаг подписать нужно… Еремей Горыныч, где тут у вас кабинет?

Тот встрепенулся с готовностью:

— Пойдёмте, я провожу.

Домоправитель, видно было, откровенно обрадовался тому, что прервался неприятный по какой-то причине для него разговор…

7

Утром того же дня, когда Дымокуров вступал в права наследства, губернатор Александр Борисович Курганов пригласил в кабинет своего заместителя, вернее будет сказать, заместительшу — вице-губернатора, отвечающего за внутреннюю политику Южно-Уральской области Надежду Игоревну Барановскую.

Вообще-то, как-то само собой сложилось так, что из числа шести заместителей главы региона, в «ближнем круге», имевшем свободный, на зависть прочему чиновному люду, доступ к главному «телу», состояли исключительно женщины.

Их, всем скопом, из своего муниципалитета прихватил и перевёз в областной центр мэр заштатного городка, которого внезапно для всех указом самого президента назначили губернатором края. А потом, как водится, подтвердили это назначение «всенародными выборами», согнав и заманив на избирательные участки сладкими посулами и угрозами едва ли треть населения — в основном работников бюджетной сферы из сельской глубинки.

Считалось, что не последнюю роль в судьбе мэра, ставшего вдруг — губернатором, сыграл глава нефтяной компании, филиал которой активно разрабатывал нефтеносные месторождения в недрах Южно-Уральской области.

Не такие богатые, как, скажем, в Тюмени, но тоже весьма перспективные. Особенно с учётом доступности и лёгкой извлекаемости.

Новоиспечённому губернатору, понятное дело, столкнувшемуся на первых порах с глухим неприятием и отторжением местной элиты, представители которой и сами были не прочь выйти со временем в «ферзи», комфортно было ощущать себя в окружении дамочек, попавших благодаря главе региона, «из грязи в князи». Которые внимали ему благоговейно, тянулись во фрунт, сшибаясь лбами, бросались исполнять любые указания, не умничая и не споря.

Надежда Игоревна Барановская считалась неформальным лидером губернаторского женского батальона. Слегка за сорок, приближавшаяся к возрасту, когда бабы, как говорят в народе, опять становятся ягодками, поджарая, подвижная, с остро торчащей грудью нерожавшей женщины, она выделялась из прочих сановных дам вкрадчивой интонацией, мягкими, изысканно-вежливыми, манерами, жестами, отточенными в ходе тренингов на курсах «психологии делового общения», которые усердно посещала в молодости.

При этом с подчинёнными она была жёсткой, непреклонной, требующей исполнения своих указаний беспрекословно, точно и в срок.

Ей-то и решил поручить Курганов, преодолеть случившуюся в самый неподходящий момент размолвку с главным нефтяником региона. Тем более, что подошло время, когда по давней традиции Шишмарёв передавал своему протеже неприметный чемоданчик. Содержимое, которого, состоящее из плотных пачек в банковской упаковке, предназначалось для компенсации «представительских расходов», коих у губернатора, конечно же, было — хоть отбавляй.

— Что там с тем клерком, который приветственный адрес для Шишмарёва готовил? — с порога встретил Надежду Игоревну вопросом губернатор.

Он восседал в своём просторном кабинете за обширным, девственно чистым, столом, на полированной поверхности которого не было ничего, если не считать письменного прибора из розовой орской яшмы в виде башен Кремля. Впрочем, после исчезновения перьевых ручек и чернил прибором давно не пользовались, и он выполнял чисто декоративную функцию, ненавязчиво напоминая посетителям о том, что хозяин кабинета, как ни как, а является наместником федерального центра на этой вверенной ему в управление территории огромной страны.

— Уволили с должности в двадцать четыре часа! — с готовностью отрапортовала Надежда Игоревна, присаживаясь за приставной столик.

Курганов кивнул, буркнул вполголоса:

— Жаль, не в прежние времена живём. При Сталине его бы расстреляли к чёртовой матери!

Барановская вспорхнула ухоженными руками, с наманикюренными тщательно у дорогих визажистов пальцами, изобразив сожаление — увы, мол. А сама подумала не без ехидства, что, случись вдруг прежние времена, даже за малую толику тех дел, что провернула их слаженная команда на территории области, за то, как распоряжалась государственной казной, они бы все гамузом, во главе с губернатором, одними из первых непременно попали бы в расстрельные списки.

А Курганов произнёс уже другим, вполне уместным среди своих, «домашним» тоном:

— Возьми-ка ты, Надя, нашего нефтяного магната на себя. Съезди к нему, пообщайся. Извинись за нашу… твою, между прочим, аппаратную ошибку. А то я в прошлый раз на мобильный ему позвонил, хотел переговорить, так он, сволочь такая, отключился… Найди чисто женский подход. Напомни, что не время сейчас друг на друга дуться. Нас великие дела, а может быть, и бои впереди ожидают!

— Сделаем! — с готовностью вскочила Надежда Игоревна, выпятив с готовностью грудь.

Губернатор, не скрывая удовлетворённой улыбки от подобной демонстрации преданности, продолжил:

— Через две недели техника нефтяников должна войти в Заповедный бор. Несколько скважин они там уже втихаря пробурили. Нефть отличного качества, прямо прёт из-под земли, залегает не глубоко. Но с началом полномасштабной добычи наверняка начнётся визг со стороны общественности, разных там «зелёных», оппозиционных политиков. И в такой ситуации мы вместе с нашими э-э… покорителями недр должны, так сказать, трудиться в одной… э-э… упряжке. Так и объясни Шишмарёву. Не ссориться по пустякам, а вместе работать над тем, что бы объяснить народу, всем жителям Южно-Уральской области, что даст нам, региону, каждому из них, разработка нового месторождения. А от бора, так сказать, в его первозданном виде, если уж на то пошло, пользы для бюджета — никакой. Одни расходы. И ещё, — доверительно склонился он к продолжавшей стоять, вытянувшись во фрунт, Надежде Игоревне. — Ты же понимаешь, что области, нам с тобой в этой связи достанутся копейки. Хотя, х-хе-хе, — хмыкнул Курганов самодовольно, — на безбедную жизнь где-нибудь на Лазурном берегу и тебе, и мне до конца дней хватит. Да ещё детям и внукам останется. Но! — поднял он указательный палец, направив его в потолок, — главные бабки пойдут туда! Наверх! И если мы с тобой здесь чего-нибудь напортачим, нам этого никогда не простят. Уразумела?

— Так точно! — вытянув руки по швам, отчеканила, едва ли не прищёлкнув каблуками туфель-лодочек Барановская.

— Действуй! — благосклонно махнул рукой губернатор, отпуская подчинённую, а заодно и все грехи, кои доведётся ей совершить.

…Суперсовременное, сложенное из бутылочного цвета, зелёного стекла и серого бетона, административное здание регионального филиала нефтяной компании взметнулось в прозрачной синевы южно-уральское небо на девять этажей.

Вышколенные, обряженные в чёрную униформу секьюрити полчаса, не менее, мурыжили Барановскую. Сперва на проходной, потом в просторной приёмной. Названивали по телефонам своему начальству по восходящей, держа вице-губернатора у закрытого никелированного турникета, и согласовывая несанкционированный визит. Подчёркивая тем самым нарочито, как подозревала Надежда Игоревна, свою федеральную принадлежность и независимость от местных властей.

Шишмарёв предстал перед Барановской во всей колоссальной значимости своей персоны — как для региона, так и для страны в целом. Об этом свидетельствовали два больших, полтора метра на метр, портрета президента и премьер-министра страны, укреплённых на стене аккурат над головой восседавшего за столом нефтяника. Оба высших должностных лица государства как бы взирали благосклонно со своих властных высот на утвердившегося под ними, как раз посерединке, хозяина кабинета, благословляя и поддерживая во всём его деятельность на благо Державы.

Для южно-уральского губернатора места на стене не нашлось, что неприятно резануло Надежду Игоревну, не в первый раз бывавшую в этом офисе.

Кабинет Шишмарёва был огромным, словно тронный зал в старинном замке, уставленный столь же помпезной, невероятных размеров, будто для великанов сработанной, мебелью. С обширным, как волейбольная площадка, столом для совещаний, могучими креслами, в которые при желании можно было усадить, например, дрессированного слона. С российским триколором и корпоративным флагом, распятых по стенам. С рельефно исполненными картами области и страны, на которых мерцали рубиновыми огоньками топографические точки, обозначающие месторождения нефти, разрабатываемые компанией.

Посетитель мгновенно терялся в этом кабинете вроде мухи, влетевшей невзначай в городскую квартиру.

Восседавший за таким же гигантским столом, как и вся обстановка этого кабинета, Шишмарёв, напомнил Барановской тряпочную куклу-Петрушку, которую ловкий кукловод одел на руку, и высовывает выше пояса из-за ширмы, показывая зрителям ярмарочного балагана.

Однако в этой ситуации с нефтяным магнатом приходилось считаться, и Надежда Игоревна почтительно замерла в отдалении, приняла позу покорности, ожидая, когда хозяин кабинета изволит обратить на неё внимание.

А тот, будто не замечая, визитёрши, увлечённо всматривался в дисплей гаджета, листая страницы электронного изображения, всякий раз поплёвывая на указательный палец.

Наконец Шишмарёв поднял голову и остановил на Барановской свой взор. Бросил, холодно, не здороваясь:

— Ну, что там у вас?

— Руслан Антонович! — приниженно, с ноткой покаяния всхлипнула Надежда Игоревна, — Пришла повиниться. Хотите, на колени перед вами встану?

Шишмарёв, гад этакий, промолчал насуплено, будто и впрямь ожидал, что вице-губернатор бухнется перед ним на колени.

Барановская осталась стоять, и даже сделала шаг вперёд, ближе к столу нефтяного магната, выставив перед собой руки ладонями вверх, что в психологии жестов означало дружелюбие, открытость и искренность.

— Произошла нелепая, чудовищная техническая ошибка! — заворковала она, стараясь, чтобы интонация её голоса звучала умиротворённо и успокаивающе. — Допустивший её чиновник был уволен немедленно.

— Ничего себе ошибочка! — опять обратившись к гаджету, рыкнул Шишмарёв, листая страницы яростно и ожесточённо плюя на палец. — Перед всей областью опозорили! Вон, в Интернете, сколько об этом пишут. Издеваются!

Надежда Игоревна заворковала, загулила с ещё большей страстью.

— Господи! В Интернете! Да о чём там только не пишут! Да и кто? Блогеры разные, хомячки фейсбучные, которых никто не читает. Зато наши, государственные СМИ осветили всё как положено. Ваш юбилей превратился, не побоюсь этого сравнения, во всенародный праздник для области! Во всех газетах с государственным участием, включая районки — статьи на разворот о вашей персоне, с описанием биографии, славного жизненного пути. По всем телеканалам — не просто сюжеты, а целые фильмы, посвящённые вам, Руслан Антонович! А вы — интернетные пасквили… Честное слово, даже обидно!

Видимо, вспомнив о том, сколь изобильно и впрямь был представлен он в областных СМИ на минувшей неделе, Шишмарёв хмыкнул самодовольно, смягчаясь. Отложил, наконец, дурацкий гаджет, на дисплее которого Барановская успела заметить изображение какой-то пышногрудой красотки без нижнего белья. Глянул на гостью благосклоннее, наверняка сравнивая её с тем, что видел только что на экране, вздохнул умиротворённее, указал на великанское кресло у приставного стола.

— Ладно. Проехали. Присаживайтесь… Так с чем пожаловали, Надежда Игоревна?

Та села, сложив аккуратно, будто первоклассница на парте, перед собой холёные руки. Начала велеречиво, издалека, не на мгновение, впрочем, не забывая о заветном чемоданчике, который, ещё неизвестно, соизволит ли предложить этот старый хрен по окончании визита. И прокручивая в голове, как ему ненавязчиво о том напомнить.

— Дорогой и глубокоуважаемый Руслан Антонович! Всё ближе и ближе к нам тот судьбоносный для всех южноуральцев час, когда новое нефтеносное месторождение вступит в строй, и начнёт… э-э… фонтанировать… э-э… дополнительными финансовыми поступлениями в бюджеты всех уровней. Недра нашей Южно-Уральской области богаты природными ресурсами. Однако наш губернатор Александр Борисович Курганов, мы, его команда, всегда считали, и продолжаем считать, что главным богатством нашего края… э-э… являются люди, его населяющие… И наши приоритеты…

Шишмарёв с досадой поморщился.

— Бла-бла-бла… Ты мне, Надежда Игоревна, мозг здесь не засе… не засоряй! Не на трибуне. Давай ближе к делу, короче!

Барановская, не сморгнув, продолжила вкрадчиво.

— К сожалению, существует небольшая, но довольно крикливая группа представителей общественности, которая выступает категорически против добычи нефти в Заповедном бору. Считая, что тем самым реликтовому лесному массиву будет нанесён непоправимый ущерб.

— Так заткните им рты! — ощетинился Шишмарёв.

— Заткнули уже, — вздохнула Барановская. — На нашей с вами стороне практически все областные СМИ, наиболее социально ответственные, вменяемые депутаты всех уровней, представители общественных организаций…

— Ну да, — не без ехидства поддакнул нефтяник. — Денег вы с меня на затыкание этих ртов изрядно повытянули. У ваших представителей общественных организаций глотки бездонные. Одни только пресс-туры борзописцев, журналюг, на наши образцово-показательные нефтепромыслы в Сибири чего стоили! Авиаперелёты, размещение, водка рекой…

Барановская удручённо кивнула.

— Увы, кое-кого нам до сих пор на свою сторону так и не удалось перетянуть. Некоторых депутатов от оппозиции, «зелёных»…

— Я про этих иностранных агентов слышать уже не могу! — грохнул по столу кулаком Шишмарёв. — Арестовать бы их всех, как врагов народа, к чёртовой матери!

Надёжда Игоревна закатила глаза, демонстрируя терпение и смирение.

И этот туда же! Сталинист недоделанный. Как будто бы Сталин, ставя к стенке беспощадно разных там иностранных агентов, позволил бы своим, доморощенным, воровать без счёта, брать взятки, бездельничать и ханыжничать! Но, не сказав, конечно же, этого, она вздохнула смиренно:

— К сожалению, пока невозможно. Но значит ли это, что мы с вами, Руслан Антонович, друзья народа, должны сидеть, сложа руки, не отвечая на злобные нападки и вылазки вражеских элементов?

— Ну-ну? — глянул на неё вопросительно Шишмарёв.

— Нужен, я бы сказала, заключительный аккорд, который перекроет все голоса недоброжелателей. Превратит начало добычи нефти в бору в поистине всенародный праздник!

— Сколько? — прервал её нефтяной магнат.

— Э-э… в каком смысле?

— В смысле денег! — скривился, как делал всякий раз, неся непредвиденные расходы, Шишмарёв.

— У меня всё подсчитано, — торопливо заверила Надежда Игоревна. — Смету, мы вам пришлём. Два заключительных мероприятия. Одно — научно-практическая конференция на тему… э-э… что-нибудь вроде: «Добыча нефти — новая веха в истории Заповедного бора». И второе — предусмотренное в день, когда в заповедный лесной массив войдёт ваша… э-э… нефтедобывающая техника. Областной культурно-этнографический фестиваль «Чая и мёда»! С участием губернатора, между прочим. Место проведения — село Колобродово Зеленоборского района. Правда, здорово придумано?! — не удержавшись, напросилась на похвалу Барановская. — Представляете? Лето, цветочки, бабочки… то есть пчёлки, ну, которые мёд собирают, по травке летают. Народные ансамбли песни и пляски. Казачки какие-нибудь с этими, как их… саблями по сцене, установленной на поляне, в лесу, прыгают! А народ вокруг смотрит, чай с медком попивает… Красота! А перед тем — небольшой импровизированный митинг по поводу открытия… э-э… новой страницы в истории Заповедного бора. Выступит губернатор, вы, глава района. Откроете, как это у вас называется?… Нефтяную вышку. С перерезыванием ленточки. И потом — массовые народные гуляния. Здорово?!

— Ну-ну, — сдержанно покивал Шишмарёв.

Тут-то Надежда Игоревна и ввинтила ловко:

— Да, кстати, Руслан Антонович… Для организации этого неформального, не прописанного в областном бюджете мероприятия потребуются… э-э… некоторые расходы…

Шишмарёв покривился.

— Вам в приёмной кейс передадут. Я распорядился.

Барановская, тоже стреляный воробей, помня о судьбе федерального министра Улюкаева, заявила, прощаясь:

— Спасибо. Я за ним водителя сейчас подошлю…

Бережёного, как говорится, и бог бережёт!

8

Жаркий июльский день, слегка приглушенный под сенью вековых сосен, заботливо прикрывающих усадьбу от сторонних взглядов и прочих напастей, всё тянулся и тянулся, вымотав окончательно Дымокурова дальней дорогой, новыми впечатлениями и связанными с ними переживаниями.

Почивать в отведённой ему комнате, как и всё в доме, заставленной тяжёлой, чёрного лака антикварной мебелью с огромной кроватью в центре, было ещё решительно рано.

За окнами, зашторенными тяжёлыми портьерами и прозрачной тюлью, ещё догорал окрашенный в предзакатный багрянец вечер.

Глеб Сергеевич, поставив на крытый тёмно-зелёным сукном ломберный столик свой чемодан, расстегнул пряжки, замок-молнию, и принялся распаковывать вещи.

Ещё с давних лет, когда командировки, в основном в пределах области случались в его чиновничьей жизни частенько, он возил с собой один и тот же комплект. Синие тренировочные штаны с белыми лампасами, оранжевую майку-безрукавку со слегка растянутым воротом, многократно стираную и выцветшую по этой причине, но ещё вполне приличную. В зимнее время к сему прилагалась толстая шерстяная кофта — топили в районных гостиницах, как правило, из рук вон плохо. Пошарив на дне, под ворохом сменного белья — трусов, носок, чистых носовых платков, он извлёк из чемодана тапочки-шлёпанцы, уложенные в полиэтиленовый мешок.

Бритвенные принадлежности, флакон одеколона, упаковка таблеток, которые он принимал каждое утро против гипертонии, толстый том детективов Агаты Кристи, запасные очки — вот и весь нехитрый скарб, с коим пожаловал наследник в имение.

Облачившись в вольготную, лёгкую одежду, Глеб Сергеевич, потомившись несколько минут у окна, не слишком решительно покинул спальную.

Бродить по дому в одиночку ему показалось неприличным: здешние обитатели могут решить, что он в жадном нетерпении осматривает новые владения. А вот выйти летним вечерком во двор — вполне естественно для горожанина, истосковавшегося по природе, по чистому, настоянному на целебной хвое, лесному воздуху.

Отставной чиновник шагнул за порог, и, ориентируясь по памяти, прошёл длинным сумрачным коридором с несколькими выходящими в него и наглухо закрытыми сейчас дверьми, к угадывающейся по светлому пятну прихожей.

Никто из обитателей усадьбы ему в этот час не встретился. Дом был погружён в особую, глухую, гнетущую тишину, которая наступает порой только в таких вот, отдалённых от людской цивилизации, уединённых жилищах.

Тяжёлые двустворчатые входные двери были распахнуты настежь. Тонкая тюлевая занавеска, должно быть, от мух, колыхалась чуть заметно на ощутимом едва сквознячке. Там, на улице, гулял свежий ветерок, сменивший дневную жару, и шумевший сейчас удовлетворённо где-то в необозримой вышине верхушками реликтовых сосен.

Стараясь ступать неслышно, словно боясь вспугнуть сокровенную тишину сонного дома, Глеб Сергеевич прошёл на просторное каменное крыльцо, оглядел окружающее, подёрнутое дымкой тумана от остывающей земли, пространство.

Дом за его спиной — огромный, органично вписавшийся в окружающий ландшафт, будто выросший в незапамятные времена сам собой из этой вот песчаной почвы вместе с могучими, заматеревшими, незыблемыми в своём величии соснами, был безмолвен таинственно, не светясь в сумрак ни одним из окон.

Пространство перед домом, поросшее травкой, было пустынным и тихим. Лишь за границей огороженного штакетником участка, в густом, совсем непроглядном в ночном мраке подлеске, пощёлкивала заливисто какая-то невидимка-пичуга.

«Господи! И это теперь всё моё!» — ощутил вдруг всю меру свалившегося на него невзначай счастья Глеб Сергеевич.

Когда-то, в ранней юности, он хотел стать писателем. Любил читать книги, и едва ли не с первого класса, научившись складывать буквы в слова, принялся сочинять истории, подражая сюжетам немногих прочитанных им к той поре детских книг. Сперва — устно, пересказывая затем одноклассникам, позже — излагая их на бумаге не устоявшимся почерком.

Так и не опубликовав ни одного своего первого литературного опыта, он после окончания школы подался на факультет журналистики. Эта профессия казалась ему наиболее близкой к писательскому ремеслу.

Однако жизнь сложилась совсем иначе, чем представлялось в далёкой юности.

Потогонная, словно на цеховом конвейере, работа в городской газете, когда, едва закончив один материал, приходилось хвататься за новый, не оставляла времени для лирических упражнений в стихах или прозе. Да и, положа руку на сердце, он быстро понял, что особыми литературными способностями от природы не наделён. Так зачем же мыкаться по редакциям и издательствам, прижимая к груди, пожелтевшие от времени рукописи — стопки машинописных листов с потрёпанными краями, навязываться в друзья старшим, более удачливым писателям, надеясь, что они снизойдут и до твоего творчества. Порекомендуют, признают…

Дымокуров насмотрелся на таких бедолаг, с изломанными судьбами, нищих, без семей, без профессии, всю жизнь проходивших в «начинающих». Которым публикация стишка или рассказика в коллективном сборнике казалась подарком судьбы, вершиной писательских достижений…

Пристраиваться в хвост этой длинной очереди неудачников, «непризнанных гениев», он не захотел. И когда его, молодого да раннего журналиста, пригласили на работу в идеологический отдел областного комитета КПСС, с радостью согласился. И вместо непредсказуемой, зыбкой писательской карьеры принялся выстраивать более надёжную, сытную — чиновничью.

До пресс-служб в те годы ещё не додумались, но должен же был кто-то, сопоставляя, перерабатывать многочисленные справки в монументальные доклады, готовить тексты выступлений перед трудящимися косноязычному, как правило, начальству, писать в газеты статьи по судьбоносным для области и страны вопросам экономики и общественной жизни за подписью партийного руководства.

Дымокуров со всем этим успешно справлялся. Звёзд с неба, облекая куцые мысли вождей в велеречивые откровения, как говорится, не хватал, но выстраивал на бумаге речь выступающих гладенько, хотя и суховато. При этом, что самое важное — идеологически выдержанно. Вставляя, где надо, знаковые, ключевые для текущего политического момента слова и фразы, вроде: «экономика должна быть экономной». А чуть позже — «хозрасчёт», «консенсус», «гласность» и «перестройка».

После известных событий августа 91-го он, побыв несколько дней, как и большинство партаппаратчиков, в некоторой растерянности, оказался, не покидая своего кабинета и письменного стола в штате новой структуры — администрации Южно-Уральской области.

И теперь готовил те же самые доклады и выступления уже для вполне демократически настроенного вновь назначенного центром губернатора. Только ключевые слова в текстах стали другими: «рынок», «приватизация», «общечеловеческие ценности»… Так дослужил он, ничего не меняя, по сути, в своей жизни до нынешних времён. Пересидел ещё двух губернаторов, ловко ввинчивая, где надо, в их выступления ключевые слова из обоймы новой терминологии: «властная вертикаль», «суверенная демократия», «духовные скрепы», «импортозамещение»…

Тем более, это было не трудно благодаря тому, что, по большому счёту, в идеологии власти ничего не менялось. На протяжении всех тридцати лет его чиновничьей карьеры и советские, и нынешние руководители области сетовали на «временные трудности в экономике», «сложную обстановку в мировой политике», нехватку бюджетных средств, тщательно замазывая собственные упущения и всячески раздувая малейшие достижения. Представляя через СМИ населению свою каждодневную, рутинную работу как цепь величайших свершений, судьбоносных прорывов и гениальных озарений в искусстве управления областью.

И Глеб Сергеевич весьма преуспел, помогая высокому начальству в этом. Он и думать себя приучил такими вот категориями, отчего подготовленные им доклады, выступления и газетные статьи звучали довольно искренне и правдиво. И вдруг — такой прокол, стоивший ему многолетней карьеры!

А теперь он не знал, что делать с обрушившейся на него свободой, дозволенным самому себе вольномыслием, с тридцатилетним опытом спичрайтерского труда, в обычной, реальной жизни абсолютно не востребованным и не применимым…

Может быть, вспомнив несмелые мечты молодости, за роман засесть? Написать что-нибудь этакое, эпохальное? Тем более, что и обстановка вокруг соответствующая сложилась. Уединённая жизнь на природе, первозданная, можно сказать. Имение, девственный лес вокруг. Поля окрест колосятся… Лев Толстой, или, к примеру, Тургенев, позавидовали бы…

Однако о чём писать? Реальной жизни, чьих-то судеб, пребывая уже в преклонных летах, Дымокуров немного наблюдал из окон Дома Советов. Да, положа руку на сердце, они его и не интересовали особо. А в его собственном, размеренном, устоявшемся существовании, если вспомнить, знаковых, годных для развёрнутого литературного произведения событий было раз-два, и обчёлся. Женился. Потом развёлся. Ну, начальство ещё каждые пять-десять лет, смотря по тому, кто возглавлял область, менялось. Да, ещё машина его однажды чуть не сбила на перекрёстке…

Прямо скажем, на эпохальный роман не тянет!

Глеб Сергеевич задрал голову, посмотрел на сгустившуюся синеву небес, где уже загорелись первые звёздочки, и решил, пока совсем не стемнело, обойти вокруг дома, глянуть, на то, что располагается на задах.

По белеющей зыбко, выстланной тёсаным камнем дорожке, он решительно зашагал вдоль погружённого в мрачную темноту дома. Миновав торец здания, завернул за угол.

Здесь перед ним открылась хорошо освещённая выкатившейся, кстати, из-за тучек серебристой луной панорама просторного, соток пятьдесят, не меньше, заднего двора.

Слева тянулся до самого леса теряющийся в ночном мраке выгороженный плетнём огород. В центре двора чётко виднелся колодец — «журавль», уравновешенный парой ржавых автомобильных рессор, с подвешенным цинковым ведром, сияющим в лунном свете, застывшем недвижно на цепи, прихваченной кончиком «журавлиного» клюва.

А справа светился тускло желтоватыми окнами, будто там не лампочки, а свечи жгли, двухэтажный флигель, в котором, по словам нотариуса, и обитала дворня.

Ещё дальше угадывались геометрически ровными очертаниями на фоне чёрного леса хозяйственные постройки — сараи, сеновалы, амбары, и прочее, в чём отставной чиновник не очень хорошо разбирался.

Неожиданно дверь примыкавшего к флигелю высокого дощатого сарая распахнулась с треском, и оттуда шагнули в навалившийся вдруг ночной мрак две фигуры, озарённые сверху неживым, тусклым светом луны.

Дымокуров разглядел двух мужиков — крепких, высоких, с буйно всклокоченными белобрысыми вихрами на головах. Мужики, покряхтывая, тащили нечто, напоминающее гигантскую, в человеческий рост высотой, бочку. Судя по их сопенью и кряхтенью, неимоверно тяжёлую.

Глеб Сергеевич, испугавшись будто чего-то, хотя, что ему могло грозить в родовом, можно сказать, имении, торопливо шагнул с дорожки в тень дома, прижался спиной к вековым, в два обхвата брёвнам стены.

Вслед за постанывавшими от непосильной ноши мужиками выскочила сгорбленная годами, но довольно шустрая старушка, обряженная, несмотря на летнюю теплынь, в тёмное, до пят платье, шерстяной платок, накинутый на костлявые плечи. Она опиралась на длинную, толстую палку с чилижным, должно быть, веником на верхнем конце.

— Ой-ёй-ёшеньки! — в голос причитала бабка, норовя изловчиться, и огреть метлой то одного, то другого мужика по согбённой спине. — Сил моих больше нет на энтих обалдуев смотреть! Антигравитатор у них не контачит! Чтоб вас мухи навозные съели! Две тыщи лет контачил, летала ступка моя, как ласточка, а щас на тебе — контакта, вишь, нет! Дармоеды!

— Дык, — оправдывался один из носильщиков, — сами ж говорите — две тыщи лет, маманя! Алатырь-камень стёрся, пылью зарос. Я по нему давеча пусковым ключом чиркал, чиркал — так даже искры нет…

— Нечему там ломаться! — визгливо гнула своё бабка. — Это ж виман, вечная, можно сказать, вещь! Отечественная разработка. Не какой-нибудь импорт, вечный двигатель, перепетуй, язви его в душу, мобиле! Никаких тебе деталей и механизмов. Одни физические прынципы! Вон, Горыныч, — не то, что вы, оба-двое, обалдуи, толковый мужик. Поскоблил, ветошью, где надо, протёр, всё и заработало!

— Ничо вечного, мамань, не бывает. А ступка… Када по тебе в сорок втором годе из пушки зенитной влёт долбанули, она и забарахлила…

Глеб Сергеевич, вжимаясь в стену, с замиранием сердца вслушивался в этот лишённый всякого смысла, диалог.

Троица между тем, спотыкаясь неловко во тьме, направилась в сторону непроглядной чащи леса.

— Щас лётные испытания проведём, — басил примирительно кто-то из мужиков. — Воспарите, маманя, как на воздусях…

— На воздусях… — не угоманивалась старуха. — Пооговаривайся ишшо у меня! Ежели грохнусь с верхотуры, как давеча, я те по мусалам-то наподдам! Не допорола, видать в детстве. Ох, был бы папаня жив, Кащеюшка-то наш, он бы уму-разуму вас, недотыкомок, вмиг научил!

Выждав, когда странная троица, непрерывно бранясь, скрылась в ночи, отставной чиновник отлип, наконец, вспотевшей разом спиной от брёвен, вернулся на мощёную дорожку. Продолжать знакомство с усадьбой в столь поздний час ему решительно расхотелось. Кто знает, какие неожиданности ещё подстерегают его во мраке!

«Бредятина несусветная, — бормотал про себя Дымокуров. — Сумасшедшая прислуга. Бочки какие-то по ночам перетаскивают. Чем они тут вообще, вдали от глаз людских, занимаются? То ещё наследство досталось. С такой дворней нужно ухо держать востро»…

Осторожно ступая, он вернулся в дом, прикрыв за собою входную дверь, едва ли не на ощупь пробрался длинным коридором обратно в спальную. Плотные шторы на окнах были задёрнуты, не пропуская ни лучика лунного света.

Больно стукнувшись коленкой о какой-то острый угол, Глеб Сергеевич в кромешной тьме нашарил кровать. Откинул толстенное одеяло, разделся торопливо, кое-как разложив вещи на стуле. Ухнул с размаха в мягчайшую пуховую перину, провалился в неё с головой, как в омут, и мгновенно уснул.

9

Спал он плохо, беспокойно ворочаясь в жаркой постели, просыпаясь то и дело, маясь от привидевшихся кошмаров, от которых с пробуждением всякий раз оставались какие-то бессмысленные, жуткие обрывки воспоминаний.

В довершение ко всему с рассветом его остро приспичило по малой нужде. Прямо распирало всего.

Глеб Сергеевич никогда не мог понять, да и в реальной жизни не встречал, разве только в кино видел, людей, завтракавших, едва проснувшись, в постели. В обыденной жизни он и ему подобные после пробуждения сразу же, шаркая ногами нетвёрдо, брели в туалет, потом умывались под краном, смывая липкую сонливость с отёчных век, чистили зубы, брились, и лишь потом дело доходило до того, чтобы наскоро чем-то перекусить.

Вот и сейчас, окончательно проснувшись, он, вспомнив давешние наставления Еремея Горыныча, первым делом нашарил под кроватью ночной горшок.

Этот немудрёный, вышедший из обихода Глеба Сергеевича лет шестьдесят назад предмет изрядно его смутил.

Горшок был металлический, покрытый белоснежной эмалью, первозданно чистый.

Повертев в руках диковинную посудину, отставной чиновник открыл крышку, заглянул в нутро «ночной вазы», как изящно, вспомнилось ему, называли это пикантное приспособление в прежние, доканализационные времена.

На дне горшка был нарисован огромный, василькового цвета, довольно натуралистично с анатомической точки зрения изображённый, глаз. Который, немигаючи, с интересом будто бы, взирал на Дымокурова.

Это окончательно добило нового владельца поместья, не оценившего своеобразный фекальный юмор неведомых горшечных дел мастеров. Если канализации, тёплого туалета в доме за столько лет провести не удосужились, то наружный, то бишь, как его правильно — нужник, сортир? — должен существовать обязательно!

Глеб Сергеевич решительно задвинул горшок под кровать, и, торопливо натянув спортивное трико и футболку, нашарив ногами тапочки-шлёпанцы, промчавшись длинным безлюдным коридором, выскочил из дому.

Отхожее место, как ему представлялось, должно было располагаться где-нибудь на задах, в укромном закутке приусадебного участка.

По знакомой уже мощёной булыжником дорожке он шустро прошлёпал за угол дома.

Солнце ещё не поднялось из-за леса, над остывшей за ночь землёй клубился лёгкий туман. Невидимые стороннему глазу птицы пели в кустах, чирикали и щебетали восторженно, славя наступившее утро, на все голоса.

Отставной чиновник огляделся в поисках чего-то, похожего на будочку наружного туалета.

«Ну и порядочки в этой усадьбе! — возмущённо думал томимый малой нуждой наследник. — День уж наступил, а ни души не видать. Дрыхнут все, что ли?!»

Его внимание привлекла беседка, плотно затянутая разросшимся хмелем так, что не видно было, кто находился внутри. Однако голоса оттуда доносились громко, отчётливо.

Брезгливо ступая по мокрой от утренней росы траве, Дымокуров подошёл ближе. Наконец-то во всём доме ему встретился хоть кто-то, у кого можно что-то спросить…

Ещё не разглядев обитателей беседки, он уже понял, что разговаривают как минимум двое. Один басил с возмущением в голосе, другой вроде бы отвечал ему периодически мощным порыкиванием.

— Ну, ты сам рассуди, Потапыч, — рокотал, негодуя, обладатель баса. — Им же дозволено только санитарные рубки вести, а они здоровый, строевой лес валят! У них все — и егеря, и полиция куплены.

— У-у-рг-х, — грозно поддакнул собеседник.

— Во-от… — пробасил рассказчик. — Так я на электроподстанции пошуровал, контакты поотрывал к чёртовой матери, и лесопилку-то обесточил!

— Р-р-агх! — одобрительно рявкнул приятель.

— А меня менты на обратном пути замели. С контактами-то этими спалили…

— У-у-мра-а… — сочувственно вздохнул второй участник диалога.

— Ну, мне-то не впервой, — беззаботно хохотнул бас. — Отмазался. Глаз им отвёл — плёвое дело! — И, помолчав, предложил. — Ну что, Потапыч, ещё по кружечке?

— Р-ра-уу! — взревел, обрадовавшись, его собутыльник, который, похоже, лыка уже не вязал, а только урчал что-то не членораздельное.

Забулькало явственно.

Глеб Сергеевич вплотную приблизился к беседке, осторожно, стараясь не шуметь, раздвинул густую поросль хмеля.

И обомлел в ужасе.

За установленным посреди беседки, из тёсаных досок сколоченным столом, восседал давешний, с поезда, лохматый мужик-лесовик. Он был обряжен всё в тот же пятнистый камуфляж, даже сапоги-бродни не снял. А напротив него расположился, привычно устроившись на скамье… огромный медведь! Натуральный, без всяких сомнений, зверь, о чём свидетельствовала и распространявшаяся вокруг него, шибающая в нос кислая, как от старых валенок, вонь, сырой грязной шерсти.

Двумя лапами медведь держал вместительную, литровую, не иначе, деревянную кружку. Его собутыльник — лесовик щедро лил в неё мутный, слегка пенящийся напиток из ведёрной лохани.

Плеснув и себе, мужик выпил, утёр пятернёй усы и бороду, а потом, пригорюнившись, затянул с блатным надрывом:

— Если мы работаем в лесу,

Колем, пилим ёлку и сосну.

Колем, пилим и строгаем,

Всех легавых проклинаем,

Ах, зачем нас мама родила…

В этот момент за спиною Дымокурова что-то грохнуло. Он отпрыгнул испуганно в сторону, спрятался за растущие поблизости колючие кусты малины. Дверь «чёрного хода» в усадьбу с треском распахнулась, и оттуда выскочила уже знакомая Глебу Сергеевичу кухарка — Мария, кажется. В руках она держала блестевшую на солнце увесистую поварёшку.

Женщина в два шага оказалась в беседке.

— Ах вы, паразиты проклятые! — визгливо закричала она. — И когда ж вы этой брагой упьётесь до смерти!

Дремучий мужик поставил на стол лохань, принялся, оглаживая бороду, оправдываться конфузливо.

— Да мы, Мань, по чуть-чуть, с устатку-то…

— Ишь, манеру взял — с медведем пьянствовать! — наскакивала на него с поварёшкой Мария. — А ты, Потапыч, — замахнулась она на зверя, — ну-ка быстро пошёл вон отседова!

Медведь заревел обижено, торопливо опрокинул деревянную кружку в пасть. Потом, рыгнув громко, на задних лапах, ощутимо покачиваясь, неуклюже вылез из-за стола.

— У-ух щас как дам! — в подтверждение своих слов женщина, не медля, огрела поварёшкой зверя по мощному загривку.

Тот, недовольно урча, опустился на все четыре конечности, и закосолапил, пьяно повиливая толстым задом, в направлении к лесу.

— Всё, всё Еремею Горынычу расскажу! И как вы ульи у пчеловодов с пасек воруете, медовуху ставите, и как ты медведя споил!

— Да ладно те… — вяло отбрёхивался мужик.

— Иди щас же во флигель. Рожу отмой, переоденься, причешись, што ли… Горыныч нас через два часа наследнику, хозяину новому, всех представлять будет.

— Па-а-думаешь! — с пьяной бесшабашностью отмахнулся мужик. — Насле-е-дник… Тоже мне, амператор нашёлся… Я амператоров-то почище его знавал. С Петром Ляксеечем вот так-то вот, бывалыча, за одним столом сиживал…

Ворча и огрызаясь, словно его собутыльник-медведь, лесовик угрюмо побрёл в сторону флигеля.

— Ох, Яша-Яша, — покачала головой ему вслед Мария. — Ишь, без Василисы Митрофановны-то как распоясался…

Через минуту, когда все участники утреннего спектакля покинули сцену, Глеб Сергеевич, никем не замеченный, выглянул из своего убежища.

Естественная надобность подпёрла его уже, как говорится, по самое не могу.

Воровато оглядевшись, и убедившись в отсутствии людей поблизости, пребывая в растрёпанных чувствах, так и не найдя туалета, отставной чиновник углубился в малинник.

С наслаждением облегчившись, он выбрался из колючих кустов на открытое пространство, и на всякий случай сделал вид, что с интересом обозревает окрестности. А потом, поддёрнув резинку спортивного трико, которое всё равно сползало с живота и пузырилось на коленях, расслабленной походкой праздно гуляющего, направился назад в дом.

Завернул за угол, и услышал сразу:

— Товарищ! Гражданин… э-э… наследник! Можно вас на минуточку?

Дымокуров огляделся испуганно, и увидел перед собой старичка, явно перешагнувшего семидесятилетний рубеж — тщедушного, низенького росточком. Ранний визитёр был обряжен, несмотря на летнюю теплынь, в синий шерстяной костюм старомодного покроя, с закрученными слегка уголками лацканов пиджака, рубашку в зелёную блеклую клеточку, с широким и длинным галстуком, какие и не носят теперь, ядовито-жёлтой расцветки, да изрядно поношенные, пыльные штиблеты чёрного цвета.

Со всем этим нарядом пенсионера-общественника дисгармонировала чужеродная бейсболка заокеанского образца красного цвета с вполне патриотичной, впрочем, надписью на околыше: «КПРФ».

«Типичный сельский интеллигент — из бывших. Главбух колхоза, директор местной школы, а то и бери выше — парторг на пенсии», — резюмировал свои наблюдения Глеб Сергеевич. За последнее предположение говорило и обращение визитёра, почти вышедшее нынче из обихода — «товарищ».

— Слушаю вас, — подняв брови «домиком», вмиг надел на лицо привычную маску неприступного чиновника-бюрократа Дымокуров.

— Бывший преподаватель истории и общественных наук местной школы, а ныне хранитель Колобродовского муниципального музея, краевед Рукобратский Степан Порфирьевич, — протягивая сухонькую ладошку, представился гость. — А вы, я полагаю, наследник, новый владелец усадьбы?

Глеб Сергеевич, пожав руку, отрекомендовался, чувствуя себя неуютно по причине своего внешнего вида, непрезентабельного, и, должно быть, спросонок, довольно помятого. Попытался оправдать его неуклюже:

— Соловей, знаете ли… всю ночь! Прелесть, какая! Ну, я и решил глянуть, — указал на кустарник, — может быть, у него там гнездо?

Рукобратский кивнул рассеянно:

— Вполне вероятно… но я к вам, Глеб Сергеевич, собственно говоря, по делу. Крайне важному и чрезвычайно общественно-значимому!

Дымокуров, понимая, что неловко принимать гостя по важному делу так-то вот, топчась у крыльца в растянутом трико и шлёпанцах, в дом его пригласить не решился.

Впрочем, ветеран идеологического фронта всё понял и сгладил ситуацию:

— Вижу, раненько к вам заявился. Привык, знаете ли, чуть свет вставать. Мы ведь в прежние-то годы как работали? Ближе к народу! Доярки к пяти утра на ферму, и парторг туда же. Механизаторы в уборочную круглые сутки в поле — и я там. Чтобы люди видели — партия с ними! Не то, что ноне… — пренебрежительно отмахнулся он.

Однако Глеб Сергеевич, хотя и чувствовал себя с гостем человеком одного поколения, житейского опыта, поддакивать не стал. Ностальгии по прежним временам он не испытывал, ибо и в «нонешних», как выразился ранний визитёр, неплохо устроился.

А тот продолжал:

— Я ведь к вам, зачем пожаловал? Хочу в музей наш краеведческий пригласить. Я в нём должность директора занимаю. Ну, то есть не то, чтобы директора, — смутясь, поправился Рукобратский, — поскольку в единственном лице его штат составляю, а… кем-то вроде смотрителя и хранителя фондов. А вообще методистом в районном отделе культуры числюсь.

— Ну-ну, — нетерпеливо переступая шлёпанцами, подбодрил его Дымокуров.

— Вы к нам как, на временное пребывание прибыли? Или на постоянное место жительство?

— Там видно будет, — неопределённо, теряя терпение, пожал плечами отставной чиновник.

— И, поскольку вы, как я знаю, унаследовали эту усадьбу, — кивнул гость в сторону барского дома, — у меня к вам, как к новому владельцу, будет серьёзное предложение.

Дымокуров, теряя интерес к разговору, смотрел на визитёра, молча и выжидающе.

— У нас в музее есть замечательные, уникальные экспонаты. Но у вас здесь, — указал он на усадьбу, — огромное количество предметов старого помещичьего и крестьянского быта. Может быть, вы изыщите возможность передать что-то на хранение в наши музейные фонды? С прежней владелицей, Василисой Митрофановной, взаимопонимания по этому поводу мы не нашли…

Дымокуров поморщился.

— Я, знаете ли, тоже… не осмотрелся толком пока…

— Осматривайтесь, — серьёзно предложил Рукобратский. — А для начала в наш музей загляните. Он здесь, в доме культуры села Колобродово расположен.

— Хорошо, как-нибудь обязательно загляну, — пообещал Глеб Сергеевич.

— Завтра, в одиннадцать часов приходите, — уточнил визитёр. — У нас как раз сход граждан села Колобродово на это время намечен. По вопросу предстоящей нефтедобычи в Заповедном бору. Олигархи, знаете ли, рвутся к сверхприбылям, хотят и на нашу зелёную жемчужину лапу свою жадную наложить. Но я уверен — народ своё слово скажет. И на сходе дружно проголосует против намерений нефтяников войти со своей техникой, буровыми установками, и прочими механизмами, в бор. Что нанесёт непоправимый ущерб экологии реликтового лесного массива! А пока вот, — открыл он пластиковую папочку, — прошу вас подписать обращение граждан к федеральному правительству против разработки нефтяного месторождения в Заповедном бору…

Глеб Сергеевич открестился, замахав торопливо руками:

— Потом, потом… Я, знаете ли, должен сперва во всём разобраться…

— И ещё, — прихватив Дымокурова под локоток, доверительно склонился к нему Рукобратский. — Вы, я вижу, человек трезвый, вменяемый. Наш, можно сказать, человек! Так что вы поосторожнее тут…

— В смысле — где? — не понял Глеб Сергеевич.

— Здесь, в усадьбе. Я за её обитателями давно наблюдаю, — горячо зашептал ему в ухо визитёр. — И очень подозреваю, что люди они не простые…

— В смысле? — насторожился Дымокуров.

— В смысле — секта! — многозначительно пояснил Рукобратский. — Не успеете оглянуться, как вовлечённым в её сети окажетесь!

Визитёр поднёс указательный палец к губам — тихо, мол, и быстренько ретировался, приподняв на прощанье коммунистическую бейсболку за козырёк. Словно и впрямь от невода секты стремительно ускользал.

10

Доставив без происшествий и помех заветный чемоданчик в резиденцию губернатора, Надежда Игоревна пребывала в отличнейшем настроении.

Она окинула взглядом свой кабинет — просторный, расположенный на самом престижном, третьем этаже Дома Советов, куда каждое утро её невесомо и бережно возносил индивидуальный, повинующийся специальной пластиковой карточке, скоростной лифт.

Едва заняв эти, доставшиеся от предшественника, входившего в команду предыдущего главы региона, апартаменты, Барановская распорядилась провести здесь капитальный ремонт. Прежде всего — вынести прочь расставленные по углам пыльные снопы пшеницы якобы каких-то новых, выведенных местными учёными, сортов, снять со стены огромные фотографии комбайнов в полях, дымящихся труб заводов и фабрик, до которых никакого дела не было Надежде Игоревне. Пришлось заменить и мебель — старомодную, обтянутую зелёным сукном, прямо сталинскую какую-то, на современную, из пластика, толстого закалённого стекла и хромированного металла.

Вместо прежних стеллажей, забитых дурацкими папками с распоряжениями, экономическими программами, касавшимися в основном развития агропромышленного комплекса области, статистическими справочниками, монографиями по научному земледелию и прочей макулатурой, новая хозяйка кабинета развесила по стенам весёленькие эстампы, копии картин художников-абстракционистов.

Чтобы все, прямо с порога понимали — перед ними не ретроград какой-то, заскорузлый в своих бюрократических предпочтениях, а современный, не чуждый всем новым веяньям, руководитель.

При этом вполне патриотично настроенный, о чём должны были свидетельствовать портреты президента, премьер-министра страны, губернатора, рядком стоявшие в рамочках на рабочем столе — там, где некоторые менее ответственные товарищи легкомысленно размещают фотографии родных и близких.

Надежда Игоревна в очередной раз подивилась, глянув в своё отражение на чёрной полировке девственно-чистой пластиковой столешнице, как причудливы, бывают порой извивы судьбы. Ну, разве могла она, выпускница экономического факультета филиала коммерческого вуза, одного из размножившихся невероятно в 90-х годах, даже название которого в точности не вспомнит теперь, и мыкавшаяся в поисках работы по разным конторам их заштатного городка, представить, каких административных высот достигнет спустя десять лет!

Вице-губернатор — начальник управления по внутренней политики и внешним связям аппарата администрации Южно-Уральской области, — вот как правильно называлась её должность. Конечно, не первый заместитель губернатора, но… достаточно было осознавать, что, ни одно должностное лицо в регионе, включая глав городов и районов, не могло быть назначено без её одобрения и протекции.

Это прекрасно понимали обитатели всех пяти этажей Дома Советов. И когда встречались с Надеждой Игоревной невзначай где-нибудь на бегу, в коридоре, или, упаси боже, были вызваны к ней «на ковёр», то смиренно опускали глаза, кланялись истово, изображая покорность, «раболепие в спине», и готовность выполнить молниеносно и в срок любое её указание.

Приятные размышления вице-губернатора прервала нежная трель телефона — одного из многих, установленных на специальной тумбе в торце стола.

Трезвонил приметный, угольно-чёрного цвета, аппарат, «прямой» от Шишмарёва, нефтяника.

«Господи, ну что ещё ему надо? — с раздражением потянулась к трубке Барановская. — Вроде только что виделись…». А вслух проворковала в микрофон с придыханием, интимной хрипотцой в голосе:

— Руслан Антонович? Счастлива вновь вас услышать!

На что Шишмарёв, в свойственной ему хамской манере, рявкнул:

— Слышь, Надьк! У меня тут товарищ из Москвы. Из нашего головного офиса. Заместитель… э-э… — запнулся он, явно вглядываясь в какую-то бумажку, — генерального директора нефтяной компании по связям с общественностью. Усекла? Не хрен собачий, а вице-президент компании. Как ты — вице-под-губернатор, твою мать! — захохотал он оглушительно своей шутке.

Барановская, кривясь от солдафонского юмора нефтяного магната, прогулила, тем не менее, не меняя интонации, страстно:

— Усекла…

— Он сейчас подъедет к тебе. Обговорите, э-э, с ним проблемы выступающей против добычи нефти в бору общественности. Разэдак её мать!

— Жду! — выдохнула Надежда Игоревна, но Шишмарёв уже брякнул трубкой о телефон.

Специалистов по связям с общественностью, коих развелось нынче несметное количество — от федеральных структур, министерств и ведомств, гигантов-монополистов вроде «Газпрома» до захудалых жилищно-коммунальных управляющих компаний Барановская подразделяла на два вида.

Первые — по-чиновничьи вышколенные, одетые даже в летний зной в соответствии с дресс-кодом своих ведомств или компаний, в официальные мундиры с погонами и множеством звёзд, что делало их похожими на генералов каких-то «банановых» республик; либо обряженные в строгие чёрные костюмы, с непременными галстуками, с гаджетами в руках, солидными органайзерами для записей и дорогущими авторучками фирмы «Паркер».

Вторые — расхристанные, в растянутых джемперах, в продранных на коленях джинсах, с одной или двумя серьгами в ухе, в зависимости от пола, с замызганным, заляпанным пятнами кофе блокнотом, дешёвеньким диктофоном, копеечной пластмассовой авторучкой, рассованным по многочисленным карманам жилетки — «разгрузки».

И, хотя последние зачастую предпочитали корчить из себя этаких вольнодумных «пиарщиков», суть обоих типажей была одна: профессиональная готовность за «бабло» превозносить до небес одних, и стирать в порошок, рвать в клочья других, неугодных работодателю.

У Надежды Игоревны было в запасе с десяток таких прикормленных, хорошо натасканных псов обоего вида, которых она в любой момент по команде «фас!» могла спустить с поводка.

Однако пожаловавший в её кабинет заместитель гендиректора по связям с общественностью столичной нефтяной компании не соответствовал ни одному привычному для Барановской типажу.

Прежде всего, он был странно, вычурно одет.

Лето стояло жаркое, ртутный столбик термометра с утра держался возле отметки тридцати градусов по Цельсию, а потому кондиционеры в Доме Советов гнали прохладу в душные кабинеты на пределе возможностей.

Однако визитёр, о котором предупредил Шишмарёв, был обряжен в чёрный, до пят, наглухо застёгнутый на все пуговицы матерчатый плащ, прихваченный у горла шёлковым ярко-красным шарфом. На голове посетителя красовалась чёрная, широкополая шляпа, делавшая его немного похожим на актёра Боярского, приготовившегося сыграть какую-то особенно зловещую роль. Кисти рук с длинными пальцами были затянуты в чёрные, тонкой выделки кожаные перчатки.

Предположение о том, что этот гражданин только что прибыл, точнее, телепортировался и материализовался мгновенно на пороге кабинета из каких-то далёких северных краёв, где даже в июле идут холодные затяжные дожди вперемешку со снегом, опровергали тёмные зеркальные очки, призванные надёжно защищать глаза их владельца от солнца.

Незнакомец был высок, худ, неопределённого возраста — как слегка за тридцать, так и далеко за шестьдесят.

Экстравагантный вид пришельца не смутил Надежду Игоревну. Она давно привыкла не удивляться ничему в общении со столичными типажами.

«Больной какой-то, — заключила она по первому впечатлению. — А может, гомик!».

Тем не менее, хозяйка кабинета отважно встала на встречу, протянула визитёру свою холёную руку.

— Разрешите? — бесцветным, безжизненным каким-то голосом поинтересовался вошедший, отчего-то замявшись у порога.

— Да, конечно же! — воскликнула Барановская с ноткой возмущения тем, что посетитель мог усомниться в том, что в этом кабинете он — желанный гость. — Входите!

— Не люблю, знаете ли, без приглашения, — заметил незнакомец, и решительно шагнул за порог.

Осторожно пожал, едва коснувшись мёртвой кожей перчаток, протянутую приветливо руку вице-губернатора. Внимательно, склонив голову набок, выслушал её полный титул, и представился кратко в ответ:

— Зовите меня Люций Гемулович. О том, кто я и откуда, вам уже сообщили.

— Присаживайтесь! — указала ему на приставной столик у своего рабочего места Надежда Игоревна. — Чай, кофе? Водички холодненькой?

Не ответив, странный визитёр, шурша плащом, уселся на отведённое ему место, неторопливо снял шляпу, очки, и, оставаясь в перчатках, предвосхитил незаданный вопрос хозяйки кабинета:

— Фотодерматоз. Аллергия на солнце.

Барановская хотела было выдать в ответ что-нибудь этакое, сочувственное, но застыла с приоткрытым от удивления ртом.

И без непроницаемо-чёрного облачения лик Люция-как-его-там, прости Господи, Гемулыча, кажется, показался вице-губернатору завораживающе страшным.

Длинные белые, забранные в короткую косичку на затылке, волосы. Не седые, с серебристым отливом, а именно белые первозданно, лишённые пигмента, будто перекисью водорода обесцвеченные (уж Барановская-то, побывавшая в юности и блондинкой, отлично знала в том толк).

Однако самое жуткое впечатление производили глаза — рубиново-красные, они огнём адским отсвечивали откуда-то из невообразимой глубины бездонных колодцев зрачков.

Глаза пылали, словно раскалённые угли в преисподней, подсвечивая алебастрово-белую, обескровленную, будто до последней капельки, безжизненную кожу лица.

«Альбинос!» — сообразила, наконец, Барановская.

Она где-то слышала, или читала раньше, что бывают такие люди — с врождённой патологией — отсутствием пигмента, но никогда их прежде не видела. И надо же — сподобилась воочию встретиться в собственном кабинете!

Как не странно, на душе её враз полегчало. «Дефективненький ты мой», — с некоторой толикой презрительного сочувствия подумала она, при этом аура зловещей таинственности, окружавшая столичного гостя, вмиг улетучилась.

— Чем обязана такому вниманию с вашей стороны? — перехватывая инициативу, поинтересовалась вице-губернатор.

Люций Гемулович уставился на неё своими жуткими глазами, словно рентгеновскими лучами насквозь пронзил, изучил, высветив нутро собеседницы до каждой жилки и косточки, и кивнул, удовлетворённый результатами исследования, едва растянув бескровные губы в улыбке.

— Надежда Игоревна, — начал он, чётко, по буквам, как иностранец, выговаривая слова. — Я счёл необходимым встретиться с вами потому, что моё руководство, — он многозначительно обратил взор к потолку, — и меня лично тревожит чрезвычайная ситуация, сложившаяся в вашем регионе накануне значимого для всей страны события — начала добычи нефти в Заповедном бору.

— Да ничего страшного! — отмахнулась от опасений визитёра Барановская. — Есть кучка бузотёров из числа безответственных депутатов-популистов, блогеров, и прочих диванных хомячков в соцсетях, которые воду мутят. Но мы разработали комплекс мероприятий, призванных повлиять на общественное мнение…

— Я не закончил, — ожёг её пылающими очами Люций Гемулович. И продолжил невозмутимо, всё так же размеренно, будто каждое слово на клавиатуре компьютера по букве печатал. — Обо всех ваших мероприятиях, и проведённых, и запланированных, мне хорошо известно. Они оказались недостаточно эффективными. В массе своей жители Южно-Уральской области настроены категорически против начала разработки нефтяного месторождения в Заповедном бору…

Надежда Игоревна дёрнулась было, но тут же, осела под жутким пронзительным взглядом столичного гостя, как школьница, сложила руки послушно перед собой на столе, демонстрируя внимание и почтение.

— Об этом свидетельствуют опросы населения, проведённые нашей социологической службой, и носящие, разумеется, закрытый характер. К тому же, — Барановская получила очередную дозу радиации от пронзившего её взгляда, — существуют некоторые обстоятельства, о которых вы просто не знаете.

— Э-э… — подала было голос вице-губернатор, но красноглазый гость продолжил, не вдаваясь в подробности.

— А потому я сейчас вылетаю в село Колобродово. Прошу вас немедленно прислать за мной вертолёт, обеспечить гостиницей, автомашину соответствующего класса с водителем. Ну и, — улыбнулся вдруг одними губами, не дрогнув гипсовой маской лица собеседник, — максимальное содействие муниципальных властей.

Сказал, как отрезал.

Будто загипнотизированная, Надежда Игоревна потянулась к одному из телефонов, начала набирать номер управления автотранспортом администрации области, в чьём ведении находились и винтокрылые машины.

Только услышав в трубке сигнал и ответ диспетчера, поняла вдруг, что номер телефона она набрала, словно заворожённая, не думая, не помня его, тем не менее, абсолютно и безошибочно правильно.

А ещё отчего-то подумала с ноткой суеверного страха, что этому Люцию Гемуловичу по должностным обязанностям подошла бы не служба по связям с общественностью на этом свете, а, например, с потусторонними силами. Теми, что таяться до поры в неведомых, скрытых от людских глаз глубинах, и откуда человечество качает неустанно питающую всю жизнедеятельность нынешней цивилизации густую чёрную кровь с тяжёлым сернистым запахом преисподней — нефть…

11

Строевой смотр, устроенный Еремеем Горынычем для нового владельца усадьбы, вполне удался.

На задах барского дома, на площадке, выложенной булыжником, на стыках которого пробивалась чахлая травка, замерла, расположившись не по ранжиру вся имеющаяся в наличии, как заверил домоправитель, дворня.

Глеб Сергеевич приоделся по торжественному случаю своего представления личному составу имения в светлые брюки, летнюю рубашку в синюю клеточку и новые, оранжевой кожи, не ношеные почти сандалеты. На голову он водрузил соломенную шляпу, валявшуюся в его квартире в кладовке с незапамятных времён, с давней поездки к морю, в Адлер, и вот, наконец, пригодившуюся.

Дымокуров прошёлся не торопясь и заложив руки за спину, вдоль шеренги.

Левофланговой в ней, вопреки уставам строевой службы, предписывающим построение по росту, а не по возрасту, оказалась давешняя бабка из ночной сцены с огромной бочкой.

Старушка при ближайшем рассмотрении оказалась маленькой, сгорбленной, высушенной временем. Согбённая возрастным сколиозом почти пополам, она опиралась на толстенную, отполированную временем, кривую и сучковатую клюку. Бабка была обряжена по вечной старушечьей моде, в выцветшую до изнанки, неопределённо серого оттенка, шерстяную кофту, мешковато сидевшую на ней длинную, колоколом, застиранную до белизны юбку, из-под которой выглядывали… — Дымокуров сперва не поверил своим глазам, — босые ноги с кривыми грязными пальцами и длинными, не стриженными давно, жёлтого цвета, ногтями.

Наряд старушки довершал ситцевый платочек, покрывавший седые космы, которые всё равно выбивались из-под него, торчали на висках пучками в разные стороны.

Сразу за бабкой в строю челяди возвышались два молодца, которым Глеб Сергеевич макушкой едва доставал до середины богатырской груди.

Вид у парней был простецкий, придурковатый даже. Оба не сводили с нового владельца усадьбы василькового цвета глаз, что называется, «ели глазами начальство» так сосредоточенно, что забыли закрыть раззявленные в восторженном удивлении рты.

Одеты они были без затей — в белые нательные рубахи с жёлтыми, как на солдатских кальсонах прежних времён, пуговицами, бесформенные хлопчатобумажные штаны, заправленные в огромного размера, стоптанные вкривь и вкось кирзовые сапоги, давно не чищенные, и от того приобретшие бурый цвет.

Завершали шеренгу знакомые уже Дымокурову персонажи — угрюмый, заросший чёрной бородой по самые брови мужик, так и не переодевшийся по случаю представления, и остававшийся всё в том же камуфляже и броднях, и повариха. Она же кухарка, и, похоже, «прислуга за всё» в барских покоях, Мария, в накрахмаленном белом переднике.

Слегка растерявшись, и оглянувшись беспомощно на маячившего за его спиной, словно взводного старшину, Еремея Горыныча, Глеб Сергеевич выдал, тем не менее, что-то приличествующее ситуации, молодецко-бодрое:

— Здравствуйте, товарищи!

И не удивился бы, услышав в ответ дружное, что-то вроде: «здрав… жел… тов… командир!»…

Но шеренга молчала.

Парни конфузливо потупили взор, диковатого вида мужик, наоборот, возвёл очи к небу, демонстрируя независимым видом, что плевать он хотел на нового владельца-наследника. Повариха улыбалась вопрошающе, словно интересовалась ненавязчиво, «чего изволите»? И только старуха, бочком, по сорочьи, выпорхнув на шаг из строя, глянула угольно-чёрными, с антрацитным блеском, совсем не старческими глазами.

— Ой, вижу, касатик, много вопросов твой разум терзают, а впереди ждёт тебя дорога в казённый дом. Только недолго ты в том казённом доме-то будешь…

Дымокуров недовольно поморщился.

— Мне шестьдесят один год, бабуля. И всяким гадалкам-ворожеям я сроду не верил. А в казённом доме я уже был. Тридцать годков отработал в нём. Вот, на пенсию вышел… — и, напустив на себя строгий вид командира, принимающего строевой смотр, обернулся к Еремею Горынычу. — Почему босая? Обувки нет?

Тот хмыкнул загадочно. А бабка затараторила:

— Это, сынок, чтобы, значит, силу от земли нашей матушки черпать. Босиком-то оно лучше действует.

— А зимой как же? — полюбопытствовал Глеб Сергеевич, вспомнив одного сумасшедшего, Порфирия Иванова, кажется, популярного в своё время в народе. Тоже в одних трусах и босиком зимой по улицам бегал. И здесь — то же?!

— Нет, зимой в валенках, — объяснила старушка. — Валенки, они ведь натуральный продукт, из чистой овечьей шерсти. Так что флюиды от земли без помех пропускают.

Дымокуров понимающе покивал головой. И не без тайного умысла продолжил допрос.

— А здесь, в имении, чем занимаетесь?

— А что Еремей Горыныч велит, то и делаю, — словоохотливо разъяснила бабка. — Я у них вроде фершала. Хворобу любую лечу. Травку целебную в бору собираю. Опять же — огород, скажем, прополоть, во дворе подмести…

— А пенсия-то у вас есть? — с фальшивым участием уточнил Дымокуров.

— Пенсии нет, — с сожалением покачала головой бабка. — У меня трудового стажа — тыща лет, да бумаг, справок о том не имеется…

Глеб Сергеевич опять покивал сочувственно, размышляя про себя, что придётся, судя по всему, бабку в богадельню сдавать, на полный государственный пенсион.

А старушка махнула рукой беззаботно.

— Да я о том не волнуюсь. Проживу. Мы ж здесь все сродственники!

— Родственники? — опять обернулся за пояснениями к домоправителю Дымокуров.

Тот замялся слегка.

— Собственно говоря, так и есть… Баба Ягода, — кивнул он на старушку, и Глеб Сергеевич подивился непривычному имени. — Баба Ягода старшая сестра Василисы Митрофановны…

— Родная! — не без гордости уточнила та. И сообщила, лучась морщинистой улыбкой. — А ты, Глебушка, стал быть, племяш мой.

— Выходит, что так, — подтвердил Еремей Горыныч. — А это сыновья бабы Ягоды. Тоже, племянники э-э… бывшей владелицы… Семён и Соломон.

Парни вытянули руки по швам, развернули широченные плечи, выпятили на дружном вдохе гренадёрские груди.

— Орлы! Мастера на все руки, и бойцы отменные! — не без гордости представил их домоправитель.

— Я их «двое из сумы» зову, — встряла бабка. — Я их в лесу, значится, зимой родила. За дровами ходила. Ну, а как родила, снегом отёрла, да и в суму положила, чтобы они оба-двое у меня не замёрзли. Потом, в избе-то, ржаным тестом обмазала, да в печи запекла. Вон, какие они у меня вымахали! Здоровенные бугаи… Ума, правда, не великого, но уж какие есть, обратно не лезть…

Сыновья при этих словах матери потупились, залились на щеках румянцем.

Глеб Сергеевич похвалил снисходительно.

— Парни — загляденье. Семён и Соломон, значит?

Бабка, шмыгнув носом, поправила платочек на голове.

— Да, видел бы их отец, супруг мой покойный, Кощеюшка, вот бы порадовался!

Дымокуров хмыкнул про себя, отметив странное имя бабкиного супруга. Но как только не зовут близкие друг друга в семейном кругу! Зая, Солнышко, Пузатик… А этот, видать, худой был, раз Кощеюшкой прозвали. Чего ж удивляться, что давно помер?

— Я-то им сперва другие, родовые имена дала, — вещала между тем разговорчивая старушка. — Но, то имена секретные, чужим знать их не положено, чтоб, значит, не сглазили. А так-то, на людях, «Двое из сумы» их звала. Они ж обличием-то одинаковые, будто в зеркало друг на дружку смотрятся. А как в армию их забрили, начали там шагистике обучать. По команде, налево — направо вертаться. А они не понимали того. Ну, старшой-то, и сунул им за голенища одного сапога пук сена, другого — соломы. Так и командовал: «Се-ено! Ать-два! Соло-о-ма! Ать-два!»

Еремей Горыныч цыкнул на старушку:

— А ну, Ягода Митрофановна, кончай разговорчики!

Та заполошно замахала руками:

— Да я ж чо? Я ж поясняю. Да и давно это было, ишшо когда Наполеон войной на нас шёл!

Дымокуров едва сдержал потаённую улыбку. Совсем бабка сбрендила. Парням от силы лет по тридцать… Нет, придётся с ней что-то решать…

— А что ж не женатые-то? — уже по-свойски полюбопытствовал он.

— Молодые ишшо… — насупилась бабка. — Да и невест в округе нет подходящих. Нам же не абы, какие вертихвостки нужны, а женщины сурьёзные, работящие. И што б наших кровей, нашей породы желательно. А где таких таперича искать? На тыщи вёрст вокруг — ни единой души. Вот, тя еле нашли…

Домоправитель, подхватив ненавязчиво нового владельца усадьбы под локоток, повёл дальше вдоль строя, прервав решительно этот становившийся всё более бессмысленным диалог с выжившей из ума старухой.

— А это Яков, — представил он угрюмого мужика в броднях. — Лесовик! Можно сказать, наш главный добытчик и кормилец. День и ночь в бору промышляет. Зверя, птицу к столу. Лосятинку, кабанятинку. Рыбку знатную в местной речке Боровке ловит. Опять же — грибы, ягоды, смотря что по сезону, пудами таскает.

На что Дымокуров заметил не без ехидства.

— А ещё цветной металл с электроподстанций… — и, на правах нового хозяина, твёрдо глядя в глаза мужику, опознал безошибочно. — Это ж вас давеча полицейские с медным ломом в бауле в поезде прихватили?

Мужик с независимым видом, не удостоив Дымокурова ответом, изучал заинтересованно белесоватые, не сулящие дождя облака в небесах.

Зато Еремей Горыныч, сразу смекнув, о чём речь, напустился на мужика.

— Опять? И зачем тебе, интересно, тот металл понадобился? В скупку сдать?

— Да не-е… — осклабился лесовик, сверкнув на редкость белыми, молодыми зубами. — Лесопилку обесточил. Они там столько кругляка наваляли… Хороший лес, здоровый, под топор пускают…

Домоправитель покачал головой сокрушённо.

— Ну сколько раз говорить можно — не те времена нонче, не такими методами с незаконными вырубками бороться нужно. У тебя ж егеря знакомые — шепнул бы. Акт составили…

— Да купили они всех, — в отчаянье махнул Яков рукой. — И егерей, и полицию. Так обложили со всех концов, что хоть опять за топоры да вилы мужикам браться…

Еремей Горыныч предупредил настоятельно.

— Гляди, Яков! Упекут сызнова тебя туда, куда Макар телят не гонял. Аль прошлый урок впрок не пошёл?

— Пущай споймают сперва! — вскинулся мужик. — Я от энкаведе по тайге из лагерей бегал, а от этих-то, нонешних ментов — раз плюнуть!

Домоправитель повернулся к Дымокурову, развёл руками беспомощно.

— Ну что тут поделаешь? Такой своенравный! С ним только Василиса Митрофановна и управлялась. Так-то он мужик хороший, в работе безотказный. И лес любит, жизни без него не представляет…

Глеб Сергеевич, тоже сожалея будто бы, сочувственно покивал головой. А сам подумал, что с такой дворней, сумасшедшей, дебиловатой да вороватой, проблем точно не оберёшься!

А между тем дошёл черёд и до поварихи — дородной женщине, чей возраст можно было определить и в тридцать, и в сорок лет. Она прямо-таки лучилась улыбкой, и лунообразное лицо её со здоровым румянцем на пухлых щёчках будто свидетельствовало о доброкачественности и полезности для организма приготовляемой ею пищи.

— С Марией нашей искусницей вы уж точно знакомы, — остановился домоправитель возле поварихи, облаченной в белый передничек и такой же первозданной чистоты, хрустящий от крахмала колпак. — Не баба, а скатерть-самобранка. Любые яства, даже заморские, вмиг приготовит. Были бы продукты. Я уж и не знаю, где она все эти шашлыки да пловы, люля-кебабы разные подсмотрела, у кого научилась? Всю жизнь в имении прожила…

— Может, по книгам кулинарным? — высказал предположение Дымокуров. — Или в Интернете — сейчас там каких рецептов только нет!

Повариха ещё больше зарделась смущённо, а Еремей Горыныч пояснил снисходительно.

— Она у нас читать не умеет…

— Как так? — искренне на этот раз удивился Глеб Сергеевич.

— Да так, — пожал плечами домоправитель. — Как-то не задалось с самого детства. Её за букварь, азбуку, а она — за рукоделие… Она ещё и шьёт, и кроит прекрасно. И уборку в дому делает — лучше всякого пылесоса. После неё ни пылинки, ни соринки не остаётся…

— Вы мне только скажите, из чего блюдо состоит. Из каких… э-э… ингредиентов. А я мигом соображу, как его приготовить. — Потупясь, объяснила Мария.

Старушка опять встряла:

— На выданье девка! И не рожала ишшо. И воспитания правильного. Хранительница, как это говорят? — домашнего очага! Не то, что вертихвостки нынешние. Ни сварить, ни убраться. Только ногти холить… Маникюр да педикюр… Тьфу, прости меня господи!

Еремей Горыныч опять окоротил бабку взглядом.

«Эту, пожалуй, оставлю…» — решил про себя Дымокуров по поводу будущего Марии, а вслух, окончательно войдя в роль барина, поощрил всех присутствующих кивком снисходительно:

— Благодарю за службу!

А вся шеренга вдруг в ответ грянула — не стройно, но разом:

— Рады стараться, ваше благородие!

Глеб Сергеевич едва не прослезился растроганно:

— Ну вы, братцы, даёте… вот уж услужили, уважили…

Когда дворня разошлась по своим не слишком ясно представляемым Дымокуровым домашним делам, он, обозревая просторный двор, как бы невзначай поинтересовался у домоправителя:

— Я вот, Еремей Горыныч, понял так, что вы здесь все вроде бы родственники… Баба Ягода родная сестра Василисы Митрофановны, Семён и Соломон, выходит, племянники. Яков с Марией… — Глеб Сергеевич выжидательно уставился на домоправителя.

— Брат и сестра. Они… э-э… Василисе Митрофановне тоже вроде племянников приходились.

— А вы? — прямо спросил Дымокуров.

Еремей Горыныч замялся.

— Я… я брат Василисы Митрофановны. Сводный. У нас отцы разные были. А Яков с Марией — мои, значится, сын и дочь.

Только теперь отставной чиновник сообразил, что во внешности всех обитателей имения была одна, сходная черта. Все они имели немного странное, удлинённое строение черепа. Фамильная, судя по всему особенность. Делавшая их отдалённо похожих на древнеегипетскую принцессу Нефертити, кокой её изображают в профиль на барельефах. И у Глеба Сергеевича голова была той же формы, с выдающимся затылком, только, пожалуй, чуть менее выраженной. За эту «головку тыковкой» он немало натерпелся от сверстников в босоногом детстве. Как-то, в зрелых уже летах, он узнал, что у медиков такое строение черепа называется «долихоцефалией». Ничего особенного, никакой патологии. Вариант, так сказать, нормы.

— А супруга ваша? Тоже здесь проживает? — полюбопытствовал у Еремея Горыныча Дымокуров.

— Померла. — Коротко сообщил домоправитель.

— Поня-а-тно… — протянул Глеб Сергеевич.

Хотя абсолютно непонятным для него оставалось главное. Почему при таком обилии близких родственников под боком тётка отписала всё имущество ему, племяннику Дымокурову, которого и видела-то раз в жизни много-много лет назад…

Однако об этом отставной чиновник решил пока у Еремея Горыныча не спрашивать.

12

Сразу же после встречи с Барановской Люций Гемулович вылетел на трескучем вертолёте в Колобродово. Прибыв на место, встал на постой в ведомственной гостинице нефтяников, которую те успели обустроить на опушке бора, перепланировав и проведя евроремонт в помещении закрытой по причине оптимизации сельского здравоохранения местной участковой больнички.

Не откладывая дела в долгий ящик, Люций Гемулович сразу же решил тщательно изучить сложившуюся здесь диспозицию противоборствующих сторон.

Конечно, он мог бы отправить сюда, на «полевые работы», кого-нибудь из младших клерков, — неудавшихся журналистов, жадных до денег политтехнологов, социологов, и прочую «пехоту», подвизавшуюся в пиар-службе нефтяной корпорации.

Однако здесь, в Заповедном бору, он должен был действовать сам, ибо не мог позволить себе передоверить, кому бы то ни было важнейшее в своей жизни дело.

Оседлав чёрный, похожий на катафалк, джип, предоставленный любезно всё теми же томившимися на подступах к реликтовому лесу нефтяниками, Люций Гемулович, скрывшись за тонированными стёклами на заднем сидении, приказал водителю сперва объехать село, а потом и опушку бора, свернув на дорогу, ведущую к воротам имения.

Скомандовал водителю постоять там, обозревая старинную усадьбу. Никто не вышел к автомобилю, не полюбопытствовал насчёт цели визита.

Люций Гемулович смотрел на помещичий дом пристально сквозь тёмные очки, словно на вражескую цитадель в бинокль, прикидывая, как сподручнее будет штурмовать её короткое время спустя.

И если бы кто-то смог заглянуть под непроницаемые внешне зеркальные стёкла, то отшатнулся в ужасе, поразившись тому, сколько ненависти и злобы, какое адово пламя полыхает в этих красных, не выносящих солнца, колодезной глубины, глазах.

Осмотрел Люций Гемулович и технику нефтедобытчиков, расположившихся до поры в чистом поле — разобранные пока, покоящиеся на автомобильных платформах стальные каркасы вышек, бурильные установки, поблескивающие масляно трубы для скважин, жилые вагончики, передвижные дизель-электростанции и даже полевые кухни, над котлами которых курился вкусный, ароматный парок гречневой каши с говяжьей тушёнкой.

Вернувшись в Колобродово, уже подробнее, пристальнее вгляделся в дышащий на ладан, с облупившейся штукатуркой, сельский клуб, церковь в строительных лесах, установленных, судя по почерневшим от времени доскам сходней, много лет назад, и хмыкнул удовлетворённо.

Наведался Люций Гемулович к главе сельского поселения — неопрятного, толстого мужика с жуликовато бегающими глазами и отчётливым запахом перегара изо рта, который тот безуспешно пытался перебить мятной жевательной резинкой. С главой накануне плотно поработали представители нефтяной компании, купив совсем не дорого его лояльность и сделав своим безусловным сторонником.

Глава услужливо вручил Люцию Гемуловичу стопку заготовленных загодя справок о состоянии экономики и социальной сферы села, составе населения. Попутно передал список ЛОМов — так сокращённо называют социологии лидеров общественного мнения, авторитетных граждан, — учителей, работников культуры, руководителей действующих на данной территории предприятий, заслуженных пенсионеров, активистов партий и движений, а так же священнослужителей, к чьим словам, суждениям прислушиваются односельчане. Списки были старые, ещё с прошлой избирательной компании в Государственную Думу, в ходе которой ЛОМы вовсю использовались органами местного самоуправления в агитации за «партию власти». Однако, как заверил глава, вполне актуальные.

Прощаясь, столичный гость прихватил со стола сельского главы свежий номер областной газеты «Вестник Южного Урала».

Вернувшись в номер гостиницы — весьма скромный, аскетичный даже, можно сказать, с деревянной койкой, прикроватной тумбочкой и письменным столом у единственного окна с видом на бор, Люций Гемулович первым делом обратился к газете.

Здесь, как и ожидалось, на третьей, щедро проплаченной накануне пиар-службой нефтяников странице, размещалась статья, занявшая всю полосу, и подписанная главным редактором издания Анатолием Цепопесовым.

Называлась она броско и вызывающе: «Зачем он нужен, этот бор?»

В ней автор кратко напомнил о страстях, разгоревшихся в общественности Южно-Уральской области вокруг начинающейся добычи нефти в Заповедном бору.

Журналист с подробностями, вышибающими слезу читателя, описал удручающее состояние, в котором сегодня пребывает этот уникальный лесной массив.

«На каждом шагу, забредшему в бор туристу, встречаются поваленные стволы огромных сосен, прелая хвоя, гниющий валежник хрустит под ногой. Сырость, лишайники, плесень. Чувствуется, что здесь, в дебрях реликтового леса, редко ступала нога человека. Сумрак, буреломы, дикость и запустение», — так описывает Цепопесов свои впечатления от посещения Заповедного бора.

«А между тем, — продолжает журналист, — реликтовый лесной массив достоин другой, лучшей участи. С приходом сюда нефтяников в благоустройство бора будут вложены значительные финансовые средства. Появятся рекреационные зоны для комфортного отдыха горожан. Сквозь непролазную чащу, где сейчас обитает лишь непуганое зверьё, проложат асфальтовые дороги и даже специальные бетонированные тропки для пеших и велотуристов. Там, где хоронятся нынче в чаще лоси, кабаны и медведи, появятся кемпинги, гостиницы, кафе и рестораны, теннисные корты, волейбольные площадки, развлекательные аттракционы для отдыхающих. На заросших пока диким тальником, где сейчас плещутся только бобры, но облагороженных в перспективе, берегах речки Боровки будут обустроены пляжи. Здесь любой сможет позагорать на песочке, провести культурно досуг с друзьями или семьёй, выпить, поесть шашлычка. Чистенький, прозрачный по-европейски лес, безопасный и комфортный для горожан — вот какой Заповедный бор нам нужен!» — с пафосом заключил журналист.

Люций Гемулович с удовлетворением отложил газету. Пальцами, по-прежнему затянутыми в лайковые перчатки, ловко пробежал по клавиатуре. На дисплее айфона последней модели высветился номер главного редактора «Вестника Южного Урала».

Услышав ответ, похвалил сдержанно.

— Молодец, Анатолий. Ловко это у тебя получилось. Особенно про рекреационную зону. Заповедный Бор действительно должен стать любимым местом отдыха южноуральцев. А не пребывать в нынешней первозданной дикости и запустении… Да, спонсорская помощь вашей газете перечислена уже в полном объёме, как договаривались. А ты, Анатолий, в банковскую карту, что я тебе в прошлый раз вручил, загляни. Будешь приятно удивлён суммой, которая к твоему счёту добавилась. Продолжай в том же духе. Уверен, руководство областью по достоинству оценит твою активную гражданскую позицию в этом вопросе. Жду новых публикаций…

Отложив мобильник, Люций Гемулович подошёл к окну, снял зеркальные очки, и уставил свои пугающие глаза на зеленеющий в сотне метров от гостиницы лесной массив.

Смотрел пристально, оценивающе. Словно, выставив дальномер за бруствер окопа, вражеские позиции изучал.

Тот, кого в миру звали Люцием Гемуловичем, прожил долгую жизнь. Немыслимо, невозможно, невообразимо длинную, в сравнении с теми, с кем на нынешнем, очень коротким отрезке бесконечного бытия свела его на мгновенье судьба. А потому и людей, встречавшихся на его вечном пути, он либо не замечал вовсе, отмахиваясь от них, как от безвредной мошки, что висит порой летними вечерами туманным облачком у лица, не кусая, а лишь досаждая слегка, либо прихлопывал, походя, не задумываясь, если эти микроскопические создания пытались нанести ему комариный укус.

Каких-либо нравственных ограничений для себя в общении с людьми он не ощущал вовсе, да и самого понятия «нравственности» для него не существовало. Ибо выдумали и внедрили в сознание людей тысячелетия назад такие представления, как «нравственность», «совесть», «любовь» как раз эмиссары тех сил, что противостояли сейчас Люцию Гемуловичу в Заповедном бору.

Впрочем, некоторые ограничения в деятельности так называемого Люция Гемуловича в нынешней реальности всё же существовали. И хотя во многом пределы дозволенного для себя он устанавливал сам, совсем уж не считаться с тем, что называла «приличием» окружая его людская мошкара, тоже не мог.

Потому что, чего уж там греха таить, ему, несмотря на всё их ничтожество, нравилось иметь дело с людьми. Нравилось манипулировать ими, ввергать в соблазн, заставлять проявлять слабость, худшие качества человеческой натуры, а потом наказывать жестоко, наблюдая, как они мучаются в отчаянье, в непонимании и безверии.

И без таких, пустячных, в общем-то, развлечений, его вечная, по сути, жизнь, совсем не имела бы смысла.

Отсюда проистекало и его стремление подолгу оставаться среди людей, мимикрировать, сходить за «своего», легко просчитывая правила игры на властном небосклоне, вживаться в среду элит, шагать безудержно по карьерной лестнице до таких головокружительных высот, пределы которых он сам себе устанавливал.

Одним из таких пределов была насущная необходимость всё время оставаться в тени. Как в буквальном смысле, поскольку он физически не переносил солнечного света, так и в переносном — он просто не мог позволить себе стать настолько публичной фигурой, чтобы привлечь пристальное внимание широкой общественности, включая соответствующие структуры, от спецслужб до любителей покопаться в чужом грязном белье журналистов. Ковырнув поглубже, в прошлом Люция Гемуловича они могли бы наткнуться на такое…

И в этом смысле его нынешняя, малоприметная для стороннего глаза, но очень влиятельная должность в нефтяной компании с государственным участием, как никакая другая идеально соответствовала целям и устремлениям того, кого окружающие знали, как Люция Гемуловича.

Никто, — ни в руководстве компании, да что там, бери выше — на всём белом свете, не знал, чего на самом деле добивается этот странный человек в чёрных, непроницаемых для живительных солнечных лучей, одеждах. К чему стремиться, в чём заключается конечный результат его неустанной многовековой деятельности.

Никто, кроме неких божиих созданий, обитавших в глуши Заповедного Бора. Жалкой горстки представителей не слишком многочисленного, но влиявшего некогда самым решительным образом на судьбы всего рода человеческого, народа.

Народа, о существовании которого на протяжении всей своей многотысячелетней истории человечество только догадывалось. Воспринимая его лишь как персонажей многочисленных сказок, мифов, легенд и преданий.

И потому, как полагал Люций Гемулович, Заповедный бор, а, главное, живущий в нём неприметный народ, должны быть безжалостно уничтожены.

13

А Глеб Сергеевич тем временем знакомился с доставшимся ему в наследство хозяйством.

По узкой тропке, влажной и мягкой от частых поливов, Еремей Горыныч повёл нового владельца вдоль огорода, который оказался довольно обширным, соток тридцать, не меньше.

— Здесь у нас овощи, — объяснял он, тыча пальцем в направление грядок, — морковь, свёкла, капуста, лучок. Картошка, само собой. Куда ж в наших краях без картошки? Там — репа, брюква на корм скоту…

Дымокуров, совсем не разбиравшийся в садово-огородных делах, видел перед собой лишь ряды зелени, э-э… ботвы, кажется, не различая, какой овощ и где произрастает. Зелени, которая дружно, ровными, тщательно прополотыми рядками, прямо пёрла из земли, и даже на взгляд непосвящённого в таинства земледелия человека, выглядела сытой, здоровой.

— У нас ещё дальше, в лесу, делянка расчищенная есть, — увлечённо пояснял домоправитель. — Там полоски овса, ячменя, ржи — на фураж. В хозяйстве лошадь, две коровы, тёлочка, бычок на откорме. Три свинки, коз десяток. А ещё птица — куры, утки, гуси, индюшки. Цесарок держим — вкусная птица, но дикая. И крик у неё — противный такой, если услышите — не пугайтесь. Зато как колорадского жука лопает — только давай! Так что у нас в огороде никакой химии. Всех вредителей птицы уничтожают.

Глеб Сергеевич слушал внимательно, кивал удовлетворённо, послушно поворачивая голову и обращая взор туда, куда направлялся указующий перст Еремея Горыныча.

Он осмотрел конюшню, стойло меринка Тихони, который отсутствовал в данный момент потому, что отправился с Соломоном и Семёном за сеном на дальний покос. Увидел птичник, где квохтали, кукарекали и гоготали пернатые. Посторонившись, пропустил отряд гусей, шагавших важно, переваливаясь плоскостопно на перепончатых лапах по дорожке в сторону заросшего камышом и рогозом пруда, который, конечно же, так же имелся в этих бывших помещичьих владениях.

Домоправитель продемонстрировал Дымокурову амбар, забитый съестными припасами — мешками с мукой и крупами на сколоченных из неструганных досок деревянных настилах, ряды закрученных стеклянных банок на полках по стенам с консервированными помидорами, огурцами, вареньями из разных ягод. Осмотрел бочонок с мёдом — засахарившимся уже, мутновато-жёлтым, как топлёное масло. Заглянул опасливо в глубокий погреб, где таились в прохладном сумраке дубовые бочки с квашеной капустой и солониной.

— У нас здесь, знаете ли, практически полный продовольственный суверенитет. Независимость, — с гордостью пояснял домоправитель. — Случись там, на Большой земле, — неопределённо махнул он рукой окрест, — какой-нибудь глобальный катаклизм, голодуха, — мы здесь всем необходимым для автономного существования обеспечены. Вода во дворе, в колодце. Дрова в лесу. Еда в огороде, в хлеву. Продукты по амбарам да погребам. Всё при нас. Всё под боком. Ну и, руки, конечно, и голова на плечах. Трудись — не ленись, как потопаешь — так и полопаешь…

А Глеб Сергеевич, знакомясь с хорошо отлаженным, содержащимся, судя по первым впечатлениям, в образцовом порядке, хозяйством, не мог понять своей роли в нём. Своих должностных, так сказать, как владельца, обязанностей.

Об этом он прямо, не откладывая в долгий ящик, поинтересовался у Еремея Горыныча, когда они возвращались в господский дом.

Однако тот как-то легко, едва ли не с оттенком пренебрежения, отмахнулся от вопроса нового владельца. Дескать, не переживайте, всему своё время, отдыхайте пока в своё удовольствие…

Видимо, заметив тень обиды, скользнувшей по челу Дымокурова, домоправитель поспешил объяснить:

— Вы, разлюбезный Глеб Сергеевич, вспомните, как в прежние времена-то помещики жили? Летом, конечно, хлопотали по хозяйским делам — посевная, сенокос, уборочная. Заготовка продуктов — соленья там, варенья. Осенью — охотой баловались. С борзыми, на лошадях. Зайца, лису, волка травили. Или пешим ходом дичь полевую добывали — куропаток, дроф, уток да гусей по озёрам, вальдшнепа, глухаря, тетерева в лесу. Царская забава! Зимой — балы закатывали, сами по гостям ездили. — Еремей Горыныч, поддержав за локоток едва не споткнувшегося о бровку грядки отставного чиновника, мечтательно закатил глаза. А потом продолжил с осуждением. — А нынешние, те, что посостоятельнее? Понастроили трёхэтажных коттеджей, в том числе и здесь, в бору, отхватили гектары земли, а толку? Отдыхать-то им некогда! Сидят по своим фирмам, конторам, или мотаются в разъездах, крутятся целый день, как белка в колесе — деньги делают. А жить-то и недосуг! В лучшем случае вырвутся сюда, в Заповедный бор, раз в месяц, да ещё с девками, в бане напарятся, напьются до свинского состояния — вот и весь отдых. А природы, леса они и не видят!

Глеб Сергеевич внимал домоправителю, а воображение его уже рисовало услужливо благостную картинку.

Вот он, летним утром, встав спозаранку, как и надлежит рачительному хозяину, обходит имение. Осматривает придирчиво грядки — хорошо ли прополоты, политы, интересуется, между прочим, со знанием дела у хлопочущей дворни видами на урожай…

Долгими зимними вечерами сидит в своём просторном, уютном, жарко натопленном кабинете, глядит в проталину расписанного морозным узором стёкла на опушку заиндевелого в студеном оцепенении леса.

Подолгу читает — что-нибудь основательное, то, на что в прежние годы не хватало времени и терпенья — «В лесах» и «На горах» Мельникова-Печёрского, например. Он здесь на полках в библиотеке четыре здоровенных тома этого сочинения видел. «Войну и мир» Льва Толстого со школьной поры не перечитывал, да и читал-то тогда, в молодости, через пень-колоду, с пятого на десятое, пропуская длинные диалоги на французском языке и скучные философские рассуждения автора…

Однако до зимы было далеко, никаких распоряжений дворне от нового владельца, похоже, не требовалось, до обеда тоже оставалось ещё уйма времени…

А потому Глеб Сергеевич решил незамедлительно воспользоваться праздным своим положением, и отправится на прогулку. Осмотреть окрестности, и, если получится, побывать в местном краеведческом музее, посетить сход граждан, на который его пригласил давешний утренний визитёр — Рукобратский.

— А что, любезный Еремей Горыныч, — степенно, как и надлежало солидному землевладельцу, обратился он к домоправителю. — Далеко ли здесь до посёлка, ежели пешком прогуляться?

— До Колобродово-то? — встрепенулся Еремей Горыныч. — Рядышком. Вон по той дороге, она единственная тут, по которой вы намедни с нотариусом подъехали. Полчаса, ежели пёхом. А там главная улица поселковая начинается…

Глеб Сергеевич, коротко бросив: «К обеду вернусь», решительно зашагал со двора.

Калитка у ворот прощально скрипнула ему в плохо смазанных петлях, по поводу чего Дымокуров удовлетворённо подумал: «Вот и первое распоряжение по хозяйственным делам есть! Завтра утром так и скажу как бы, между прочим, домоправителю. Дескать, и ещё, голубчик Еремей Горыныч. Смажьте ради бога петли в калитке! А то гости подумают, что здесь лодыри и неряхи живут…»

Он шёл неторопливо гуляющей походкой по накатанной редкими здесь, судя по состоянию дороги, автомобилями, колее. Песчаный, податливый мягко, будто бы лунный грунт оставлял при каждом шаге узорные отпечатки подошв его новых сандалет.

Глеб Сергеевич дивился, глядя на толстенные, в два охвата, стволы прямых, как дорические колонны, корабельных сосен с янтарными потёками смолы на толстой, ржаного цвета, коре. На невзрачную, блеклую травку по обочине, название которой, конечно же, он не знал. На бабочек, порхающих тут и там — тоже невзрачных, мелких, с лишёнными тропической яркости, будто вылинявшими крылышками. На тишину — звонкую, пронизанную лучами солнца, пробившегося кое-где сквозь кроны деревьев, и подсвечивающих, будто софитами, скрытные, потаённые уголки Заповедного Бора вокруг.

Он шёл и думал о том, как меняется человек в зависимости от окружающей его обстановки.

Дымокурову вспомнилось, как много лет… да что там «много», всю жизнь, ходил он по утрам озабоченный то предстоящими школьными уроками, часть которых, конечно же, накануне оставалась невыученными, то студенческими занятиями с бесконечной чередой зачётов, экзаменов. Потом — службой своей чиновничьей, на которую даже придти беспечно, не оглядываясь тревожно по сторонам, было немыслимо…

Он не ходил тогда — шагал, будто на деревянных ходулях, целеустремлённо, не замечая ничего вокруг, думая только о том, что предстоит ему впереди, разве что на остановках общественного транспорта в номера маршрутов подходящих троллейбусов да автобусов вглядывался, да за светофорами на перекрёстках в ожидании разрешающего сигнала с нетерпением наблюдал.

Ни лета, ни зимы, ни весны и ни осени он, по большому счёту, не замечал. Лишь досадовал, как большинство горожан, то на холод, то на жару, чертыхаясь в межсезонье по поводу луж и грязи, и глядел по утрам за окно лишь затем, чтобы определить, что из одежды выбрать — пальто, плащ, или ограничится пиджаком, прихватив для надёжности зонтик…

Никаким деревьям, травкам да кустикам не было места в той его жизни. Он и бабочку-то в последний раз живьём видел,… дай бог памяти, лет сорок назад. Когда их, студентов, на полевые работы в пригородный совхоз на уборку овощей гоняли.

И Солнце воспринимал не как космическое светило, дающее жизнь всему сущему на Земле, а как лампу дневного света, к примеру. Только гигантскую, оснащённую реле времени, которую невозможно выключить произвольно, горящую то ярко, то тускло, и подсказывающую, когда ему, Дымокурову, нужно спать, а когда — бодрствовать. И бегать неустанно, словно в беличьем колесе, по нескончаемым, и, как правило, не имеющим осязаемого конечного результата, делам.

И вот, впервые, можно сказать, на протяжении своей шестидесятилетней с гаком уже, жизни, Глеб Сергеевич оказался один на один с природой. Которая, — надо же! — ещё существовала где-то в отдельности от человека, независимо от него.

Например, здесь, в бору, сама по себе, без агротехнических мероприятий, произрастает какая-то зелень, вымахивают из песчаной земли непонятно чем питаемые огромные сосны, трава. Бесконтрольно порхают над луговыми цветочками бабочки, копошатся в толстом слое рыжей опавшей хвои жучки-паучки и прочие насекомые. Чирикают на ветвях птицы. Пробираются, осторожно ступая в лесной, непролазной чаще, какие-то звери. Чью численность, похоже, никто даже не контролирует…

И эта неподконтрольная соответствующим ведомствам, нерегламентированная никем, самостийная, не по установленным человеком правилам, жизнь, особо ощутимая здесь, на лесной дороге, удивляла, немного пугала горожанина Дымокурова, но, как, ни странно, настраивала и на лирический лад.

Душа его наполнялась какой-то непонятной, детской, первозданной прямо-таки, ничем не обусловленной, радостью. Будто спустя много лет, целую жизнь спустя, вернулся он, наконец, домой. В полузабытый дом, вспоминавшийся прежде лишь от случая к случаю, по неясным, почти стёршимся из памяти, ощущениям детства, и от того ещё более родной и безопасный — как материнское лоно.

Глеб Сергеевич ощутил внезапно, что именно здесь, среди огромных, устремлённых в поднебесье сосен, в тенистых, неухоженных буреломах под ними, вот в этой травке, отродясь не стриженой, и проистекает настоящая, первичная, так сказать, жизнь. А та, которую вёл он долгие годы в городе — вторична, и является, по большому счёту, лишь отражением этого вот, первозданного бытия.

Тихо, безлюдно было на этой лесной дорожке. Хотелось шагать по ней и шагать в твёрдой уверенности, что приведёт она непременно к ещё более прекрасным, потаённым уголкам планеты, туда, где человек не успел ещё оставить свой грязный, всё сокрушающий на пути, губительный след.

Но это, увы, оказалось не так.

О приближении людских жилищ свидетельствовало всё большее число пней, оставшихся на месте стоявших здесь некогда вековых сосен, изрядно поредевший, сделавшийся прозрачным, словно грифелем на папиросной бумаге нарисованный, лес. А ещё мусор на обочине дороги — запутавшиеся в кустах и раздувшиеся парусом под лёгким ветерком пустые полиэтиленовые пакеты, пластиковые бутылки, ржавые консервные банки, и чужеродно блестящие среди травы жестянки из-под колы и пива.

Потаённое чудо бора отступало перед этим валом отбросов, словно человеческое море, накатываясь неустанно и ежеминутно на эти крепкие заповедные берега, размывало их сосредоточенно и целеустремлённо волнами. И, отступая на краткий миг, оставляло после себя грязную пену отжившего хлама и прочих отходов бурной, занимающей всё больше пространство вокруг себя, человеческой жизнедеятельности.

Показалась околица села с непременными сараями на задах подворий, чёрными горами слежавшегося навоза, кучами строительного мусора, зияющими пустыми глазницами окон остовами животноводческих ферм, заброшенных мастерских, разрушенных контор почившего в бозе одновременно с кончиной советской власти колхоза.

Лесная дорога вывела Дымокурова на сельскую улицу, по степному широкую, с привольно, на особицу, в некотором отдалении друг от друга, раскинувшимися домами. Как на подбор, сложенными из мощных брёвен, о происхождении которых не трудно было догадаться, вспомнив многочисленные пни в Заповедном бору.

Многие избы, заброшенные некогда, переживали сейчас как бы второе рождение. Были подправлены, починены, сияли чистыми пластиковыми окнами, выделялись огромными тарелками спутниковых антенн, установленными новыми владельцами — состоятельными горожанами, или, как их называли пренебрежительно исконные сельские жители — «дачниками».

На месте некоторых, снесённых начисто, изб, высились двух, а то и трёхэтажные коттеджи в псевдоготическом стиле — с остроконечными башенками, балкончиками, коваными решётками на окнах.

Там, во дворах «новоделов», огороженных не по деревенскому обычаю — плетнём, а основательно, по городскому, высоченными глухими заборами из кирпича или гофрированного металла, угадывалось безмятежное отпускное существование людей из тех, чья жизнь — удалась.

Калились под солнцем поставленные на прикол у железных ворот дорогущие автомобили, в надёжно огороженных от внешнего мира дворах разносились голоса юных отпрысков новых владельцев усадеб, на верандах беседовали степенно за ранней рюмкой коньяка отцы семейства — отпускники. Здесь же щеголяли купальниками-бикини их жёны — худые и стройные, толстые и неуклюжие, но с одинаково спесивым выражением ухоженных лиц. На которых читалось смирение по поводу чудачеств супругов, затащивших их вместо Ниццы или Майами в этакую глухомань. С одновременным нескрываемым отвращением к запаху навоза, всё-таки пробивавшегося даже сквозь высокие заборы с соседних, принадлежащих «деревенским», участков…

Странно, но Дымокуров, ещё недавно, да и теперь, в общем-то, как пенсионер госслужбы, относившийся примерно к той же социальной группе, что и эти горожане, выбравшие вполне патриотичный вид отдыха не на заморских пляжах, а на российских просторах, не чувствовал сейчас родства с ними. И что из того, что в своё время он обретался в таких высоких кабинетах областного правительства, в кои этих бизнесменчиков средней руки и на порог бы не пустили? Сейчас Глеб Сергеевич выпал из обоймы, и, по большому счёту, превратился в такое же деревенское «ничто» для «дачников», как и другие аборигены этих мест — простые сельские жители…

Хотя именно он, Дымокуров, имеет полное право быть безмятежно счастлив и по-настоящему свободен сейчас, а не эти «дачники», вырвавшие на недельку-другую из душного города.

Да и может ли быть иначе — при его-то солидной чиновничьей пенсии за многолетнюю государеву службу, с настоящими помещичьими владениями и даже собственными, пусть и не без изъянов и пороков, людишками…

А потому Глеб Сергеевич расправил плечи, задрал гордо голову, заложил руки за спину, выпятив живот, и пошёл по сельской улице важно, по-хозяйски, критично и в тоже время удовлетворённо обозревая окрестности.

Колобродово было большим селом, тысячи на три душ населения. Однако смотреть здесь оказалось особо не на что. На дальнем конце посёлка угадывались корпуса элеватора, похожие издалека на гигантского орла, расправившего бетонные крылья.

Ближе к центру располагалась двухэтажная, из белого кирпича, школа. Неподалёку — одноэтажное здание сельской администрации, которое легко узнавалось по выцветшему триколору, безжизненно обвисшему в этот безветренный день над крыльцом.

В центре замусоренной площади возвышался неухоженный гипсовый памятник Ленину, крашеный облупившейся теперь во многих местах серебрянкой. К площади примыкали магазинчики постройки советских времён, сложенные из оштукатуренных и побеленных шлакоблоков — продовольственный и промтоварный. Чуть дальше, в квартале примерно — виднелась церковь без куполов, окружённая строительными лесами.

Здание Дома культуры сразу бросалось в глаза. Именно на него указывала гипсовая рука облезлого Ильича. Строенное в помпезном стиле 50-х годов, с массивными колоннами у парадного входа, с барельефами — снопами пшеницы, серпами и молотами на фасаде, здание выглядело страшно запущенным.

Некогда зацементированные и зажелезнённые под «мраморную крошку» ступени крыльца были выщерблены до такой степени, что шагать по ним следовало с опаской подвернуть ногу. Лепнина фасада осыпалась так, что серпы и молоты на советских гербах кое-где стали напоминать большеберцовые кости, перекрещенные под зловещими пустоглазыми черепами. Штукатурка на внушительного вида колоннах сверху до низу облупилась, обнажив ряды красного кирпича.

На высоченных, в два человеческих роста, входных дверях, некогда украшенных бронзовыми ручками, от которых теперь остались лишь дырки после выдернутых варварски шурупов, были укреплены две застеклённые таблички. Золочёные в прошлом буквы выцвели, и с трудом, напрягая глаза, можно было прочесть на одной, что это учреждение — и есть Дом культуры села Колобродово. На другой — что именно здесь размещается местный краеведческий музей.

Глеб Сергеевич потоптался нерешительно на крыльце, а потом, потянув ручку — теперь простецкую, железную, тронутую ржавчиной, приколоченную вкривь и вкось, распахнул створку заскрипевшей протестующе двери. И, едва не запнувшись о порог, шагнул в полумрак вестибюля.

И только здесь его отпустило, наконец, неприятное ощущение. Кто-то, пока Дымокуров шёл по селу, буквально ввинчивал ему в затылок недобрый пристальный взгляд.

14

Настоятель колобродовской церкви отец Александр в мирской жизни разочаровался аккурат в возрасте Иисуса Христа.

Перешагнув тридцатилетний рубеж, выпускник Южно-Уральского филиала Академии менеджмента и права Саша Истомин перепробовал себя на разных поприщах. Не найдя работы по специальности (кому нынче нужны юристы — выпускники сомнительных, малоизвестных ВУЗов без опыта работы), он торговал БАДами. Исцелял страждущих по телефону в составе команды «экстрасенсов», и едва не угодил в тюрьму, когда в их столичный офис ворвалась группа захвата из управления по борьбе с преступлениями в сфере экономики МВД России. Подвязался в команде «чёрных» пиарщиков, мотавшихся по городам и весям бескрайней России, где непременно кого-нибудь куда-нибудь выбирали. Занимался сетевым маркетингом, впаривая болезным, но отчаянно цеплявшимся за жизнь старушкам оздоровительные якобы фильтры для очистки водопроводной воды.

Однако всё это было не то. Все эти занятия предполагали суету, беспокойство, принося копеечный доход, в то время как душа его страждала покоя и прочного, так сказать, финансового фундамента для неспешного существования в этой жизни.

И тогда будущий отец Александр уверовал в Бога.

Молился увлечённо, истово, поняв вдруг, что больше всего на свете ему хочется стать настоятелем какой-нибудь церквушки в меленьком городке, а то и вовсе в далёком селе. Где царит до сих пор неторопливый уклад, а местное население — люди как на подбор добродушные и бесхитростные. И он, Александр Истомин, станет духовным наставником тех, кто хочет сохранить свою бессмертную душу, и вознестись после кончины бренного тела здесь, на грешной земле, в райские кущи на вековечные времена…

Именно он, батюшка Александр, поможет им в этом.

Истово верующего, исполнявшего исправно церковные обряды молодого, образованного человека вскоре приметили святые отцы. В ту пору, в начале нулевых годов, в Южно-Уральской области, как и по всей России, активно возводили новые храмы, реставрировали старые, пребывавшие в годы советской власти в разрухе и запустении, и священников для вновь открывающихся приходов катастрофически не хватало.

Вскоре отец Александр был рукоположен в сан, и отправлен на служение в старинную, в конце восемнадцатого века построенную церковь. От которой в наши дни, по правде говоря, остались одни лишь массивные стены. Выложенные из красного кирпича, скреплённого, как писали современники тех событий, на яичных желтках замешенным, цементным раствором. С наказом от высших церковных иерархов молодому священнику этот храм отреставрировать и привести в годный для богослужения вид.

И вот уже десятый год отец Александр, обихаживая приход, обивал пороги районного начальства, не слишком богатых, и от того особо прижимистых в этих краях бизнесменов, однако дело с реставрацией продвигалось туго. Период шальных денег, недуром валившихся в руки граждан, занимавшихся неблаговидными делами, и стремившихся замолить грехи, щедро жертвуя церкви, давно миновал. Выжившие в лихие девяностые, закалённые бесконечной чередой финансовых кризисов предприниматели не боялись ни бога, ни чёрта. Те, кто только вступал на скользкую тропу малого и среднего бизнеса, не верили вообще ни во что, кроме необходимости обрести надёжную «крышу» в лице чиновников или «силовиков». И в божьем покровительстве, как думалось им, не нуждались.

К тому же, чтобы оставаться у своего начальства на хорошем счету, батюшка Истомин должен был ежемесячно перечислять центральной епархии кругленькую сумму доходов от торговли свечами, церковной утварью, литературой божественного содержания, оставляя на собственные нужды лишь скромный, недостаточный для достойной жизни, процент.

А потому отцу Александру едва хватило денег на то, чтобы провести евроремонт, отделав современными материалами, старый поповский домик, да приобрести для себя скромный автомобиль «Хундай» для перемещения по вверенной ему территории.

А вот о том, чтобы осуществить грёзы своей юности — обзавестись мощным мотоциклом «Харлей Дэвидсон», по количеству лошадиных сил двигателя приближавшегося к трактору «Беларусь», не приходилось даже мечтать. Приличный «байк» этой модели, даже подержанный, стоил не менее полутора миллионов рублей, а новый — вообще шёл по цене крутейшего «джипа», за три с половинной миллиона, не считая расходов на экипировку.

А как здорово было бы, восседая на могучей, но послушной двухколёсной машине, промчаться, сияя хромом и никелем, урча свирепым мотором, во главе кавалькады таких же, увешенных железными цепями и православными крестами, хоругвеносцев, по городам и весям России. Да и Европы, чёрт её побери!

Напоминая всем, что церковь Христова — это не только храм, где смиренно отбивают поклоны увядшие старики и старушки, а грозная сила, одна из стальных скреп государства, такая же важная, как, например, армия или правоохранительная система. Имеющая свою неисчислимую рать, моторизированную в духе времени. И тот, кто вознамерится ударить христианина по левой щеке, должен отчётливо понимать, что, вполне вероятно, получит в ответ мотоциклетной цепью или бейсбольной битой по кумполу.

А во главе одного из передовых боевых отрядов христова воинства, а может быть, если Господу будет угодно, всей когорты православных ратоборцев, — он, отец Александр…

От вознёсших батюшку Истомина к ангельским высотам, недоступным простым смертным, мечтам, отвлёк и стремительно, словно десантника с нераскрывшимся парашютом, низвергнул на грешную землю осторожный стук в окошко. Аккурат, в то окно домика настоятеля, что выходило на улицу, освещая благостными лучами полуденного солнца рабочий кабинет отца Александра.

Батюшка захлопнул ноутбук, на экране которого красовался в тот момент сверкающий божественным серебром «Харлей Дэвидсон», чьё фото размещалась на одном из рекламных сайтов в разделе «купить», и глянул на улицу.

Там, постукивая в стекло свёрнутой в трубочку газетой, стоял безбожник и атеист Рукобратский.

Хранитель местного музея никогда не был в числе прихожан отца Александра. Более того, между ними существовала плохо скрытая неприязнь, имевшая, увы, не духовные, а материальные корни.

Суть их разногласий состояла в том, что и церковь, и музей существовали в основном на пожертвования состоятельных спонсоров. А поскольку число меценатов здесь, в Зеленоборском районе, приближалось к нулю, то перед каждым потенциальным благодетелем вставал неизбежный выбор. Пожертвовать свои пречистые на храм божий, или поддержать материально местный музей, в котором в назидание будущим поколениям собраны уникальные, как уверял Рукобратский, экспонаты.

Призванные, между прочим, утвердить посетителей этого учреждения культуры в мысли о том, что человек — увы, вовсе не воплощение помыслов всевышнего, не результат великого таинства акта творения, а научно обоснованный продукт мутации и эволюции приматов, сиречь обезьян.

А потому отец Александр не без досады, стремясь одновременно смирить гордыню свою и жестокосердие, как был в холщёвом подряснике, босиком, прошагал по чистым половицам горницы и вышел на дощатое, прогретое утренним солнцем, крыльцо.

Хранитель музея толкнул незапертую калитку, и вошёл во двор, ступая по мощёной булыжником дорожке, ведущей к домику настоятеля. Встав у крыльца, откланялся, и, глядя снизу вверх, обратился подчёркнуто любезно, впрочем, на мирской лад. О том, чтобы, ища благословения, приложиться губами к руке батюшки, у визитёра и мысли, естественно, не возникло.

— Здравствуйте, Александр Васильевич, — игнорируя духовный сан хозяина дома, начал Рукобратский. — Прошу прощения за то, что отвлекаю от мыслей о… э-э… возвышенном, но у меня к вам деловой разговор.

— Спаси тебя Христос, — великодушно осенил троеперстием идеологического противника батюшка, и посмотрел выжидательно. С чем, мол, пожаловал?

Рукобратский, не отличавшийся терпением и тактом, сходу навалился с большевистским напором.

— Вы, как церковнослужитель, на сегодняшнем сходе граждан села Колобродово наверняка присутствовать будете…

Отец Александр мотнул отрицательно головой, усмехнулся тонко в свою чёрную, ухоженную заботливо бороду:

— Сие мероприятие мирское, политическое…

— Ещё классики марксизма-ленинизма писали, что капиталисты-олигархи всегда угнетают народ рука об руку с церковными мракобесами! — Рукобратский в сердцах рубанул воздух газетой так, что стало ясно: дай ему волю, он бы красноармейской шашкой служителя культа вмиг беспощадно уконтрапупил.

Батюшка, призывая Всевышнего ниспослать долготерпение в общении с этим субъектом, вздохнул. И молвил, выгнув дугой тщательно подстриженные матушкой третьего дня, брови.

— У меня нет ни времени, ни желания полемизировать с вами. А тем более выслушивать богохульства,

— На сходе будет решаться архиважный для вашей… э-э… паствы, вопрос! — с вызовом продолжал Рукобратский. — Вопрос в повестке дня схода поставлен так: одобряют ли жители села начало эксплуатации нефтяного месторождения в Заповедном бору?

— Глас народа — глас божий, — смиренно опустил очи долу отец Александр. — Как народ решит — так и быть по сему…

Рукобратский аж задохнулся от возмущения, от волнения тоже переходя на высокопарный, велеречивый слог.

— Вы… духовный наставник… парторг, можно сказать, по нынешним временам, нашего муниципалитета, готовы благословить уничтожение реликтового зелёного массива?! Ради выгоды, золотого тельца, обольстившего российский народ в массе своей?! Благословить готовность людей принести в жертву вечные духовные ценности в угоду наживе?!

Батюшка, которому изрядно надоел этот бессмысленный разговор, поморщился нетерпеливо.

— Так что вы от меня хотите? Чтобы я анафеме нефтяников предал?

Рукобратский выдохнул шумно, будто выпустил достигший критического давления где-то в груди пар ярости. Вымолвил спокойно уже, с просительными нотками в голосе.

— Вы должны выступить на сходе в защиту Заповедного бора…

Отец Александр, растянув губы в тонкой улыбке, развёл руками:

— Увольте. Устав запрещает мне участие в митингах и прочих массовых мероприятиях политического характера…

С этим Рукобратский, как ни странно, согласился, кивнув понимающе. Устав — это серьёзно. Устав нарушать нельзя. Устав партии, например…

— Ладно. Тогда вот, обращение жителей села Колобродово к губернатору области подпишите. О недопустимости открытия нефтедобычи в бору… — и извлёк из газеты заготовленный загодя листок бумаги с неким, набранным на компьютере, и распечатанным на принтере текстом.

На что батюшка вновь возвёл очи к небесам, изрёк важно:

— И от этого действия избавь меня, сын мой… в Писании сказано: не вмешивайся в дела мирские, ибо тем самым ты выступаешь против промысла Божьего…

Конечно, ничего подобного в Писании не говорилось, но за годы пасторского служения отец Александр убедился многократно, что никто из его прихожан, да что там прихожан — просто повстречавшихся ему на жизненном пути волей случая людей, даже считающих себя воцерковлёнными, книгу Бытия внимательно не читал. А уж цитат из Евангелия наизусть не помнил тем более. А потому отец Александр, был такой грех, ничтоже сумняшеся, порол порой отсебятину, выдавая собственные умозаключения за строчки Писания. На собеседников, как правило, это производило хорошее впечатление.

Вот и Рукобратский, не споря, сердито сопя, спрятал свою бумажку между страницами газеты, скрутил опять в трубочку, и, в досаде плюнув на мощёную дорожку в батюшкином дворе, ушёл, громко звякнув щеколдой калитки.

А отец Александр, вздохнув, молвил ему вслед наставительно:

— Не судите, да не судимы будете… — и добавил в сердцах, уже от себя. — Засранцы этакие…

А между тем солнце катилось к полудню. Батюшка решил, что пора наведаться на летнюю кухню, полюбопытствовать, поспешает ли матушка с обедом? И что намерена подать к столу? А то он весь в делах, с утра в неотвязных думах о чадах своих пребывает… Так недолго, находясь в постоянном стрессе, язву желудка, а то и двенадцатиперстной кишки получить!

В этот миг на улице за калиткой, возле росшего там пышного куста привядшей уже слегка, отцветшеё сирени, послышался мягкий рокот.

Отец Александр без труда распознал по этому звуку работающий двигатель мотоцикла. Но какого мотоцикла! Не тех, что трещат вульгарно, или ревут со снятым глушителем так, что у окружающих уши закладывает.

Нет. Этот двигатель работал совсем по-иному. Неслышно почти, но скрытая мощь его почувствовалась в лёгком ветерке, дохнувшем вдруг в лицо батюшки от мощной вибрации и сотрясения воздуха.

Так, почти за пределами восприятия человеческого уха, работают на форсаже реактивные двигатели боевых истребителей последнего поколения, или готовых к взлёту стратегических бомбардировщиков. Так, должно быть, рокочет своими недрами пробудившийся, и готовый взорваться в одно мгновенье переполненный лавой супервулкан…

С неподобающей сану торопливостью отец Александр сбежал с крыльца, в три шага одолел расстояние до калитки, и, толкнув её, выглянул, снедаемый любопытством на улицу.

Да, там проезжал, сверкая хромированными боками именно он — мотоцикл его мечты! «Харлей Дэвидсон» последней модели, улучшенной комплектации.

И — о чудо! Довольно урча, словно сытый лев, байк остановился прямо у дома священника.

Только теперь батюшка глянул на седока.

Тот был обряжен во всё чёрное, в накинутом на плечи и развивающемся слегка того же аспидно-непроницаемого цвета плаще. Обличье наездника, словно таинственного рыцаря из «Звёздных войн» скрывал пластиковый с зеркальным забралом шлем. В нём на мгновенье отразилось лицо священника — искажённое кривизной сферической поверхности, перекошенное самым постыдным образом от волнения, удивления и вожделения.

Снизив обороты двигателя до приглушено-ритмичного, словно сердцебиение могучего зверя, постукивания, ездок снял шлем. Под ним оказалась белобрысая, с забранными на затылке в хвост длинными волосами голова и неразличимое под тёмными очками, которые незнакомец умудрился не снимать, даже будучи в глухом шлеме, лицо.

Взамен шлема мотоциклист тут же водрузил на свою макушку широкополую, чёрную пасторскую шляпу, надвинув её на лоб.

— Здравствуйте, отец Александр! — чётко выговаривая слова, как иностранец, обратился байкер к настоятелю. — Вот как удачно я подъехал, как раз вас дома застал!

Батюшка перевёл зачарованный взгляд с наездника на мотоцикл, выдавил из себя, справясь с волнением:

— Хорошая у вас… машина…

— Да ничего, годится! — пренебрежительно похлопал ездок рукой, затянутой в тонкую лайковую перчатку, по хромированному мотоциклетному боку. — Последняя модель. На трассе — как пуля! — А потом, пристроив шлем на рогатом руле, молвил смиренно, как и подобает обращаться примерному прихожанину к духовному пастырю. — А я к вам, отец Александр, с ответственным поручением от моего руководства. Позволите занять немного вашего драгоценного времени?

Преодолев очарование от созерцания великолепного байка, священник благосклонно кивнул:

— Да ради бога! Слушаю тебя, сын мой!

Незнакомец ловко, одним движением ноги, поставил мотоцикл на подножку, и невесомо, взмахнув плащом, спрыгнул с седла на землю.

— Я заместитель генерального директора нефтяной компании… — человек в чёрном назвал известную на весь мир корпорацию. — Вы, наверное, о такой слыхали? — и, дождавшись положительного кивка, продолжил. — Зовут меня Люций Гемулович. Большое дело мы здесь, у вас начинаем. Будем на территории Заповедного бора нефть добывать. На благо Отечества. А поскольку любовь к Отечеству — дело богоугодное, рассчитываем на вашу помощь.

Отец Александр, не сводя зачарованного взгляда с мотоцикла, огладил бороду, и затянул было привычное:

— Дела ваши мирские, а в Писании сказано: будь дальше от дел мирских, а к Богу поближе…

— Ничего подобного в Писании не сказано, — бесцеремонно оборвал его Люций Гемулович.

Батюшка, сразу смекнув, что нарвался-таки на знатока библейских текстов, прикусил язык, а потом попытался выпутаться из неловкой ситуации:

— Я… э-э… в смысле… имел в виду…

— Никакие мирские дела и церкви не чужды, — изрёк, уставясь на собеседника непроницаемыми, блестящими на солнце, как ртуть, линзами очков наездник великолепного байка. — А ваша мирская проблема состоит в том, что десятый год церковь не ремонтируется. Вон, уже и строительные леса сгнили. А рабочих, реставраторов на них как не было, так и нет!

— Ваша, правда, — степенно склонился батюшка. — Ибо средств, достаточных для ремонта храма, в приходе нет…

— А тех, что есть, едва хватает на то, чтобы вам с матушкой каждый год в Таиланд или на Гоа летать, — не без ехидства посочувствовал Люций Гемулович. — Бизнес-классом, естественно…

Отец Александр закашлялся, заперхал в кулак, обескураженный осведомлённостью гостя.

— Да полноте, батюшка, мы люди свои, — дружески похлопал священника по спине Люций Гемулович. — Мы с вами в этой жизни всё правильно понимаем…

Такое панибратство покоробило отца Александра, но он лишь улыбнулся жалко, и, облизав пересохшие от вожделения губы, опять перевёл взгляд на чудо-байк.

— Наша компания, — между тем вещал ему гость, — отличается повышенной социальной ответственностью. Мы тратим на благотворительность огромные суммы. В основном, конечно, на территориях, где расположены наши структурные подразделения. Вот и с началом разработки месторождения, здесь, в Заповедном бору, я уверен, мы поможем вам привести Храм Божий, извините за каламбур, в божеский вид. — Люций Гемулович говорил чётко, словно строевой шаг печатал, вбивал каждое слово в сметённое сознание батюшки. — И церковь отреставрируем, и колокола закажем такие, что за сотню вёрст благовест слышен будет! Однако… — собеседник сделал многозначительную паузу, требуя повышенного внимания. — Однако и от вас небольшая, крохотная совсем, — в подтверждение он поднял указующий перст, — с ноготок, помощь потребуется! Освятить наше мероприятие. Благословить вхождение нефтепромысловой техники в Заповедный бор.

Отец Александр, неведомо чего ожидавший от незнакомца, может быть, требования заложить бессмертную душу его, батюшки в ответ на благотворительный акт, вздохнул, затряс бородой согласно с видимым облегчением.

— Это можно… это дело благое… Как сказано в Писании…

— Оставьте, — пренебрежительно махнул рукой Люций Гемулович. — О степени ваших знаний основ богословия, теологии я уже осведомлён. Мне… руководству нашей компании, хотелось бы, чтобы участие церкви в торжественном мероприятии по случаю начала разработки нового месторождения выглядело бы… посовременнее, покреативнее, что ли… С учётом, так сказать, последних инновационных достижений вашей религии!

Последняя фраза как-то неприятно резанула отца Александра, особенно это вот брошенное вскользь — «вашей религии». А этот визитёр кто — иноверец? Вполне возможно, что он — иудей. Но какая разница? Ибо сказано в Писании: неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей… Или это китайский лидер компартии Мао-дзе-дун так говорил? А может быть, Ден-Сяо-Пин? Хотя… действительно не важно. Главное — верно сказано!

— И в чём эти… мнэ-э… инновации, на ваш взгляд, должны заключаться? — обеспокоенно полюбопытствовал батюшка.

— Если вы следите за общественной жизнью страны, — строго вымолвил Люций Гемулович, — то не могли не обратить внимание на всё более активную роль в ней так называемых байкеров. Вот и мне… нам, моему руководству, хотелось бы, чтобы ваше участие в мероприятии, таинство освящения нефтяного месторождения, выглядело бы… посовременнее. Например, вы могли бы прибыть на него во главе колонны православных байкеров. Этаких хоругвеносцев истинной веры!

Отец Александр аж задохнулся от волнения. Этот странный визитёр будто мысли его читал. Прямо с языка снимал просьбы и пожелания!

— Э-э… — в растерянности заблеял батюшка, — сие, конечно, было бы здорово, и богоугодно весьма… Да только откуда у нас здесь, в Колобродово, байкеры? Да у меня и мотоцикла-то нету…

Люций Гемулович вперил в отца Александра мерцающие ртутно линзы своих очков.

— Байкеров я вам представлю, — пообещал визитёр. — А мотоцикл… — он подошёл к своему «Харлею», и приглашающее похлопал по кожаному сиденью. — Вот этот сойдёт?

— К-как?! М-мне?! — заплетающимся от волнения языком едва смог вымолвить отец Александр.

— Забирайте. В вечное пользование, — великодушно растянул тонкие губы в улыбке человек в чёрном. — Там, в багажнике, все документы. На ваше имя оформлены.

— А… э-э… как… — лепетал заморочено батюшка.

— Владейте! — подбодрил его Люций Гемулович.

А потом призывно махнул кому-то в дальнем конце улицы. И в ту же минуту к калитке дома священника подкатил джип — огромный, чёрный, как катафалк. Щедрый визитёр, кивнув на прощанье, ловко взлетел на подножку.

Неслышно, словно гигантская рыбья пасть, дверца машины с пассажирской стороны захлопнулась. Джип захрустел шинами по гравию, и отъехал, увозя в своём тёмном нутре странного гостя.

А отец Александр всё трогал, да что там — ласкал, оглаживая заворожено хромированные бока чудо-байка.

15

Изнутри сельский дом культуры выглядел столь же не презентабельно, что и снаружи.

Крашеные «половой» коричневой краской, отваливающейся теперь пластами во многих местах, стены. На давно не белёном потолке просторного вестибюля зияла огромная проплешина. Причудливыми очертаниями она напомнила Глебу Сергеевичу географическую карту Южно-Уральской области. Осыпавшаяся там штукатурка обнажила тонкую, как кости доисторического скелета на археологических раскопках, провисшую угрожающе дранку.

Доски пола податливо пружинили под ногами, кое-где сгнили и провалились.

Ощущалось по зябкой промозглости, что помещение зимой не отапливалось. И лютые морозы не ушли отсюда с окончанием зимы, а попрятались по укромным уголкам в проледеневшей кирпичной кладке стен, затаились в подвале, посреди уложенных, будто в вечную мерзлоту бетонных плит фундамента.

Весь вестибюль был заставлен старой мебелью — колченогими стульями, кривобокими книжными шкафами, снятыми стендами с выцветшими фотографиями выступлений участников местной художественной самодеятельности, и прочей отжившей свой век рухлядью. Которую, похоже, собирались когда-то выбросить, но потом махнули рукой, и оставили догнивать вместе с пришедшим в упадок зданием..

А впрочем, Дымокуров, немало поколесивший в составе свиты при губернаторе по городам и весям Южно-Уральской области, видел и худшие, вовсе потухшие очаги сельской культуры. Колобродовский хотя бы не был закрыт на висячий амбарный замок, и, судя по всему, худо-бедно функционировал.

Отставной чиновник прошёл мимо распахнутой настежь двери, за которой по длинным рядам плотно заставленных полок с книгами угадывалась библиотека. Там-то, наконец, и обнаружилась живая душа — пожилая грузная женщина в накинутой на плечи меховой кацавейке, которая сквозь очки с закреплёнными синей изолентой душками рассматривала потрёпанную изрядно, толстую подшивку «Литературной газеты». Подшивка была явно старой, за прежние годы, с пожелтевшими и размахрившимися по краям страницами.

На вопрос Глеба Сергеевича о месторасположении музея она, молча, указала куда-то в конец тёмного, не освещённого ни единой лампочкой, коридора.

Осторожно ступая, боясь вывихнуть ногу на проваливающихся предательски в самых неожиданных местах гнилых половицах, Дымокуров прошёл в указанном направлении.

На очередной плотно закрытой двери удалось-таки в полумраке разглядеть фанерную табличку, с надписью синей масляной краской от руки: «Краеведческий музей».

Деликатно дважды стукнув костяшками пальцев по косяку, и не дождавшись ответа, Глеб Сергеевич решительно толкнул заскрипевшую пронзительно дверь.

За ней открылось довольно просторное и неожиданно светлое за счёт солнца, щедро бьющего в окна, помещение. Вдоль его стен тянулись остеклённые витрины тёмного дерева с экспонатами, а свободное пространство над ними было занято картинами, изображавшими бытовые сценки из жизни давних лет, чёрно-белыми фотографиями, выцветшими плакатами.

Посреди этих заботливо собранных, пронумерованных и подписанных осколков прежних эпох, восседал за обшарпанным, заляпанным фиолетовыми чернилами с незапамятных времён, тоже вполне годящимся в качестве экспоната, письменным столом главный, и, похоже, единственный хранитель музея — Рукобратский.

Заметив, наконец, посетителя, он вскочил, воскликнул приветливо:

— Глеб Сергеевич! Дорогой! Рад, что заглянул в нашу, так сказать, кладовую истории!

Дымокуров, не помнивший, чтобы они с хранителем музея переходили на «ты», поморщился слегка. Но, тем не менее, заставил себя улыбнуться в ответ. И, вспомнив, кстати, имя-отчество хозяина кабинета, поприветствовал в свою очередь сдержанно:

— И вам доброго дня, Степан Порфирьевич. Вот, решил с вашей помощью подробнее ознакомиться, так сказать, с историей нашего края…

— И правильно, и великолепно! — подхватил Рукобратский. — А то, знаете ли, в последние годы у нас развелось много Иванов, родства не помнящих. А лишённый исторической памяти народ и будущего не имеет…

Дымокуров скорбно кивнул в ответ.

Хранитель музея подхватил его под локоток, предложил увлечённо:

— Что ж, давайте, не откладывая в долгий ящик, начнём осмотр экспозиции! Вот, взгляните.

Рукобратский подвёл посетителя к огромному, два на три метра, полотну, написанному масляной краской и вставленному в массивный багет с потемневшей от времени позолотой.

Картина сразу напомнила Глебу Сергеевичу знаменитое «Утро в сосновом бору» Шишкина, прозванное в народе «Три медведя».

Медведи, однако, на музейном полотне отсутствовали. Зато Заповедный Бор, один из его наиболее укромных, диких уголков, представал перед глазами зрителя во всей красе. Огромные, в два обхвата, стволы сосен, покрытые тёмным лишайником, скудный подлесок у их сумрачного подножия — чахлые от нехватки света берёзки, кусты малины с кровавыми точками спелых ягод. На переднем плане располагалось могучее дерево, вывернутое непогодой с корнями и комом земли, под которыми вполне могла бы скрыться избушка средних размеров.

— Перед вами — Заповедный бор! — заученно, как опытный экскурсовод, зачастил Степан Порфирьевич. — Картина написана местным художником Звонарёвым в конце девятнадцатого века, и была подарена городской управе Зеленоборска. Заповедный бор — это хвойный массив около ста километров длинной и более пятидесяти километров в поперечнике. Реликтовый лес располагается здесь с конца эры Великого оледенения. То есть более десяти тысяч лет. Эти исполины, — обвёл он невесть откуда взявшейся в его руке указкой контуры сосен на картине, — помнят мамонтов, шерстистых носорогов и пещерных медведей! — хранитель музея посмотрел на Дымокурова победно, будто и сам был выходцем из той немыслимо-далёкой эпохи. — Но и сегодня, — продолжил он увлечённо, — в бору обитает тридцать девять видов млекопитающих, сто сорок четыре вида птиц, восемь видов пресмыкающихся, четыре вида земноводных, и двадцать три вида рыб, обосновавшихся в реке Боровке!

Глеб Сергеевич глубокомысленно причмокнул губами, впечатлённый таким обилием живности в этих краях.

— Здесь можно встретить лося и косулю, — продолжал хранитель музея, переходя к следующей экспозиции, на которой были представлены пыльные чучела некоторых зверей, имевших несчастье быть увековеченными посмертно в качестве экспонатов. — Здесь торят в чаще свои тропы бесстрашные кабаны…

Дымокуров кивал механически, не в силах оторвать взгляда от прибитой под потолком головы лося с огромными ветвистыми рогами, с выкаченными мученически, остекленевшими глазами. Потом, переведя взор на прочие экспонаты — тушки белок, лисиц, барсуков, волка с оскаленными хищно клыками и с большой, проеденной молью, проплешиной на шерстистом боку, подумал с грустью о том, что участь большинства обитателей реликтового бора с учётом человеческого фактора оказалась наверняка весьма незавидной…

А Рукобратский вещал увлечённо:

— Уникальность нашего лесного массива заключается в его многотысячелетней истории, а так же в местоположении — едва ли не в центре южно-уральских и приволжских степей. А главная беда — в нефтеносных пластах, залегающих в недрах этого чуда природы!

Степан Порфирьевич перешёл к следующему стенду с чёрно-белыми фотографиями под стеклом.

— В послевоенные годы на территории бора начались геологоразведочные работы. В результате было открыто богатое месторождение нефти. На этих снимках запечатлены первые нефтескважины, рабочие будни бурильщиков. В ту пору природные богатства страны принадлежали всему народу, и разведчики недр справедливо полагали, что трудятся на благо всех граждан Советского Союза. Однако, — сделал трагическую паузу Рукобратский, — в 1971 году на одной из нефтедобывающих скважин произошёл разлив «чёрного золота». Вспыхнул пожар, который с большим трудом удалось потушить. Исходя из этого печального случая, правительство СССР, не желая рисковать уникальным памятником природы, наложило запрет на добычу нефти в Заповедном бору. И все пробуренные к тому времени скважины были законсервированы. А вот любопытное постановление Правительства СССР, относящееся к ещё более раннему периоду, к 1948 году, — экскурсовод ткнул указкой в ксерокопированный машинописный листок под стеклом. — Подписанный, обратите внимание, самим Иосифом Виссарионовичем Сталиным! «О мерах по восстановлению лесов и улучшению лесного хозяйства в лесном массиве «Заповедный бор», — прочёл вслух название документа Степан Порфирьевич. И взмахнул указкой, словно дирижёр палочкой, прервав последние такты симфонической оркестра. — А теперь нашему реликтовому бору вновь грозит полное уничтожение!

Дымокуров, пока не проникшийся судьбоносностью этого факта, в том числе и для унаследованного им имения, пожал плечами:

— Я читал, что добыча нефти здесь будет вестись с помощью новейших технологий, с соблюдением всех природоохранных мероприятий… Может быть, и ничего страшного? Пусть откачивают помаленьку. А то вон, пишут, старые, пробуренные полсотни лет назад скважины уже не выдерживают давления пластов, подтекают…

— Да как вы не поймёте?! — всплеснул руками хранитель музея. — Уже само вторжение человека в бор в таких масштабах, с промышленным оборудованием, транспортом, этими, как их… гусеничными вездеходами, даже без загрязнения нефтепродуктами, своим шумом и грохотом, сотрясением почвы нарушат экологическое равновесие в лесном массиве, распугают живность, травмируют реликтовые растения!

Глеб Сергеевич почесал затылок задумчиво:

— Ну, если рассматривать проблему с этих позиций…

— Да не рассматривать проблему надо, а бить во все колокола, поднимать общественность! Ведь вопрос о начале добычи нефти в бору уже решён. Все разрешающие документы подписаны! — горячился Рукобратский. Он поддёрнул рукав пиджака, продемонстрировал часы на запястье. — Вот, через сорок минут здесь, в зрительном зале дома культуры состоится сход граждан — жителей села Колобродово по вопросу начала разработки нефтяного месторождения в Заповедном бору. Я уверен, народ скажет своё слово в защиту зелёной жемчужины южно-уральских степей! Останетесь? — остро глянул он на Дымокурова.

Тот пожал плечами:

— Почему бы и нет? Я ведь теперь тоже вроде как ваш, колобродовский. Интересно послушать…

Степан Порфирьевич вздохнул удовлетворённо. А потом вдруг подмигнул заговорчески:

— Ну, а поскольку время у нас ещё есть, я покажи вам главное сокровище, хранящееся в наших фондах!

Подхватив Дымокурова под руку, он повёл его быстрым шагом, в явном нетерпении, мимо прочих экспонатов — деревянных прялок, позеленевших от старости самоваров, ржавых винтовочных штыков времён гражданской войны, расшитых прабабушкиных сарафанов и гармошек, глиняных горшков, ухватов, угольных утюгов, и прочей вышедшей из обихода домашней утвари.

В дальнем конце помещения таилась узкая, обитая крашеной в зелёный цвет фанерой дверь, запертая на лёгкий навесной замочек — как говорится, от честных людей.

Рукобратский, опасливо оглядевшись по сторонам, пошарил в кармане брюк, извлёк оттуда ключик на красном шнурке, и с важным видом вставил его в замок. Торжественно, будто бронированный несгораемый сейф с невероятными ценностями внутри отпирал, повернул дважды.

Глеб Сергеевич взирал заинтересовано на эти манипуляции.

С нещадным скрипом дверь отворилась. За нею просматривалась только темнота.

«Что там? — заинтригованно пытался угадать Дымокуров. — Бивень мамонта? Окаменелый фрагмент скелета мастодонта? Клад медных пятаков царской чеканки в расколотом чугунке?»

Степан Порфирьевич нашарил на стене комнаты выключатель, зажёг свет. Яркая лампочка без плафона под потолком осветила небольшой, два на два метра, чуланчик.

Хранитель музея шагнул за порог, пригласил жестом последовать за собой и Глеба Сергеевича.

В чуланчике ничего особо примечательного не просматривалось, разве что деревянный стол да объёмистая картонная коробка, одиноко стоявшая на сколоченном из неструганных досок стеллаже, протянувшимся вдоль стены.

Хранитель осторожно, словно в коробке могла находиться бомба с запалом, взял её двумя руками и водрузил на стол. Повернувшись спиной к Дымокурову, открыл и, шурша бумагой, принялся разворачивать что-то, скрытое внутри.

— Вот! — Рукобратский резко обернулся.

Глеб Сергеевич отшатнулся испуганно.

Из рук хранителя музея на Дымокурова уставился пустыми глазницами человеческий череп. Он скалился жёлтыми зубами, будто радуясь тому, что его явление произвело должный эффект на гостя.

— Тьфу ты, Господи! — сплюнул в сердцах Глеб Сергеевич. А потом, придя в себя, и стыдясь своей реакции, поинтересовался ехидно. — Это ещё кто такой? Основатель села Колобродово, или заслуженный труженик сельского хозяйства? И почему только голова? А где… гм-м… остальные бренные останки?

Степан Порфирьевич обиделся, буркнул насуплено:

— Зря иронизируете. Это — артефакт, способный произвести революцию во взглядах на историю человечества!

— Вот даже как? — недоверчиво усмехнулся отставной чиновник. — И что же в нём примечательного?

— Прежде всего, вот это, — бесстрашно держа тёмно-коричневый от времени фрагмент человеческого скелета, хранитель музея указал на затылочную часть черепа. — Видите — она необычно удлинённой формы.

— Да-а? — Глеб Сергеевич приподнял соломенную шляпу, склонил перед Рукобратским голову так, чтобы тот мог увидеть его затылок. — У меня… гм-м… тоже. Варианты развития скелета у разных людей. Брахицефалы, долихоцефалы — слыхали? Ничего необычного.

— У вас — вариант нормы, — согласился Степан Порфирьевич. — Но здесь-то, — ткнул он опять пальцем в череп, — явная патология! Затылок выступает так сильно, что голова приобретает необычно вытянутую форму. Соглашусь с вами лишь в одном. Такие удлинённые черепа археологи находят по всему миру в раскопах. Установлено даже, что древние специально деформировали головы детей, в раннем возрасте туго перевязывая их, или сдавливая специальными дощечками. В результате ребёнок рос, его костная система развивалась, и стесненный череп приобретал именно такую, сильно выпирающую в затылочной части форму.

— Варварство какое, — передёрнуло Глеба Сергеевича.

— Не скажите. Ребёнок, подвергнутый такой экзекуции, повзрослев, мог рассчитывать на безбедную жизнь в качестве правителя или жреца. Такое право ему давала форма головы, делавшая похожим его… на кого бы, вы думали?

Дымокуров пожал плечами.

— На богов! — торжествуя, изрёк Рукобратский. — Именно так, с вытянутой головой необычной формы, выглядели, по представлению древних, боги! Спустившихся, по преданиям многих народов, на грешную, пребывающую в первобытной дикости, Землю с небес. И обучивших человечество многим премудростям…

Глеб Сергеевич согласился охотно.

— Ну, хорошо. Пусть так. Выходит по вашим же словам, что в находке такого черепа нет ничего не обычного!

— Но не в нашем случае! — бережно спрятав таинственный артефакт в коробку, хранитель музея вновь перешёл на шёпот. — Те черепа, что попадали прежде в руки учёных, принадлежали людям, жившим от нескольких сотен до тысяч лет назад. А этому — уважительно указал он на коробку, — сколько бы вы дали?

— В смысле возраста? — уточнил Глеб Сергеевич. — Я в черепах не разбираюсь. Старый, наверно, раз помер…

— Биологический возраст этого индивидуума, — опять указал на коробку Рукобратский, — установлен. На момент смерти ему было около тридцати. Судя по прекрасно сохранившимся зубам. Погиб он насильственной смертью — череп проломлен в теменной части тяжёлым тупым предметом, вероятнее всего, дубиной или каменным топором. Хотя, возможно, рогом бизона или бивнем мамонта. Но я говорю сейчас о возрасте этой находки в археологическом смысле. Этот человек погиб пятьдесят тысяч лет назад!

— Да? — равнодушно поднял брови Дымокуров. — Тем более в толк не возьму, с чего тогда весь сыр-бор. В полицию по данному криминальному случаю обращаться уже поздновато…

Степан Порфирьевич вновь взбеленился.

— У вас всё шуточки… а между тем, возраст находки отвечает на давно мучавший археологов вопрос: на кого стремились быть похожи люди в древности, деформировавшие специально свои черепа? Да вот на эту особь, которая, судя по датировке артефакта, обитала на планете пятьдесят тысяч лет назад! И жила, обратите особое внимание, здесь, на территории Заповедного бора!

— Ну, хорошо, — Глеб Сергеевич придал лицу серьёзное выражение, демонстрируя, что проникся исключительной важностью музейного экспоната. — А к вам-то как этот череп попал?

— О-о… — хранитель музея откровенно обрадовался возможности поделиться своей тайной со знающим человеком. — Это невероятное стечение обстоятельств! Пойдёмте. Я расскажу!

Выведя под руку Дымокурова из душного чуланчика, и старательно заперев дверь на всё тот же висячий замочек, Степан Порфирьевич поведал историю появления уникальной находки в заштатном музее.

Оказалось, что в конце восьмидесятых годов прошлого теперь века на территории Заповедного бора производила раскопки археологическая экспедиция Академии наук СССР. Руководил раскопками академик Яблочков, признанный авторитет в мировой археологии.

Учёные рассчитывали найти здесь, в окрестностях бора, погребения сарматов, а возможно, при удаче, обнаружить и древние стоянки людей времён неолита.

Рукобратский был в ту пору директором Колобродовской средней школы, по совместительству преподавал историю, и как раз начал организовывать музей, для которого ученики тащили всё, относящееся к старому деревенскому быту, и обнаруженное в сундуках бабушек, сараях и чердаках деревенских домов.

— Кое-что археологи раскопали, но со мною не поделились, — досадовал и сегодня, много лет спустя, хранитель музея. — Я их просил хотя бы какой-нибудь завалящий каменный наконечник стрелы подарить. Для народного, так сказать, просвещения. Да где там! «У нас, — объясняли, — всё задокументировано, зафиксировано». Ну, а потом Союз развалился, финансирование экспедиции прекратилось, учёные, собрав найденное, укатили в столицу. А я… — тут Степан Порфирьевич опасливо оглянулся по сторонам, — каюсь, пошарил там, где они, археологи-то, копали. Не из корысти какой-то, — горячо заверил он Глеба Сергеевича, — а чисто из научного интереса. Опять же, рассчитывал музей наш пополнить. И… — он прервался многозначительно, — нашёл этот череп!

Солнце уже яростно било в окна зала для экспозиции, утренняя ласковая теплынь сменилась душной жарой, и Дымокуров начал тяготиться и пребыванием в музее, и его словоохотливым хранителем. Тем не менее, ради приличия поддерживал разговор.

— А как вы возраст этой находки определили? Учёные-то уехали, и череп этот вы, судя по всему, никому не показывали? — полюбопытствовал он.

— А я кусочек кости, осколочек специалистам из нашего областного музея показал. Именно для определения возраста. Они и выдали мне сенсационную датировку — пятьдесят тысяч лет!

— А что это за осколочек, откуда, вы им не сказали? — прозорливо улыбнулся отставной чиновник.

— Да никто и не спрашивал особо, — покраснел Рукобратский. — Меня свели со специалистом соответствующего профиля, и я его, знаете ли, этот анализ на датировку частным образом попросил сделать. За наличный расчет. Из своей пенсии деньги взял.

— И где же вы… гм-м… своего индивидуума откопали? — не отставал Глеб Сергеевич.

Степан Порфирьевич смутился, пояснил туманно, явно не желая открывать собеседнику тайну местоположения захоронения:

— Там, — махнул он рукой в неопределённом направлении. — На берегу реки Боровка. Стоянки древних людей, знаете ли, по берегам рек нужно искать. Первобытным людям нужен был постоянный источник воды. Опять же, рыба для пропитания. А нам, их потомкам, — улыбнулся хранитель музея, — теперь остаётся внимательно берега изучать. Там, где на срезе обрыва среди слоёв разноцветных пород увидите вдруг чёрное вкрапление — знайте, это отложение углей. От кострища, которое горело на стойбищах древних людей, не угасая, по многу лет. Там и копайте!

— Учту, — с серьёзным видом, будто и впрямь намеревался, бросив все дела, мчаться на берег реки с лопатой в руках, и раскапывать артефакты, подтвердил Дымокуров.

А Рукобратский, оседлав любимого конька, помчался вскачь по просторам своих фантастических умозаключений:

— Мне бы теперь для подтверждения своей гипотезы анализ ДНК костей черепа провести. Но исследование это крайне дорогостоящее. Опять же, не хочу в чужие руки уникальную находку отдавать.

— И что это за гипотеза? — глянув на часы, не опаздывает ли он к началу схода, и, убедившись, что время ещё есть, продолжил разговор Глеб Сергеевич.

Степан Порфирьевич жестом предложил ему присесть за антикварный письменный стол, устроился, скрипнув стулом, напротив.

— В ногах правды нет, а в двух словах я свою гипотезу объяснить не смогу. — Помолчал, собираясь мыслями. И спросил учительским тоном, к которому привык за долгие годы своей педагогической деятельности: — Знаете ли вы, любезный, сколько видов человека разумного обитало на нашей планете?

Глеб Сергеевич, согласившись с ролью ученика, подыграл собеседнику.

— Э-э… два, кажется. Неандертальцы и мы, кроманьонцы…

— А вот и нет! — торжествуя, возразил Рукобратский. — Их было больше. Гораздо больше! — окончательно почувствовав себя учителем в классе, Степан Порфирьевич вскочил, и принялся вещать, прохаживаясь перед остававшимся на своём месте за столом Дымокуровым. — Современной науке известно, что первый человек разумный появился триста — четыреста тысяч лет назад. Некоторые простирают историю человечества много дальше, на полтора, и даже двадцать пять миллионов лет! Но мы с вами будем придерживаться пока общепринятой версии…

Глеб Сергеевич кивнул согласно — будем, так будем, вам, педагогам, виднее…

— Так вот, — продолжил Степан Порфирьевич. — Останки неандертальца находят по всей Европе и Азии в плейстоценовых отложениях, их возраст варьирует от тридцати до ста пятидесяти тысяч лет. Тип людей, известный нам, как кроманьонский, появился в Европе тридцать тысяч лет назад. Однако, кроме названных типов людей, учёные открыли ещё несколько представителей человека разумного. Согласно так называемой полицентрической теории, разные виды человека появились впервые не в каком-то определённом месте, в Африке, как считалось ранее, а едва ли не на всех континентах планеты. В соответствии с этой теорией происхождения, человечество подразделяется на четыре больших вида: африканский, средиземноморский, современный и азиатский. Особенно посыпались такие открытия в последние годы. Когда появилась возможность анализировать ДНК ископаемых останков первобытных людей. Так, совсем недавно, уже в наши дни, японские учёные сообщили об открытии нового, не известного ранее науке вида человеческой особи — человека Пэнху, названного так по местоположению найденных на одноимённом острове западного побережья Тайваня останков. Этот вид человека жил там, в период от пятисот до десяти тысяч лет назад. В археологическом смысле, можно сказать, вчера. В пещере на Алтае найдены останки так называемого денисовского человека. Он обитал в тех краях примерно пятьдесят тысяч лет назад. В Южной Африке, в комплексе пещер Диналеди найдены кости человеческой особи, жившей в тех местах примерно три миллиона лет назад. А вспомните так называемых «хоббитов», маленьких человечков, захоронения которых уже в наши дни обнаружили археологи на индонезийском острове Флорес! И названных, соответственно, именем флоресского человека. Заметьте: эти люди, имевшие все признаки человека разумного, например, изготовлявшие орудия труда, хоронившие своих покойников, носившие украшения, и так далее, генетически абсолютно отличаются от гомо сапиенсов, то есть от нас с вами. И являются видами человеческих особей, ранее неизвестных науке! И, знаете, в чём я уверен? — хранитель музея вопрошающе уставился на Дымокурова. Не дождавшись встречного вопроса, ответил сам. — Найденный мною череп принадлежит ещё к одному, неизвестному науке виду человека разумного. Я, пока, разумеется, условно, окрестил этот вид, как борский человек. И, с учётом строения черепа, возраста находки, останки эти, вполне вероятно, принадлежат тому виду, который наши предки считали богами! На него хотели они быть похожими, когда искусственно деформировали черепа своим детям, носили шапки, придававшие голове вытянутую, как у долихоцефалов, форму!

Глеб Сергеевич, которому решительно надоел этот экскурс в историю, вяло поаплодировал, и поднялся со скрипучего стула.

— Ну, Степан Порфирьевич, нам пора. Где тут у вас актовый зал? Там по времени должен сход граждан уже начинаться…

Хранитель музея, глянув на часы, всплеснул в отчаянье руками:

— Какая жалость! Мы ведь передачу части антиквариата с вашего имения в наш народный музей так и не обсудили…

— Позже, уважаемый Степан Порфирьевич, позже! — сказал, как отрезал, Дымокуров. И добавил, смягчая резкость. — Мы же не в последний раз, поди, с вами встречаемся?

Потом, растерянно глянув на шляпу, которую всё посещение музея нянчил в руках, водрузил её на темя, попутно ненароком будто, коснувшись своего выпирающего затылка. Чёрт, может, и он — потомок этих длинноголовых? И его далёкого предка раскопал где-то в бору неугомонный энтузиаст — Рукобратский?

«Бредятина!» — тряхнул головой Глеб Сергеевич, и поспешил в актовый зал, на сельский сход, куда уже тянулся вяло группками по два-три человека народ.

16

Глава Зеленоборского района Пётр Петрович Талканов прибывал в мрачном расположении духа.

Он был относительно молод, ближе к сорока, страдал не ставшей ещё фатальной, лёгкой одышкой и избыточным весом — от постоянных стрессов и несбалансированного питания. Вследствие того, что в течение дня завтракал и обедал всухомятку, перехватывая что-то на бегу, а вечер непременно заканчивал ужином с обильным застольем, для которого всегда находился повод. С тяжёлой жирной пищей и изрядным количеством спиртного. В общем, работал, как говорят, на износ, и гипертония, ишемическая болезнь сердца неизбежно маячили перед ним где-то в недалёкой перспективе.

Тревожные мысли не отпускали, роились постоянно в начавшей рано седеть голове Петра Петровича уже примерно полгода. Аккурат с тех пор, как где-то там, в заоблачных высотах федеральной власти, было принято историческое для здешней территории решение о начале добычи нефти в Заповедном Бору.

Это сразу же поставило жирный крест на прежнем неторопливом, спокойном и предсказуемом житье-бытье главы администрации ничем не примечательного, дотационного района глухой российской провинции.

Ведь как было прежде? Пропишет региональное правительство строчку в областном бюджете, с цифрой, предназначенной для финансирования исполнения муниципалитетом Зеленоборского района государственных обязательств — ну, там, образование, здравоохранение, культура, подразделения соцзащиты, содержание аппарата служащих органов местного самоуправления, и всё чётко, ясно, понятно. Как говорится, по одёжке протягивай ножки. Своих источников пополнения бюджетных средств у муниципалитета нет. То, что поступает в местную казну в виде налогов от немногочисленных предпринимателей, едва дышащих на ладан из-за перманентной стагнации в экономике, не додавленных непосильными кредитами и неурожаями фермеров, — такие копейки, которые можно и не считать.

Остаётся лишь расставить у этих скудных ручейков бюджетных поступлений своих, надёжных людей, исполняющих тот или иной госзаказ, если, конечно, ранее региональная власть не порекомендовала настойчиво свои аффилированные структуры, и черпать помаленьку оттуда для личных нужд — где пригоршней, где кружечкой, а где и ведёрком.

На претензии, вопросы населения, недовольного нехваткой финансовых средств, урезанием льгот, разного рода «оптимизациями», у главы района ответ был один: денег нет. Но всем велено продержаться. До тех пор, например, пока мировые цены на энергосырьё не поползут вверх. Тогда и нам здесь, в провинции, от государственных щедрот наверняка перепадёт что-нибудь… — объяснял он, как мог, особо настырным просителям.

Однако теперь энергоносители, составляющие основу российской экономики, оказались совсем рядом, здесь, в Зеленоборском районе, можно сказать, прямо под ногами. И начало их добычи сулило бюджетам всех уровней, включая местный, солидные поступления. Конечно, и раньше от нефтяных качалок, разбросанных кое-где по территории, входящей в муниципалитет, и в казну, и в карман главе, Талканову, попадало чуть-чуть. Но те извлечённые из недр баррели не шли, ни в какое сравнение с доходами, которые сулила разработка богатых залежей в Заповедном бору. Пётр Петрович опасался даже прикинуть в уме сумму, которая может перепасть и муниципалитету, и ему лично в виде барышей при распилке такого бюджета.

При этом возникали две закавыки. Во-первых, должность главы нефтедобывающего района из малопривлекательной, заурядной, для области, в которой насчитывалось около сотни таких вот дотационных муниципальных образований, вместе с хлынувшими денежными потоками превращалась в завидное, престижное место. И вовсе не факт, что губернатор, ещё несколько лет назад, отменивший прямые, всенародные выборы глав городов и районов, заменивший их для «укрепления вертикали власти» своими назначенцами, захочет оставить Талканова на этом посту.

И, во-вторых, деньги в местный бюджет от нефтяников ещё, когда начнут поступать! В лучшем случае, на следующий год. А хлопот, которые свалились на бедную головушку Петра Петровича, уже сегодня не оберёшься. В том числе и связанных с поиском финансовых средств.

Например, третьего дня позвонил губернатор и приказал, как всегда, не терпящим возражения тоном, организовать на Большой поляне (была такая в Заповедном бору, просторная, оборудованная для приёма высокопоставленных гостей охотничьим домиком, банькой, летней кухней с печкой и мангалом под навесом и даже наружным туалетом), большое всенародное гуляние. Призванное продемонстрировать восторг населения района по поводу начала разработки нефтяного месторождения. Человек на триста. С выступлениями, песнями и плясками народных творческих коллективов, художественной самодеятельности, с застольем, с едой и выпивкой.

Само собой подразумевалось, что для организации такого грандиозного в масштабах района празднества его глава обязан был изыскивать «внутренние резервы». А это означало, что губернатор, региональное правительство на мероприятие не дадут ни копейки.

Талканов попробовал было ткнуться к, так сказать, виновникам торжества — нефтяникам, но с их боссом, Шишмарёвым, Петра Петровича по телефону даже не соединили. На просьбу о личной встрече ответили пренебрежительно — мол, гендиректор нефтяной компании занят, ему некогда.

Так что остался глава Зеленоборского района с поручением губернатора и своими проблемами один на один.

«Положим, — размышлял Талканов, — сцену и длинный стол, лавки лесники устроят, благо, что с пиломатериалом проблем в лесу нет. Насчёт продуктов — мяса, овощей, фермеров пощипать придётся. Пусть выделят на общее дело безвозмездно, в порядке шефской помощи бычка, пару-тройку свиней, полсотни гусей да уток. В качестве хозобслуги чиновников районной администрации привлеку. Из управления культурой. Бабёнки там шустрые, смазливые, надо будет — и споют, и спляшут. А потребуется — и в баньке высокопоставленным гостям компанию составят. Поваров у Арсена Артуровича, хозяина ресторана „Зелёная сказка“, лучшего в районе, позаимствую. За водкой придётся на поклон к директору ликёроводочного завода в соседний район съездить. Бутылок триста, пожалуй, он даст. Водка, она ж, если без акцизных марок, копейки стоит… Художественная самодеятельность — это вообще бесплатно. Слава Богу, есть ещё в российской провинции немало людей, готовых не за деньги, а за аплодисменты да тарелку супа под рюмочку после выступления таланты свои демонстрировать…»

И ведь, самое подлое, — с досадой размышлял Пётр Петрович, — заключается в том, что денежки на устройство этого фестиваля долбанного, как его… «Чая и мёда», кажется, губернатор и его окружение из каких-нибудь внебюджетных фондов, или спонсорских средств, наверняка уже выделили, и списали! Да в свой карман положили. А он, глава района, тут — как хочешь, крутись… но, увы, нынешний порядок дел в стране так устроен. Хочешь быть при властной кормушке — делись. Иначе заменят вмиг на более смышленого, да расторопного, умеющего в клювике вышестоящему начальству носить…

Вот какие тяжёлые думы обуревали Талканова в этот летний, безмятежно-солнечный денёк, наполненный теплынью, щебетанием птичек, запахом полыни да хвои, доносившихся в открытое окошко автомобиля по мере приближения к селу Колобродово, раскинувшемуся привольно на самой опушке Заповедного бора.

Сельский сход, который начнётся здесь через несколько минут, станет ещё одним испытанием на прочность главы района. Способен ли он на вверенной ему в управление территории проводить жёстко и бескомпромиссно линию, начертанную вышестоящим руководством? Ведь всю высящуюся за спиной Талканова вертикаль власти удовлетворяло только одно решение, которое должны были принять на сходе граждане села Колобродово — безусловное одобрение с демонстрацией всенародной поддержки начала разработки нефтяного месторождения в Заповедном бору.

Что позволит заткнуть глотки разным так называемым защитникам природы, «зелёным» и прочим горлопанам. Потому что исстари повелось так на Руси: народ всегда прав. А решение схода граждан, голосующих за добычу нефти, соответствующим образом оформленное документально — легитимно тем более.

Вот почему Пётр Петрович, оставив «Лексус» в гараже администрации, демократично, чтобы не раздражать народ, сам восседал за рулём старенькой «Нивы», позаимствованной им в районном отделе образования, и трясся по ухабам колобродовских улочек, примечая заодно краем глаза — тянется ли народ на объявленный загодя сход?

Массовая явка ему была не нужна, большой аудиторией дирижировать сложно, а вот человек тридцать-сорок в самый раз. Любое решение провести можно. С учётом того, что большинство среди них должны будут составлять люди, гарантированно голосующие, как надо.

Народ уже кучковался на широком крыльце Дома культуры. Курили в сторонке обряженные в камуфляж егеря из управления заповедником, сплетничали, сбившись в стайку, местные бабы — домохозяйки. Несколько наособицу расположились группой женщины, одетые «по-городскому» — учителя школы, воспитательницы из детского сада, фельдшерица из ФАПа.

Поставив «Ниву» в тени старой акации, Талканов, хлопнув дверцей, выбрался из машины. Поддёрнув брюки и поправив пиджак, обратился степенно к народу:

— День добрый, товарищи! Погодка-то, какая стоит, а?! Будем в нынешнем году с урожаем. Заготовку сена уже заканчиваем. В установленные сроки укладываемся…

Пётр Петрович всегда полагал, что главе района при встрече с народом не к лицу опускаться до пустопорожней болтовни. И всё сказанное им должно нести в массы высокий, государственный смысл.

Попутно Талканов отметил удовлетворённо, что колобродовские «бюджетники», похоже, представлены здесь поголовно.

На встречу Петру Петровичу бросился, глава сельского поселения, пожилой, с красным одутловатым лицом, крупным носом в синеватых прожилках переполненных кровью вен, что выдавало в нём пьющего человека, из приблудных немцев по фамилии Амен.

Талканов знал, что пару-тройку раз в году Карл Адольфович впадал на неделю-другую в запой, но дело своё в период трезвости знал и должность исполнял прилежно и педантично. Да и командовать им, чувствовавшим себя кругом виноватым перед начальством после каждого алкогольного срыва, было гораздо легче.

— Ну, Карл Адольфович, — предложил великодушно вытянувшемуся перед ним по струнке, руки по швам, сельскому главе Пётр Петрович, — приглашай народ в зал. Пообщаемся! — А потом шепнул на ухо: — Сколько пришло?

— Человек сорок будет, — едва шевеля губами, шпионским шёпотом оповестил Амен. — Двадцать «бюджетников», десять егерей. И десяток рабочих с лесопилки. Я с их хозяином, Тимашевым, переговорил. Он пообещал, что они лишнего не вякнут. И проголосуют, как надо…

Талканов удовлетворённо кивнул и, широким жестом предложив собравшимся пройти в вестибюль, держался скромно позади, озираясь по сторонам, и поджимая недовольно губы при виде плачевного состояния сельского «очага культуры».

Построен он был в конце пятидесятых годов прошлого века, когда стоявший во главе государства Никита Хрущёв объявил, что до светлого будущего всего человечества — коммунизма, рукой подать, и его застанет ещё жившее в ту пору поколение. Одновременно советская власть активно стирала грани между городом и селом, а потому и Дом культуры возводили в Колобродово с размахом, с претензией на этакий дворец, в котором, приобщаясь к искусству и народному творчеству, будут комфортно чувствовать себя работники леспромхоза и труженики колхоза-миллионера, вольготно распахавшего земли у подножия реликтового лесного массива.

Вместо коммунизма, как известно, построили, чёрт знает что, леспромхоз и колхоз-миллионер с началом рыночных реформ почили в бозе, а огромный помпезный дворец оказался не по карману нищему сельскому муниципалитету. Выделенных из районного бюджета на его содержание средств едва хватало на зарплату нескольким сотрудникам, освещение помещений да их отопление. Последнее, впрочем, всё равно не удавалось запустить из-за протекающих батарей и безнадёжно проржавевших труб, на замену которых денег тоже не находилось.

В зрительном зале, рассчитанном на двести пятьдесят мест, легко разместилась горстка местных жителей, собранных по разнарядке на сход.

Огромную люстру со стеклянными висюльками давно перемкнуло из-за протекающей крыши, а потому ряды зрителей окутывал таинственный полумрак. Нескольких тусклых, горевших в полнакала электрических лампочек едва хватало на освещение сцены.

Глава района, колыхая объёмистым животом, в три шага поднялся по деревянным ступенькам на подмостки, и по-хозяйски уселся за возвышающийся посередине канцелярский стол, покрытый биллиардным, кое-где проеденным молью, зелёным сукном. Указал на стул рядом, предложил добродушно главе посёлка:

— Садись, Карл Адольфович, послушай, о чём народ говорить будет…

Однако знавший своё место глава посёлка не стал садиться, а взяв со стола микрофон на длинном шнуре, поднёс его к губам, скороговоркой произнёс:

— Раз… раз… раз, — и выдал, вглядываясь пристально в полумрак зрительного зала: — Дорогие сельчане! Друзья и, не побоюсь этого слова, товарищи! Сегодня мы с вами проводим важное мероприятие. Сход граждан — жителей села Колобродово. Который во многом определит судьбу каждого, подчеркну, каждого из нас, сидящего в этом зале! Включая и тех, кто не пришёл, проигнорировал это судьбоносное для нашей сельской территории, событие. Скажем ли мы с вами дружное, всенародное «да», одобрим начало добычи нефти в Заповедном бору, или продолжим влачить своё дремотное, нищенское существование? Останемся прозябать, несмотря на богатство наших недр, которое находится буквально у нас под ногами, и сулит всем жителям Колобродово качественные изменения в их судьбе? Слово предоставляется главе района Петру Петровичу Талканову.

Тот кивнул важно, выбрался из-за стола, покинул президиум, и, отказавшись от угодливо протянутого ему микрофона, спустился решительным шагом со сцены по скрипнувшим жалобно под его дородным телом ступеням к первому ряду зрительного зала.

— Вот, — произнёс он с улыбкой. — Так я хотя бы вас вижу… — А потом, обличающее указав пальцем на потолок, воскликнул с возмущением. — Люстра не горит! Сколько лет назад она погасла? Ну, смелее, кто помнит?

— Да лет десять уже, кажись, — подал кто-то голос из мрака.

— То-то! — осуждающе покачал головой Талканов. — За столько лет починить не смогли! А знаете почему?

— Амен мышей не ловит, — хихикнул опять кто-то из задних рядов. — Вон, колонка водопроводная на улице не работает — напора нет. А вода по всему селу бежит по земле — трубы проржавели!

— С Амена мы, когда нужно будет, по всей строгости спросим, — кивнул в сторону главы села Пётр Петрович. — И за люстру. И за потолок вот этот. С которого штукатурка уже на голову падает. И за дороги разбитые спросим, и за водопровод. Спросим, но тогда, когда деньги ему на ремонт клуба, на замену водопровода дадим!

Карл Адольфович, слушая эту тираду, скорбно кивал головой.

— А не даём мы ему денег потому, — продолжал вещать Талканов, — что их в бюджете района нет. И не будет! Ещё год-другой, и при таком финансировании нам придётся и Дом культуры, и больничку в Колобродово закрыть. И школу вашу оптимизировать. Перевести детей учиться в Зеленоборск. Будут каждый день в шесть утра вставать, и зимой, по заметённым ухабистым дорогам двадцать пять километров до города ехать…

Зал загудел возмущённо.

— И старушки на «газели» по морозу будут туда же, в город, добираться, чтобы к врачу на приём попасть. Или укольчик сделать, — продолжал нагнетать Пётр Петрович. — Нас с Аменом, можно, конечно, снять, к чёртовой матери, других людей на должность главы района и сельского поселения назначить. Но денег-то и у них не будет! И не потому, что их кто-то украл. А потому что налогов мы собираем — кот наплакал. Налог на доходы физических лиц, ваши, то есть, доходы — раз-два и обчёлся, — принялся загибать пальцы глава. — Про свои доходы вы лучше меня знаете. Малый и средний бизнес, фермера наши — едва концы с концами сводят, то неурожай зерновых, то падёж скота. С них тоже ничего не возьмёшь. Промышленные предприятия не работают…

— А вот при советской власти всё работало! — подал обличающе голос старичок на первом ряду. — Добыча нефти нанесёт смертельный удар по экологии бора! Не всё можно измерить деньгами, коммерческой выгодой!

Талканов бросил взгляд в его сторону. Ну, конечно! Неугомонный краевед, коммунист Рукобратский!

— А вы, Степан Порфирьевич, ваши соратники, вообще государство чуть не угробили. Горбачёвых да ельциных в своей кэпээсесе воспитали, да во главе страны поставили, — отбрил его Пётр Петрович. И продолжил воодушевлённо. — А между тем мы в силах самым коренным образом изменить наше существование. Разработка нефтяного месторождения принесёт огромные доходы не только в казну государства, области, но и в бюджет района! И тогда нам хватит на всё. И на ремонт Дома культуры, и на содержание школы. В больницу колобродовскую хорошего врача пригласим, оснастим её передовой медицинской техникой. УЗИ-музи разные купим. Лечитесь, бабушки, на здоровье! Дороги заасфальтируем. Ставку методиста, — шутливо поклонился он Рукобратскому, — при музее для вас сохраним. А то мы вынуждены будем её сократить со следующего квартала…

Престарелый краевед заёрзал, дёрнулся было, открыл рот — хотел возразить что-то, но потом поджал губы, и остался сидеть на месте.

— Вон, тёте Лизе, — указал глава на пожилую женщину во втором ряду, — текущую крышу в избе починим. За счёт муниципалитета, как ветерану труда. А то она мне всё пишет и пишет, даже прокурору пожаловалась. А у меня денег всё нет и нет…

Присутствующие в зале, включая тётю Лизу, засмеялись добродушно.

— Что касается экологии… — Талканов нахмурился, вернул на чело серьёзное выражение. — Для меня экология — это не цветочки-лепесточки, жучки и паучки какие-нибудь. Для меня, для всех нас, дорога в рытвинах — плохая экология. И отсутствие питьевой воды в кране из-за аварии на водопроводе — тоже плохая экология. Протекающая крыша вот в этом Доме культуры, — обвёл глава руками пространство вокруг себя. — Отсутствие доступной медицинской помощи, пустой холодильник на кухне, наконец — вот это плохая экология. Не для жучков-паучков, не для деревьев каких-то, которые недуром, где хотят, растут, а для человека. Для вас, сельские труженики! — с надрывом в голосе завершил он тираду. — А потому, — с нотками торжественности, подытожил Пётр Петрович, — я прошу вас единогласно проголосовать за проект решения схода жителей села Колобродово. И одобрить начало промышленной разработки нефти в Заповедном бору! Карл Адольфович, — обратился он к главе посёлка, — зачитайте проект решения…

— Не надо! — загомонили в зале. — Мы согласны, чего уж там…

— Ну, тогда голосуем, — удовлетворённо вздохнул Талканов. — Карл Адольфович, считайте. Кто «за»? «Против» нет…

Глеб Сергеевич, сидевший за два кресла от краеведа, невысоко, так, что бы тот не увидел, тоже поднял руку «за». Негоже идти против воли народа!

Воздержался один Рукобратский.

— Единогласно! — воскликнул Пётр Петрович, и первым зааплодировал.

Никто из находившихся в зале не обратил внимания на незнакомца, притаившегося в самом тёмном углу на последнем ряду, слившегося с сумраком своими чёрными одеяниями.

Никто не видел, как он вошёл, как вообще попал в этот недоступный для прямого дневного света зрительный зал.

То ли загодя, задолго до начала схода, пробрался сюда. То ли бесшумно и плавно, как летучая мышь, спланировал с высокого, погружённого в непроглядный мрак потолка прибывавшего в разрухе и запустении сельского Дома культуры…

А Люций Гемулович, взирая на происходящее, улыбался потаённо.

Он был рад тому, что его вмешательства не потребовалось. Всё прошло так, как и было задумано.

И вообще, как-то так складывалось в последние годы, что власти в этой стране, как, впрочем, и во многих других, в коих возникла необходимость ему побывать, только и делали, что оправдывали ожидания Люция Гемуловича. Претворяя в жизнь его самые смелые и сокровенные помыслы…

17

Не сказать, чтобы «народный сход» произвёл на Глеба Сергеевича сильное впечатление. Он давно был знаком с неписаным сценарием подобных мероприятий, как чиновник. Неоднократно участвовал в них. А потому иных решений, кроме всеобщего «одобрямс» не ждал.

Другое дело, что над грядущими переменами в многотысячелетнем существовании Заповедного бора он впервые задумался только сейчас.

Не то, чтобы он исстрадался душой за этот и впрямь уникальный в своём роде лесной массив. Сколько таких лесов — и папортниковых, и хвойных, и лиственных, сельв и джунглей, существовало когда-то на Земле! И сгинуло во тьме веков задолго до появления человека, оставив лишь угольные пласты в таинственных недрах планеты.

Дымокуров задумался о себе, о дальнейшей жизни, которая ожидала его под сенью этих огромных сосен. Чем будет он заниматься здесь? До конца дней своих бродить по диким тропкам лесной чащи среди прямых, в три обхвата, стволов, покрытых сырым и осклизлым мхом? Прозябать вместе со странной, похоже, совсем выжившей из ума, деградировавшей дворней? Спиваться потихоньку, прикладываясь изрядно за обедом, ужином, а то и завтракам к лафитничку с горькой настойкой, любезно выставляемой на стол Марией-поварихой при каждой трапезе? Изображать мелкопоместного дворянина, как советовал Еремей Горыныч, безмятежно обитая в имении, полноценным хозяином которого, несмотря на все подписанные и оформленные должным образом юридические бумаги, Глеб Сергеевич себя так и не чувствовал?

Возможно, меланхолическому настроению, грустным его мыслям немало способствовал обильный обед, поданный сразу по возвращению с сельского схода, и четыре рюмки крепчайшей «кедровки», выпитых «для аппетита и настроения», как заметила душевно потчившая нового хозяина повариха Мария?

Борясь с накатившейся сытой сонливостью, Дымокуров решил совершить променад, и некоторое время бродил неприкаянно в огороде на задах усадьбы, заложив руки за спину и выпятив живот, особенно заметный под тонким спортивным трико, пузырящимся на коленях. Ступал осторожно сандалетами по мягким от влаги узким тропкам промеж обильно политых грядок, смотрел непонимающе на зелень, пучившуюся бурно из чёрной земли, не умея определить по ботве — где тут будущая картошка, а где свекла, или морковь… Да и зачем ему это, к шутам, надо было?!

Так, размышляя о том, о сём, он оказался на самом краю участка, занятого под огород. Здесь отвоёванная у леса, расчищенная от деревьев и кустарников, делянка заканчивалась, а дальше, за старым, покосившимся изрядно плетнём, начинался бор — сумрачный и угрюмый.

Солнечный свет, щедро заливавший двор усадьбы, будто разом обрывался здесь, терялся в кронах могучих сосен и затесавшихся меж ними исполинских, размером с высотный дом, дубов, казалось, достающих ветвями до облаков.

Туда, во влажный лесной полумрак, вела петлявшая причудливо меж стволов приметная тропка.

Глеб Сергеевич, оглянувшись на усадьбу, погружённую в послеобеденную дрёму, отважно шагнул на дорожку, которая непременно должна была куда-нибудь его привести.

Он намеревался прогуляться по лесу чуть-чуть, не удаляясь в дикую чащу. Ведь глупо было бы, став владельцем такого имения, не осмотреть окрестности, не побывать ни разу в самом Заповедном Бору, вокруг которого сейчас разгорелись такие страсти.

Лес обступил его как-то сразу, поглотил будто, надвинулся со всех сторон, но казался вполне безопасным. Правда, непривычная уху человека, обитающего средь самых разнообразных звуков людских поселений, тишина стояла вокруг. Неслышно было ни щебета птиц, ни шуршания зверушек в ветвях и внизу, в траве и кустарнике. Необычная, звенящая тишина. А может быть, это слышно было, Глеб Сергеевич вычитал о том где-то в популярной литературе, как кровь струилась по сосудам, по микроскопическим венам, артериям, капиллярам, и этот бесконечный ток и улавливал в абсолютной тишине его слуховой аппарат.

Некстати вспомнив о Потапыче, медведе-собутыльнике непутёвого Якова, Дымокуров опасливо оглянулся. А вдруг этот косолапый бродит вокруг? И пообещал себе, что ещё через пару сотен шагов повернёт к усадьбе, которая, он точно представлял направление, всё время оставалась у него аккурат за спиной.

Лесная чаща становилась всё сумрачнее, и Глебу Сергеевичу казалось, что из самых глухих закутков, из-под стволов поверженных временем и старостью исполинов, следят за ним, вторгшимся на чужую территорию, глаза притаившихся обитателей бора.

Однако он шагал мужественно по едва заметной тропе, преодолевая страх, полагая справедливо, что раз есть вот эта вот, проложенная по рыжей опавшей хвое, сосновым шишкам и хрустящему под ногой валежнику тропа, то, значит, по ней ходил кто-нибудь. И нога человека по этим местам явно ступала!

И всё-таки он чувствовал себя первопроходцем, покоряющим дикие, необжитые человеком, пространства. А чтобы не наткнуться ненароком на какого-нибудь клыкастого, опасного хозяина здешней чащи, принялся насвистывать беззаботно, предупреждая чуткое зверьё о своём приближении.

Пару раз тропинка раздваивалась, пускала боковые, ведущие совсем уж в непролазные дебри, ответвления, и Дымокуров всякий раз сворачивал на таких развилках вправо. А на обратном пути, решил он, станет держаться наоборот, левой стороны — чтобы не заблудиться.

Однако вместо того, чтобы вывести его к какому-то конечному пункту своего предназначения — домику егеря, например, или турбазе, коих здесь, в бору, Глеб Сергеевич знал это, обосновалось множество, приметно проторённая тропка вдруг истончилась, стала менее приметной, прерывающейся то и дело, напоминающей пунктирную линию. А потом истаяла вдруг совсем, растворилась вовсе, став неразличимой в устилавшем лесную почву толстом, пружинящем под ногой, слое опавшей хвои, и с трудом пробивавшимися здесь, без доступа солнечных лучей, стебельками чахлой травы.

Ещё через пару шагов отставной чиновник упёрся в поваленный ствол огромной ели, рухнувшей, судя по трухлявой древесине, в незапамятные времена, покрытый, словно поверженный мамонт, длинным коричневым мхом, напоминающим шерсть, с яркими пятнами розовых грибов-поганок, вольготно рассыпавшихся у вывернутого с корнями комля.

Глеб Сергеевич метнулся было назад, но там, за спиной, раздался вдруг оглушительный треск. Будто гигантский зверь, вроде того же мамонта, или шерстистого носорога, череп которого Дымокуров видел в местном музее, проснувшись в чаще, заворочался в ярости, в стремлении обрушить свой гнев на того, кто побеспокоил в неурочный час и прервал его глубокий доисторический сон.

Стремясь избежать столкновения с чем-то могучим и ужасным, с треском, ломившимся в его направлении, Глеб Сергеевич глянул в отчаянии по сторонам в поисках спасения. Наверное, сидящий где-то глубоко, в подкорковых слоях мозга, опыт первобытных предков подсказал ему, что следует забраться на дерево. Однако со всех сторон его обступали прямые, лишённые сучьев, гладкие, как телеграфные столбы, стволы сосен, устремлённые своими верхушками ввысь, к солнцу. Они шептались, шумели там под ветерком о чём-то своём, оставаясь равнодушными к тому, что происходит у их подножия, здесь, на полной опасностей, грешной земле. И влезть на них у отставного чиновника с одышкой и солидным брюшком не было никакой возможности.

Дымокуров, испытывая дрожь и слабость в ногах, обречённо прижался спиной к ближайшей сосне, прилипнув рубашкой к смоле, янтарными потёками покрывшей кору.

И в тот же миг в шаге от него, едва не сметя со своего пути, промчалось, громко сопя, всхрюкивая и взвизгивая, нечто лохматое, многоногое, с торчащими из волосатых морд клыками, сверкающими кинжально, с треском проломило подлесок перед собой, и скрылось из глаз.

Только пару секунд спустя Глеб Сергеевич понял, что это было. Стадо кабанов — десятка два голов, не меньше. Впереди пёрли яростно, торили дорогу клыкастые секачи, следом за ними поспешали подсвинки и свиноматки с визжащими истерично, испуганными не меньше отставного чиновника, поросятами.

Дымокуров, потирая грудь там, где сердце, перевёл дух. Прогулку пора заканчивать. Пока из чащи не вывалился ещё кто-нибудь, опаснее кабанов — например, волк, а то и медведь…

Однако пока всё было тихо вокруг.

Выждав ещё пару минут, Глеб Сергеевич осмотрелся. Никакой тропинки, кроме только что проложенной секачами, взрыхлившим в стремительном беге верхний слой почвы, в близи не просматривалось.

Со всех сторон обступали отставного чиновника мшистые стволы исполинских сосен, а угрюмый сумрак у их подножия расцвечивали только ярко-розовые шляпки грибов, даже на вид ядовитых смертельно, крупных, сытых, растущих вольготно в гнили и сырости. Дымокуров понял, что окончательно заблудился.

Усадьба, как он помнил, в начале его путешествия оставалась где-то за спиной. Но с тех пор он уже столько раз менял направление, поворачивался то так, то этак, что теперь и позади, и впереди него смыкалась лишь непроглядная чаща. А тропки, по которой он так опрометчиво и самонадеянно углубился в лес, и след простыл.

Глеб Сергеевич помнил из прочитанного ранее, что люди, заблудившиеся в лесу, блукали порой по несколько дней. Питаясь при этом только грибами да ягодами. И, тем не менее, выживали. Однако перспектива ночёвки на сырой земле, где наверняка копошатся разные кусачие насекомые, без спичек, а, следовательно, и костра, его совсем не устраивала.

Для автономного существования в диком лесу Дымокуров не имел даже перочинного ножичка. Мобильный телефон так и остался лежать на прикроватной тумбочке в его спальной в усадьбе, да и сомнительно было, что сотовая связь дотянулась и сюда, в глубины реликтового бора, вольготно раскинувшегося на сотни квадратных километров вокруг.

Помнил Глеб Сергеевич и совет, тоже вычитанный где-то давно: оказавшись в такой ситуации, заблудившись, не метаться по лесу, тратя силы, а оставаться на месте. Потерявшегося непременно начнут искать. И рано или поздно найдут.

«Скорее, поздно, — обречённо подумал отставной чиновник. — После того как голод, холод и хищные звери сделают своё дело…»

Словно в подтверждение его мрачных мыслей где-то вблизи закуковала кукушка.

«Кукушка, кукушка, сколько лет мне осталось жить?» — механически, вспомнив детство, задал беззаботной птице извечный вопрос Дымокуров.

— Ку! — безжалостно коротко проинформировала та, и заткнулась.

А Глеб Сергеевич окончательно упал духом.

Оставаться на месте, покорным судьбе, ему тоже казалось невыносимым. А потому он пошёл, осторожно ступая, сам не зная, куда. Может быть, невзначай удастся набрести на просеку или тропинку, которые, если верить совету бывалых путешественников, должны непременно вывести к людям?

Так прошагал он, обходя буреломы, раздвигая колючие ветви кустарников, спотыкаясь ногами о коряги и торчащие из под земли корни, примерно час. И всё это время его окружал всё тот же равнодушный, погружённый в тысячелетние думы о чём-то своём, реликтовый лес.

Притомившись, непривычный к долгой ходьбе Глеб Сергеевич вытер полой рубахи обильно выступивший на лбу пот. А потом, чувствуя себя идиотом, решился, и крикнул сперва стеснительно, несмело, в полголоса, будто боясь нарушить царившую вокруг тишину:

— А-у-у…

Прислушался. Не дождавшись ответа, набрав в грудь больше воздуха, завопил уже, не конфузясь и не таясь:

— А-у-у! Э-ге-гей! Есть тут кто-нибу-у-удь?!

Откликнулось ему только эхо, прокатившееся приглушённо где-то по правую сторону:

— У-у-у…

Эхо? По правую руку? — сообразил вдруг Дымокуров. Но такого просто не может быть! Ведь эхо — это отражённая звуковая волна, если физику вспомнить, распространяющаяся в пустом пространстве. А какое пространство может быть в этой чащобе? Значит, кто-то ответил!

— Ау-у! — заорал во всю силу лёгких Глеб Сергеевич. — Кто здесь?! Помоги-и-те!

И опять в стороне послышался уже более явственный отклик:

— У-у…

Дымокуров помчался на голос, не разбирая дороги. Да и чего разбирать-то, если в этих непролазных дебрях её не было вовсе?

Колючие ветви хлестали его по залитому потом лицу, царапали, будто когтями, кинжальной остроты сучья рвали безжалостно рубаху и светлые «прогулочные» брюки, норовил подставить подножку хрустящий со звуком пистолетного выстрела валежник… Но Глеб Сергеевич бежал, рвался в отчаянье, сшибаясь лбом со стволами сосен, в том направлении, опасаясь, что долгожданный спаситель уйдёт, растворится безвозвратно в этой глуши, и оставит его здесь одного, пропадать…

Иногда он останавливался, и, едва переведя дух, выкрикивал истерично, срывая голос, это нелепое, ничего не значащее сочетание букв — «ау», разнообразя его время от времени более информативно насыщенными призывами:

— Помогите! Спасите! Я заблудился! — даже: — Кара-а-у-ул!

Он давно потерял счёт времени, утратил чувство направления, и ориентировался только на чьё-то ответное «У-у-у…», доносившееся то громче, то тише, и, казалось, с разных сторон.

После долгих бесплодных метаний, выбившись из сил, Дымокуров опустился на осклизлый, покрытый лишайником, полусгнивший ствол поваленного дерева. Попытался было позвать вновь, но вместо «ау» из его надорванного, запалённого одышкой горла вырвался едва слышный, как у удавленника, сип: «х-х-ру-у…»

На который, само собой, никто не ответил.

А может быть, никто и не окликал его в этом диком, страшном лесу? Может быть, это филин гукал, перелетая с места на место, злобно потешаясь над заблудившимся, впавшим в отчаянье путником, в ожидании обильной добычи? Или филины падали не едят?

Глеб Сергеевич заплакал, подвывая и всхлипывая, растирая исцарапанными в кровь кулаками слёзы, которые разъедали и щипали глаза.

А вы бы не заплакали, окажись на его месте? Ну, представьте себе. Вы — голодный, уставший до дрожи в ногах, в пропотевшей изорванной майке, под которую уже начал пробираться холодок, один одинёшенек в вечереющем лесу, и спасения ни откуда ждать не приходится…

И когда Дымокуров, всхлипывая, икая от жалости к себе, потому что всей своей жизнью, пусть не слишком правильной и праведной, не заслужил всё-таки такой жуткой участи, как гибель в лесной чащобе, совсем уж отчаялся, рядом, в двух шагах, за кустами, раздался вдруг старческий, сварливый, но с ноткой участия, голос:

— И кто это туточки подвывает да носопыркой шмыгает?

Глеб Сергеевич вскочил, проломился сквозь ветви малинника, и увидел перед собой освещённую розоватыми отблесками заходящего солнца полянку. А на ней — согбённую, облачённую в длинные тёмные одеяния, старушку, которая смотрела на него из-под седых, торчащих густо в растопырку седых бровей удивительно молодыми, пронзительной синевы, глазами.

Дымокуров мгновенно узнал в ней бабу Ягоду из имения, неведомо как оказавшуюся здесь, в дремучем лесу.

А за ней, на противоположном конце поляны, отчётливо виднелась избушка. Стоящая, как на сваях, на вполне натуральных, гигантского размера, куриных ногах.

18

В то время как отставной чиновник плутал по дремучему, враждебному ему лесу, престарелый поэт Ферапонт Сбруев, мэтр южно-уральской словесности, уютно чувствовал себя на колобродовском кладбище.

Нет-нет, он пока, слава тебе, Господи, не почивал под мирным холмиком в рядах усопших. Напротив, он прогуливался среди могил, находясь в добром здравии, несмотря, на свой восьмидесятилетний без малого возраст, и испытывая чувство, сродни восторгу. Плюгавый, с обширной проплешиной на макушке, вокруг которой вились остатки некогда буйных кудрей, обряженный в старомодный, великоватый, словно с чужого плеча, костюм, Сбруев самоутверждался здесь, или, как выразился бы профессионально психолог, повышал свою заниженную самооценку.

Вот ведь, сколько из его бывших знакомцев покоятся тут! В том числе и те, кто был значительнее моложе, да и талантливее гораздо, но… прошли годы, и вот они там, а он ещё здесь. По эту сторону бытия. И кто, в итоге, оказался в выигрыше в этой жизни?!

Следует особо отметить, что колобродовское кладбище приметно отличалось от прочих сельских погостов — тихих, полузаброшенных, заросших травой да редкими, изломанными на степных ветрах, деревцами, со сравнявшимися почти с землёй могильными холмиками, с почерневшими крестами да тронутыми ржавчиной оцинкованными памятниками с давно нечитаемыми табличками.

Колобродовское кладбище было не в пример богаче, ухоженнее и комфортнее, если можно так выразиться.

В стародавние времена Колобродово было селом торговым, купеческим, довольно зажиточным.

В округе располагалось несколько помещичьих усадеб, мастерских. А вдоль речки Бровки, выходящей из лесной чащи, довольно полноводной в ту пору, стояли водяные мельницы. С плотинами, запрудами, таинственными омутами, рыбацкими хижинами по тенистым, поросшим ивой и тальником, берегам.

Места здесь были живописные, лесостепные. Что привлекало не только деловой люд, но и творческую интеллигенцию — писателей, художников… ну, или тех, кто себя таковыми считал.

Многие из них увековечили окрестности в полотнах, прозе и стихах. А советская власть даже построила на окраине села, ближе к Заповедному бору, Дом творчества, в коем вдохновлялись на новые трудовые подвиги труженики кисти и пера. Которые, как известно, в ту пору идеологически были приравнены к полноценному боевому штыку.

Многие писатели и художники жили здесь годами. А после смерти обретали покой на колобродовском кладбище. Пополняя памятниками с пятиконечными звёздами ряды предшественников — дворянские и купеческие захоронения с православными крестами, вычурные обелиски и мрачные белокаменные, «фамильные» склепы.

А потому, прохаживаясь здесь, Ферапонт Сбруев оказывался среди людей, которых когда-то хорошо знал, и по большей части искренне не любил.

Это смиренное кладбище он посещал практически каждый день, и колобродовские старожилы, давно подметившие эту тягу престарелого поэта к погосту, полагали, будто мэтр черпает здесь вдохновенье, сочиняя стихи.

На самом деле, стихов Сбруев давно не писал. А если быть точным — то очень давно. Последние лет пятьдесят, не меньше.

Было время, когда он, как говорят в литературных кругах, «подавал надежды», которым, увы, не суждено было сбыться.

В самом начале своей литературной карьеры он выдал на-гора полтора десятка стихов, на которые обратили благосклонное внимание тогдашние литературные мэтры. Опубликовали их сперва в районной, а потом и в областной молодёжной газете. Автора приняли в столичный литературный институт, который, по разумению его создателей, должен был обучать талантливую молодёжь писательскому ремеслу.

И действительно. Проучившись там заочно три года, Сбруев досконально узнал, «как делать стихи». Прочёл сотни поэтических и литературно-критических книг, запомнил наизусть тысячи чужих стихотворных строк, но… разучился писать свои. Сработал широко известный «эффект сороконожки». Той самой, которую попросили объяснить, с какой ноги она начинает своё шустренькое движение. Задумавшись над этим вопросом, несчастное насекомое не смогло сдвинуться с места…

Более того. Сбруева, знающего теперь о поэзии почти всё, поразила такая литературная немота, что он оказался бессилен и в прозе. В публицистике, впрочем, тоже. Стоило ему взяться за перо, чтобы черкнуть, например, отзыв о чьей-то поэтической книге, как где-то глубоко в нейронах головного мозга, в таинственных синопсисах, возникал встающий непреодолимый железобетонной, будто, стеной, блок. Мысли расплывались, рука дрожала. А на бумаге возникал какой-то маловразумительный, нечитаемый абсолютно, бред.

Из литературного института Сбруева, как студента, потерявшего способности к творчеству, отчислили. Правда, многочисленным знакомым в Южно-Уральске неудавшийся поэт объяснял, что исключили его за пьянку. Потому что пристрастие к «зелёному змию» для пиита — обычное дело, простительное вполне. Не в пример отсутствию таланта, этакой творческой импотенции, сразившей Сбруева в расцвете сил.

Первое время окружающие интересовались, что новенького он написал? Всякий раз Ферапонт, поджимая губы, многозначительно пояснял: «Работаю, знаете ли, над поэмой…»

Однако шли годы, ни поэму, ни новых стихов читающей публике Сбруев не предъявлял, и все как-то привыкли, смирились с этим, и не приставали больше с вопросами.

Зато Ферапонт Сбруев нашёл себя на стезе преподавателя. Земля российская, как известно, богата талантами, и молодёжи, испытывающей творческий поэтический, гораздо реже — прозаический зуд, всегда хватало. В областном центре открылось литературное объединение, и неудавшийся поэт на долгие годы стал его бессменным руководителем.

Конечно, логика подсказывает, что обучать лётному мастерству только что оперившихся и встающих на крыло птенцов должны опытные асы, а не сбитые в первом же бою лётчики.

Однако Ферапонт Сбруев с житейской хитрецой продолжал удачно мимикрировать под поэта. Полтора десятка написанных им когда-то в далёкой юности стихов он публиковал из года в год, бесчисленное количество раз, в самых разных изданиях, что обеспечивало как бы его постоянное присутствие в отечественной литературе.

К тому же такое наставничество молодых — «начинающих», вскоре стало приносить ощутимый доход. Как родители готовы последний грош потратить на нужды своего ребёнка, так и авторы единственную рубашку с себя норовили снять, только бы отблагодарить оценившего и похвалившего их первые литературные опыты мэтра. Чем Сбруев и пользовался беззастенчиво все годы своего «учительства», обложив каждого из учеников своеобразной данью. Кто-то таскал ему сумками дефицитные в ту пору товары, которые можно было «достать» только в подсобках магазинов, кто-то — редкие импортные лекарства, кто-то снабжал стройматериалами для ремонта квартиры, постройки дачи, гаража. Ибо, с потерей способности к творчеству, Ферапонта обуяла жажда наживы и накопительства. Не в пример настоящим поэтам, ведущим, как правило, в материальном плане жизнь жалкую, бедную, и в бытовом смысле удручающе безалаберную, Сбруев, что называется, преуспевал.

Шли годы, в литературное объединение приходили всё новые люди — со стишками, рассказиками. Большинство со временем навсегда расставались с юношескими мечтами о писательской славе, но немногие и впрямь становились профессиональными поэтами и прозаиками. И поскольку Сбруев был в их биографии первым, кто оценил детские, несовершенные ещё строки, все они искренне считали его своим учителем.

На закате советской власти Сбруев перебрался из областного центра в Дом творчества на постоянное жительство, стал там кем-то вроде заведующего. А по совместительству — этаким гуру для начинающих литераторов.

С годами ближний круг его учеников и почитателей выродился во что-то вроде секты. С непререкаемым Учителем во главе. Это слово, применительно к Сбруеву, его ученики непременно произносили с придыханием, а писали именно так — с большой буквы.

Оказавшись в некоторой географической удалённости от «Сердца Евразии», как претенциозно величало руководство областью ничем не выдающийся, в общем-то, Южно-Уральск, живя в бору, на выселках, Сбруев, тем не менее, крепко держал руку на пульсе местной словесности, и половину пенсии тратил на телефонные переговоры, регулярно обзванивая своих адептов.

Если подумать, то Ферапонт, несмотря на его столь распространённое в человеческом, да и в любом другом, хоть как-то сорганизованном сообществе, вполне извинительное стремление верховодить, был глубоко несчастлив. И его, лишившегося за неведомые грехи поэтического дара, в соответствии с гуманистическими традициями отечественной литературы, можно было бы на этих страницах и пожалеть.

Если бы не одно «но». Страдающий неизлечимым творческим бесплодием, Сбруев с годами люто возненавидел коллег-писателей. Как сексуальный маньяк, поражённый импотенцией, для удовлетворения своей страсти должен непременно истерзать жертву, доставив ей как можно больше мучений, так и Сбруев с особым сладострастием преследовал, травил и терзал самых талантливых, известных и потому от него независимых.

Конечно, полностью перекрыть доступ в большую литературу неугодным талантам Ферапонт был не в силах, но при желании мог серьёзно подгадить.

Дом творчества пребывал ныне в плачевном состоянии. Глава Зеленоборского района Талканов, тоже, как и многие в юности, грешивший стишками, испытывая некую ностальгию по безмятежной юности, неудавшейся карьере писателя, выделил Сбруеву ставку смотрителя этого учреждения культуры за счёт муниципалитета, но на содержание здания денег уже не хватало.

Писатели и художники в Дом творчества давно не ездили. Сбруев коротал время в компании своего наиболее преданного ученика, хроменького молодого человека, Гриши Кулешова, бесталанного поэта, имевшего несчастье поверить в свою гениальность, и исполнявшего при Учителе роль «прислуги за всё».

Денег жадненький Ферапонт ему не платил, хватало и того, что похваливал беспомощные вирши убогого. За что тот, окрылённый, готов был круглые сутки, без выходных, чистить и убирать, подавать, подносить, потчевать, ублажать и всячески опекать непререкаемого Учителя.

Однако на сельское кладбище Сбруев ходил ежедневно непременно один.

Вот и сегодня, прогулявшись среди холмиков, памятников и крестов, по давней традиции, Ферапонт подошёл к могиле классика советской литературы Николая Корсакова, любившего при жизни бывать здесь, в бору, и завещавшего похоронить себя на этой земле.

Конечно, Корсаков был, что называется, классиком второго ряда, изрядно подзабытым сегодня. Иначе бренные останки его покоились бы не в сельской глуши, а где-нибудь на столичном Новодевичьем кладбище. Однако книжки его до сих пор спрашивали в библиотеках, в основном читатели старшего поколения, да и во все литературные энциклопедии он прочно вошёл со своими произведениями, как «певец южно-уральского казачества».

А при жизни исторические романы Николая Корсакова широко издавались, продавались едва ли не в каждом книжном магазине и газетном киоске. Что не могло не вызвать зависти Сбруева, чья библиография в то время состояла из десятка стихов, размещённых в малотиражном коллективном сборничке молодых поэтов Южного Урала. К тому же Корсаков имел гнусную, по мнению Ферапонта, привычку при каждой встрече задавать нетактичный в среде провинциальных литераторов вопрос: «Ну, и что новенького ты, наконец, написал?»

На что Ферапонт в первое время блеял что-то невразумительное о поэме, над которой усиленно работает, а потом вовсе перестал отвечать, воспринимая вопрос как личное оскорбление. Да и Корсаков годы спустя перестал интересоваться творчеством Сбруева, стал смотреть на него, как на пустое место, что казалось совсем уж невыносимым. И чего несостоявшийся поэт ему даже после смерти простить не мог.

Вот и сейчас, увековеченный в сером граните, бюст прозаика взирал слепыми, словно катарактой подёрнутыми, глазами, на остановившегося у подножия постамента Ферапонта Сбруева.

— Ну что, старый хрен, — по обыкновению, как делал это ежедневно, обратился к классику бывший поэт. — Полёживаешь? — И подметил мстительно: — А народная тропа-то к тебе давно заросла!

Корсаков-памятник всё так же таращил незрячие, вырезанные из камня, глаза. И безмолвствовал.

— Давеча в районной библиотеке был, — сообщил ему Сбруев. — Глянул на твоё собрание сочинений. Пятьдесят лет назад изданное, а стоит, как новенькое, томик к томику. Даже золотые корешки не обтёрлись! Не читают тебя, старый хрыч, современники! А уж как важен, вальяжен ты при жизни-то был! — пустился в воспоминания Ферапонт. — В президиумах сидел, на всех собраниях выступал: «Мы, писатели-южноуральцы…». А меня, Сбруева-то, в числе писателей никогда не называл! Пренебрегал, замалчивал!

Ферапонт поджал губы, хмыкнул презрительно, глядя в каменной плотности глаза без зрачков почившего в бозе писателя. Потом признался с ухмылкой:

— А помнишь, кто-то тебе по вечерам на домашний телефон звонил, и всякие гадости говорил, обзывался? Не догадываешься, кто это был? Да я, поэт Сбруев. Чтобы ты, хрен моржовый, не зазнавался!

Ферапонт победно оглядел облицованную гранитом могилу классика, пнул угол надгробной плиты.

— Эк тебя припечатали-то… Не выберешься теперь! А кто у нас нынче, в Южно-Уральской области, главный писатель? Кто книжки свои каждый год издаёт, с читателями встречается, литературные премии получает? Не знаешь? Да я, поэт Сбруев! У кого все эти писаки-графоманы в учениках ходят? У поэта Сбруева! А на тебя теперь, — Ферапонт зыркнул по сторонам, не видит ли кто? — тьфу теперь! Плюнуть и растереть!

И он действительно, набрав во рту побольше слюны, смачно плюнул на постамент.

От приметного обелиска классика неудавшийся поэт направился по узкой, протоптанной им же в основном, тропке, мимо заросших травой, безымянных за давностью лет, забытых даже родственниками могил к следующему пункту своего каждодневного маршрута.

Здесь, под покосившимся от времени, изъеденным ржавчиной оцинкованным памятником-пирамидкой покоилась поэтесса, красавица при жизни, Настя Клёнова.

Когда-то, лет тридцать назад, когда Сбруев уже заматерел и стал непреложным фактом южно-уральской литературы, с которым приходилось считаться всем «местным» писателям, поэтическая звезда Клёновой ярко вспыхнула на литературном небосклоне Отечества. Её стихи охотно печатали «толстые» журналы, примечали столичные критики, но… на постоянное жительство в Москву не звали. А оставаясь в провинции, молодая поэтесса не сразу поняла, кто в здешнем литературном доме хозяин. И с негодованием отвергла липкие ухаживания настойчиво набивавшегося ей в наставники, а по совместительству и в любовники, Сбруева.

В ответ числящийся уже в «мэтрах» Ферапонт везде, где мог, стал ей перекрывать кислород. Обращал внимание высоких инстанций на безыдейность её стихов, организовал пару рецензий, доброжелательно упрекавших молодую поэтессу в излишне натуралистичной любовной лирике. На собрании региональной писательской организации публично обвинил её в «звёздной болезни». Назвав обласканную столичной критикой писательницу «звездулькой»…

И, как итог, публикации стихов Клёновой сперва в региональной прессе, а затем и в «толстых» журналах прекратились, первая книжка так и не вышла… Поэтесса, не закалённая ещё в житейских боях и литературных интригах, захирела, стала выпивать. И в тридцать лет наложила на себя руки…

Случилось это как раз здесь, в Доме творчества, в Заповедном Бору. А потому и похоронили Клёнову на местном кладбище.

Сбруев подошёл к её могилке, постучал костяшками пальцев по гулкому, проржавевшему боку памятника.

— Тук-тук! Ты ещё там, звездулька? Гениальная наша, надежда русской поэзии… знаю, что та-ам… куда ж тебе деться отсюда? Отсюда, звездулька, ещё никто не возвращался… ну, лежи, лежи, удобряй почву…

Ферапонт провёл ладонью по надписи масляной краской на памятнике, которая давно облупилась и плохо читалась.

— Вот, даже имя твоё стёрлось, а я, между прочим, живу. Недавно очередной коллективный сборничек составил. Антологию поэзии Южного Урала. А твои стихи не включил. Так-то вот… — Сбруев притворно-тяжко вздохнул. — А ведь всё могло иначе сложиться, звездулька! Если бы не была гордячкой такой, от старших товарищей носа не воротила… Кстати! — будто только что, вспомнив, воскликнул он озаренно. — Надо батюшке подсказать. Чтобы тебя, суицидентку, за ограду кладбищенскую перенесли. Туда, где и надлежит таким, как ты, наложившим на себя руки, покоиться. У-у, безбожница!

Ферапонт с негодованием отвернулся и, смяв ногой широко раскинувшиеся листья лопуха, зашагал прочь от могилы.

Он ещё долго ходил по кладбищу, останавливаясь и у забытых, и возле новых, с не выцветшими ещё бумажными венками, могил, не только у бывших при жизни литераторами, но и прочих мирян, с кем сводила его судьба уже здесь, в Колобродово, ругаясь и споря, сводя старые счёты.

И всё-таки отошедшим в иной мир писателям от Сбруева доставалось больше других.

И то! Долгие годы он знал этих, почивших ныне в бозе, людей, испытывал к ним острую зависть. К ним, в разной степени талантливости творившим активно, едва ли не до последнего вздоха сжимавшим в руке перо. К ним, которым не приходилось, как ему, бездарному и самозваному, в сущности, поэту, ловчить и прикидываться, мимикрировать под настоящего писателя…

И вот, наконец, у него, Сбруева, появилось реальное преимущество перед ними. Да ещё какое! Он жив, а они все мертвы…

Хотя, если быть до конца честным с самим с собой, Ферапонт не мог не признать, что он, в общем-то, тоже умер. Скончался давно, полвека назад, двадцати восьми лет от роду. Умер как поэт в тот день, когда муза покинула его вдруг, и перестали писаться стихи. Осталась только его тень, которая непостижимым образом, отделившись от тела и вобрав в себя всё тёмное, что было при жизни в его душе, вела с тех пор самостоятельное существование. Тень поэта.

Отсюда, наверное, и его пристальный, болезненный интерес к кладбищу. Где-то здесь, в этих скорбных рядах должен возвышаться скромный холмик с его фамилией и датами жизни. Настоящей, короткой и стремительной, как стихотворная строфа, жизни поэта. А не нынешнего бренного и бессмысленного существования.

Напоследок Сбруев решил наведаться к новопреставленной Василисе Митрофановне Мудровой. Ему тоже было что сказать этой надменной, не ставившей его ни во что, старухе.

Несколько лет назад Ферапонт, прознав о богатейшей библиотеке в имении, состоявшей сплошь из дореволюционных изданий, решил пошуровать там на полках. И по возможности приобрести что-нибудь раритетное за бесценок.

Однако оказалось, что цену своим книгам бабка прекрасно знает. Она молча выслушала хитренького Сбруева и, взирая высокомерно, словно на зарвавшегося холопа, даже не пустила его за порог.

Для Василисы Митрофановны, прожившей долгую столетнюю жизнь, выкроили местечко на центральной аллее, ближе к входным, сложенным из двух кирпичных колонн воротам. Когда-то они запирались на массивную чугунную решётку, однако уже в новейшие времена её выкрали неизвестные злоумышленники и сдали в пункт приёма металлолома.

Здесь, в центре кладбища, покоились усопшие ещё в позапрошлом, девятнадцатом веке, поместные дворяне, лица духовного сана, купцы и дослужившиеся до высокого чина государевы люди.

Были среди них и те, кто, согласно полустёршимся надписям, выбитым на каменных постаментах, носил фамилию Мудровых.

Так что можно было сказать, что Василиса Митрофановна нашла последнее пристанище в тесном семейном кругу.

Сбруев неспешно приблизился к приметной могиле с высоченным, в два человеческих роста, ещё пахнущим свежей олифой деревянным крестом в изголовье.

И для бабки-долгожительницы у Ферапонта нашлись полные злобы и сарказма слова.

— Что, контра, упокоилась, наконец? И то, сто один год землю топтала! Попила нашей мужицкой кровушки со сродственниками своими… — Сбруев обличающе ткнул пальцем в соседние холмики. — Паразиты! Солитёры проклятые!

В поэте вдруг проснулась вековая, классовая неприязнь мужика-крестьянина к барам. Сам Ферапонт убежал из родной деревни, едва окончив среднюю школу. Отродясь земли не пахавший, да и, положа руку на сердце, вообще никогда физически не работавший, проотиравшийся всю жизнь возле Дома творчества, привычный не быть, а казаться кем-то, Сбруев, ничтоже сумняшеся, примерил теперь на себя горькую судьбинушку земледельца.

— Ишь, крест-то какой ей отгрохали! — распалял себя Ферапонт. — Можно подумать, здесь праведница какая-то лежит, важная птица! А я вот на тебя…

Воровато оглянувшись по сторонам, он расстегнул ширинку и принялся справлять малую нужду на могильный холмик, покряхтывая от удовольствия.

— Ты чего делаешь, охальник этакий! — раздался вдруг голос у него за спиной.

Взвизгнув по-бабьи, обмочив от неожиданности штаны, Сбруев оглянулся.

Перед ним, опершись на клюку, стояла — да что там стояла, возвышалась над Ферапонтом на две головы, старуха гренадёрского роста.

Василиса Митрофановна Мудрова!

Та самая, что должна была мирно лежать сейчас под холмом из непросохшей ещё бурой земли.

«Приведение! Призрак!» — мелькнули мысли у Ферапонта.

Однако для привидения бабка оказалась на редкость материальной и вполне осязаемой. Она расторопно взмахнула тяжёлой, с серебряным набалдашником на рукоятке, клюкой. И шандарахнула ею пребольно неудавшегося поэта по лысеющей голове.

Охнув от ужаса, Сбруев, как был, с расстёгнутой ширинкой, в мокрых штанах, рухнул без чувств у ног воскресшей покойницы.

19

— Батюшки! Никак племянничек?! — хлопотала над Глебом Сергеевичем старушка, в которой он, чуть оклемавшись, признал Ягоду Митрофановну.

И подумал покаянно, шмыгая носом, как быстро — всего-то за пару-тройку часов он, человек цивилизованный вполне, даже, можно смело утверждать — уважаемый и достойный во всех отношениях член общества, может, оказавшись в диком лесу, вне цивилизации, утратить человеческий облик, предстать уничтоженным почти, раздавленным и размазанным перед очами бабки — спасительницы. Которую недавно ещё презирал, над которой посмеивался снисходительно…

А теперь он низложен, унижен настолько, что, стоя на четвереньках перед неряшливой деревенской старухой, готов руки её грязные, неухоженные целовать, лишь бы она вывела его, спасла от этого мрачного, враждебного леса…

— Эк тебя, Глебушка, потрепало-то, — причитала между тем бабулька. — Али медведь драл? Так тут акромя Потапыча медведёв нету… а он зверь мирный, на людей не кидается… И чего ж ты так напугался?

— К-кабаны… р-распроклятые… — словно обиженный школяр, всхлипывал отставной чиновник. — Ч-чуть не сожрали!

— Ну, полноте, батенька, полноте, — строго выговорила ему бабка. — Что тебе те кабаны? Они желудями питаются, травкой, кореньями разными… Ты их не трогай, и они не тронут…

— Я — ик — их и не трогал, — оправдывался Дымокуров. — Они сами, первые… Ка-ак побегут!

— Пойдём, пойдём, милай, в избу, — увещевала, поднимая его с колен, баба Ягода. — Там всё расскажешь. Я тебя целебным отварчиком напою…

Старушка повела горе-путешественника к избушке, рубленной из стволов вековых лиственниц. Жилище стояло, приподнявшись над этой сырой в чаще леса от вечного сумрака и тумана почвой на двух гигантских… да нет, не куриных ногах, естественно, а на двух огромных пнях. Могучие корни у комлей, вросшие навеки в землю, и впрямь напоминали, если смотреть издали, сквозь опухшие от слёз, слипшиеся веки, когтистые куриные лапы.

Вслед за бабкой, по-молодецки ловко вскарабкавшейся по лесенке, сколоченной из крепких жердей, к порогу вознесённой метра на полтора над землёй избушки, Глеб Сергеевич тоже начал взбираться, судорожно цепляясь руками и нашаривая ногами перекладины, пыхтя и отдуваясь.

Скрипнула, распахнувшись, тяжёлая, из полуметровой ширины дубовых досок, входная дверь, и Дымокуров даже не вошёл — вполз внутрь, запалено дыша и хватаясь за сердце.

Тем не менее, даже пребывая, как выражались прежде, «в растрёпанных чувствах», отставной чиновник не преминул окинуть взглядом полутёмное нутро избы, освещённое лишь пламенем сложенного из дикого камня очага.

Впрочем, изнутри избушка оказалась гораздо просторнее, чем это представлялось снаружи. Оставшееся свободным от огромной, словно в кузне, печи пространство занимали длинные полки из тёсаных досок по стенам. Уставленные множеством разнокалиберных склянок то с жидким, то с порошкообразным содержимым всех цветов и оттенков. Посередине избы возвышался стол, занятый ретортами, колбами, невероятной вместимости бутылями, глиняными чашками с гранулами и зернами непонятного стороннему человеку происхождения. С прокопчённого потолка свисали пучки трав, нити сушёных грибов, гроздья каких-то ягод, а также нечто мумифицированное, в чём Глеб Сергеевич не без содрогания распознал тельца летучих мышей, лягушек и ещё каких-то мелких животных.

Здесь же в углу громоздилась и ступа — высоченная, в человеческий рост, выдолбленная из цельного ствола какого-то каменной плотности, почерневшего от времени дерева. При желании Дымокуров мог бы, пожалуй, поместиться внутри её с головой. К ступе была прислонена чилижная метла на длинном, отполированном до блеска ладонями от долгого употребления, черенке.

Старуха указала гостю на лавку возле очага:

— Садись, милок, отдышись. — А потом, похлопотав у стола, протянула ему глиняную, сомнительной чистоты кружку, на дне которой плескалась дегтярной черноты, дурно пахнущая жидкость. — На-ка, выпей. Вмиг мозги прочистит, голову прояснит, силы восстановит…

Глеб Сергеевич взял кружку, с подозрением нюхнул содержимое. Поинтересовался капризно:

— Что это за гадость?

— Пей, не боись! — подбодрила его старушка. — Отвар — ягодки, грибочки, травка кой-какая. Всё экологически чистое, без ГМО, красителей, консервантов. Тонизирующее, как теперь говорят.

После пережитого ужаса в лесу бояться Дымокурову здесь, в избе, было уже нечего. А потому он, выдохнув и зажмурив все органы чувств, поднёс кружку ко рту и выпил одним глотком. Скривился, почмокал губами:

— Бр-р… мерзость какая!

— А все лекарства, Глебушка, горькие да на вкус противные. Чем горше да противнее, тем сильнее да эффективнее! — выдала бабка прямо-таки санпросветовский слоган.

Отставной чиновник хмыкнул скептически, но почувствовал вдруг, что ему и впрямь полегчало.

Унялась одышка, успокоилось трепыхавшееся до того испуганным воробышком где-то за грудиной сердце, мысли потекли бойчее. Глеб Сергеевич заметно повеселел, с живым интересом уже принялся разглядывать окружающую обстановку.

— Интересно у вас тут всё обустроено, — заметил он, обводя рукой окружающее пространство.

— Моя лабалатория! — не без гордости заявила баба Ягода.

— Э-э… лаборатория, — машинально поправил её окончательно пришедший в себя Дымокуров.

— Ну да, — охотно согласилась старушка. — Я и говорю — рабалатория. Лекарства готовлю здесь от хворей разных. Отвары, приворотное зелье…

— Так вы знахарка?! — догадался Глеб Сергеевич.

— Можно и так сказать, — кивнула бабка. — Пользую болезных. Народу нравится. С медициной-то нонче как? Поди, к доктору ещё попади! А я и диагноз поставлю, и лечение назначу, и лекарства хворому дам с собой, с наставлениями, как принимать. Вывихи вправляю, позвонки при остеохондрозе на место ставлю, зубы удаляю…

— Бесплатно? — уточнил Дымокуров.

— Бесплатно только птички поют, — улыбнулась щербато старушка. — Бесплатно нельзя — уваженья к лекарю не будет. Да, впрочем, плата не велика: десяток яичек, либо баночка сметаны, али мёда, а то, к примеру, бутылочка масла постного… Ну, платочек могу взять, носки вязаные шерстяные… в хозяйстве всё пригодится!

Глеб Сергеевич слушал, кивал умиротворённо, а в голове у него крутилась нелепая вроде бы мысль, свербело от желания задать старушке дурацкий, прямо скажем, вопрос. Наконец, он решился:

— Я вот смотрю на вас, Ягода Митрофановна, и понимаю теперь, откуда такой фольклорный персонаж как баба Яга появился. Будто с вас списан. Избушка в глухом лесу на курьих ножках, зелья разные, ступа. Печь, опять же… В такой, если сказкам верить, баба Яга Иванушку, посадив на лопату, хотела зажарить…

— Не зажарить, а запечь! — с возмущением встряла старушка.

Отставной чиновник пожал плечами:

— Да какая, в сущности, разница? — а сам покосился опасливо на очаг, прикидывая в уме, пролезет ли он, взрослый, склонный к полноте человек, сквозь дверцу в полыхающее жарко нутро. Если бабке придёт в голову попытаться его туда запихать. Сумасшедшая — с неё станется…

А старушка между тем возбудилась, зашагала по избе в возмущении так, что юбка знаменем от ходьбы развивалась.

— Жарить, аль запекать — большая разница! Всё от безграмотности, темноты людской, злобы да зависти! Оздоровительную процедуру, физиотерапию, по-нонешнему, чёрт знает, за что принимают! А молва потом веками ту глупость, ту сплетню разносит!

Глеб Сергеевич уже пожалел искренне, что не удержался, сунулся с дурацким вопросом, и теперь, поёживаясь, внимал.

А бабка, распаляясь, продолжала:

— Ежели мальчонка, к примеру, голодный, холодный, простуженный до соплей, один в лесу проблукал, что первым делом требуется? Согреть его хорошо. А в печи — самый жар. Прогрелся бы, пропотел — хворь как рукой и сняло бы! А он упёрся, извернулся — и дёру. Да ещё на всю округу ославил!

— А в сказке говорится, что вы его съесть хотели, — вставил Дымокуров. И только потом осознал, какую глупость сморозил. Ну, причём тут сказочный, вымышленный персонаж, и эта, пусть и выжившая из ума, но вполне современная старушенция?!

— Вот ведь, и придёт же в голову дикость такая! — кипятилась возмущённо бабка. — Младенцев-то, хилых да недоношенных, испокон веков в печи запекали! Да ещё ржаным тестом сверху обмазывали. Чтоб, значит, хлебный дух целительный в тело проник, пропитал, сил дал организму, болезнь выгнал! А людская молва, суеверия, вон чо мне, лекарю, приписали!

Глеб Сергеевич кивал понимающе, а потом, решив поддержать беседу со сбрендившей окончательно старушкой, кивнув на ступу в углу, спросил, как о само собой разумеющемся:

— Летает?

— Ступка-то? — словоохотливо откликнулась хозяйка избы. — А то как же! Я её ласточкой зову, — подойдя к чёрной колоде, бабка ласково похлопала сухонькой ладошкой по деревянному боку. — За скорость, эту, как её… манервенность… опять же — всепогодная она у меня!

— А горючее? — изображая искренний интерес, поинтересовался Дымокуров. Ему всё окончательно стало ясно, однако он старался поддерживать разговор, ибо вычитал где-то когда-то: сумасшедшим перечить не следует. Нужно соглашаться со всеми их доводами, делать вид, будто веришь в их измышления.

— А не надо ей никакого горючего! — с гордостью заявила старуха. — Она на природном, вечном, можно сказать, топливе. Перепетуй мобиле, язви её…

— Перепетуй? — не понял Глеб Сергеевич, а потом догадался. — Перпетуум мобиле! Вечный двигатель.

— Он самый, штоб его дождём намочило, — подтвердила бабка, и принялась объяснять: — Тут, — ткнула она тонким, как обглоданная куриная косточка, пальцем куда-то в нижнюю часть колоды, — два диска. Один — из магнитного железняка, второй — из белгорючкамня выточен. Там, — привстав на цыпочки, указала она на дно ступы, — педалька такая. Наступишь ногой, камни соединяются, и эта, как его… агравация…

— Антигравитация? — подсказал отставной чиновник.

— Ну да, антигравитация появляется. Можно лететь. А метла — она вроде рулевого управления. Шаркнешь по левой стороне ступы — налево летит. По правой — направо, понятное дело. Ну, ещё набор высоты есть, снижение, само собой…

— Само собой, — кивнул понимающе Дымокуров.

Ну, естественно! Чего ж тут сложного? Два камня, веник. Р-р-аз! — и антигравитация. Полетели! Всего и делов-то…

«Однако пора выбираться отсюда, пока совсем не стемнело», — соображал Глеб Сергеевич, видя, как за грязным, мутным окошком избушки сгущаются вечерние сумерки.

— А что, баба Ягода, далеко до усадьбы-то? — будто между прочим, поинтересовался он.

Старушка будто бы вмиг поняла намёк, спохватилась:

— Ой, Глебушка, заболталась я с тобой… а уж того и гляди — ночь на дворе наступит! Тут до имения рукой подать. С полкилометра. И тропка приметная. Я ж каждый день туда-сюда, то в лабалаторию, то домой шастаю. Прямо не знаю, как ты заблудиться тут умудрился…

— А вы меня не проводите? — осторожно спросил Дымокуров. — А то я, знаете ли, здесь в лесу как-то не очень… ориентируюсь…

— Не могу, Глебушка, — развела руками старушенция. — У меня зелье приворотное на подходе. — Она указала на очаг, где кипела в чугунке, слабо побулькивая, какая-то вязкая жидкость тёмно-зелёного цвета. — Пора градиенты добавлять: лапки лягушачьи да кирпич тёртый… А! — воскликнула она озарено, — я тебе провожатого дам!

«Господи, это ещё кто?» — опасливо глянул Дымокуров по сторонам.

Но бабка, нырнув рукой куда-то в складки своей широченной безразмерной юбки, пошарила там, в бездонных карманах, и извлекла на свет клубок шерсти красного цвета, величиной с теннисный мячик.

— Вот, мохер, между прочим, стопроцентный. Никакой синтетики! — хвастливо подчеркнула она, протягивая клубок Глебу Сергеевичу.

Тот осторожно принял его в руки, с недоумением ощупал, осмотрел. И впрямь шерсть, толстая нить, из какой носки да свитера вяжут, в плотный клубочек свёрнутая.

— И… что с ним делать? — не мог взять в толк отставной чиновник.

— А вот что! — забрав у гостя клубок, старуха немедленно запулила его через порог избы.

Красный клубочек запрыгал приметно среди зелёной травы, а потом непостижимым образом свернул вдруг на видимую явственно, несмотря на накатившийся сумрак, тропку, и покатился по ней неспешно. Игнорируя инерцию и земное притяжение, шерстяной колобок, вопреки законам природы, переваливался старательно через торчащие из-под земли корни деревьев и ломаные упавшие ветки, и катил куда-то целеустремлённо в лесную чащу.

— Давай-давай, поспешай, — подбодрила Дымокурова старуха, подталкивая его к порогу избушки. — Это навигатор, по-вашему. Аккурат до порога усадьбы тебя доведёт!

Подчиняясь напору и безумной убеждённости бабки, ругая себя мысленно за бесхребетность и глупость, Глеб Сергеевич сполз по лесенке на стылую от вечерней росы землю. И, подрагивая от промозглой сырости, припустился вслед за дурацким клубком, который катился сам по себе, как ни в чём не бывало, по лесной тропинке.

Дыша хрипло и едва поспешая за таинственным колобком, ловко преодолевающим неровности почвы, огибавшим кусты и стволы деревьев, Дымокуров, оправдывая своё безрассудство, успокаивался мыслью о том, что этот комок шерсти, возможно, и впрямь навигатор какой-то новой, неизвестной ему модели. Японского или, к примеру, китайского производства.

И где-то в шерстистом нутре его спрятан хитроумный, радиоуправляемый со спутника механизм с моторчиком, движимый энергией электрических батареек…

20

— Э-э… любезный! Вы живы? Что это с вами? Очнитесь!

Сбруев слышал эти вопросы, подкреплённые лёгким похлопыванием его по щекам, но не мог прийти в себя от пережитого ужаса. Впрочем, голос явно не принадлежал воскресшей непостижимым образом жуткой старухе.

Неудавшийся поэт осторожно приоткрыл один глаз. И тут же опять крепко зажмурился.

Человек, склонившийся над ним, обладал внешностью не менее таинственной, устрашающей, чем ходящая по кладбищу среди бела дня покойница.

Ферапонта тормошил, присев возле него на корточки, некто в чёрном. В широкополой пасторской шляпе, с бескровно-белым лицом, на котором выделялась ярко полоска рта с кроваво-красными, сочными, будто перезрелая клубника, губами. Взор незнакомца надёжно скрывали зеркальные, отражающие лишь окружающее пространство, очки. А касался лица Сбруева он рукою, затянутой, несмотря на летнюю жару, в чёрную лайковую перчатку.

На мгновение поэт предположил, что он умер, и пребывает в аду, однако тут же отбросил эту суеверную мысль. Ибо не может в преисподней так ярко, до рези в глазах, полыхать предзакатное солнце. Да и человек в чёрном обращался к нему вполне по-земному, строго, будто полицейский пьяного гражданина будил:

— И чего это вы здесь разлеглись? Подъём! Вы что, выпили лишнего? На кладбище живым спать не положено!

Командирский голос подействовал, и Сбруев, открыв глаза, принялся подниматься, кряхтя и ощупывая здоровенную шишку на темени. Не привиделась явно старуха-то!

— Я… мнэ-э… на меня напали! — нашёлся он, постанывая от жалости к себе, старому, больному, увечному…

— Кто? — живо заинтересовался незнакомец.

Он выпрямился во весь рост, отступил на шаг, и не принимал в процессе подъёма литературного мэтра с колен никакого участия. А смотрел на него с высоты своего роста пустыми зеркальными глазницами отстранённо, будто исследователь, блошку под микроскопом изучающий.

— Да старуха, с клюкой… — плаксиво сообщил Ферапонт, и, понимая, насколько нелепо звучит его объяснение, добавил всё-таки. — Вот эта, которая здесь похоронена…

К его удивлению, незнакомец не отмахнулся, не посмеялся над откровениями неудавшегося поэта, а принялся уточнять:

— Вот эта, — указал он затянутым в перчатку пальцем на могильный холмик. — Василиса Митрофановна Мудрова?

— Она самая, — буркнул окончательно пришедший в себя и налившийся уже привычной злобой в отношении окружающих по самые уши Сбруев. — Выскочила неизвестно откуда, и ка-ак даст мне клюкой по башке! С набалдашником! С-сука!

При этом поэт украдкой глянул на свои мокрые штаны с расстёгнутой ширинкой, и попытался прикрыть беспорядок в личном туалете полой пиджака.

Однако человек в чёрном, не замечая телодвижений оконфуженного писателя, созерцал ещё какое-то время украшенную свежими венками могилу, и бормоча:

— Покойница… Клюкой… Что ж, на Василису Митрофановну это похоже. С неё станется. Да только мёртвые из могил не встают, и клюшками не дерутся… — А потом, оборотив свой взор на пострадавшего литератора, сказал утверждающе: — Вы ведь Ферапонт Сбруев? Известный писатель?

— Н-ну… да! Собственной персоной, как говорится, — склонил голову, представляясь, неудавшийся поэт.

Одномоментно соображая про себя судорожно, что это за хрен в чёрных вычурных одеяниях, и что ему здесь, на кладбище, нужно.

— Вот вы-то мне и нужны! — будто прочтя его мысли, откликнулся незнакомец. И представился в свою очередь, не подавая, впрочем, руки: — Зовите меня Люций Гемулович. Я к вам сюда, в Колобродово, прямо из Москвы.

— И… чем обязан такому вниманию? — наклеив на лицо добрую улыбку, настороженно поинтересовался у столичного гостя хитренький Ферапонт.

Люций Гемулович сложил руки на груди, выпрямился во весь рост картинно, так, что его чёрный плащ тонкой материи заколыхался от лёгкого дуновения ветерка, а от широкополой шляпы на лицо неудавшегося поэта упала тёмная тень. И провозгласил торжественно:

— Я — тот самый чёрный человек. Что являлся, как известно, многим пиитам!

— Да бросьте! — разочарованно отмахнулся от него, уловив насмешку, Сбруев. — Я думал, у вас ко мне серьёзное предложение… — А потом перешёл в атаку, заявив с присущим ему нахрапом: — Вы вот что. Прекратите хулиганничать, и оставьте территорию кладбища. Здесь не положено!

— Что не положено? — искренне удивился незнакомец. — Погост — это общественное место. Или вы его… э-э… мнэ-э… как всю региональную литературу, приватизировали?

Ферапонт ощетинился мигом:

— Ничего я не приватизировал!

Люций Гемулович в мгновение ока, ниоткуда, а скорее всего, из рукава плаща, извлёк толстенную, непостижимым образом, уместившуюся там книгу. Сбруев сразу признал в ней «Антологию поэзии Южного Урала», изданную под его редакцией на средства областного бюджета в прошлом году. Солидный том с золочёным тиснением. Открыв его, человек в чёрном принялся читать предисловие — с выражением, чётко, как хорошо владеющий русским языком иностранец, проговаривая каждый звук:

— «Трудно переоценить выдающееся значение для южно-уральской поэзии, литературы в целом, Ферапонта Сбруева. Не только гениального поэта, но и учителя, наставника многих поколений писателей»… При жизни так даже о Пушкине, «нашем всё», не писали. А это ведь о вас, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! — с вызовом откликнулся Сбруев. И предложил сердито: — А фокусы свои дурацкие не здесь, на кладбище, а где-нибудь в клубе, на сцене показывайте!

Люций Гемулович неуловимым движением спрятал увесистый фолиант в складках плаща, умиротворяюще поднял вверх обе руки:

— Полноте, батенька! Сцена, публика — это ваша стезя. — И заговорил вдруг совсем иным тоном — тихо, мечтательно: — Помните, как вас принимала аудитория в молодости, пятьдесят лет назад? Слушатели из разных слоёв населения. Рабочие, колхозники, техническая интеллигенция. Гуманитарии, само собой. А вы — молодой, златокудрый, красивый, стояли на сцене и читали свои стихи. Вот эти, например, — и человек в чёрном принялся декламировать, по памяти, не заглядывая в книгу: — «Быть может, весна никогда не придёт, быть может, и снег никогда не растает…». Или вот это, из лично вами пережитого: «Я ночью пьяного раздел. А лютый был мороз!» — Закончив, причмокнул губами, сожалеючи. — Это — из ваших ранних стихов. А поздних-то и вовсе написано не было! Ах, как вас принимали тогда! — всплеснул руками в лайковых перчатках Люций Гемулович. — Какое поэтическое будущее вам пророчили! Увы, не сбылось…

Сбруев слушал, насупившись, взирая на собеседника исподлобья, играя желваками. А человек в чёрном продолжал между тем:

— А знаете, почему вас так внезапно, безжалостно оставила муза? Потому что вы, Ферапонт, лодырь и жлоб. Да-да, не обижайтесь, — предупреждающе выставил он перед собой руку, заметив, как дёрнулся воинственно престарелый поэт. — Что ж в вашем возрасте обижаться-то? Вам, любезный, пора и о душе подумать. Проанализировать, вспомнить тот день, когда вы поняли вдруг, что не хотите писать стихи. Не хотите больше напрягаться, вставая из-за стола с дрожью в руках, с колотящимся сердцем, головной болью и шумом в ушах. И когда единственным способом снять это непосильное напряжение, стресс, оказывается стремление напиться до свинского состояния. И всё это ради пары строф, вымученных за несколько часов каторжного труда? А жить в достатке, комфорте и сытости очень хотелось. И это в итоге вам вполне удалось! — торжественно провозгласил Люций Гемулович. — Однако творческое бесплодие, необходимость всё время мимикрировать под настоящего писателя разъедала, будила ненависть к окружающим. И, я уверен, вы готовы душу дьяволу заложить за то, чтобы хотя бы к старости к вам вернулась способность к творчеству!

Сбруева перекосило всего. Он вдруг принялся крестить человека в чёрном, бормоча испуганно:

— Изыди, проклятый, изыди!

Однако Люций Гемулович лишь усмехнулся в ответ.

— Да бросьте вы, — пренебрежительно отмахнулся он от крестного знамени. — Мы же с вами материалисты, и прекрасно знаем, что покойники не оживают лишь для того, чтобы треснуть поэта, хоть и бывшего, по голове, и дьявола, конечно, не существует… А вот человек, готовый помочь вам, и вернуть утраченную способность к творчеству, есть. И этот человек — я.

И тут Сбруев вдруг неожиданно даже для себя зарыдал. И от отчаянья — о себе, любимом, он всё уже давно знал, во всём признался себе без утайки. И от страха — странный человек его словно открытую книгу читал, в самые потаённые уголки души заглянул, и будто наизнанку её, душу-то, или что там осталось на месте её, вывернул…

А таинственный собеседник вдруг шагнул к нему, положил руку на вздрагивающее от рыданий плечо вполне дружески, молвил отечески, успокаивающе:

— Ну, полноте, батенька, полноте… Слезами горю, как известно, не поможешь. А вот с помощью психотерапевтического сеанса — вполне возможно.

— Кто вы? — опасливо отшатнулся от нового знакомого Сбруев.

— Я представитель нефтяной компании, которая будет добывать нефть в вашем Заповедном бору. А по первой специальности — психотерапевт. Весьма, кстати, известный в определённых столичных кругах. И вам крупно повезло, что я решил из простого любопытства прогуляться здесь, в окрестностях села Колобродово, заглянул на это сельское кладбище… И вот — вы вполне кстати оказались в нужное время на нужном месте. А я могу в два счёта решить вашу творческую проблему!

— Как? — с надеждой в голосе откликнулся Ферапонт.

Слёзы на его глазах мгновенно высохли, и он кулаком разом смахнул их остатки, вытер влажные дорожки на покрытых седой скрипучей щетиной щеках.

— Для специалиста проблемы, наподобие вашей, хорошо известны, — заговорил человек в чёрном, приблизив вплотную к лицу Сбруева свою бледную физиономию в зеркальных очках, в которых мелькнуло перекошенное, как на плохой фотографии, отражение неудавшегося поэта. — В данном случае чаще всего мы имеем дело с неким психологическим блоком, возникшем в силу… э-э… некоторых внутренних установок личности пациента. Снять его — минутное дело. Пустяк, не стоящий выеденного яйца. Сейчас мы это подкорректируем…

Ферапонт не очень понимал смысл сказанного таинственным собеседником. Он ошарашено думал о том, что поразившее его творческое бесплодие, напасть, пустившая всю его жизнь псу под хвост, заставлявшая десятилетиями притворяться, ловчить, толкаться локтями, чтобы не просто удержаться в творческой обойме, но и пробраться на самый верх провинциальной литературной иерархии — всего лишь психологическая проблема, не стоящая выеденного яйца?! И её можно решить прямо сейчас, здесь, на кладбище? И, что немаловажно, совершенно бесплатно!

Сбруев подобрался, вытянул руки по швам, кивнул поспешно:

— Я готов!

Вечерело. На тихий погост опускалась прохлада. Лёгкий ветерок перебирал веточки берёз и кустов отцветшей сирени над поросшей травой могилками. Прячась в густой листве, чирикали беззаботно птички. Слышно было даже, как прошуршала мышка у ног. Всё было как всегда на склоне летнего дня. Однако именно сегодня здесь, на сельском кладбище, вершилось таинство.

Человек в чёрном протянул руки в перчатках, коснулся лица Сбруева. Провёл ловкими, как у пианиста, пальцами, по остаткам волос на затылке, погладил шишку на макушке, куда приложилась клюкой старуха Мудрова, и болячка сразу перестала саднить.

— Закройте глаза. Не напрягайтесь. Расслабьтесь, — монотонно и успокаивающе ворковал Люций Гемулович. — Я пошлю вам всего лишь несколько пассов…

Ферапонт вдруг почувствовал, как от рук нечаянного целителя повеяло… да что там повеяло, полыхнуло прямо-таки жаром. Горячая волна, возникнув там, где едва касались кожи пальцы в перчатках, устремилась под кости черепа, вибрируя, растеклась по обоим полушариям мозга, а потом, сконцентрировавшись мгновенно, будто раскалённой иглой пронзила всё тело вдоль позвоночника — от затылка до копчика. Сбруев ойкнул и содрогнулся. Услышал команду:

— А теперь откройте глаза!

Подчинился, прозрел и спросил, заикаясь от страха:

— Ч-то… что это было?

Люций Гемулович, отступив на шаг в сторону, смотрел на него удовлетворённо, словно скульптор на законченное только что изваяние. Пояснил, поблескивая слепо очками:

— Пустяки. Чакры почистил, открыл каналы для потока энергии, нейронные связи между стволом головного мозга и лобными долями восстановил. Тем самым вернул вам способности к творчеству. И теперь вы снова сможете писать стихи.

Сбруев ощупал недоверчиво затылок, остатки волос на темени, тронул покрытый испариной лоб, прислушался к своим ощущениям. И действительно, в голове прояснилось, стало легко и… беззаботно как-то. Словно стакан водки дёрнул без закуси. В то же время мысли приобрели необыкновенную чёткость, и стоило ему подумать о стихах, в мозгу будто бы фейерверк взорвался, осыпаясь звёздным дождём поэтических образов, готовых ритмических строк и мгновенно рождавшихся рифм.

Поэт зачарованно смотрел на своего избавителя, а тот вдруг полез куда-то в глубины чёрного, свободного покроя, плаща, извлёк пластиковый файл и золотую паркеровскую авторучку.

— Так-то, любезный. Долг, как известно, платежом красен. Услуга за услугу. Вот здесь, внизу, свою подпись черкните.

Ловко выдернув из пластиковой папочки листок, он протянул его Сбруеву.

— Что это? — настороженно взял в руки бумагу Ферапонт.

— О, это акт передачи вашей бессмертной души в моё вечное личное пользование! — строго заявил человек в чёрном. А когда поэт отшатнулся в ужасе, засмеялся добродушно, искренне, и до слёз. — Ох, уморил… поверил ведь! — и посоветовал весело: — Да вы текст-то прочтите. Это — заявление представителей зеленоборской интеллигенции, преимущественно гуманитариев, с одобрением начала разработки нефтяного месторождения в Заповедном бору. Что, в свою очередь, приведёт к небывалому расцвету культуры и на территории вашего района, и всей Южно-Уральской области!

Сбруев, всё ещё с сомнением поглядывая на бумажку, спросил недоверчиво:

— С чего бы? Ну, этот, как вы говорите, расцвет?

Люций Гемулович пояснил с готовностью.

— Деньги, дорогой пиит, увы, банальные деньги. Возьмём, к примеру, литературу. Вот вы, как признанный авторитет… гм-м… в южно-уральской словесности, периодически клянчите в региональном министерстве культуры средства на издание очередного коллективного сборника. Ну, там к юбилею литературного объединения, ещё к какой-нибудь круглой дате… Поскольку вас знают, к вам прислушиваются, деньги, со скрипом, не в той сумме, в которой бы хотелось, всё же дают. Вы, как всегда, выступаете в роли составителя. Получаете, соответственно, вознаграждение за свои интеллектуальные труды. Имеете возможность в бесчисленный раз на халяву издать полтора десятка своих стихов, а заодно выслушать каскад благодарностей от авторов, которых вы в этот сборничек включили. Ведь так? — он испытующе глянул на Сбруева.

— Н-ну, в общем-то, да… — вынужден был признать Ферапонт.

— А с началом работы на территории Заповедного бора нашей нефтяной компании ваши возможности в этом плане возрастут многократно! Вы, например, сможете осуществить давно задуманный вами грандиозный проект — издать серию книг, этакую многотомную библиотеку произведений писателей, чья жизнь, творчество были как-то связаны с Южно-Уральской областью. От Даля, Державина, Карамзина, Пушкина, до современных авторов. Причём именно вы, Сбруев, будете решать, кто из южно-уральских поэтов и прозаиков достоин встать на книжную полку рядом с великими, а кто нет. Корсакова, например, я предлагаю из этого перечня исключить!

— Вы… вы тоже считаете его недостойным? Вы его читали? — изумлённо вытаращил глаза Ферапонт.

— Да-а… кое-что, бегло… — неопределённо пожал плечами Люций Гемулович. — В любом случае осуществление этого грандиозного проекта будет передано нами, нефтяниками, на откуп лично вам, Сбруеву. Как скажете, так и будет!

Ферапонт слушал зачарованно, а человек в чёрном продолжал вещать увлечённо:

— И заметьте, за каждый том вы, как редактор, будете получать «составительские». А это — многие десятки, сотни тысяч рублей! С учётом того, что наш проект рассчитан на несколько лет, безбедная старость вам обеспечена.

Сбруев утер вспотевший от волнения лоб обмахрившимся от старости рукавом пиджака. Прищурился подозрительно:

— А стихи теперь я точно смогу писать?

— Да конечно! — всплеснул руками Люций Гемулович. — Да сколько угодно! Кстати, первое можете посвятить нам, нефтяникам. И прочесть на торжественном пуске нефтяной скважины в Заповедном бору. Что-нибудь вроде: мы нефтяников поздравляем, и всего… трам-там-там, им желаем… ну, вам, как поэту, видней!

Сбруев опять глянул в листок. Там, под текстом обращения, уже стояли подписи известных в районе заслуженных врачей, работников сферы образования, культуры. Нашёл свою фамилию с перечислением всех литературных регалий, и, присев на корточки, уложив бумагу на коленку, черкнул витиеватую, с завитушками и вензелями, подпись.

Выпрямившись с кряхтением, вернул документ Люцию Гемуловичу.

Тот, ловко действуя своими затянутыми в перчатки, гибкими, словно многосуставчатыми, пальцами, вставил листочек в файл, и в мгновение ока спровадил куда-то в складки свободного, будто крылья гигантской летучей мыши, плаща. Молвил вежливо, тронув поля шляпы:

— Приятно было познакомиться. Позвольте откланяться… — и, шагнув с тропинки, исчез, растворился, растаял, словно призрак, в кустах привядшей от летней жары и маловодья, черёмухи.

Впрочем, Сбруев и не следил за тем, куда отправился таинственный собеседник.

Радость переполняла его. Он знал наверняка, чувствовал, что к нему и впрямь вернулись способности к творчеству. Что там предложил человек в чёрном? Поздравление нефтяникам? Да запросто!

И Ферапонт продекламировал вслух строки, будто огненной вязью прописанные в его мозгу, мгновенно сложившиеся в стихи:

Я нефтяников поздравляю,

И всего, трам-там-там, им желаю!

Я желаю им, чтоб всегда

Э-э… нефтескважины были полны,

Чтоб минула уж всех их беда,

И что б были прекрасны их дни!

Заслышав громкий, похожий на воронье карканье голос поэта, птички, до того беззаботно щебетавшие окрест, замолкли разом испуганно.

А Ферапонт ликовал. Он только что, после полувекового молчания, написал новый и, откровенно надо сказать, великолепный стих! Отлично скроенный, зарифмованный. Особенно вот это вот: «трам-там-там» хорошо получилось. От самых глубинных поэтических народных традиций, идущее… Строфа, гениальная в своей простоте, прямо пушкинская, надо честно признаться, строфа! И сейчас подобных строк и строф роилось в его голове тысячи! Теперь все недоброжелатели, много лет попрекавшие его отсутствием личного творчества, сдохнут от зависти!

И Сбруев опять зарыдал, шумно сморкаясь в смятый комком, накрахмаленный будто, от многократного употребления, носовой платок. Плакал от счастья на этот раз.

21

Глеб Сергеевич проснулся далеко за полночь.

Ещё не открыв слепленных тяжёлой дремотой глаз, он со стыдом вспомнил, как плутал накануне в ужасе по Заповедному бору, как погостил у сумасшедшей старухи, которой он, как ни крути, а доводится единокровным племянником. Как рысачил потом по лесной тропке вслед за дурацким клубком шерсти, который, как намагниченный, катился сам по себе шустренько, и вывел-таки прямо к парадному крыльцу усадьбы, светящейся приветливо в ночь окошками. После чего, скакнув, исчез, юркнув, словно мышка в травку. Вполне вероятно, назад, в избушку, помчался.

Не распространяясь особо о своих приключениях в дебрях дикого бора, Дымокуров сытно поужинал под пристальным, угадывающим любые его желания взглядом домоправителя Еремея Горыныча, а потом, сославшись на усталость, отправился почивать в отведённую ему спальную комнату.

И вот теперь, пробудившись среди ночи, вспомнив такой насыщенный событиями вчерашний день, Глеб Сергеевич, что называется, разгулялся.

Он лежал тихо, стараясь не думать о стоящем под кроватью ночном горшке, и страдал.

Никогда прежде, за всю свою шестидесятилетнюю с гаком жизнь, он не чувствовал себя так глупо.

Дымокуров был человеком рациональным, убеждённым атеистом. Последнее, впрочем, не афишировал с учётом нынешнего тренда в федеральной политике. В церкви бывал по случаю, за компанию с кем-то, свечки перед ликами святых не ставил, никогда не молился. В чертовщину всякую, сглазы да порчи он тоже не верил. Смотрел на окружающую действительность с точки зрения здравомыслящего человека, полагая, что всякому, даже самому невероятному на первый взгляд, явлению, есть вполне научное объяснение.

Хотя и чудес-то особых здесь, в имении он, если подумать, не видел воочию. Какие-то разговоры о тысячелетнем долгожительстве, умение «отводить глаза», медведь этот пьяный… Да, ещё ступа якобы летающая — но полёт этот наверняка осуществлялся только в болезненном воображении домочадцев усадьбы. Вот только клубок-навигатор, скакавший сам собой по лесной тропинке… А может, никакого клубка и вовсе не было? Может, он только привиделся? Опять же, бабка эта полоумная в избушке гадостью какой-то напоила. А клубочек этот, за которым скакал сквозь буреломы, ему лишь мерекался?

Глеб Сергеевич, вздохнув тяжко, перевернулся неловко на податливой, жарко обнимавшей его пуховой перине, со спины на бок. Всё тело после непривычной физической нагрузки с плутанием да беготнёй вчерашними болело. И галлюцинации, вызванные бабкиным пойлом, продолжались.

Ибо чем другим объяснить то, что увидел Дымокуров, повернувшись лицом к окну?

А увидел он такое, что ущипнул себя за предплечье, чтобы проверить — не спит ли, и не снится ли ему кошмарный, ужасный сон?

Из-за оконного стекла, в прогал между не задёрнутыми до конца шторами на него пялилась жуткая образина.

Существо было похоже на летучую мышь, только гигантскую, ростом с взрослого человека.

Это нечто висело за окном непостижимым образом — вниз головой, при этом чёрная широкополая шляпа не сваливалась с его макушки, будто приклеенная, и пялилось на отставного чиновника красными, пылающими, словно два уголька, глазами. И постукивало, скребло по стеклу длинными, червеобразными, когтистыми пальцами. А потом, усмехнувшись и оскалив белоснежные зубы-клыки, нечто ткнуло себя указующим перстом в грудь, затем указало на обомлевшего Глеба Сергеевича, и опять с противным визгом скребнуло когтями по стеклу, недвусмысленно давая понять — пусти, мол.

Такого рассудительный и рациональный Дымокуров уже не смог вынести.

Взвизгнув, он одним движением откинул тяжёлое ватное одеяло, кубарем скатился с кровати, и как был — в пижаме и босиком, вылетел из спальной в тёмный коридор.

Здесь, что естественно, никого не было в этот час. Однако в самом конце, ближе к гостиной, светился проём не захлопнутой плотно двери, ведущей в комнату, в которой обитал Еремей Горыныч, если Глеб Сергеевич не ошибался. И оттуда доносились приглушенные, едва различимые в ночной тишине, голоса.

Дымокуров остановился в нерешительности, дыша запалённо, потирая ладонью грудь и пытаясь успокоить колотящееся испуганно где-то под самым горлом сердце. Крашеный пол холодил ноги, казался ледяным, что немного привело в чувство отставного чиновника.

— Ты зачем его по бору плутать-то заставил? — донеслось вдруг из-за двери до Глеба Сергеевича явственно. Вопрошала незнакомая женщина. Голос её звучал сурово, властно и требовательно. Новый владелец усадьбы, как не был напуган, нашёл в себе силы, замерев, прислушаться с любопытством.

— Дык, пущай, думаю, погуляет… — забасил, оправдываясь, невидимый из-за двери мужик, в котором Дымокуров без труда распознал Якова. — Ну и вааще… пошутковал малость. Уж больно смешно он «ау!» кричал. Будто резаный. Заблудился, ити его мать, в трёх соснах!

Отставной чиновник сразу понял, что речь идёт о нём, а потому стал слушать ещё внимательнее.

— Пошутковал он, вишь ли… — продолжала отчитывать Якова неизвестная, а потом переключилась на другого невидимого собеседника. — Ну а ты-то, Ягода наша малинка, что ему своим язычком без костей наболтала-поведала? Небось, запугала чудесами разными до икоты?

— Я то? — как ни в чём ни бывало, отозвалась хозяйка лесной избушки. — Да ничо особенного. Раболаторию свою показала…

— Лабораторию! Сколько раз повторять! — строго поправила её невидимая собеседница.

— Ну да. Я и говорю — лабалаторию показала, — словоохотливо поправилась бабка. — Покалякали о том, о сём. В чувство привела, отварчиком попользовала болезного. Ну и проводила домой от греха…

— Знаю, как ты его проводила. Сама-то идти поленилась, навигатор всучила. Что он подумал, интересно, когда за клубком шерсти по лесу бежал? Что он Иван-дурак из русской народной сказки?

— Я думаю, настало время ему всё как есть обсказать, — вступил в диалог молчавший до сих пор домоправитель Еремей Горыныч. — Парень он смышленый, поймёт всё правильно…

— Рано! — сказала, как отрезала, обладательница властного голоса. — Пусть ещё чуток пообвыкнется. Да и мы должны лучше к нему присмотреться…

Глеб Сергеевич, млея, слушал этот, касающийся его персоны самым непосредственным образом, разговор, и в нём подспудно, сменяя только что пережитый ужас от увиденного за окном, поднималась багровой волной благородная ярость.

Уже не владея собой, он с раздражением распахнул пинком босой ноги дверь перед собой, шагнул внутрь и, зажмурившись от непривычно яркого света электролампочки под потолком, заорал негодующе:

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Где я нахожусь? В сумасшедшем доме?! И что за образина висит вниз головой за окном моей спальни, корчит рожи и когтями скребётся?!

— Вот те нате, из-под кровати! — охнула растерянно баба Ягода.

А всё тот же командный голос женщины, неразличимой для Дымокурова из-за света, режущего нещадно глаза, распорядился властно:

— Ну-ка, Яков, глянь быстро, кто там на улице!

— И зачем только я Потапычу, забулдыге этому, по ведру овсянки кажный день варю! — возмущённо запричитала, Дымокуров узнал сразу, повариха Мария. — Усадьбу он, вишь ты, охраняет! Небось, налакался браги, дармоед, и дрыхнет где-то в кустах. А тут — приходи в дом, кто хочет, бери, что хочет… Лучше б кобеля сторожевого завели!

— Да, кобеля тебе только и не хватало! — раздражённо парировал Яков, выбегая из помещения и отодвигая плечом застрявшего у дверей Глеба Сергеевича. — Замуж бы тебя скорее выдать, вмиг бы хвост-то прижала…

— Цыть! — окоротила зычно спорщиков таинственная командирша.

Дымокуров, наконец, разлепил слезящиеся веки, оглядел комнату.

Перед ним, восседая в глубоком кожаном кресле за письменным столом домоправителя, заваленным по обыкновению стопками счетов, квитанций, с открытым ноутбуком, предстала покойница, чей грозный портрет до того лишь пристально взирал на Глеба Сергеевича со стены.

Василиса Митрофановна Мудрова.

Как говорится, собственной персоной, живёхонькая, и всё такая же царственно властная.

Выглядевшая, между прочим, несмотря на преклонный возраст, живее всех живых, собравшихся в этот поздний час в кабинете Еремея Горыныча.

— В-вы?! — изумлённо выдохнул Дымокуров.

Тётка внимательно осмотрела его, всклокоченного, и заметила с грустной улыбкой:

— Ну а теперь, Глебушка, всё совсем непонятно, да?

Глеб Сергеевич, обезоруженный этим её спокойным, домашним тоном, сдулся мигом, и опустился обессилено на стул, освобождённый бесстрашно бросившимся в ночную мглу разбираться с отвратительным визитёром Яковом.

Опустил обескураженно голову: так, мол…

Он искоса оглядел кабинет. Вся дворня собралась здесь в полном составе. Еремей Горыныч, баба Ягода, Мария, эти двое, как их, Семён с Соломоном… А ещё покойница, которую схоронили неделю назад, и чьё имущество якобы унаследовал горячо любимый племянник… Или не унаследовал, как сейчас выясняется?

Вернулся Яков, хлопая отворотами своих неизменных бродней, пояснил хмуро:

— Никого. Но нежитью крепко пахнет.

— Значит, и Упырь здесь, — кивнула понимающе Василиса Митрофановна. — Как же в таком деле — и без него? Небось, он-то всю эту кашу и заварил…

— Э-э… какой упырь? К-какую кашу? — подал голос, замороченный Дымокуров. — Объясните, наконец, что здесь у вас происходит?

Тётка посмотрела на племянника пристально своими удивительно голубыми, бездонными прямо, всё понимающими глазами, успокоила, будто дитё малое:

— Непременно всё объясню, Глебушка. Только разговор тот долгим получится… — а потом вдруг добавила буднично, совсем по-домашнему: — Ты бы пошёл в спальную, тапки обул. А то ноги на крашеном полу застынут.

Отставной чиновник представил, как выглядит сейчас со стороны: опухший от сна, со свалявшимися в пук волосами, босой… однако мялся, поскрипывая «венским» стулом с витыми ножками.

— А, тебя Упырь смущает! — догадалась Василиса Митрофановна. — Не бойся. Его уж, поди, и след простыл. Он с нами в открытую связываться опасается. Да и не зайдёт он в дом, пока его хозяин не пригласит.

— И-и… почему? — хотя в голове его клубился сонм других вопросов, полюбопытствовал Дымокуров.

— Так исстари повелось, — пожала плечами тётушка. — Такие уж у них, вурдалаков-упырей, стародавние принципы…

Глеб Сергеевич поднялся, прошлёпал босыми ногами в спальную, у порога остановился нерешительно. Прячась за дверным косяком, выглянул осторожно, изучая подсвеченное полнолунием окно. За стеклом никого не было. Шагнул в комнату, быстро нашарил на стене выключатель. Люстра под потолком ярко вспыхнула, залив помещение электрическим, вполне цивилизованным и прогрессивным, не оставляющим места для теней, всяческой нежити и прочих суеверий, светом.

Снял со спинки стула свежую рубашку, натянул хлопчатобумажные брюки, носки. Нашарил под кроватью привезённые с собой шлёпанцы — такие родные, домашние, надёжные в окружающей его здесь странной, непривычной и непонятной, реальности.

Первая мысль, возникшая в его замороченной голове, когда он остался в одиночестве, один на один с собой, была вполне рациональной: бежать! Вот прямо сейчас, собрав быстро вещички. Переобувшись и прихватив шлёпанцы, выбраться из дома, и напрямки по дороге, тут не заблудишься, — прочь от этой погрязшей в чертовщине, населённой странными сумасшедшими людьми, усадьбы! До Колобродово — полчаса быстрой ходьбы. А там нанять водителя, деньги-то есть, и — в Зеленоборск, на вокзал. А может — не велика трата, подрядить таксиста или частника — и рвануть прямо в Южно-Уральск. Через пару-тройку часов дома будет. В своей уютной и безопасной городской квартире. Подальше от этого чёртова бора, воскресших покойниц, медведей-пьяниц, упырей и прочего морока…

Однако, чуть успокоившись, Глеб Сергеевич рассудил здраво: путь из имения к цивилизации, к людям, пролегал по лесной дороге, где сумрачно даже днём, а сейчас, ночью, и вовсе темно, хоть глаз выколи. И никаких фонарей. Опять же, эта образина, в окно заглянувшая, — не галлюцинация, отставной чиновник был в этом уверен. А вполне материальное существо с красными глазами убийцы. И сейчас оно, или она, вполне вероятно, бродит где-то неподалёку в чернильном мраке, голодно лязгая своими клыками и хищно шевеля длинными, когтистыми лапами…

Ни в каких упырей и прочую чертовщину Дымокуров, конечно, не верил, но кто знает, до какой степени умственной и физической деградации могли дойти некоторые из здешних аборигенов за долгие годы изолированности от людского сообщества, беспробудного пьянства, близкородственных, а может, и кровосмесительных связей?! По крайней мере, у всей дворни признаки некоторого психического расстройства налицо. Одна баба Ягода со своей летающей ступой чего стоит! Да и Василиса Митрофановна… это ж надо — мёртвой прикинуться, потом воскреснуть. Нормальным людям такого в голову не придёт!

Впрочем, форма помешательства у обитателей усадьбы, похоже, тихая, буйства пока не замечено. А потому, соображал Глеб Сергеевич, безопаснее будет всё-таки провести остаток ночи здесь, в имении, за беседой с ясноглазой тётушкой и её дворней. Не переча, не опровергая любой бред, который они будут нести. Это, как вычитал в своё время где-то отставной чиновник, главный принцип общения с душевнобольными. Не спорить, не возражать, а выслушивать внимательно, какую бы ахинею они ни несли, соглашаться, поддакивать.

А утром, едва рассветёт, с первыми петухами — прочь отсюда. И пропади оно пропадом это беспокойное наследство, эта законсервированная во времени усадьба и её полоумные обитатели…

22

Пока же, переодевшись для серьёзного разговора, Глеб Сергеевич вернулся в кабинет Еремея Горыныча.

Дворня в полном составе во главе с новопреставленной и возродившейся из небытия Василисой Митрофановной ожидала его здесь с видимым нетерпением. Все расселись рядком по левую и правую сторону от воскресшей хозяйки, судя по всему, нисколько не смущённые этим чудесным фактом, словно к фотографированию на память для семейного альбома приготовились.

Свободный стул для Дымокурова поставили наособицу, прямо перед собой, туда, где при фотографировании располагается мастер с фотоаппаратом. Или арестованный для допроса — можно было и так рассудить.

Пребывавший в раздражении и смятении отставной чиновник опустился грузно на отведённое ему место, глянул на дворню с вызовом.

Начала разговор, как и предполагалось, тётка, Василиса Митрофановна:

— Я понимаю, Глебушка, как удивлён и обескуражен ты сейчас всем случившимся, — молвила она размеренно, нараспев, будто сказку дитю-несмышлёнышу сказывая.

— Не то слово, — буркнул угрюмо племянник.

А тётка между тем продолжала:

— Прежде всего, чтобы исключить всяческую мистику, заявляю ответственно: я, конечно, не умирала. Отсиделась в избушке, у сестры моей родной, известной тебе как баба Ягода.

При упоминании своего имени та привстала со стула, раскланялась кокетливо.

— Едва тебе на глаза ни попалась, когда ты в лесу заблудился, — рассказывала Василиса Митрофановна. — Пришлось срочно… э-э… в ближайшие кусты эвакуироваться.

— Тогда эта ваша мнимая смерть на афёру криминальную похожа! — забыв, что обещал себе не перечить, заметил с раздражением Дымокуров. — Зачем вся эта возня с моим приездом, вступлением в наследство?

— Не перебивай старших! — окоротила его тётушка властно. Потом, вздохнув, продолжила повествование прежним тоном — неторопливо и ласково: — Чтобы тебе понимать, Глебушка, что здесь и сейчас происходит, необходимо вернуться в прошлое. Тысяч этак на сто назад.

«Ну-ну, ещё одна археолог-любитель», — подумал про себя отставной чиновник, вспомнив, кстати, неугомонного Рукобратского.

Дымокуров скосил глаза на дворню. Все сидели чинно, плечом к плечу, положив на колени большие, натруженные руки, внимали, пристально и преданно глядя на свою предводительницу. А Соломон… а может, Семён, чёрт их разберёт, этих двойняшек-дылд, так даже рот открыл, завороженный.

«Действительно, секта! — согласился мысленно Глеб Сергеевич с мнением хранителя провинциального музея. — А Василиса Митрофановна у них вроде наставника, гуру…».

— Так вот, сто тысяч лет назад, ещё до эпохи оледенения, — вещала тётка, — в здешних местах уже жили люди…

— С удлинёнными черепами? Знаю, мне Рукобратский рассказывал, — заметил отставной чиновник.

— Рукобратский твой дилетант и балабол, — решительно пресекла попытки племянника перевести монолог в диалог Василиса Митрофановна. — Сто тысяч лет назад здесь, на территории, известной сейчас как Заповедный бор, жили люди, которые, строго говоря, с научной точки зрения, генетически, людьми в нынешнем понимании этого слова, не являлись. Ибо к гомо сапиенсу, человеку разумному, как биологическому виду, они не относились. К неандертальцам, впрочем, тоже. Хотя в смысле разума превосходили всех человеческих предков, вместе взятых.

Дымокуров заёрзал было, порываясь уточнить, в какой связи находится это запредельно отдалённое прошлое с его фиктивным вступлением в наследование поместья, но вовремя прикусил язык. Вспомнив, что с умалишёнными следует поддерживать беседу на равных, терпеливо выслушивая и не перебивая чокнутых оппонентов.

— Сейчас-то вы, люди, знаете, что человека разумного на планете много тысячелетий назад насчитывалось несколько видов. Наш, например, — Василиса Митрофановна кивнула на сидящих смирно, как первоклашки за партами, домочадцев, — обитал здесь задолго до того, как из Африки началась миграция отдельных особей гомо сапиенса. Хотя, положа руку на сердце, разумными-то были как раз мы, а не ваши наглые, злобные, отличающиеся повышенной агрессивностью, не брезговавшие каннибализмом предки…

Дворня закивала дружно и энергично, Яков даже сжал кулачищи грозно — будто к драке с этими самыми гомо сапиенсами-людоедами изготовился. Все домочадцы заволновались, засопели разом рассерженно, словно то, о чём повествовала Василиса Митрофановна, случилось не тысячу веков назад, а только вчера.

— Наш вид всегда жил в ладу с природой, со всей флорой и фауной, населявшей тогда планету. Мы брали от природы лишь столько, сколько нам было необходимо для поддержки собственного существования. При этом, по возможности, старались возвращать взятое. Срубил дерево — посади, или дай возможность вырасти новому. Убил зверя — но только тогда, когда есть хочется, желательно больного, ослабленного…

Глеб Сергеевич пожал плечами:

— Ну, эту идею у нас и сейчас пропагандируют. Гринписовцы, например…

— Да, есть среди миллиардов представителей человека разумного действительно разумные особи, — согласилась Василиса Митрофановна. — Однако их, согласись, Глебушка, ничтожный процент от числа тех, кто стремится к безудержному потреблению. И готов ради этого в буквальном смысле сожрать планету, уничтожив среду своего обитания. Разумным это, мягко говоря, назвать нельзя…

Отставному чиновнику — не выспавшемуся, раздражённому, изрядно надоел этот полуночный экологический ликбез, но он кивнул терпеливо, поддерживая видимую заинтересованность в разговоре:

— А вы, значит, другие?

— Другие, — подтвердила тётушка. — Вы вот, человеки, с позволения сказать, разумные, всё инопланетян ищите в далёком космосе. Братьев по разуму. А не видите того, что под носом у вас братья по разуму давно, испокон веков, обитают. И в воде, и на суше. Только разум у них, у нас то есть, другой. Мы просто живём, радуемся каждый своему, отпущенному природой сроку — и бабочка-однодневка, и черепаха трёхсотлетняя. И ваши заморочки, ваши безграничные потребности нам просто неинтересны. Вы о контактах с инопланетными цивилизациями мечтаете. Считаете это высшим достижением своего прогресса. А того не понимаете, что вы, в том качестве, в котором вы прибываете, никаким инопланетянам на фиг не нужны! Разве только подобных себе, злобных дебилов, в космосе повстречаете. Ну, тогда вам всем вообще мало не покажется…

И хотя Глеб Сергеевич обиделся за весь человеческий род, виду всё же не показал:

— И… что, ваш э-э… вид, намного старше человеческого?

— На многие тысячелетия. Мы вас, людей, в развитии на пятьдесят тысяч лет, как минимум, обогнали. И что, нужны вам наш опыт и мудрость? — Василиса Митрофановна усмехнулась горько, и сама ответила: — Нет! Если бы мы не сторонились вас, по лесам да другим малодоступным местам не прятались, вы бы давно нас изничтожили как биологический вид. Как сотни, тысячи других видов уничтожили, вытоптали, затравили, сожрали…

Незаметно для себя Дымокуров увлёкся беседой, забыв об осторожности, возразил запальчиво:

— Ну и где же следы вашей стотысячелетней цивилизации? Те, что человек оставил, и не сто, а, скажем, тридцать, десять, пять тысяч лет назад, до сих пор можно видеть. Рисунки наскальные, Стоунхендж, пирамиды египетские. Таблички глиняные шумерские. А от вас-то что на земле осталось? Череп деформированный, который краевед Рукобратский в кладовке музея прячет?

Тётка вздохнула, объяснила, как несмышлёнышу:

— Да земля и осталась! В целости и сохранности. Со всем разнообразным, обитающим на ней растительным и животным миром! Какие следы в вашем, человеческом понимании, останутся, например, после дельфинов? Или шимпанзе? От слонов, тигров, голубей, аистов? Ну, ладно, это я о животных, неразумных, по вашему мнению, говорю. А вот неандертальцы. Они до вас, гомо сапиенсов, пятьдесят тысяч лет жили. И что оставили? Рисунки наскальные, каменные орудия труда. Ничего в экологии не нарушив, ничем природе не навредив. А вы, человечество, за каких-то пять тысяч лет планету едва ли не до основания разрушили, исковыряли, реки высушили, каналы прорыли, леса вырубили… Стоунхендж — это ещё цветочки. Дай вам срок — вы всю поверхность земли в бетон и асфальт закатаете, недра вычерпаете, воду отравите. Всё мусором, ядовитыми отходами своей жизнедеятельности завалите. Если не взорвёте до того к чёртовой матери!

Глеб Сергеевич заступился за соплеменников:

— Наша цивилизация развивается! У нас — научный прогресс! За те же самые пять тысяч лет мы от каменного топора до атомных электростанций, космических кораблей продвинулись! А по-вашему, надо было оставаться в лесах, ходить голышом с дубиной, спать на деревьях или в пещерах?

— Прогре-е-сс… — с презрением повторила Василиса Митрофановна. — А во имя чего? Зачем вам, людям, то, что вы научно-техническими достижениями называете, прогрессом, понадобилось? О-о, я скажу тебе, дорогой племянничек. Конечная цель всех ваших достижений, ради которых вы собственную среду обитания уничтожаете, по большому счёту заключается в том, чтобы мягко спать да сладко жрать! И при этом, в идеале, самим ни черта не делать. Ну, может, на кнопочки нажимать. — Тётка не на шутку распалилась: — Вы — цивилизация паразитов, сосущих соки из живого организма планеты, и тем самым убивающие нашу планету!

Василиса Митрофановна разволновалась, раскраснелась. Домочадцы, до того ловившие заворожено каждое её слово, уставились теперь дружно на Дымокурова, с неприязнью и возмущением взирая на него как на типичного представителя вредоносных гомо сапиенсов.

Глеб Сергеевич спохватился, вспомнив данное себе обещание не перечить и не раздражать, а потому решил снизить накал полемики, переведя разговор в иное русло:

— Ну, хорошо, Василиса Митрофановна. Из вашего рассказа я понял, что тот вид… э-э… человечества, который вы представляете, обитает на планете около ста тысяч лет. Но… чем вы занимались все эти века и тысячелетия? Может быть, мифические атланты, гиперборейцы, — это и есть вы? В смысле, представители вашего вида?

— Нет, — решительно мотнула головой тётка. — Ты приводишь в пример древнейшие, забытые цивилизации, созданные вами, гомо сапиенсами. Увы, страдавшие всеми теми же пороками, что мы наблюдаем и в вашем современном мире. Алчностью, агрессией. Стремлением доминировать. А потому изобретать всё новые орудия для войн, сражений, убийств, для удовлетворения своих безграничных, растущих бесконечно потребностей — всего того, что у вас, людей, принято называть прогрессом. Потому и погибших. А мы… мы просто жили. Как дельфины в море, антилопы в прериях. В ладу с самими собой и природой. Постигали окружающий мир, не стараясь переделать его под себя, на свой лад. Учились понимать язык животных и даже растений. Использовать эти знания в быту. Это, между прочим, представители нашего вида объяснили вам, гомо сапиенсам, что животных можно приучить, одомашнить, а не сразу сжирать. Это мы научили вас сеять и выращивать злаки — пшеницу, ячмень, кукурузу, картофель, вести селекцию фруктов и овощей. А не просто ломать, вырывать с корнем, рубить и выкапывать, а потом совать в рот и поедать всё, что кажется съедобным. Вы тогда нас богами почитали, но… потом, как говорится, оказались сами с усами. И наших представителей, сеявших в ваших душах доброе, разумное, вечное, изгнали. Некоторых казнили, перед тем, в соответствии с кровожадностью вашей натуры, изрядно помучив. Мы удалились, ушли в малодоступные места, жили незаметно и тихо, не привлекая внимания. Так вы ведь везде достанете! Вот и очередь Заповедного бора пришла. Но… нам отступать больше некуда. Это — наш последний рубеж, окоп, который мы не оставим и вам, людям, не отдадим!

Василиса Митрофановна вздохнула, и все домочадцы в унисон ей выдохнули разом, соглашаясь и потупясь сурово. А Глеб Сергеевич представил вдруг, как дворня, отрыв окопы в полный профиль и заняв оборону на опушке бора, и впрямь отстреливается до последнего патрона от наступающих супостатов, обвязавшись гранатами, под танки бросается, а что? С них, фанатиков, пожалуй, и станется!

И вновь, уводя тётушку от столь эмоциональной темы, Дымокуров, соблюдая максимальную осторожность и такт, полюбопытствовал тем не менее:

— И всё-таки не понятно мне, Василиса Митрофановна, я-то для чего вам понадобился? Зачем эта театральная постановка с мнимой смертью, наследством?

Тётка будто смутилась чуток, призналась виновато:

— Приходится, знаешь ли, Глебушка, периодически умирать. С последующим воскрешением, так сказать, в другой ипостаси. Нынче я беженка из Донбасса, у которой документы в хате сгорели, одна справка из сельсовета на руках осталась. Зовут меня по справке той Лидия Маркияновна, шестидесяти восьми лет. Родственников нет. Жилья нет. Спасибо, вот добрые люди здесь, в Колобродово, приютили… Еремей Горыныч паспорт и российское гражданство мне выправляет. Теперь ещё лет на тридцать пять — сорок этой легенды хватит…

— Но для чего? — удивился племянник. — Зачем эти шпионские страсти в ваших летах? Легенда, фальшивый паспорт…

— Не фальшивый, а настоящий. Взамен утраченного, — строго поправил домоправитель.

— А что ты, милок, посоветуешь? — улыбнулась Василиса Митрофановна, она же Лидия Маркияновна, взирая на Глеба Сергеевича своими лучистыми голубыми глазами. — Объяснять всем, что я за пятьсот лет до Рождества Христова на свет появилась?

«Ну, вот… опять поехала… — обречённо подумал Дымокуров. — А ведь со стороны посмотришь — с закидонами, конечно, но вполне нормальная, здраво рассуждающая дама в преклонных летах…».

— Как женшшина, могла бы, и промолчать, про возраст-то, — встряла баба Ягода. — Напомни ишшо, што я на семьсот пятьдесят четыре года старше тебя. Вот энтими вот руками, — словно в доказательство, протянула она к отставному чиновнику заскорузлые ладони с искривлёнными старческим артритом пальцами, — в люльке тебя качала!

— А-а, так, стал быть, и у вас документы, удостоверяющие личность, поддельные? — подыгрывая ей, будто бы поверив в россказни о запредельном долгожительстве, заметил Глеб Сергеевич.

— А нетути у меня никаких документов! — не без гордости заявила бабка. — Кому я, старуха, нужна? Живу в лесу, никого не трогаю, в люди не выхожу. Кому понадоблюсь — те сами ко мне приходят… Пензии, правда, тоже нет, — с сожалением причмокнула она губами. — А мне ведь не простая, пензия-то — ветеранская положена. У меня трудового стажа две тыщи лет!

Дымокуров покивал ей сочувственно. Дескать, и впрямь, какая несправедливость! А потом полюбопытствовал у Василисы Митрофановны, поддерживая видимость интереса к беседе:

— И… как же вам удаётся так долго жить? Секрет знаете? Травки, корешки какие-нибудь целебные употребляете?

— Просто гены, — коротко, не вдаваясь в подробности, пояснила та.

И Глеб Сергеевич опять закивал торопливо: ну да, конечно же! Гены! Что может быть проще?!

— И… всё-таки, я-то вам зачем понадобился? — ввинтил-таки он давно мучающий его вопрос.

Тётушка внимательно посмотрела ему в глаза.

— Мы, Глебушка, долгожители, но не вечно живём. И проблема наследника не сейчас, так лет через двести-триста вполне может возникнуть. А тебе — сколько сейчас? Шестьдесят два? Ну, ты вообще ребёнок, дитя неразумное в сравнении с нами. Вот и решили мы присмотреться к тебе, подготовить, так сказать, к предназначенной миссии…

«О, чёрт! — предположил с ужасом Дымокуров. — Может, они, сектанты, жертвоприношения практикуют? Человеческие?! Так вот для чего я им нужен?!».

Однако тётка продолжила, успокоив:

— Нам, — обвела она рукой домочадцев, — как раз такой человек, как ты, нужен. Хорошо разбирающийся в современном мире, знающий людей. И чтобы в то же время был нашей крови. Кроме того, — запнулась она, будто не желая выдавать племяннику сразу все свои секреты, — есть в тебе некая сила. О которой ты не знаешь, и даже не догадываешься пока… А наша задача — силу эту, способности… э-э… уникальные, в тебе пробудить, развить, да на благое дело использовать.

— И… какое дело? — насторожился опять Глеб Сергеевич.

— Планету нашу спасать, — буднично, как о чём-то само собой разумеющимся, сообщила Василиса Митрофановна.

«Ни фига себе, планы у них! Вселенского масштаба!» — обескуражено соображал Дымокуров. А потом чуток успокоился. Хорошая новость состояла в том, что приносить в жертву и ритуально поедать его обитатели усадьбы, похоже, всё же не собираются.

А потому он принялся отнекиваться, потупясь смущённо:

— Спасибо, конечно, за доверие… но я человек пожилой, пенсионного возраста. Гипертония артериальная у меня, на кардиограмме изменения в сердце… аритмия какая-то… Вам ведь наследник-долгожитель нужен, а мне при самом хорошем раскладе лет двадцать этой жизни осталось… с наследственностью тоже проблемы. Никаких долгожителей, мафусаилов век проживших. Мама обыкновенной женщиной была, умерла семидесяти пяти лет от роду. Отца я не помню. Он из семьи рано ушёл. Вам, Василиса Митрофановна, лучше знать, что с ним сталось. Вы же мне тётушка по отцовой линии. Наверное, папаши моего давно уж на свете нет…

— Да вот он сидит, живой и здоровый, — улыбнулась тётка.

И указала пальцем на Еремея Горыныча.

23

И разговор этот, и последующее за ним воссоединение якобы с блудным папашей оставили у Глеба Сергеевича тяжкие впечатления.

Понятно, что никаких радостных объятий с вновь обретённым отцом не последовало. Домоправитель, чей возраст никак не мог превышать семидесяти с очень коротким хвостиком, будучи старше объявленного сыном Дымокурова лет на десять, максимум, в родители ему никак не годился. Здесь уж разлюбезную тётушку занесло сверх всякой меры. А потому, услышав эту новость, и Еремей Горыныч остался сидеть, приклеившись к стулу с конфузливой улыбкой на чисто выбритом, лишённом какой-либо растительности, как у рептилии, лице, да и Глеб Сергеевич принял это известие без восторга, разве только ещё больше укрепился в своих намерениях бежать из этого дома. И чем скорее, тем лучше.

Однако, поскольку ещё стояла глухая ночь, ничего, кроме сна, в ближайшие часы планировать не следовало.

Поэтому Глеб Сергеевич, распахнув, настежь окно — в комнате было невыносимо душно, да ещё эта проваливающаяся под ним податливо пуховая перина, толстенное, как бетонная плита, тёплое одеяло, — раздевшись до трусов и нательной майки, погасив свет, рухнул без сил на кровать.

Измотанный физически, переполненный новыми впечатлениями, он долго лежал без сна. Слегка колышущий шторы ночной ветерок приятно овевал разгорячённое тело. Ворочаясь с боку на бок, Дымокуров осмысливал, переваривал вновь услышанное от тётушки.

Более всего смущала его неуклюжая попытка обитателей усадьбы навязаться ему в кровные родственники. С какой целью, зачем?

Больших денег, несмотря на расхожее мнение о чиновниках, он никогда не имел. Взяток не брал, да ему, рядовому исполнителю, их и не предлагали сроду. За что? За прочувственный, звучащий как стих поздравительный адрес? За доклад, посвящённый инвестиционной привлекательности региона? Хотя жалование, довольно щедрое по нынешним временам, надо честно признаться, аккуратно платили.

Однако те сбережения, что накопил он на старость, могли привлечь внимание разве что мелких мошенников, разводящих пенсионеров на разные БАДы и чудодейственные медицинские приборы, будто бы возвращающие молодость и здоровье. Но никак не постановку такого вот грандиозного спектакля с мнимым наследованием набитого дорогущим антиквариатом имения.

А может быть, их цель — его двухкомнатная городская квартира? — озарило вдруг Дымокурова. А что, вполне возможно! Нынче за квадратные метры жилплощади вообще убивают. А в его владениях — лакомый кусок. «Двушка» на четвёртом этаже, с балконом, почитай, в самом центре города. Сколько сюжетов на эту тему по телевизору показывали! Охмуряют человека, затягивают, к примеру, в секту, где всё имущество якобы общее. И — чик! Первым делом — от прав на жильё откажись, и на нужды религиозной организации передай!

И здесь вполне вероятен такой исход. Объявить родственником, пообещать богатое наследство, а потом каким-то хитроумным способом квартирку и выманить! И останется он до конца дней своих в этой усадьбе, на огороде с мотыгой горбатиться, из-под свиней навоз чистить, — за миску похлёбки и крышу над головой…

«Не-ет, — раззадорив, накрутив себя, размышлял далеко за полночь Глеб Сергеевич, — не на того напали! Впаривайте кому-нибудь ещё свои бредовые идеи, истории о чудесных воскрешениях и вечной жизни. А я утречком, с рассветом, — домой. Живите здесь ещё хоть тыщу лет, как вы утверждаете, но — без меня!».

Пребывая в таких вот растрёпанных чувствах, Дымокуров задремал. Спал он тяжело, беспокойно, метался с боку на бок в жаркой постели, стонал, всхрапывал, и даже подвывал, видя кошмарные сны.

Очередная жуть ему приснилась под утро.

Будто давешний человек в чёрном, висевший в раме окна вниз головой на манер карточного валета, нарисовался там вновь. Уже не вверх тормашками, а сидя естественным образом на корточках, расположившись на широком подоконнике. Растянув ярко-красные губы в улыбке, он поманил отставного чиновника пальцем, — подойди, мол.

Глеб Сергеевич понял, что проснулся, и личность в окне, залитом серым рассветом, — вовсе ему не снится.

— Вы меня? — не проявляя ни страха, ни удивления столь ранним визитом, полюбопытствовал, растирая кулаками глаза и позёвывая, Дымокуров.

Почему-то особое доверие отставного чиновника вызвали штиблеты странного гостя — чёрные, лакированные, пошитые даже на первый взгляд какой-нибудь знаменитой на весь мир обувной фирмой. Разве может человек, позволяющий себе носить такую дорогущую брендовую обувку в этой деревенской глуши, внушать опасения?

Как был в одних трусах и нательной майке, босиком, Глеб Сергеевич прошлёпал к окну.

Впечатления от ночного разговора с самозваной роднёй переполняли его. Он уже почти не сомневался в том, что попал в лапы сектантов-аферистов. А потому и незнакомец этот, возникший в рассветный час за окном, вполне вероятно, секретный агент какой-то спецслужбы, ведущей тайное наблюдение за подозрительной гоп-компанией, поселившейся в старом помещичьем доме. И сотрудники этой спецслужбы разобрались быстренько, кто есть кто среди обитателей усадьбы. Нет ничего удивительного в том, что правоохранители выделили его, Дымокурова, как человека наиболее здравого, благонадёжного, лояльного власти достойного гражданина. А теперь хотят выйти с ним на связь, предупредить, и, возможно, вывести из дома, который, не исключено, с минуты на минуту начнут штурмовать.

Глеб Сергеевич подошёл к человеку в чёрном, и впрямь напоминающем секретного агента своим облачением. Надвинутой на лоб глубоко шляпой пасторской, очками зеркальными, в которые, быть может, вмонтированы какие-нибудь приборы ночного видения, телекамеры и прочие прибамбасы из экипировки войск специального назначения. Приближаясь, отставной чиновник старательно изображал на лице сосредоточенность, внимание, гражданскую ответственность и готовность к сотрудничеству.

И вдруг в этот самый миг позади Дымокурова с треском распахнулась дверь спальной, озарив комнату ярким электрическим светом со стороны коридора. И голос, принадлежащий самоназванному папаше, Еремею Горынычу, рявкнул, приказывая:

— Глеб! Назад!

Но было поздно уже.

Предположительный спецагент в окне вытянул невероятно длинные, как показалось, руки в чёрных перчатках, подхватил подмышки грузное тело отставного чиновника, и выдернул его наружу из комнаты, одним движением, легко, словно морковку из грядки.

Дымокуров непостижимым образом взмыл в воздух, больно стукнувшись коленями о подоконник, вместе с заключившим его в крепкие объятия человеком в чёрном, вылетел, словно пробка из бутылки шампанского, устремившись в светлеющее слегка предрассветное небо.

И опять рациональный ум Глеба Сергеевича, несмотря на экстремальную ситуацию, рассудил здраво. Вот сейчас он услышит над головой стрекотание и визг лопастей зависшего над усадьбой вертолёта, и спецназовец в чёрной униформе (вот только шляпа, к чему бы эта широкополая, как у протестантского пастора, шляпа?), бесстрашно вися на прочном фале, втянет спасённого заложника в грохочущее двигателем, но такое безопасное вертолётное нутро. Где его верные сотоварищи — другие спецагенты, примутся ободряюще хлопать Дымокурова по плечу, показывать ему в знак одобрения большой палец, и он, ничего не слышащий из-за рёва мотора, станет улыбаться растерянно и благодарно кивать им в ответ — мол, спасибо, братцы, выручили, не дали пропасть!

Однако никакого вертолёта в небесах ни слышно, ни видно не было. Сжимавший отставного чиновника в объятиях незнакомец нёсся непостижимым образом над землёй, изредка хлопая полами своего просторного матерчатого плаща. А Глеб Сергеевич с замиранием сердца смотрел на проваливающуюся под ним в бездну, в тартарары, усадьбу, на село Колобродово поодаль, угадывающееся внизу по редким в этот предутренний час огонькам в окнах.

Уносивший Дымокурова в тёмную межзвёздную высь незнакомец — то ли освободитель, то ли наоборот, похититель, крепко держал в объятиях свою добычу. Принимая во внимание то, что отставной чиновник был, тактично говоря, человеком не худеньким, а совсем напротив, склонным к полноте, это наверняка требовало немалых усилий. Глеб Сергеевич ощущал явственно на своей шее жаркое дыхание этого странного, летящего в поднебесье, как казалось, только при помощи широкополого плаща, субъекта.

«Господи, ну, конечно же, дельтаплан!» — осенило Дымокурова.

Повернув голову так, что шея хрустнула, отставной чиновник крикнул громко, хотя полёт проходил в абсолютной тишине, и причин напрягать голосовые связки как будто, не было:

— Послушайте, товарищ… э-э… не знаю, как к вам обращаться! Как же вы аппаратом своим летательным управляете? Руки-то у вас заняты!

— Да-а? — удивлённо выдохнул прямо в ухо ему незнакомец. — Действительно!

И тут же разомкнул объятия.

Глеб Сергеевич скользнул по его груди, и, ничем не удерживаемый, ухнул вниз, понёсся так, что ветер в ушах засвистел, к земле, приближающейся стремительно.

Сердце отставного чиновника, отстав будто чуток от бренного тела, подпрыгнуло вверх, затрепыхалось под горлом.

В отчаянье Дымокуров замахал руками и ногами, стремясь превратить падение в плавный полёт, как это бывает во сне, однако то, что происходило с ним сию минуту, сейчас, никак не походило на сон. Не во сне, а наяву, он падал с нарастающим ускорением, десять метров в секунду, как услужливо подсказала память из школьного курса физики, пикировал к земле, которая надвигалась, ощетинившись угрожающе остроконечными верхушками сосен, приближалась беспощадно со свистом.

Сейчас бы самое время проснуться с криками ужаса, в холодном поту, сесть в кровати, ошарашенно озираясь по сторонам, осознавая облегчённо и радостно, что всё пережитое только что — всего лишь пригрезившийся кошмар.

Однако спасительного пробуждения не наступало. Он всё также падал и падал безудержно, кожей, заледеневшей от поднебесного холода, всеми нервными окончаниями обречённого тела предчувствуя, что несколько мгновений спустя полёт этот закончится страшным ударом. И от него, Глеба Сергеевича, со всеми его помыслами и мечтами, с его биографией, коей впору гордиться, благонадёжностью и хорошей пенсией, только окровавленная лепёшка на грунте останется. Будто птичка с высоты какнула. Гигантская такая птичка, с чёрными крыльями, в широкополой, чудом держащейся на голове, пасторской шляпе…

И в этот миг с земли навстречу Дымокурову словно ракета межконтинентальная стартовала. Что-то столь же огромное, огнедышащее, ввинчивающееся в ночное пространство так мощно, что воздух дрогнул окрест, и чувствовалось, никто не в силах остановить этот неопознанный отставным чиновником, прибывающим в ужасе, летающий объект.

Это нечто подхватило Глеба Сергеевича так резко, что у того зубы лязгнули, прижало к себе надёжно и мягко, продолжая, словно реактивный истребитель, набирать высоту, и сердце Дымокурова теперь будто оторвалось, и упало, как говорится, в пятки.

Щурясь от ледяного ветра, отставной чиновник открыл глаза, попытался разглядеть то, что схватило и держало его, но разглядел лишь нечто, покрытое крупной, с блюдце, чешуёй, отливающее серебром в лунном свете, и напоминающее гигантскую когтистую лапу.

Глеб Сергеевич извернулся, и посмотрел вверх. То, что увидел он, его совсем не обрадовало. Ибо то, что, по здравому разумению, могло быть только кошмарным сном, продолжалось.

Его спаситель обладал плоской головой на длинной змеиной шее, покрытой всё той же серебристой чешуёй и принадлежащей явно рептилии.

Чудовище разинуло пасть с кинжальной остроты и столь же впечатляющих размером клыками, и дохнуло пламенем, похожим на струю из огнемёта, вслед удалявшейся стремительно чёрной тени.

Огонь лизнул развивающиеся на лету полы плаща, поджёг их. И тот, кого Дымокуров принял простодушно за своего спасителя — спецназовца, свалился в штопор, и уже сам, подобно своей недавней жертве, помчался к земле, крутясь в полёте, дымя, как сбитый вражеский истребитель, и разбрасывая вокруг ослепительно-яркие искры.

А то чудище, что прижимало бережно к чешуйчатой груди Дымокурова, заложив немыслимую фигуру высшего пилотажа вроде «мёртвой петли», вследствие чего у отставного чиновника заложило уши и помутилось сознание, тоже принялось опускаться стремительно.

Дальше Глеб Сергеевич уже ничего не видел, не чувствовал, укрывшись от навалившегося на него кошмара в спасительном забытье.

24

А между тем утром наступившего дня в Южно-Уральске, в Доме Советов, началось совещание, посвящённое актуальной для общественности региона теме — начала разработки нефтеносного месторождения в Заповедном бору.

Эта самая общественность в лице депутатов всех уровней от оппозиционных партий, разного рода «диванных аналитиков» — завсегдатаев социальных сетей, «фейсбучных хомячков», блогеров и прочих безответственных, популистски настроенных граждан, несмотря на предпринятые правительством области, лично Надеждой Игоревной Барановской меры контрпропаганды, критиковала, в хвост и гриву кляла исполнительную власть. Предрекая катастрофические последствия нефтедобычи для реликтового лесного массива.

Совещание проводилось в том самом Зале торжеств, где несколькими днями ранее случился конфуз в ходе чествования главного нефтяника региона, стоивший карьеры Глебу Сергеевичу Дымокурову.

Сам нефтяной магнат, как, впрочем, и губернатор края, нынешнее мероприятие не почтили своим присутствием, делегировав на него заместителей. Областное правительство представляла Надежда Игоревна Барановская.

Вице-губернатор отнеслась к порученной миссии крайне ответственно, тщательно проработав предварительно состав участников совещания.

Ведь чем, по её разумению, являлась общественность? Неким размытым понятием, включающим в себя и бабушек у подъезда городской многоэтажки, и разного рода маргиналов, обитающих в городках, выросших некогда вокруг действовавших в ту пору промышленных предприятий, и теперь, с их закрытием, ведущих бессмысленное и бесцельное существование. Или жителей полузаброшенных сёл, откуда давно разъехались все, кто хоть как-то мог сгодиться в деле на новом месте.

Неужто с представителями этих категорий люмпенизированного населения должна советоваться власть при принятии судьбоносных решений?

Нет, конечно. Надежда Игоревна предпочитала иметь дело с гражданским обществом, формированием которого государственные структуры усиленно занимались все последние годы. Гражданским обществом, состоящим из ответственных, вменяемых, предсказуемых людей, и, что там греха таить, лояльных к действующей власти и вполне управляемых.

А поскольку сподручнее управлять зависимыми людьми, то Барановская считала идеальным то положение дел в стране, когда от государства с его неисчерпаемыми финансовыми ресурсами, «силовиками» и правосудием зависят буквально все. Ибо независимость чревата. От неё — один шаг до вольнодумства и свободолюбия. До эгоистичного, пагубного для общего дела желания трудиться только на себя, жить только для себя. Не следуя общегосударственным интересам. Которые представляют и блюдут на местах такие облечённые особым доверием верховной власти люди, как Надежда Игоревна Барановская. Наместники высших сил, обретающихся в поднебесных кремлёвских сферах, — здесь, в провинции, на грешной земле.

Вот и на этот раз она пригласила в Зал торжеств областного правительства тех представителей гражданского общества, с которыми можно было выстраивать плодотворный диалог, вменяемых и адекватных. А именно — представителей партии власти, того конституционного большинства, которое, как известно, не ошибается и всегда право. Учёных соответствующих теме заседания специальностей. Членов региональной Общественной палаты, которую несколько лет назад Надежда Игоревна формировала лично, согласовав предварительный список с губернатором, и тщательно следя за тем, чтобы в него не попали безответственные популисты и бузотёры. И, конечно же, представители печатных и электронных СМИ, которых Барановская, как шутили сами журналисты, давно скрутила в бараний рог, лишив источников финансирования и придушив тех, кто считал себя независимым, и позволял себе выкидывать время от времени разные там не одобренные администрацией области фортели. Даже руководителей региональных филиалов общефедеральных телеканалов, найдя подходы к их руководству в Москве, на своих доверенных лиц поменяла.

И сейчас, войдя в сверкающий мебельной позолотой Зал торжеств, Надежда Игоревна, многократно отразившись в огромных зеркалах по стенам, словно со стороны, через объективы телекамер, установленных загодя на отведённых местах, себя видела. Поджарая, в строгом деловом костюме, с высоко поднятой грудью, с аккуратно уложенной, волосок к волоску, причёской, с породистым, будто на древнеримской монете, профилем. Внушающая безмерное уважение равным по статусу сослуживцам и священный трепет клеркам рангом помельче.

Вышколенная хозобслуга уже рассадила приглашённых за длинным П-образным столом, установив перед каждым картонные таблички с фамилией, именем и отчеством, бутылкой минеральной воды и тяжёлыми, литого стекла, стаканами. И теперь участники совещания провожали глазами молодую чиновницу, и во взглядах их читалось всё то же почтение и безмерное уважение.

Барановская привычно заняла своё законное место в президиуме, царственным кивком поблагодарив торопливо вскочившего и подвинувшего ей кресло вице-президента нефтяной компании по общим вопросам и связям с общественностью, кажется, — невысокого, кругленького какого-то, словно обточенного на токарном станке со всех сторон, как деревянный болванчик, человечка, лысоватого и лупоглазенького. Несмотря на ничтожную внешность и суетливые, как у трактирного лакея, повадки, представитель нефтяников был обряжен в страшно дорогой костюм (Надежда Игоревна как женщина в таких вещах разбиралась прекрасно) и, в соответствии с последними веяниями моды среди элиты, фирменную рубашку без галстука. В расстёгнутом вороте поблескивала отчётливо массивная, как у цыганского барона, золотая цепь.

Вице-губернатор потаённо хмыкнула. Ну, естественно! Других замов Шишмарёв рядом с собой бы не потерпел. Оставалось надеяться, что у нефтескважин работают настоящие профессионалы. А то эти, с золотыми цепями на шеях, там, в бору, набурят…

Краем глаза среди трёх десятков приглашённых, чинно рассевшихся за столом, Барановская заметила ещё одного представителя нефтяной компании. Давешнего красноглазого гомика в чёрном, расположившегося скромно, в уголке зала, на местах, отведённых для журналистов. В ряду разношерстной пишущей, говорящей и показывающей братии, без шляпы, но в неизменных зеркальных очках, он смотрелся вполне приемлемо.

Отработанным движением Надежда Игоревна коснулась наманикюренным пальчиком кнопочки установленного прямо перед ней микрофона. Невнятное бормотание в зале мгновенно смолкло.

— Добрый день, уважаемые коллеги, — произнесла вице-губернатор строго-доброжелательным тоном, как учили её когда-то, в пору томительной в предвкушении главных дел, юности, преподаватели психологических тренингов на курсах по искусству делового общения и управления персоналом. — Сегодня мы с вами собрались в этом зале для того, чтобы ещё раз обсудить вызвавшую широкий общественный резонанс проблему. Обсудить разносторонне, выслушав компетентное мнение специалистов, и, по возможности, окончательно расставить все точки над «и», пресечь все домыслы, истерику и, не побоюсь этого слова, враньё, которые нагромоздили вокруг важнейшего для экономики области инвестиционного проекта некоторые безответственные, с позволения сказать, товарищи.

Выдав на одном дыхании этот пассаж, Барановская оторвала взор от листочка с заготовленным текстом своего выступления, и оглядела присутствующих. Как и предполагалось, общественность в этом составе сидела смирно, не бухтела, и ела глазами начальство. И потому она с прежним напором продолжила:

— Осуществление проекта нефтедобычи в Заповедном бору — это поистине всенародный проект. В прежние годы его наверняка бы объявили ударной комсомольской стройкой всесоюзного значения!

Готовясь к совещанию, вице-губернатор собственноручно вписала в доклад этот абзац про ударную комсомольскую стройку. Ибо в соответствии с флюидами, веявшими с самых поднебесных федеральных высот, советские времена в последние годы вспоминали всё чаще, и непременно с доброжелательной ностальгией.

— Нефть Заповедного бора — это не просто энергоноситель, не просто значительные финансовые средства, поступающие в областной бюджет, — скосив глаза на страницы доклада, шпарила по написанному Надежда Игоревна. — Это — новые школы, больницы, учреждения культуры, так необходимые Южно-Уральской области. Это жильё для многодетных семей и сирот, поддержка инвалидов, ветеранов и малообеспеченной категории населения. Это дополнительные рабочие места, перспективы профессионального роста для молодёжи. Это мощный толчок для развития экономики всего региона! Тем не менее, — вздохнула Барановская, — понятна и озабоченность тех, кто считает, что нефтедобыча может нанести Заповедному бору… э-э… некоторый экологический ущерб. А потому предоставляю слово известному в нашем крае учёному, члену-корреспонденту Российской академии наук, директору института степи и леса Уральского отделения РАН Чеботарёву Николаю Ивановичу. Можно с места. Включите микрофон, — благосклонно улыбнулась она пожилому академику.

Тот попытался встать, но его усадили, указав на вспыхнувшую перед носом красной вишенкой бомбошку микрофона, укреплённую на гибком прутике, — сюда, мол, говорите.

Академик, пребывавший в солидных летах, внешне напоминающий больше колхозного агронома, с должности которого, вообще-то, он и начинал некогда свою научную карьеру, промокнул вспотевший лоб носовым платком, и, уставясь в стопку листов бумаги перед собой, принялся читать:

— Уважаемые участники совещания! Лес, как известно, выполняет эколого-стабилизирующие функции. Каждое лесное урочище в Южно-Уральской области — это уникальный природный объект, поскольку естественные леса занимают менее пяти процентов территории нашей степной зоны. А потому буквально каждое дерево, выросшее на скудных почвах в нашем засушливом крае, опаляемом суховеями летом и глубоко промерзающем зимой, — представляет из себя огромную экологическую, нравственно-эстетическую ценность…

Академик перелистнул набранную крупным шрифтом страничку доклада и украдкой покосился на Барановскую. Та сидела неподвижно, никак внешне не проявляя своё отношение к только что сказанному.

Учёный тревожно кашлянул, и продолжил:

— Поэтому архиважным для Южно-Уральской области вопросом остаётся защита леса. Прежде всего, нам необходимо защитить коренные, произрастающие в нашем климате, старовозрастные, природные, естественные лесные массивы. Вот, к примеру, сосна — наше коренное, произрастающее здесь ещё со времён Ледникового периода нетаёжное дерево, образующее в массе своей Заповедный бор. Этот лесной массив — настоящий культурный и природный памятник, дошедший до нас из глубины тысячелетий! В своё время учёному сообществу Южного Урала, широкой общественности немалых трудов стоило добиться от правительства СССР признания Заповедного бора национальным парком, особо охраняемой зоной. И вот теперь…

Академик покашлял в кулак, опять скосил глаза на президиум. Барановская застыла каменным изваянием, слегка повернув голову так, чтобы присутствующие могли лицезреть её древнеримский профиль, а вот вице-президент нефтяной компании заёрзал беспокойно, неприязненно глядя на учёного — не то говоришь, мол.

Вздохнув тяжко, словно приговорённый, просовывающий обречённую голову в раскачивающуюся перед ним петлю, академик продолжил:

— Нам хорошо известны технологии нефтедобычи компании, работающей на территории нашей области. Не находится и года, чтобы в месте нефтедобычи не случалось розливов нефти, не происходило возгораний на буровых. С такими технологиями в реликтовый бор заходить нельзя. — Докладчик, словно боец, решившийся на отчаянный прорыв, повысил голос отважно: — Мы, учёные-экологи, несмотря на многократные обращения к руководству компании, так и не могли ознакомиться с проектом освоения нефтяного месторождения в Заповедном бору. В мировой практике известно много негативных примеров деятельности нефтяных компаний, сопровождавшихся экологическими катастрофами. А потому не сомневаемся в том, что последствия нефтедобычи станут для Заповедного бора плачевными. Что, в свою очередь, самым негативным образом скажется на всех жителях края, и отразится на наших потомках, для которых окажется навсегда утраченной зелёная жемчужина южно-уральских степей…

Перевернув последнюю страничку доклада, академик покраснел апоплексически, набычился, понимая, что его выступление не могло понравиться вице-губернатору, но та улыбнулась доброжелательно, кивнув учёному, словно малышу, ляпнувшему что-то невпопад, — дескать, чего взять с несмышлёныша, и сказала в микрофон:

— Что ж, мы с вами выслушали, так сказать, сугубо академическую точку зрения. Но мы с вами, друзья, — обвела она взором присутствующих, — в большинстве своём являемся практиками. А потому я считаю вполне уместным выслушать и другое мнение по теме нашего совещания. В отличие от предыдущего выступающего, гораздо более оптимистическое! Слово предоставляется вице-президенту Южно-Уральской нефтяной компании Анатолию Анисимовичу Кравченко.

Тот, судя по всему, поднаторевший в подобных выступлениях, сразу взял с места в карьер:

— Дорогие земляки, соратники! Мы, нефтяники, тоже любим нашу Южно-Уральскую область, ценим её природные ресурсы и славное историческое наследие. Однако главным богатством нашего благословенного края испокон веков является населяющий его многонациональный народ, а главной целью деятельности всех органов исполнительной власти — его сбережение.

Анатолий Анисимович, выдав этот пассаж, бросил победный взгляд на присутствующих — что, мол, съели? Попробуйте против сбережения народа возразить! И продолжил:

— А что такое, друзья, сбережение народа? Это, на мой взгляд, прежде всего, создание условий для комфортного проживания на территории области. Развитие социальной сферы, образования, здравоохранения, учреждений культуры, инфраструктуры наших городов и посёлков. На всё это, как вы понимаете, нужны деньги. И деньги немалые. Откуда они берутся в государственной и региональной казне? В значительной доле — от торговли энергоресурсами. Напомню, что уже сегодня четвёртая часть всех налоговых поступлений в бюджет Южно-Уральской области — это средства, которые перечисляет наша нефтяная компания. А с началом разработки нефтеносных пластов в Заповедном бору эта доля возрастёт ещё больше, минимум в два раза.

Участники совещания — вменяемые, конструктивно настроенные представители гражданского общества, слушали внимательно, а некоторые кивали головой — так, мол.

— Наша нефтедобывающая компания — социально ответственное предприятие, — вещал вице-президент. — Я не стану перечислять сельские школы, детские сады, участковые больницы и фельдшерско-акушерские пункты, клубы, капитально отремонтированные при поддержке нашей компании в месте дислокации её структурных подразделений. Эти адреса вам хорошо знакомы…

Барановская, коснувшись микрофона наманикюренными коготками, подтвердила:

— Да, Южно-Уральская нефтяная компания давно работает в одной э-э… упряжке с органами государственной власти и местного самоуправления региона.

Окрылённый поддержкой, Анатолий Анисимович посмотрел на учёного.

— Мне понятны опасения уважаемого академика… Однако, как представитель нефтяной компании, считаю необходимым довести до сведения широкой общественности тот факт, что при разработке нефтяного месторождения в Заповедном бору нами будут применяться только самые современные, передовые технологии. — И, скосив глаза на бумажку перед собой, принялся перечислять: — Это, прежде всего, безамбарное бурение с разделением твёрдых и жидких фракций буровых шламов. Жидкие фракции будут возвращаться в буровой цикл, а твёрдые — вывозиться за пределы бора и утилизироваться. Все инфраструктурные элементы — пункты сбора и подготовки нефти, дожимные насосные станции, резервуарные парки, магистральные трубопроводы расположатся за пределами лесного массива. Всё это позволит минимизировать экологический ущерб для Заповедного Бора. — Вице-президент обвёл победным взором собравшихся. А потом, будто спохватившись, объявил: — А в заключение своего выступления мне хотелось бы, пользуясь случаем, выполнить приятное поручение генерального директора нашей компании Шишмарёва Руслана Антоновича. И вручить нашему прославленному академику Николаю Ивановичу Чеботарёву сертификат на пять миллионов рублей. Эту сумму наша компания выделяет возглавляемому им институту леса и степи на проведение научно-исследовательских работ по изучению экологии Заповедного бора, действительно, зелёной жемчужине Южного Урала, которую мы обязательно сохраним для потомков!

И хотя формат подобных совещаний этого не предусматривал, Барановская первой зааплодировала, благосклонно взирая на побагровевшего от пережитых треволнений престарелого академика.

Прежде чем зачитать подготовленную загодя и написанную в нужном ключе резолюцию по итогам совещания, Надежда Игоревна вбила последний гвоздь в крышку гроба реликтового лесного массива. Огласив обращение деятелей науки, культуры и искусства, подписанное, среди прочих, известным поэтом Сбруевым и настоятелем Колобродовского храма отцом Александром, с поддержкой начала разработки нефтяного месторождения на территории Заповедного бора.

Четверть часа спустя в дверь кабинета вице-губернатора Барановской постучали негромко. На пороге возник замявшийся, как всегда на входе, Люций Гемулович.

— Разрешите? — смиренно поинтересовался он.

— Да конечно! Входите! — изобразила радушие, помнящая о высоких покровителях этого странного субъекта, Надежда Игоревна. — Как вам прошедшее совещание?

— Блестяще! — не скрывал своего восторга решительно шагнувший в кабинет после получения приглашения визитёр. — Вы — виртуоз административного управления! Как вы ловко им рты заткнули, и к нужному решению подвели! Никто, кроме академика этого зачуханного, и не вякнул…

Гость уселся за приставной столик по левую руку от Барановской, снял свою пасторскую шляпу, вольготно закинул ногу на ногу, распахнув полы плаща и покачивая носком чёрного лакированного ботинка из кожи тонкой выделки. Потом, пошарив где-то за пазухой, извлёк оттуда толстенный, надёжно запечатанный конверт из плотной обёрточной бумаги. Склонился к вице-губернатору, положил конверт на полировку стола перед ней, шепнул доверительно:

— Вот. Это вам, Надежда Игоревна, от руководства нашей нефтяной компании. Как истинному патриоту своей страны, области, болеющей душой за процветание родного края!

Барановская, не моргнув глазом, прикрыла конверт первой попавшейся в руки бумажкой, по совпадению оказавшейся резолюцией только что прошедшего совещания с всенародной поддержкой начала нефтедобычи в Заповедном Бору, и отодвинула на край стола, как ничего не значащую вещь, на которую не стоит обращать внимания.

— А ещё у меня к вам, — по-свойски уже зашелестел губами Люций Гемулович, — есть маленькая, но настойчивая просьба. Вы помните такого чиновника, мелкого клерка, служившего под вашим началом, — Глеба Сергеевича Дымокурова? Вы его на пенсию недавно отправили.

На секунду сосредоточившись, Надежда Игоревна, припомнив, кивнула…

Когда человек в чёрном, изложив свою просьбу, прозвучавшую, тем не менее, как приказ, и, попрощавшись душевно, покинул кабинет, Барановская первым делом рассмотрела конверт.

Она убрала прикрывавшую подношение бумагу, и, не прикасаясь, устремила на конверт пронзительный взгляд, будто рентгеном просвечивала. Интересно, доллары там или евро? — гадала она. — В рублях-то по её статусу вице-губернатора, пожалуй, что, маловато будет! Хотя, если в пачках пятитысячные купюры…

Подобные подарки — конверты, свёртки, коробочки, таинственно поблёскивающие благородным металлом, светящиеся ограненными камнями и переливающиеся своим содержимым, а то и тяжёлые, плотно набитые кейсы, ей, как высокопоставленной чиновнице, и раньше доводилось получать многократно. Что-то она передавала по восходящей, губернатору. Однако что-то и ей частенько перепадало.

И всякий раз, при виде очередного подношения, вместе с поднимающейся откуда-то из глубины души восторженной, жадненькой радостью сердце её сжимал мёртвый, леденящий страх. Вот сейчас грохнет, распахнутая настежь ударом ноги входная дверь кабинета, и через порог повалят люди — в камуфляжной форме и в штатском, непременно с автоматами и пистолетами наизготовку, а кто-то и с видеокамерой в руках, заорут истошно, пугая до обморока:

— Сидеть! Не двигаться! Руки на стол! Фиксируем факт получения взятки!

А тот, что с видеокамерой, будет снимать, снимать, а потом сюжет о задержании — по всем новостным каналам…

Тем более что губернатор её лично предупреждал, призывал к осторожности. В последнее время все кому ни лень, мусолят тему коррупции; «силовики», будто проснувшись, активизировались — у них ведь тоже статистика, цифры и показатели, отчёты перед высоким столичным начальством…

Однако бог пока миловал, ничего из подсказанного богатым воображением Надежды Игоревны не происходило, и подарки перекочёвывали со стола, в соответствии с габаритами, в ящик, сейф или стоящий в комнате отдыха вице-губернаторского кабинета платяной шкаф. А потом выносились из Дома Советов, и складывались в тайные, надёжные закрома.

Чтобы преобразиться со временем волшебным образом, как тыква в сказке о Золушке, в виллу в Швейцарии, квартирку где-нибудь в центре Парижа, а быть может, чем чёрт не шутит, и в яхту, бороздящую Средиземное море, или пришвартованную где-то у побережья Майами…

Вот и сейчас из приёмной за двойными, с тамбуром, дверями не доносилось ни звука, кабинет вице-губернатора, как делал это каждое утро, осмотрел накануне на предмет разного рода несанкционированно установленных видеокамер, записывающей аппаратуры, компетентный и надёжный, особо доверенный специалист, так что никаких неожиданных осложнений не предвиделось.

Барановская взяла в руки конверт, который, несмотря на внушительную толщину, оказался неожиданно лёгким.

Воспользовавшись тонким серебряным ножичком для резки бумаги, вскрыла, сунула ухоженные пальчики внутрь.

На ощупь она не смогла определить содержимое. Что-то плотное, шелковистое, но явно не пачки банкнот.

Недоумевая, она вытянула из конверта полоску какой-то ткани, свёрнутой в тугой рулон.

И уставилась на него, остолбенело.

В руках у неё оказался моток георгиевской ленты.

— Вот сука! — выругалась она вслух в адрес мерзавца в чёрном плаще, только что покинувшего её кабинет. — Издеваешься, сволочь?! Тоже мне, патриотку нашёл, б…ть!

Но ничего поделать она не могла. Слишком в высоких сферах, как стало понятно ей, обитал этот красноглазый проходимец.

И просьбу его по поводу этого… как там, пёс его побери… ну да, Дымокурова, исполнить придётся.

25

А Глеб Сергеевич в это время как раз очнулся только-только после пережитого ночью кошмара; с бьющимся сердцем и липким потом на лбу приходил в себя, проснувшись на роскошной кровати.

За окном, раскрытым настежь, совсем рассвело, солнце, похоже, вползало в зенит, указывая на полдень, и в его жарком сиянии ночные ужасы отставного чиновника представлялись дурным сном, привидевшимся вследствие усталости или, к примеру, переедания.

Услышав какой-то шум, Дымокуров скосил глаза в сторону входной двери. Там, на пороге спальной, стояли Василиса Митрофановна и Еремей Горыныч. В этот момент они не смотрели в сторону почивавшего родственника, а потому Глеб Сергеевич услышал часть разговора, явно не предназначенного для его ушей.

— Как ты думаешь, он его не укусил? — озабоченно спросила тётка.

— Нет, — успокоил её домоправитель. — То ли не успел, то ли другую цель преследовал. Нам с тобой, например, досадить. А может, он тоже в Глебушке кровь нашу почуял, и решил, пока тот в силу ещё не вошёл, шмякнуть его о землю… Как говорят у них, у людей, — нет человека, нет и проблемы…

— Ты-то как? — участливым тоном поинтересовалась Матрёна Митрофановна. — Не мальчик, чать… Небось, после трансформации каждая клеточка тела болит?

— Терпимо, — с пренебрежением ответил Еремей Горыныч. — Надо же! Лет сто уже не летал, а понадобилось — преобразовался в секунду…

Так и не уловив сути этой беседы, Глеб Сергеевич зашевелился, со стоном сел на кровати. Улыбнулся вымученно родственникам:

— Здрассьте… Доброе утро! — а потом добавил жалобно. — Всю ночь кошмары снились. Даже летал во сне!

— Растёшь! — лучась улыбкой, заметила тётка. — Поверье такое есть. Человек летает во сне в те минуты, когда растёт.

Дымокуров окончательно пробудился. Вспомнив давешний ночной разговор, возразил сварливо:

— Да куда уж мне расти, пенсионеру-то…

Василиса Митрофановна покачала участливо головой:

— Эх, Глебушка, ничего-то ты про себя не знаешь пока… — и добавила совсем другим тоном, энергично и требовательно, будто сержант новобранцу. — Ну, хватит валяться, племянничек. Подъём! Пора завтракать… точнее, по времени-то, уже обедать!

С этими словами оба визитёра покинули спальную, предоставив Глебу Сергеевичу возможность откинуть, наконец, душное одеяло, и начать одеваться.

Обедал он, сидя на своём привычном месте, в то время как во главе стола, на стуле красного дерева с резной высоченной спинкой, воцарилась Василиса Митрофановна.

Еремей Горыныч, несмотря на вполне дружеские, на короткой ноге, как успел понять Дымокуров, отношения с настоящей хозяйкой усадьбы, стоял поодаль, изображая готовность немедленно вступить в дело — подать, подлить, пододвинуть очередное блюдо.

Марья-искусница тоже изображала прислугу, и металась запалено от булькающей, шкворчащей на разные голоса кухонной плиты в столовую, уставляя и без того ломившийся стол всё новыми, с пылу-с жару, яствами.

Так что обедали тётушка и племянник вдвоём, храня тягостное, нарушаемое лишь позвякиванием серебряных приборов о дно тарелок, молчание.

Неожиданно Василиса Митрофановна, сохранявшая на протяжении всей трапезы барственную осанку, вкушавшая неторопливо и чопорно, повернув слегка голову в сторону домоправителя, предложила:

— А налей-ка ты, голубчик Еремей Горыныч, нам по рюмке доброй настойки. Той самой, что баба Ягода на целебных кедровых орешках сработала. Нашему Глебушке, после всех пережитых волнений, в самый раз будет. Да и я чуток пригублю…

Крепкая, обжигающая рот и горло настойка, которую щедро налил Дымокурову в объёмистую, со стакан, пожалуй, серебряную стопку домоправитель, подействовала на отставного чиновника самым благоприятным образом.

Окончательно отступили ночные страхи, солнце в распахнутом настежь окне засияло ярче, колыхавший тюлевую занавеску ветерок приятно овевал разгорячённое вкусной, сытной и здоровой пищей лицо, птички в палисаднике защебетали громче, мелодичнее и веселее… И вообще, пребывание здесь, на свежем воздухе, в имении, показалось Глебу Сергеевичу не таким уж тягостным и бессмысленным, стало походить на захватывающее приключение, вносящее приятное разнообразие в его предшествующую, размеренную и скучную, в общем-то, жизнь…

— Ах, а погоды-то какие стоят расчудесные! — уловив безошибочно перемену в его настроении, воскликнула Василиса Митрофановна. — Пойдём-ка мы с тобой, Глебушка, по бору прогуляемся. Животы… хе-хе, после сытного обеда слегка растрясём…

Дымокуров, у которого от давешней самостоятельной прогулки по дремучему лесу осталось довольно тягостное впечатление, возражать не стал. С тёткой, чать, не заблудится!

Василиса Митрофановна вырядилась для похода в белый хлопчатобумажный брючный костюм, в котором для своего весьма зрелого возраста выглядела довольно стройной, статной, подтянутой, и, если бы не старинная трость с тяжёлым серебряным набалдашником, со спины её можно было бы принять за молодую и вполне привлекательную. Длинные волосы она забрала под светлую, повязанную, как бандана, косынку. Что сделало пожилую даму похожей на командира спецназа, ветерана, испытанного во многих боевых операциях.

Да и шагала она по лесной тропинке уверенно, быстро, так, что Глеб Сергеевич не без труда поспевал за ней, то и дело, спотыкаясь о коряги и корни деревьев, держась рядом и придерживая соломенную шляпу, так и норовившую остаться на какой-нибудь особо назойливо тыкавшейся в лицо ветке.

Он шёл и, настроенный выпитой кедровкой на благостный лад, размышлял о том, что, в сущности, совсем неплохо прожить всю жизнь в такой вот уединённой усадьбе. Жить предсказуемо, без неожиданных начальственных «вводных», день за день, нынче — как вчера. Когда, едва продрав глаза утром, не бросаешься собираться на опостылевшую работу с начальником-самодуром, коварными, так и норовящими подсидеть тебя, подгадить каким-то образом сослуживцами. А потягиваешься неторопливо, нежишься ещё какое-то время в кровати, поворачиваясь и распрямляя затёкшие за ночь члены то так, то этак. Потом бодро встаёшь, с толком и расстановкой завтракаешь, поглядывая в окно и угадывая по приметам — плоду таких же вот вдумчивых многолетних наблюдений, какая нынче будет погода.

А там, за окном, особенно в городе, кипит бурная, муравьиная какая-то жизнедеятельность. С беготнёй, шустрыми рысканиями из стороны в сторону, бесконечными поисками чего-либо и последующим перетаскиванием этого, с трудом добытого, в свою персональную норку, с мимолётным общением с такими же озабоченными, заполошными и загнанными обитателями мегаполиса. Встретились, поинтересовались на лету, дежурно, «как дела?», будто усиками потёрлись, распознавая друг друга по принципу «свой-чужой», и опять разбежались с единственной, в общем-то, целью — обеспечить себе сытный и комфортный отдых в персональных закутках после каждодневной, напряжённой и бессмысленной беготни…

— Я вот всё думаю, — прервав затянувшееся молчание, поинтересовалась тётка, не замедляя шага, и ловко раздвигая тростью ветви, загораживающие проход по тропе. — И что вас, людей, всё в города эти окаянные тянет? Небось, от пещерных предков привычка осталась? Стаей-то прокормиться легче!

Дымокуров поморщился.

— Как-то вы это, Василиса Митрофановна… с пренебрежением сказали. «Вас, людей», — с язвительной интонацией тётушки повторил он. — Будто сами вы — инопланетянка какая-нибудь!

Та остановилась, поправила выбившуюся из-под косынки седую прядь, взглянула с упрёком:

— А ты что ж, Глебушка, так ничего и не понял из нашего вчерашнего разговора?

«Ну вот, опять двадцать пять» — с досадой подумал про себя отставной чиновник. А вслух промямлил невразумительно:

— Ну, так… кое-что…

— Мы — другие, — принялась вновь терпеливо внушать ему тётка. — Хотя генетические различия между нами и людьми весьма незначительны. Настолько, что возможно межвидовое скрещивание. И в то же время в нашем наборе хромосом присутствуют геномы, способствующие трансмутации клеток, их регенерации, постоянному омоложению, вследствие чего продолжительность жизни особей нашего вида неизмеримо дольше человеческой. Две, три тысячи лет. В сравнении с гомо сапиенс — мы живём практически вечно.

Дымокуров пыхтел, поспевая за Василисой Митрофановной, и думал про себя: «Вот ведь досада! За исключением убеждённости в этой своей особости бабка-то вполне нормальна!».

И поспешил сменить тему, восхитился фальшиво, обведя руками вокруг:

— Ах, красота-то, какая! И воздух… — он вдохнул нарочито шумно, — прямо целебный. Ну, не две-три тысячи, конечно, а лет сто в таком лесу прожить без волнений и тревог точно можно!

Прозорливо глянув на племянника, тётка сошла с тропинки, остановилась возле приметной сосны, выглядевшей мощнее соседок, со стволом в два обхвата, не меньше, светящимся от потёков янтарной смолы.

— А вот и моя любимица, — проворковала Василиса Митрофановна, касаясь нежно бугристой, цвета молотого кофе, коры. — Я ещё в бытность её подросточком спасла. Этой сосенке лет пять было, когда её кабаны обломили. Я стволик-то подвязала, целебным варом рану замазала, вроде как гипс на ножку сломанную наложила. И ничего, поднялась. Вот какая красавица-то вымахала!

Глеб Сергеевич подошёл к сосне, осмотрел придирчиво, оценивающе, будто купить хотел. Ничего особенного. Дерево как дерево, разве что потолще других. Полюбопытствовал как бы, между прочим:

— И сколько лет этой вашей красавице?

— Триста пятьдесят, — выдала тётка, оглаживая ствол. — А вообще-то здесь, на этой широте, сосны-долгожители редкость. В среднем их век сродни человеческому — около ста лет.

— Ну, это тоже немало, — пожал плечами Дымокуров.

— А вот сосна кедровая сибирская, например, пятьсот лет растёт. Сибирская лиственница ещё больше — тысячу. А эта — уже бабушка в преклонных летах. Ну, прощай, милая, — потёрлась она щекой о кору. — Как-нибудь, незагадыча, ещё в гости к тебе наведаюсь.

Бор здесь, в отличие от той чащи, куда невзначай забрался Глеб Сергеевич во время прошлой своей прогулки, был редок, и весь пронизан солнцем. Пробиваясь сквозь вершины устремлённых в небеса сосен, солнечные лучи тёплым, медовым свечением озаряли покрытые липкой смолою стволы, пружинящую под ногами от векового слоя опавшей хвои почву, давали шанс на жизнь более мелкой растительности — кустарнику, скудной травке, редким, блеклым цветочкам.

Дымокуров отошёл от ни чем не примечательного для него дерева, шагнул было на приметную тропку, как вдруг тётка грубо схватила его за плечо:

— Стой!

Отставной чиновник в недоумении оглянулся.

— Экий ты неуклюжий, племянничек! — принялась отчитывать его Василиса Митрофановна. — Смотри, куда наступаешь!

Глеб Сергеевич недоумённо глянул под ноги, но ничего не увидел.

— Это ж сушеница лесная! — наклонилась тётка, распрямляя стебельки невзрачной травки, примятой ногой спутника. — А вон там — кошачья лапка пробилась. Или вот ещё… — указала она на пучок зелени, глянувший из-под палой хвои, — овсянка овечья…

— И… что? — не мог взять в толк отставной чиновник.

— А то, — назидательно выговорила ему Василиса Митрофановна, — что травка тут тяжело приживается. Света маловато, да и почва истощена…

— Ну и что за беда? — пожал Дымокуров плечами. — Трава как трава. Одной травинкой больше, одной меньше.

— Нет, не понимаете вы, — покачала головой тётка. — Это ж природа. Она ничего не создаёт просто так. Всё здесь, в лесу, взаимосвязано. Один вид травки питательные вещества, необходимые для корня дерева, вырабатывает. Другой — фитонциды, от вредителей их защищающие. Ну, вроде как вы, люди, герань в городских квартирах от моли сажаете. Вот ты, походя, давеча кустик брусники снёс, ногой истоптал. А он, если б вырос, ягоды дал, зверькам да птахам на пропитание!

Глеб Сергеевич даже рассердился за этот выговор на пустом месте, но промолчал, скрепя сердце, только засопел раздражённо и яростно.

А Василиса Митрофановна всё бурчала:

— Вот так вы и живёте, род человеческий, — ничего вокруг себя не видя, не замечая, никому не сочувствуете, никого, кроме себя, любимых, не жалеете! Как же! Человек — венец природы! А ты знаешь, Глебушка, сколько живых существ обитает на планете Земля?

Дымокуров не ответил, лишь хмыкнул обиженно.

— Ваши учёные, между прочим, путём математического анализа ДНК подсчитали, — вещала назидательно, шагая размашисто по лесной тропке, тётка. — Без малого семь миллионов видов живых существ живут на суше, более двух миллионов — в океане. И вы, гомо сапиенс, всего лишь один из них! И ещё неизвестно, что вы больше своим существованием на Земле привнесли — вреда или пользы. По мне — так вреда! — Василиса Митрофановна распалилась — то ли от быстрой ходьбы, никак не напоминающей праздную прогулку по лесу, то ли от негодования по поводу роли человека в природе. — А знаешь ты, Глеб, сколько вы, люди, покорители космических просторов, побывавшие на Луне, готовящие экспедицию на Марс, и дальше, дальше, в безбрежные дали Вселенной… сколько вы изучили, описали из числа тех, кто испокон веков рядом с вами живёт? Под ногами у вас копошится, над головами, а то и перед носом вашим летает? Да ничтожную часть! По самым скромным подсчётам, вам ещё предстоит изучить восемьдесят шесть процентов обитателей суши и девяносто один процент морских организмов! Вы, Глебушка, то есть люди, ни черта не знаете, не понимаете, не умеете здесь, на Земле, а в открытый космос, к иным мирам устремились!

Тётка передвигалась по тропе пружинящим шагом, удивительно легко для своего возраста, и толстенький, привычный к вальяжной, неторопливой ходьбе, как всякий знающий себе цену человек, Дымокуров едва поспевал за ней, стараясь ступать по-индейски, след в след, чтобы ненароком опять не раздавить редкую травинку, будь она не ладна. И всё равно Василиса Митрофановна шла по едва приметной лесной тропке почти бесшумно, а под ногами Глеба Сергеевича трещал оглушительно валежник, отставной чиновник то и дело спотыкался о какие-то коряги и торчащие из-под земли корни, а хвойные лапы сосен цеплялись за рубашку, бока и плечи. Будто протестуя против его присутствия в этом лесу.

А тётку несло:

— Вы даже не хозяева на земле, Глебушка. Потому что хозяева так со своим единственным домом не поступают. Вы, гомо сапиенсы, паразиты, глисты, солитёры на теле планеты. Но даже у солитёра мозгов, здравого смысла больше, чем у вашего брата, человека разумного. У солитёра хватает ума не убивать организм, на котором он паразитирует. Вы же уничтожаете свою среду обитания с огромной скоростью, безжалостно, в угоду своим сиюминутным интересам! Уже сейчас планету трясёт, лихорадит. Здесь, в России, то зима тёплая, тает всё, то лето холодное. Снег в Африке, жара в тундре. Неурожаи. Словно поражённый тяжёлой инфекцией организм, Землю нашу — то в жар, то в озноб швыряет. А инфекция эта — вы, человеки!

Дымокуров держался на узкой тропе позади, пыхтел, стараясь не отставать, и от того необходимости кивать, поддакивать, изображая согласие с тётушкой, не было. Он лишь мычал время от времени что-то нечленораздельное, и эти невразумительные звуки она могла трактовать как угодно.

— Возьмём те же природный газ, уголь, нефть, — просвещала между тем племянника Василиса Митрофановна. — Вы же их сжигаете в печах, в двигателях своих дурацких машин. Вот наш Заповедный бор, к примеру. Ну, есть в его недрах нефть. Так что же, страна какую-то неимоверно острую нужду в этой нефти испытывает, чтобы ради её добычи реликтовый зелёный массив уничтожить? Народ последний кусок доедает? С голоду пухнет? Да нет. Подлость в том заключается, что минерал этот нужен вам, чтобы на сторону продать, чтобы деньги дополнительно выручить. А те деньги потратить потом недуром, жрать, к примеру, в три горла! А ведь нефть, уголь, газ — это уникальные запасы органических веществ на планете, кровь, подкожный жир, если хотите, Земли! А ваши скудоумные мозги даже не осознают, что можно в будущем создавать, синтезировать из этой органики!

— Ну да, пластиковые бутылки и полиэтиленовые пакеты, — не сдержавшись, хохотнул Глеб Сергеевич. — Так этому мы уже научились.

— Вот-вот, — осуждающе подтвердила тётка. — А можно, используя эти природные запасы, синтезировать биологические объекты. Новую жизнь! Или воскрешать умерших, используя их сохранившуюся ДНК. Для заселения, например, космического пространства, куда вы так рвётесь… впрочем, о чём это я? Ведь тогда бы человек уподобился Богу, создателю всего сущего! А вы всего лишь заурядные, недалёкие, злобные и корыстные во всех своих устремлениях засранцы! Стоп! Пришли.

Василиса Митрофановна прервала свою обличительную речь, остановившись так неожиданно, что Дымокуров, сосредоточенный на ходьбе, внимательно смотревший под ноги и едва прислушивавшийся к велеречивым тёткиным измышлениям, носом чуть не ткнулся ей в спину.

Они стояли на берегу небольшой речушки — тихой, катящей тёмно-зелёные воды в песчаных берегах через самую чащу бора.

Сосны здесь расступались, давая возможность пробиться к воде и другим растениям. Над гладкой, словно литое бутылочное стекло, поверхностью реки склонились, омывая серебристые косы, печальные ивы. Тянулись к солнцу дубки, берёзы, ольха. Отмель занял густой, сочный рогоз. Он покачивал свои коричневые, похожие на кубинские сигары, бомбошки под едва ощутимым, пахнущим прелой сыростью ветерком.

— Река Боровка, — в голосе тётушки прозвучали горделивые нотки, будто не заурядную речушку, которую при желании переплюнуть можно, племяннику представляла, а величайшую водную артерию вроде Волги или Енисея. — А вот и хозяин здешний, Хрум Хрумыч…

Глеб Сергеевич глянул туда, куда указала тростью Василиса Митрофановна, ожидая увидеть на бережке рыбака с удочкой, егеря, или какого-нибудь бакенщика, хотя какие бакенщики могли быть на этой похожей больше на разлившийся привольно ручей речушке?

И никого не увидел.

Но вдруг с лёгким плеском недвижная почти водная гладь разошлась, и на поверхность явила свой лик омерзительная, поросшая бурой шерстью так, что только круглые глаза да белоснежные передние зубы виднелись, волосатая харя. Это нечто оскалило клыки — крупные, как у тигра, способные, пожалуй, ногу человеку перекусить, и ударило в глубине чем-то вроде хвоста — похоже, напасть собиралось!

Дымокуров в ужасе отшатнулся.

А тётка, напротив, бесстрашно сбежала с обрывистого бережка прямо к воде, склонилось над чудищем.

— Привет, Хрум Хрумыч! — и, оглянувшись, пояснила племяннику: — Не бойся. Это бобёр. Только очень старый. Он таких, как ты, городских да пугливых, не ест! И попеняла образине: — Эк разъелся-то ты, батюшка. На диету садиться пора. Фигуру совсем не блюдёшь! Эдак я тебя скоро и поднять не смогу!

С этими словами она опустила руки в речку. И, заметно напрягшись, крякнув, вытащила тяжёлого зверя, прижала, не обращая внимания на потоки текущей с него воды, к груди. Потом, удерживая одной рукой осклизлую меховую тушу, другой пошарила в кармане юбки, и вытянула оттуда здоровенную, вымытую заранее морковь.

— На-ка, обжора, подкрепись!

Бобёр осторожно и довольно ловко подхватил угощение передними лапками, но есть не стал.

— И чего новенького у вас, Хрум Хрумыч, здесь на реке слышно?

Зверь потянулся мордой к тёткиному лицу, приблизил свои страшные зубы к самому её уху, заурчал что-то.

Василиса Митрофановна, как ни странно, склонив голову, внимательно слушала. Потом, кивнув, молвила, успокаивающе:

— Ты передай своим, пусть не волнуются. Бывало и страшнее. Глядишь, и эту напасть как-нибудь одолеем.

Бобёр, зажав морковку в своих крепких зубах, ловко сполз на брюхе по песчаному бережку к воде, и почти без плеска окунулся в её гладь, шлёпнув на прощанье хвостом.

Наблюдавший эту сцену Дымокуров, не сдержавшись, поинтересовался с изрядной долей ехидства:

— Ну, и что этот… мнэ-э… будущий воротник на зимнем пальто вам нашептал?

Тётка, не оценив шутки, сердито сверкнула на племянника очами.

— Тревожно на реке и в лесу… Растения и деревья, в отличие от вас, людей, любую беду загодя предчувствуют.

— Да ну? — отставной чиновник скептически поджал губы.

Василиса Митрофановна вздохнула с сожалением:

— Экий ты, Глебушка… необразованный! Даже вам, людям, давно известно о том, что животные заранее знают, когда случится, например, извержение вулкана. Или землетрясение, цунами. И оставляют опасное место. Крысы бегут с корабля, если его ожидает крушение. Горняки берут с собой в забой клетку с птичкой, которая предупреждает их о грозящем обвале породы, выбросе метана в шахте…

— Я об этом читал, — вынужден был признаться Глеб Сергеевич.

— И не только звери, но и насекомые. Муравьи перед сильным дождём спешат вернуться в муравейник, закладывают ходы. Бабочки, жучки-паучки прячутся. Растения тоже предугадывают грядущие события. Сосна, с которой я давеча разговаривала, в ужасе. Хрум Хрумыч обеспокоен. Он поведал мне, или, как ты, Глебушка, изволил выразиться, нашептал, что вся живность в Заповедном бору пребывает в ужасе. Даже рыбы, и те мечутся. Многие к Уралу вниз по реке, ушли. Надвигается что-то страшное. И я, в отличие от них, знаю, что. Начало добычи нефти в бору!

Дымокуров пожал раздражённо плечами:

— Наверное, техника по лесу пошла, бурильщики заработали. Э-э… сотрясение почвы, шум… Звери забеспокоились. И что в том необычного? Никаких чудес, одни сплошные рефлексы…

26

На исходе была вторая неделя пребывания Глеба Сергеевича в имении. К этому времени он начал ощутимо тяготиться уже своим деревенским существованием.

Куда испарились те мечты о тихой уединённой жизни, которым зачастую предавался он на пике своей чиновничьей карьеры? Как грезилось ему тогда, в череде бесконечной беготни по коридорам Дома Советов, аппаратных интриг, непредсказуемых «вводных», как хотелось в ту пору оказаться не в казённом кабинете с канцелярской безликой мебелью, а на берегу тихой речки, с удочкой в руках. И просиживать вот так бездумно, глядя на поплавок, подрагивающий мелко в ряби воды, долгие часы, вести жизнь бесхитростную и неторопливую, обитая в какой-нибудь бревенчатой сторожке с минимальными бытовыми условиями, зато наполненную малыми радостями и от того праведную…

И вот, наконец, негаданно, на склоне лет, он оказался в месте, похожем на то, о котором мечталось, мог позволить себе целые дни проводить в праздности и безделии, но… всё это как-то быстро ему прискучило и приелось.

Глеб Сергеевич, отложив до поры мысли о побеге, целыми днями слонялся по усадьбе, ибо с «воскрешением» Василисы Митрофановны ему даже вида своего участия в жизни имения делать не приходилось.

Он бродил по многочисленным комнатам, рассматривал бесценные, судя по всему, но, увы, не принадлежащие ему безделушки в шкафах, буфетах и «горках», часами просиживал в библиотеке, листая толстенные фолианты дореволюционных изданий, но вчитаться не мог. Его напрягали, отвлекая внимание, бесчисленные «яти» и «еры», разбросанные по тексту, раздражали старорежимные обороты речи, и потому он рассматривал в основном чёрно-белые иллюстрации, выполненные канувшими в вечность художниками и гравёрами.

Порой он прогуливался по территории усадьбы, захаживал на «задний двор», на огород, заглядывал в хозяйственные постройки, обозревая содержащуюся там, блеющую, хрюкающую и кудахчущую живность, но в лес носа не казал. Во-первых, боялся опять заблудиться, а во-вторых, не очень-то и нравился ему этот лес.

Прямые, как телеграфные столбы, и столь же однообразные сосны, колючий слой рыжей хвои под ногами, звенящая, угрюмая какая-то тишина… А ещё мошкара надоедливая, комары, мухи, пикирующие остервенело на вспотевшее от жары тело кровожадные слепни…

Комфорт в помещичьем доме тоже, можно сказать, минимальный. Водопровода, канализации нет. Туалет на улице. Ладно, летом, а как быть зимой? Ночью, в темноте, в лютый холод, пробираться по колено в сугробах, если приспичит «до ветру»? Или освоить-таки эмалированный горшок с похабным глазом на дне, и кочевать в обнимку с ним из спальной в наружный сортир по утрам?

В здешней баньке Дымокуров тоже успел помыться. Тёрся жёсткой мочалкой, примостившись на деревянной лавке и брезгливо поджимая ноги, стараясь не касаться затоптанного пола, по которому неизвестно ещё кто до него шлёпал босиком. Лил себе на голову горячую воду из помятого алюминиевого ковшика, держа его одной рукой, а другой безуспешно пытаясь промыть намыленные остатки шевелюры… Теснота, дикость, каменный век! В таких условиях о ванной и душе можно только мечтать!

В доме не было даже проводного радио, а ламповый телевизор, стоявший в библиотеке на антикварной, примерно одного с ним возраста тумбочке и накрытый от пыли старомодной кружевной салфеткой, похоже, никогда не включали.

Глеб Сергеевич пожалел, что не прихватил с собой ноутбук с флешкой для подключения мобильного интернета — хоть какая-то связь с цивилизацией, возможность быть в курсе всех мировых новостей, но что о том теперь сожалеть? Да и неизвестно ещё, есть ли здесь, в бору, сотовая связь? По крайней мере, на территории имения айфон отставного чиновника неизменно извещал об отсутствии сигнала.

Тем не менее, о том, что происходит на «большой земле» обитатели усадьбы всё-таки каким-то образом узнавали.

В один из тягучих, наполненных однообразным унынием, которое чуть скрашивало чтение очередного тома из полного собрания дореволюционного издания сочинений Вальтера Скотта, вечеров, в библиотеку, где Дымокуров расположился возле настольной лампы на мягком диванчике, вошла, как всегда не по-стариковски, стремительным и размашистым шагом Василиса Митрофановна.

— Ну вот, началось, — пребывая в крайнем возбуждении, сообщила она. — Все информационные агентства, даже иностранные, об этом в новостных выпусках сообщают!

— Что началось? — всполошился Глеб Сергеевич, никогда ранее не видевший тётку в таком состоянии.

Чувствовалось по ней, что произошло что-то значительное, судьбоносное… Может быть, ядерная война с Америкой началась, а они сидят здесь, в глухомани и ни о чём таком не знают, не ведают? Или президент страны в досрочную отставку ушёл? Да нет, это невозможно, это похлеще атомного апокалипсиса будет…

Василиса Митрофановна не стала томить племянника долгим неведением.

— Вчера состоялось совещание в Доме Советов. Посвящённое началу добычи нефти в Заповедном бору. С приглашением представителей общественности, учёных, экологов. И эта самая общественность нефтедобычу единогласно одобрила!

— Так что ж? — пожал плечами отставной чиновник. — К этому давно шло…

— А то, — беспокойно кружила, меряя шагами пол библиотеки, тётка, — что была у меня надежда… впрочем, весьма слабая, никакая почти, но всё-таки надежда, что хотя бы у общественности здравый смысл возобладает! Ну, с этими, олигархами вашими, чиновниками всё понятно. Жадность их не имеет предела. В этих сословиях сконцентрированы все самые подлые человеческие черты! Да других там нынче и по определению быть не может! Но должны же, должны остаться и среди вас нормально думающие люди, понимающие, что нельзя ради сиюминутных потребностей уничтожать то, что служило многим поколениям до вас, и будет служить вашим потомкам! Никто ещё не умер без этой вашей нефти распроклятой, человечество сотни тысяч лет без неё выживало. С четверенек вставало. А без воздуха, без чистой воды, без плодородной земли, на которой можно хлеб растить, вы же вмиг передохнете! И ладно бы только вы, люди, туда вам и дорога! Так нет, вы ещё и планету погубите…

— Ну, может они и впрямь осторожненько, нефтяники-то, — попытался успокоить разбушевавшуюся тётушку Глеб Сергеевич. — Они же новые технологии бурения применять обещают, рекультивацию загрязнённого плодородного слоя почвы проводить…

— Ага! — яростно сверкнула васильковыми глазами Василиса Митрофановна. — А давай-ка я, Глебушка, тебе молоточком осторожненько гвоздь в темечко вобью, и скальп с тебя сдеру. А потом залатаю, с задницы твоей на это место клочок кожи пересажу. Рекультивирую…

Дымокуров, с опаской взирая на рассвирепевшую хозяйку имения, подумал со страхом вдруг, что с неё станется. Что ради защиты бора она, пожалуй, ни перед чем не остановится. И если потребуется, то и скальп с кого угодно запросто снимет…

Однако тётка, несколько раз глубоко, полной грудью, вздохнув, успокоилась, взяла себя в руки. Присела рядом с племянником на диванчик. Заявила неожиданно:

— Писать, Глебушка, надо!

— Кому? — оживился и обрадовался перемене в её настроении Дымокуров. Писать — это для него дело привычное. Это вам не скальп с головы снимать. Бумага — она всё стерпит.

— Президенту России, — развивала между тем свою мысль тётушка. — Он у вас главный, верховный, и прочее, прочее! Как скажет, так и будет. Объясним ему, что да как. Что любая активная деятельность на территории Заповедного бора убьёт уникальный зелёный массив. Нарушит экологическое равновесие, приведёт к массовой гибели живых организмов, растений и животных… Ведь ты, Глебушка, — пронзила она племянника взглядом, словно рентгеновским лучом, — на службе чиновной чем-то подобным и занимался? Цидульки разные сочинял для начальства?

Глеб Сергеевич поджал губы обиженно:

— Ну, если вам угодно так выражаться… Вообще-то я доклады, выступления э-э… по важнейшим вопросам социально-экономического развития региона для руководства готовил. Моими словами, — горделиво вскинул он голову, — первые лица области, губернаторы, министры говорили с народом! А вы — цидульки…

— Ладно, — примирительно махнула рукой Василиса Митрофановна. — Пусть так. Извини. Я в том смысле, что письмо-то президенту по всем канонам… э-э… административного жанра сочинить сможешь?

— А то… — обрадованный тем, что наконец-то появился повод хоть так блеснуть перед тётушкой своими профессиональными навыками, степенно кивнул Дымокуров. — Доводилось и этому адресату документы, обращения, отчёты разные составлять…

Писать письмо президенту России Василиса Митрофановна решила всем гамузом, пригласив поучаствовать в этом процессе всю дворню.

Глеб Сергеевич, привыкший работать над важными документами в одиночку, в кабинетной тиши, поморщился недовольно. Возражать, однако, не стал. Чем бы, как говорится, дитя ни тешилось…

Всё одно эту хрень от деревенских отправителей никто в администрации президента не будет читать. Отфутболят назад, по принадлежности, в канцелярию губернатора Южно-Уральской области со стандартной резолюцией: «Дать ответ заявителю».

Сочинять послание решили сразу после ужина, за которым Глеб Сергеевич хватил две стопки крепчайшей кедровки, нацелился было на третью, но осёкся под строгим взглядом Василисы Митрофановны.

Откушав, племянник с тётушкой, в сопровождении домоправителя Еремея Горыныча, направились в библиотеку — писать письмо президенту.

Вечерело. Солнце за окном уже скатилось за пыльные, пожухлые от жары кусты сирени, бросая в широкие незашторенные окна багровые закатные отблески. Погромыхивала где-то вдалеке, за бором, августовская гроза, отчего казалось, что там, на границе реликтового лесного массива, идёт бой, и военные действия приближаются, накатываются неотвратимо на хвойный лес, на мирное имение, притаившееся в самой чаще.

В просторной библиотеке сразу стало тесновато от собравшихся дружно в назначенный час обитателей усадьбы.

Василиса Митрофановна восседала в старинном, обитом мягкой кожей кресле у камина, который, видно было по закопченному жерлу, часто топили зимними вечерами.

Еремей Горыныч, Яков, баба Ягода устроились рядком на диванчике, на котором полюбил почитывать, полулёжа заточённый в имении, словно ссыльный вольнодумец прежних эпох, Дымокуров.

Братья Семён и Соломон, раскрасневшаяся от жара плиты и едва успевшая снять белый передник и поварской колпак Мария расположились на принесённых с собою стульях под стеллажами, тускло сияющими у них за спиной золочёными корешками объёмистых фолиантов.

Глеба Сергеевича усадили у окна за единственный здесь столик, предназначенный специально для игры в карты. Обтянутый зелёным, кое-где изъеденным молью сукном и сработанный, как пояснил отставному чиновнику в своё время домоправитель, без единого гвоздя — чтобы исключить магнетическое влияние железа на расположение карт при раскладе.

Дымокуров не удивился бы, положи перед ним владелица усадьбы лист пергамента, чернильницу с гусиным пером, и эту, как её… баночку такую, с мелким песком, вместо промокашки…

Однако на столе были приготовлены чистые листы мелованной, годной для печати на принтере финской бумаги стандартного размера и золочёная «паркеровская» шариковая авторучка.

В комнате отчаянно воняло нестиранными портянками — то ли от, похоже, никогда не снимавшего резиновые бродни Якова, то ли от огромных, стоптанных вкривь и вкось кирзовых сапог Семёна и Соломона, а то и ото всех разом.

Василиса Митрофановна, поведя носом, тактично попросила Еремея Горыныча открыть шире окно.

— Ну что же, начнём! — возвестила собравшихся о начале процесса тётушка, и распорядилась: — Возьми, Глебушка, ручку. Пиши так… — она задумалась на мгновенье, а потом изрекла: — Многоуважаемый Президент Российской Федерации. — И не преминула подсказать: — Президент — с большой буквы…

— Может, по имени-отчеству его назвать? — встряла баба Ягода. — Дескать, батюшка ты наш, отец родной…

— Всемилостивейший государь, — покраснев, выдала вдруг помалкивающая обычно Мария. — К императору так, я слышала, обращались… Помню, я для них обед праздничный по случаю победы над Наполеоном Бонапартом готовила. Не я одна, конешно, там не мене ста поваров участвовало… Так вот царь — всемилостивейший государь. Графья, значитца, — «ваше сиятельство». Все прочие — просто «милостивые государи». Судари да сударыни…

— Какой он тебе, нонешний-то, государь амператор?! — возмущённо подал голос Яков. — Вот Пётр Ляксеич — то амператор был! — И пояснил, явно для Дымокурова: — я его лично знал, за одним столом, бывалыча, бражничал. А к энтому, таперешнему, заяву так пропиши. Здравия желаю, гражданин начальник! Обращается, мол, к вам зэка такой-то, статья, срок, начало срока…

Глеб Сергеевич с негодованием бросил авторучку. В кои-то веки оказался он здесь, в усадьбе, во главе дела, которое знал, можно сказать, даже любил, и которым владел лучше прочих, а тут всякие, не мыслящие ничего, с дурацкими советами лезут!

— Цыть! — прикрикнула на разгалдевшихся домочадцев Василиса Митрофановна. — Глебушка у нас лучше знает, как письма в высокие инстанции составлять!

А Дымокуров, пригасив гнев, пояснил снисходительно:

— Во-первых, в правом верхнем углу нужно так называемую «шапку» обозначить. Указать полное название должности, фамилию, имя и отчество лица, к которому обращаемся. Ниже написать фамилии, инициалы, почтовый адрес заявителей. В нашем случае, поскольку заявителей несколько, следует назвать Василису Митрофановну Мудрову, обозначив после неё «и др.». А ещё ниже, посредине листа, определить, так сказать, жанр нашего послания. Жалоба, заявление, и тому подобное. В нашем случае следует назвать документ «Обращение». А под ним, тоже посередине, приветствие. Поскольку мы пишем главе государства, то никакого панибратства, вроде имени-отчества, никакого «тыканья» типа «отец родной» быть не должно. Строго, чётко, конкретно: «Здравствуйте, уважаемый Президент Российской Федерации! Обращаются к вам жители села Колобродово Зеленоборского района Южно-Уральской области…». Ну, и далее. Нам с вами требуется изложить кратко суть нашего письма к высшему должностному лицу…

— Вот! — не без гордости воскликнула тётка. — Что значит профессионал! А вы… раскудахтались…

— Я по сути и говорю! — опять подала голос баба Ягода. — Малюй так: дескать, обращаемся к вам, как к последней инсинуации…

— Чего-чего? — изумился Глеб Сергеевич.

— Она хотела сказать — инстанции, — догадалась Василиса Митрофановна.

— А-а… — протянул отставной чиновник. И неожиданно похвалил: — А это хорошо: «как к последней инстанции». Это трогает.

— А то! — зарделась горделиво старушка.

— А суть письма такова: в нашей Южно-Уральской области готовится преступление, которому нет оправдания, — посуровев лицом, выдала тётка. — На глазах всей общественности происходит безжалостное убийство уникального зелёного массива — Заповедного бора…

Дымокуров торопливо зачиркал по бумаге золотой авторучкой, между тем поясняя:

— Я пока тезисно суть нашего письма обозначу. Потом оформлю всё как положено, красиво. В библиотеке я старый путеводитель по Заповедному бору видел, советского ещё издания. Оттуда возьму цифры — площадь бора, породы деревьев, виды птиц, животных, обитающих в нём, заключение учёных об уникальности реликтового лесного массива, постановление правительства СССР о создании на месте Заповедного бора государственного заказника…

И хотя Глеб Сергеевич ни на секунду не сомневался в зряшности этой затеи с письмом президенту, к порученному делу он отнёсся так, как привык — ответственно и основательно. Он всегда писал с полной отдачей, даже в тех случаях, когда труд его в результате оказывался вовсе не востребованным. Сколько докладов, выступлений, так и не прозвучавших в итоге, подготовленных «на всякий случай, если губернатору придётся высказаться по этой проблеме», он написал за свою долгую чиновничью жизнь, и не счесть! Но это нормально, это издержки профессии…

Вот и сейчас, прикусив от напряжения кончик языка, Дымокуров писал старательно, поспевая за тёткой, диктовавшей размеренно, подрагивающим от волнения голосом:

— Ты, Глебушка, так пропиши. Дескать, реликтовый зелёный массив среди пустынных южно-уральских степей чудом дожил до наших дней со времён ледникового периода. Он существовал уже тогда, в эпоху неолита, когда человечество делало лишь первые шаги к цивилизации, занимаясь в девственном бору охотой и собирательством. С тех пор Заповедный бор простоял тут многие тысячелетия. Он пережил нашествие варваров, гуннов, орд Чингисхана и Батыя. В гражданскую войну в окрестностях бора шли ожесточённые бои между красными и белыми. Во время второй мировой войны, и после неё, несмотря на то, что государство отчаянно нуждалось в строевом лесе, рубка деревьев в Заповедном бору была запрещена. И позже, когда на территории бора сорок лет назад было открыто богатейшее нефтяное месторождение, советская власть запретила его разработку специальным постановлением. И ни у кого, включая представителей диких, безжалостных варварских племён, не поднялась рука на уничтожение этой жемчужины степей…

Глеб Сергеевич торопливо записывал, кивая согласно и удивляясь про себя, как толково и грамотно излагает суть дела тётушка.

— Заповедный бор представляет собой уникальную экосистему, ценность которой для человечества многократно превышает стоимость залегающей в его недрах нефти, сколько бы её там ни находилось, — продолжала между тем Василиса Митрофановна. — По большому счёту, этот лесной массив не принадлежит какому-то региону, государству, на территории которых он расположен административно. Заповедный бор — достояние всей планеты Земля. «Земля» пиши с заглавной буквы, — подсказала она между делом племяннику, на что тот покривился досадливо — знаю мол, учёного не учи!

А тётушкин голос между тем рокотал, гремел обвиняюще под сводами просторной библиотеки:

— А потому гибель, рукотворное уничтожение Заповедного бора станет настоящей экологической катастрофой для огромной территории от Волги и до Урала. Эта катастрофа неминуемо приведёт к непредсказуемым последствиям, вроде обмеления рек, высыхания озёр, опустынивания окружающих степей, исчезновения огромного числа представителей флоры и фауны, к фатальным для человека изменениям климата…

Дымокуров стремительно черкал пером по бумаге, поспевая фиксировать умозаключения тётушки, сокращая кое-где слова — ничего страшного, позже перепишет письмо набело, жаль, ни компьютера с принтером, ни пишущей машинки хотя бы в доме нет, а от руки несолидно как-то выходит… Хотя, если подумать, то как глас народа, как обращение жителей села из самой что ни есть глухой российской провинции — оно, может, написанное от руки-то письмо воспринимается лучше, естественнее, искренней…

— А закончить так предлагаю, — почувствовав, что аргументы Василисы Митрофановны в защиту бора вроде бы иссякли, заметил со знанием дела Глеб Сергеевич. — Дескать, нам хорошо известно, какое внимание вы лично, как Президент России, уделяете природе, сохранению животного мира. Мы помним ваше участие в спасении уссурийских тигров, краснокнижных журавлей, этих, как их… лошадей Пржевальского… ну и, соответственно, надеемся, что вы не оставите без внимания наше обращение…

— Хорошо! — благосклонно кивнула тётушка, и обвела взглядом присутствующих. — Все слышали? Все согласны?

Яков — огромный, казавшийся и вовсе необъятным из-за своей выгоревшей штормовки, почесал задумчиво бороду, кашлянул в пудовый кулачище:

— К-х-хе! Я, конешно, знамо дело, не писарь. Однако кумекаю: надо ещё пару ласковых энтому президенту добавить. Мол, ежели вы этот беспредел не остановите, не дадите указание технику из бора к чертям собачьим убрать, мы будем защищать лес нашими… это, как его… во! Методами!

— Это, какими же? — насторожился Дымокуров.

— Знамо, какими, — угрюмо усмехнулся в бороду Яков. — За топоры да вилы возьмёмся. Нам не впервой. Я и со Стенькой Разиным на челнах по Волге ходил, и с Емельяном Пугачёвым Оренбург осаждал. И в гражданскую — сперва белых колошматил. А потом от меня и красным в Танбове доставалось…

— В Тамбове, — поправила, больше для порядка, Василиса Митрофановна.

— С дрекольём на пушки пошли! — не без восторга вспоминал Яков. — Мужика — оно ведь как? Только расшевели, задень за живое обидой да несправедливостью — потом уж не остановишь!

— Да вы бунтарь-рецидивист, батенька! — стараясь казаться доброжелательным, демонстрируя, что не принимает такие заявления всерьёз, заметил отставной чиновник. И как дитю малому пояснил: — Про топоры да вилы нельзя. Это уже экстремизм получается. Угроза насилием. За то — уголовная статья. Да и не возьмётся никто ныне за топоры, как вы изволили выразиться. Всем на всех и на всё, включая бор ваш, начхать. Своя рубашка-то ближе к телу!

— Я возьмусь, — набычился Яков. — Вон, Семён с Соломоном. А они, даром что простаками да тихонями кажутся, бойцы знатные! Я бы, к примеру, против любого из них порознь не выстоял. А уж супротив обоих-двоих и подавно!

Белобрысые, плечистые парни, сидевшие чинно, сложив огромные, мускулистые руки на коленях натруженными до подошвенной сухости ладонями вниз, кивнули согласно разом.

Хозяйка усадьбы вдруг поддержала дремучего лесовика.

— А вообще-то Яков дело говорит. В обиду мы Заповедный бор не дадим, какой бы расклад ни вышел. Ты уж как-нибудь намекни потактичнее, без этого самого экстремизма, что попытка нефтяников войти в бор закончится для них катастрофой.

— Не понял? — нахмурился Дымокуров. — Вы что, и впрямь за топоры возьмётесь?

Тётка вздохнула, поднялась устало из продавленного кресла, выпрямилась во весь своё гренадёрский рост.

— Нет, конечно. Есть у нас и кроме топоров более… действенные методы. Но ты про то не пиши. Пусть это останется нашей военной хитростью. Одно могу сказать — если они сунутся со своими нефтевышками в бор, — мало им не покажется. Потому что вся природа здесь супротив них ополчилась. А у природы, Глебушка, такая первозданная сила и мощь, что не только топоры — ядерные боеголовки в сравнении с ней детскими игрушками кажутся…

Посчитав свою миссию законченной, Василиса Митрофановна мотнула головой, указывая дворне на выход, а племяннику наказала строго:

— Ты, Глебушка, всё, о чём мы здесь говорили, в письмо включи. Да перепиши набело. Потом дай мне прочесть. А завтра надо будет корреспонденцию нашу срочно отправить. Адрес известен. Москва. Кремль, президенту России. Припиши: лично в руки… Чать за неделю-то письмо дойдёт?

— Дойдёт, — уверенно подтвердил Дымокуров. И сообразил вдруг: — Адресат наш, Василиса Митрофановна, больно приметный. Как бы на почте… того, не усомнились, задержек каких не вышло…

Тётка понимающе кивнула:

— И как же нам быть?

— Письмо это надо в Общественную приёмную Президента России передать, — объяснил окрылённый надеждой вырваться, наконец, из лесного заточения Глеб Сергеевич. — Она, приёмная-то, в областном центре, в здании рядом с Домом Советов располагается. Я, если требуется, и отвезу. Так-то оно надёжнее будет…

27

Ну, кто тянул его, отставного чиновника, изощрённого в бюрократических играх, за язык? Знал ведь, что пустая это затея, с письмом президенту-то, так нет, выпендрился. Правильно в народе говорят — дурака ладошкой не прикроешь. Он обязательно нет-нет да проявится, вылезет…

Так корил себя Дымокуров, влипший со срочной отправкой письма в неприятную историю, да ещё с непредсказуемыми последствиями. Забыл на мгновение, что дело имеет с людьми, чья психика нездорова, да что там, с сумасшедшими, можно прямо сказать! Расслабился. Сказанул, не подумав… и вот — на тебе!

А неприятность эта так приключилась.

Вечерело, когда Василиса Митрофановна, с удовлетворением перечитав переписанное от руки набело письмо, расписалась сама, заставила поставить внизу свои подписи-закорючки всех домочадцев, не забыв и Глеба Сергеевича. После, старательно запечатав листки в купленный специально для этого случая Еремеем Горынычем на сельской почте конверт, изрекла:

— Времени у нас мало совсем остаётся. Завтра, Глебушка, отправляйся в областной центр. До станции мы тебя на повозке довезём. Лошадка у нас резвая, справная, вмиг докатит. А там — поездом, в Южно-Уральск. И, как доберёшься, самолично передай наше обращение в приёмную президента, или как там эта контора у вас называется…

Тут-то Дымокуров возьми да и ляпни:

— Так у нас, если не ошибаюсь, четверг сегодня. Завтра, стало быть, пятница. Если с утра выеду, то до города на перекладных, лошадкой да поездом, доберусь только к вечеру. Приёмная президента к тому времени уже закроется. Да и в пятницу там наверняка короткий день. А потом — суббота и воскресенье, выходные…

Тётка задумалась, застыла посреди комнаты, опершись на клюку, монументально, и стала похожа на памятник Петру Первому во времена, когда он окно в Европу только что прорубил.

А потом кивнула решительно головой:

— Твоя правда, Глебушка. Завтрашнего дня ждать нельзя. Собирайся. Тебя в город сегодня доставим.

— На чём? — ещё не предвосхищая беды, хмыкнув, поинтересовался Дымокуров. — На палочке верхом? Отсюда, из Колобродова, в областной центр никакой общественный транспорт не ходит. Разве что с частником договориться, нанять, чтоб на автомобиле довёз? Но это, пожалуй, две сотни-то вёрст, дороговато получится…

Василиса Митрофановна свела строго седые брови:

— Зачем же на палочке? И частник нам ни к чему. С бабой Ягодой, на ступке. Как стемнеет, она тебя отсюда, прямо со двора, в твою городскую квартиру доставит. Так что собирайся.

И вышла, оставив онемевшего Глеба Сергеевича пребывающим в тяжком раздумье.

Что это? Очередной приступ бреда выжившей из ума старухи? Какая, к чёрту, ступа? Они что, все хором тут сбрендили? Ну ладно — тётка, баба Ягода. Но Еремей-то Горыныч впечатление вполне здравомыслящего человека производит. Почему, присутствуя при сём разговоре, никак не укоротил полётные фантазии Василисы Митрофановны, не возразил, а лишь кивнул головой понимающе? А может быть, «ступка» — это что-то иносказательное? Как, например, «карета скорой помощи», вовсе даже и не телега с будкой, а вполне современный автомобиль? Сейчас выкатят из сарая припрятанную там до поры машину (почему-то Дымокурову сразу «Антилопа Гну» из романа Ильфа и Петрова представилась), баба Ягода — за руль, и поехали? В смысле, полетели… Нет, всё-таки поехали… Тьфу, совсем запутали! Ну не «кукурузник» же у них или вертолёт где-нибудь в ангаре на приколе стоит? Опять же, баба Ягода в качестве пилота… да не приведи Господи!

Тем не менее, помня о главном принципе общения с сумасшедшими — не перечить, не возражать, Глеб Сергеевич, вздохнув покорно, принялся одеваться для путешествия. Он достал из шифоньера тщательно отглаженные Марией — действительно искусницей в домашних делах, — тонкие хлопчатобумажные брюки песочного цвета. Надел рубашку в синюю клеточку с длинным рукавом — ночь, всё-таки, — тоже вполне приличную. На ноги вместо привычных уже лёгких сандалет обул полуботинки «мокасины», мягкие и удобные при ходьбе, при этом относительно тёплые для летней прохлады.

Из багажа взял только толстый коричневой воловьей кожи портфель, куда спрятал заветное письмо в конверте, сунул электробритву и связку ключей от городской квартиры. Поставил на зарядку мобильник — здесь, в лесу, где сотовой связи нет, он как бы и ни к чему, а в пути, в городе, очень даже сгодится…

Собрав вещи, сел за стол, и принялся бездумно смотреть в окно на закатное небо, на поднадоевшие изрядно кусты отцветшей давно сирени, на гряду сосен, темневших вдали, там, где начинается бор — чужой, непонятный, настороженный, и к нему, Дымокурову, совсем не гостеприимный…

Отставной чиновник смиренно готовился принять любой ход событий, вытерпеть любые действия, предпринятые этой сдвинутой дружно по фазе тётушкиной командой. Как бы то ни было, его эпопея здесь, в усадьбе, похоже, подошла к логическому своему завершению. Осталось добраться до города, а там уж его никакие тётки, никакая дворня нипочём не достанет…

За окном стемнело совсем, когда в комнату заглянула Мария.

— Пожалте на ужин! — предложила она.

Однако Глеб Сергеевич, пребывая в смятённых чувствах, категорически отказался.

— И правильно! — поддержала его неожиданно повариха. — В полёте так болтает, что того и гляди стошнит. А на полный желудок — тем более. Я с бабой Ягодой летала разок. Так такого страха, скажу вам, натерпелась! С тех пор зареклась, к ступе этой близко не подхожу…

От слов простодушной домработницы настроение Дымокурова испортилось окончательно.

Когда за окном погасли последние отблески заката, и в комнате стало совсем темно, чуть скрипнув, дверь отворилась.

— Пора, Глебушка — обозначился в проёме гренадёрский силуэт Василисы Митрофановны.

Дымокуров обречённо вздохнул и, прихватив портфель, пошёл вслед за тёткой.

За домом, на заднем дворе, освещённым скудно единственной двухсотсвечёвой электролампой на врытом возле сарая столбе, кипела подготовка к полёту.

Возле огромной ступы, сработанной в незапамятные времена из цельного, в три обхвата ствола крепчайшего дерева, лиственницы или дуба, и оттого неподъёмной весом, почерневшей и окаменевшей от древности, суетились все обитатели усадьбы.

При ближайшем рассмотрении это произведение неведомых доисторических мастеров оказалось столь огромным, что в него, кроме бабки и отставного чиновника, пожалуй, смог бы при желании поместиться и кто-то третий.

Не без содрогания Глеб Сергеевич попытался представить, для чего такая гигантская ступа могла изначально предназначаться. Ну, не для полёта же! Что в ней можно было толочь? Дробить камни? Человеческие кости и черепа?

Из ступы торчала, высунувшись по грудь, баба Ягода. На её голове был нахлобучен кожаный лётческий шлем с развевающимися ушами. Старушка отдавала энергично какие-то команды Семёну, Соломону и Якову, столпившимся у подножья монументального сооружения, в то время как Мария тёрла яростно по отшлифованному боку огромной колоды тряпкой — словно машиновладелец, прихорашивающий своего «железного коня» перед дальней поездкой.

Завидев Дымокурова, баба Ягода, и куда только её сколиоз в согбённой спине делся, подтянувшись на худеньких ручонках, перемахнула за борт колоды, скакнула вниз, на подставленные заботливо крепкие руки дюжих сынов, налетела бочком, с прискоком, по-сорочьи, на Глеба Сергеевича:

— Ты куда это, милок, собрался? В тиятр? На променад? Знаешь, как там, под облаками, холодно? Опять же, ветер — мы на предельной скорости пойдём, путь-то не близкий! Сопли вмиг заморозишь!

Отставной чиновник, ни мгновения не сомневавшийся в том, что все приготовления к так называемому полёту на этой рассохшейся от старости кадушке закончатся пшиком прямо здесь, на земле, равнодушно пожал плечами.

— На-ка, облачайся в лётную форму!

Бабка сунула ему в руки заношенную до белизны ватную телогрейку-стёганку и облезлую шапку-ушанку с кожаным верхом и мехом внутри.

— Второго шлема у меня нет, — пояснила она, будто оправдываясь, а потом успокоила: — Да и если мы с верхотуры такой сверзимся, никакой шлем не поможет!

Глеб Сергеевич, не переча и не оговариваясь, безропотно влез в фуфайку, маловатую и не запахивающуюся на животе, натянул на затылок шапку. От шапки отчётливо воняло псиной. Дымокуров решил обречённо, что и впрямь со стороны в таком наряде напоминает старого, с обвислыми ушами, пса, попавшего в непонятную ситуацию, растерянно озирающегося на поводке, и соображающего опасливо, что такого удумали сотворить с ним эти заполошные, непредсказуемо-загадочные хозяева.

— Давай-ка свой саквояж! — баба Ягода выхватила из рук Дымокурова портфель. — Я его, х-хе, в багажник спрячу.

— Подойди-ка ко мне, Глебушка, — окликнула наблюдавшая со стороны за предстартовой суетой Василиса Митрофановна.

Отставной чиновник приблизился, встал рядом понуро.

— Письмо-то не забыл? — поинтересовалась озабоченно тётка.

— Там. В портфеле, — Глеб Сергеевич хмуро мотнул головой в сторону ступы.

Василиса Митрофановна удовлетворённо кивнула. Потом, помолчав минуту, прозорливо заметила:

— А ты ведь не вернёшься, Глебушка. Чувствую — не очень тебе у нас тут понравилось…

— Да я ещё не улетел никуда, — буркнул раздражённо в ответ Дымокуров. И, почувствовав, что наступил-таки подходящий момент, задал давно мучающий его вопрос: — А если бы и улетел, и не вернулся… Зачем я вам, Василиса Митрофановна, вообще здесь понадобился? Вон у вас, — махнул он рукой на возившуюся возле колоды дворню, — наследников полон дом! Все сплошь братья, сёстры, племянники. А вы меня… э-э… заманили!

— Полон двор, да все из тех, что есть, здесь, при мне, — со вздохом ответила тётушка. — И ежели сосчитать, выходит, что раз, два и обчёлся! Мало нас, Глеб. И не только здесь, в имении. На всём белом свете единицы остались. Детишек, как ты заметил, нету. В природе же всё уравновешено. Вот и бездетность наша — расплата за долголетие… Лет двести на моей памяти ни один ребёнок в нашем… э-э… сообществе, не родился. Кроме тебя. Так что у нас, можно сказать, каждый штык на счету…

— Ну даже если и так, — кипятился Дымокуров, — что мне тут делать? Огород сажать? Вместе с Семёном и Соломоном быкам хвосты крутить? Или с Яковом грибников пугать в зарослях, да электроподстанции на опушке бора курочить?! А может письма, жалобы по вашей указке строчить, да по инстанциям рассылать? Этого вы от меня ждёте?

Василиса Митрофановна опять вздохнула тяжко:

— Сила есть в тебе, Глебушка. Ты о ней и не подозреваешь пока. Она только в особых обстоятельствах открывается. Да под нашим приглядом. И размеров силы той ни ты, ни мы до поры не знаем. Я подозреваю, что в тебе она, сила-то, велика. Вполне вероятно, что больше даже, чем у всех нас здесь, вместе взятых… Однако ты всю жизнь прожить можешь, да так о силе той и не узнать никогда. Вон уже, по меркам человеческим, и состарился. На пенсию вышел. И проживёшь ты, без силы-то, положенный людскому роду срок — лет восемьдесят, пожалуй. А с нами, с силой-то, впереди у тебя будут тысячелетия…

«Ну вот, опять охмурёж пошёл, — тоскливо сообразил Глеб Сергеевич. — Сила какая-то, долголетие… Прямо кол-центр какой-то, где БАДы для вечной жизни старикам втридорога впаривают…». А вслух произнёс:

— Ладно. Информацию вашу я к сведению принял. Пора закругляться — стемнело совсем. Что там дальше у нас по сценарию? Ступа не заведётся, заклинания не сработают, у Якова от тумана ночного борода отсыреет? И пойдём все в дом почивать? Устал я, Василиса Митрофановна. Мне хоть и не тысячи лет, как вам, а тоже на седьмой десяток перевалило. Не мальчик уж. Спать хочу…

Тётка опустила голову скорбно:

— Ничего ты не понял, Глебушка. Жаль, если так никогда и не поймешь. Впрочем, поступай, как знаешь. Письмо только не забудь передать. Хоть и не велика надежда, что его к сведению примут, а всё-таки лучше власти предупредить о последствиях. Так с нашей стороны честнее будет.

— Эй, племяш! — окликнула баба Ягода. Она тем временем опять забралась в ступу, и азартно махала Дымокурову чилижной метлой на длинном черенке. На лбу бабки появились мотоциклетные очки в кожаной оправе, которые она лихо надвинула на глаза, став похожей вмиг на гигантскую стрекозу. — Айда, время не ждёт!

Глеб Сергеевич с нарочитым почтением поклонился Василисе Митрофановне, поджал губы, всем видом своим демонстрируя, что только из уважения к тётушке участвует в этом идиотическом фарсе, и побрёл в сторону суетившихся вокруг летательного аппарата домочадцев.

И тут его словно жаром опалило. А что, если он недооценил глубины сумасшествия тётушкиной компании? Что, если они, на полном серьёзе вознамерившись запустить рассохшуюся колоду в полёт, напихали под её днище что-нибудь вроде пороха, или что там ещё их воспаленный мозг посоветовал? И подожгут, в надежде создать реактивную тягу? И рванёт так, что его вонявшая псиной шапка-ушанка взлетит выше макушки вон той высоченной берёзы, свесившей пряди своих ветвей на крышу усадьбы? А что станется с бренным телом — и подумать страшно…

Отставной чиновник притормозил, силясь разглядеть в полумраке, нет ли под ступой чего-нибудь взрывоопасного, какого-нибудь движущего агрегата? Похоже, нет. Колода прочно стояла своим дном на примятой траве, и в щель между её дубовым основанием и почвой при большом желании можно было подсунуть разве что несколько петард.

К тому же, Глеб Сергеевич вспомнил, баба Ягода, объясняя ему давеча принцип тяги этого аппарата, говорила что-то о каменных дисках, создающих при соприкосновении эффект антигравитации…

Если дело ограничится трением булыжника о булыжник, это, пожалуй, не опасно. Пусть потешатся, он в этом детском спектакле так и быть, поучаствует, а потом, когда всё закончится, и бредовые фантазии дворни иссякнут, пойдёт спать…

Между тем он вплотную приблизился к ступе, и домочадцы уважительно перед ним расступилась.

Замялся, не представляя, как следует, забираясь внутрь, карабкаться по этой довольно высокой стенке колоды. На помощь подоспели Семён с Соломоном. Они с двух сторон, легко, как пёрышко, подхватили под руки грузного Дымокурова, и ловко, одним движением, словно цветок в вазу, водрузили рядом с воинственной бабкой.

Как ни странно, но в этой гигантской бадье они вдвоём вполне разместились.

Баба Ягода, как успел заметить Глеб Сергеевич, устроилась, стоя на деревянной скамеечке, специально, судя по всему, подставленной на дно ступы для этих целей, что позволяло старушке возвышаться, торча из колоды по пояс.

Дымокуров же едва носом дотягивался до края, или борта, чёрт знает, как правильно назвать эту часть конструкции летающего гипотетически агрегата, но разглядел-таки сгрудившихся вокруг Василисы Митрофановны домочадцев. Все они, включая тётушку, помахивали прощально руками, словно и впрямь пассажиров ступы в полёт провожали.

— От винта-а! — озорно гаркнула баба Ягода, свесившись за борт, а потом, орудуя обеими руками, принялась усердно шаркать метлой по земле где-то у днища.

Однако, ничего за тем не последовало.

Глеб Сергеевич закатил глаза к усыпанному звёздами небу, и притворно громко вздохнул.

— Перегруз, язви его в душу! — воскликнула в сердцах бабка, и зашаркала метлой интенсивнее, яростнее, злее.

Дымокуров уже не скрывал злорадной ухмылки. Сейчас, вот сейчас всё кончится, сумасшедшие разойдутся, оконфузившись, и объясняя не столько ему, сколько самим себе неудачу на старте какой-нибудь технической неисправностью. А он вернётся в дом. С тем, чтобы завтра, проснувшись пораньше и прихватив чемодан с вещичками, дать дёру отсюда, и забыть навсегда, выбросить из памяти и неудавшееся это наследство, и усадьбу с её полоумными обитателями…

И в этот момент ступа вдруг ощутимо качнулась, вздрогнула. А потом стремительно, так, что у Глеба Сергеевича сердце будто оторвалось, и невольно подломились ноги в коленях, стремительно, свечой, взмыла в расцвеченное звёздами небо.

Отставной чиновник зажмурил от страха глаза, ожидая чего-то ужасного — то ли взрыва, то ли яростного гула пламени в соплах. Однако ничего подобного не последовало.

Колода скользила в пространстве бесшумно, движение ощущалось только вестибулярным аппаратом плотно сомкнувшего веки Дымокурова, когда замирало при наборе высоты сердце, а потом накатилась тошнота, заложило уши при переходе в горизонтальный полёт.

Через пару минут Глеб Сергеевич отважился и открыл глаза.

Он сидел на корточках, глубоко погрузившись на дно кадушки, а потому сперва ничего, кроме плотной, пахнущей пылью ткани подола бабкиной юбки, не разглядел.

Осторожно задрав голову, глянул вверх.

Звёзды всё также сияли над ним равнодушно, только стали будто бы крупнее, ярче, и слегка покачивались в такт лёгким толчкам, которыми, всё ускоряясь, двигалась бесшумно по воздуху ступа.

Совсем расхрабрившись, словно не веря всё ещё в реальность происходящего, Дымокуров медленно, держась руками за гладкие дубовые стенки, привстал.

И тут же в лицо ему, едва не сбив с макушки неплотно сидящую шапку, ударил обжигающе ледяной ветер.

Отставной чиновник спрятал физиономию за бабкину спину.

Та, почуяв его движение, обернулась, глядя сквозь стрекозиные очки, крикнула, перекрывая шум ветра:

— Ты как, племяш, живой? Близко-то не жмись ко мне. Мы ж с тобой, ха-ха, сродственники!

Дымокуров отодвинулся мигом, прижавшись спиной к стенке колоды, пробормотал смущённо, оправдываясь:

— Тесно тут у вас… В этом вашем… э-э… летательном аппарате…

Язык его не поворачивался назвать этот мчавшийся стремительно в звёздном поднебесье механизм таким привычным в быту, и не совместимым с понятием полёта словом, как «ступа».

Бабка, словно уловив его сомнения, пояснила, напрягая голосовые связки:

— Ентот аппарат называется «виман». Слыхал про такие? Полезная вещь! Они ещё в древних индийских сказках описаны. На них боги летали. А теперь, х-хе, мы с тобой уподобились. Щас, погодь, крейсерскую скорость наберу, помчимся, как сверхзвуковой истребитель. Смотри только, штоб тебя за борт не выдуло! Шибко-то не высовывайся!

Дымокуров, впрочем, и не думал высовываться. Застыв в неудобной позе на полусогнутых ногах, он долго не решался хотя бы одним глазком глянуть вниз. Потом, нахлобучив покрепче шапку, вцепившись обеими руками судорожно в край ступы, в немыслимом изгибе вытянув шею, всё-таки посмотрел.

Лучше бы он этого не делал!

Земля, оказавшаяся где-то далеко под ними, была черна непроглядно, и угадывалась лишь по редкой россыпи слабых огоньков, обозначавших разбросанные там и сям людские селения. Будто кто-то гигантское кострище, не прогоревшее до конца, разметал, развеял, и оно мерцало теперь тлеющими угольками в обширном и чёрном пространстве.

Опять накатила тошнота, сердце затрепыхалось в груди, дыханье перехватило, тело сковал лютый холод.

Глеб Сергеевич вновь опустился на четвереньки, свернулся там в позе эмбриона, уткнувшись лицом в бабкину юбку, решив про себя, что так всё-таки безопаснее, и что в случае падения здесь, на дне крепкой дубовой колоды есть, пожалуй, хотя бы мизерный шанс уцелеть.

Он не мог позже вспомнить, сколько времени провёл в таком полуобморочном состоянии, не представлял себе продолжительности этого невозможного, противоречащего здравому смыслу полёта на деревянной бадье.

Пошевелился чуток, приходя в себя, когда бабка, опустив руку, нашарила его где-то у себя под задницей, и ладонью похлопала легонько по кожаному верху шапки, и впрямь оказавшейся не лишней в атмосферной стуже заоблачной высоты.

— Вона твой город! — объявила старушка. — Покажи, где садиться будем!

Глеб Сергеевич, возликовав внутренне от того, что эта пытка невообразимым полётом завершается, кажется, успешно, отважился-таки приподняться и выглянуть за борт.

Прямо под ними разливанным морем огней простирался город.

Уши опять заложило — ступа провалилась, пошла на снижение.

По расположению ярко расцвеченных фонарями и горящими рекламными вывесками улиц, легко определив топографию района своего проживания, Дымокуров уже почти нормальным, а не сдавленным от ужаса голосом смог объяснить:

— Вон, баба Ягода, широкая полоса света тянется. Это проспект Победы. А там высоченное здание со шпилем видите? Госуниверситет. Давайте, на него ориентируйтесь!

Орудуя метлой, словно веслом, старушка развернула ступу. Заложила крутой вираж.

— Вон! Вон мой дом! — тыча в направление земли пальцем, не скрывая восторженной радости, завопил Глеб Сергеевич.

— Подъезд какой? — словно заправский таксист, уточнила бабка.

— П-первый! С л-левого края! — стуча зубами то ли от холода, то ли от возбуждения, вызванного предвкушением скорой встречи с родной, такой привычной и безопасной квартирой, выдавил из себя отставной чиновник.

Ступа, ловко спланировав над самой крышей пятиэтажного кирпичного дома, едва не задев оставшиеся со времён аналогового телевидения торчащие в небо антенны, скользнула вдоль стены, мимо балконов, и опустилась мягко на полупустую, окружённую чахлыми кустиками акации, автостоянку напротив подъезда.

Была глубокая ночь. Во всём многоквартирном доме светилось лишь несколько окон.

Дымокуров, когда ступа, чуть дрогнув, застыла недвижно, напряжённо сопя, перевалился через край и рухнул на прикатанную плотно, покрытую гравием землю. Ноги плохо держали его, и он плюхнулся по-лягушачьи, на четвереньки. Кряхтя и хватаясь за затёкшую поясницу, поднялся, не забыв, впрочем, отряхнуть запачканные на коленях брюки.

Бабка, свесившись сверху, подала ему портфель.

— Ну, прощевай, племяш! — сказала она. — Может, и свидимся!

После чего взмахнула метлой, и ступа бесшумной ракетой взмыла в чёрное, беззвёздное здесь, в городе, небо, мгновенно поглотившее и бабку, и её нелепый летательный аппарат.

Нетвёрдо держась на ногах, переступая неловко, как на ходулях, Глеб Сергеевич побрёл к родному подъезду.

Лишь сейчас он вспомнил, что забыл вернуть бабе Ягоде свою лётную экипировку — телогрейку и шапку, и по-прежнему одет в эти обноски, напоминая бомжа.

Подойдя ближе к дому, он разглядел две фигуры в натянутых на головы капюшонах, скрючившиеся на лавочке у подъезда.

Дымокуров, опасливо озираясь, нашарил в кармане ключи — от квартиры и электрозамка домофона.

— Мощный приход, — донёсся до Глеба Сергеевича шёпот одной бесполой фигуры на ухо другой. — Только раскумарились — а уже и глюки пошли!

— А то! — в ответ ему просипел напарник. — Во как торкнуло! Мне, прикинь, даже баба Яга, летающая в ступе и с помелом, привиделась!

28

Только тот, кто долго отсутствовал в своём жилище, пребывал вне родимых стен, может по возвращении оценить то умиротворяющее блаженство, которое испытал Глеб Сергеевич, проведя первую ночь в своей новообретённой квартире. На четвёртом этаже простой, без изысков, пятиэтажки — «хрущёвки», которые во множестве ещё прочно врастают добротным фундаментом в земли наших провинциальных городов, несмотря на столичные «реновации».

Он спал глубоко, без будоражащих сновидений, овеваемый лёгкой прохладой, доносившейся через распахнутую настежь балконную дверь. И пробуждение его было неторопливым, последовательным, вместе со звуками оживающего города: сперва от весёлого шорканья дворницких метёлок по тротуару. Потом — от пискнувшей сигнализации и взрокотавшего двигателя припаркованного у дома автомобиля, и, наконец, от лёгкого, беззлобного матерка, с которым грузчики расположенного на первом этаже магазинчика «шаговой доступности» разгружали фуру, пополняя ассортимент распроданных за предыдущий день товаров повседневного спроса.

Эти звуки, когда-то невообразимо давно, словно в другой эпохе, ещё до поездки, будь она неладна, в усадьбу, ранним утром раздражали и злили его, спозаранку портили настроение, однако теперь, по возвращении, и они казались родными, привычными, означавшими, что жизнь в городе продолжалась и шла неспешным своим чередом.

Как ни странно, о ночном полёте — невозможном, невообразимом, — он не вспоминал сейчас, не думал совсем. Баба Ягода, ступа, свист ветра в ушах, обмирающее сердце, вид городских огней с высоты сумрачного поднебесья остались в другой реальности, непонятной, лишённой здравого смысла. А раз так — то и ломать голову над этим не следовало. Со временем наверняка всё уляжется, как-то прояснится. Потому что Дымокуров свято верил — любому явлению в нашем физическом мире, даже самому таинственному и удивительному на первый взгляд, есть вполне рациональное, научное объяснение. Не считаем же мы чудом, к примеру, то, что если вращать магнит возле пучка медной проволоки, возникнет электрический ток, посыплются искры, а может и шандарахнуть так, что мало не покажется. Так чего же чудесного и в том, что при взаимодействии некой твёрдой субстанции, которую баба Ягода называла «камнями», возникает тяга такой силы, что поднимает в воздух огромную дубовую колоду с двумя пассажирами? И управляется при этом, гм… обыкновенной метлой…

Проснувшись окончательно, Глеб Сергеевич не спеша выпил крепкого чаю на кухне из любимой своей пиалы красного цвета, покрытой сетью мелких трещинок. А пока пил, размышлял расслабленно: отнести ли таки письмо в приёмную президента, или плюнуть на всё, и забыть навсегда историю с мнимым наследством, о приключениях, пережитых в Заповедном бору, и о полоумных родственниках, обитающих в антикварной усадьбе…

А письмо выбросить в мусорное ведро, и вечером вынести вместе с остальными бытовыми отходами на помойку.

Выбросить ли письмо, отправить ли высокопоставленному адресату — результат предрешён. Ничего в печальной судьбе Заповедного бора от этого не изменится. От нефтяных денег ради сохранения в неприкосновенности какого-то лесного массива, пусть и реликтового, нынче никто в стране не откажется.

Однако, как человек ответственный, привыкший серьёзно относиться к любым поручениям, Дымокуров не мог поступить так.

Письмо он всё-таки отнесёт в приёмную президента. Подумаешь — с него не убудет. Передаст конверт секретарше, и уйдёт, забыв о нём навсегда.

Региональная приёмная Президента Российской Федерации располагалась в Доме Советов, но размещалась не в главном корпусе, а в пристроенном позже крыле. Тем самым складывалось впечатление, будто верховный правитель страны чуточку дистанцировался от областной власти, оставляя для граждан лазейку обратиться напрямую, лично к нему. Минуя при этом барьеры из чиновничьих кабинетов на пяти этажах, неприступных, словно крепостная стена в эпоху средневековья, для обычных граждан, для простого, «с улицы», человека.

Собирался Глеб Сергеевич тщательно, ибо представлял отчётливо, что уж где-где, а в чиновничьих кабинетах посетителей точно по одёжке встречают. И торопливо встают, расплываясь в приветливой улыбке, перед обладателем пиджака «от Бриони», окатывая холодным душем дежурного равнодушия носителей китайского ширпотреба.

Поэтому Дымокуров облачился в лёгкий, в серебристую искорку, итальянский костюм, нежаркий даже в августовской духоте, обулся в тонкой выделки турецкие туфли. Тщательно причесал седые, отросшие неприлично за период деревенского небытия редкие волосы, переложил письмо из громоздкого, запылившегося портфеля в пластиковую папочку, и, прихватив на всякий случай паспорт — всё-таки в казённое учреждение направляется, осмотрев себя придирчиво в зеркало на стене прихожей, наконец, покинул квартиру.

От его микрорайона до Дома Советов было примерно четверть часа неторопливой ходьбы. Нынче этот путь Глеб Сергеевич проделал с удовольствием. Шагал размеренно по тротуару, не раздражаясь на рёв и чад выхлопных газов плотно заполонившего проезжую часть улицы потока автомобилей, не злясь на бестолковых пешеходов, то застревающих некстати, то рвущихся безудержно сквозь толпу, норовящих толкнуть плечом или задеть острым локтем, безоглядно спешащих. Будто жизнь в большом городе непременно подразумевает бесконечную, вечную беготню.

Даже солнце, обрушившееся беспощадно в эти ранние утренние часы на город, на улицы, лишённые тени и зелени, калившее асфальт и бетон, как дно гигантской сковородки, не досаждало почти. После вечной сумрачной прохлады Заповедного бора оно казалось таким приветливым и желанным!

Попутно Дымокуров отмечал краем глаза, что за недолгий период его отсутствия городские власти напрочь изничтожили старинный скверик, засаженный тополями, сиренью, с лавочками вокруг фонтанчика с гипсовыми лягушками в центре, из раскрытой пасти которых и били прозрачные, живительные в зной струйки воды. Теперь и здесь образовалось голое, залитое солнечным жаром пространство — очередная автостоянка, но это отставного чиновника не тронуло как-то.

Город есть город, шагая неторопливо, размышлял Глеб Сергеевич. У него имеются собственные нужды. А у городских властей — неотложные задачи, которые нужно решать прямо сегодня, сейчас. Одна из них — невероятно выросшее количество единиц автотранспорта, который, конечно же, где-то следует парковать. А потому в жертву встающим на прикол машинам приносились все свободные от застройки участки, покрытые, как правило, зеленью — газонами, клумбами, корявыми, плохо приживающимися в резко континентальном степном климате, деревцами.

«А кому не хватает деревьев, — с раздражением думал отставной чиновник, — пусть едут в лес. Вон сколько там, в Заповедном бору, к примеру, всяческих растений! А заодно и мошкары, комаров, слепней кусачих! Он-то лично сыт по горло той буйной, агрессивной, норовящей то оцарапать, то по лицу хлестануть, зеленью… Пусть уж лучше будет как в городе — чистенько, ровненько, прикатано да приглаженно, никаких тебе коряг под ногами и буераков!».

Размышляя так, то впадая в умиление при виде привычного городского ландшафта, то раздражаясь при воспоминаниях об оставшемся где-то далеко, но всё не отпускавшем его заповедном лесе, Глеб Сергеевич дошёл до приёмной Президента России.

Это заведение размещалось на первом этаже пристроенного уже в нынешнее время, когда невероятно размножившийся чиновный люд перестал вмещаться в кабинетах, занятых прежде советской партноменклатурой, крыла. И, в отличие от парадного входа в Дом Советов, не охранялось тщательно строгими полицейскими в чёрной униформе. Вход сюда оставался свободен.

Дымокуров, настроившийся на то, что придётся высидеть изрядную очередь, был приятно удивлён отсутствием здесь в этот час других посетителей. То ли народ разочаровался во всесилии президента, и не спешил уже в его приёмную с жалобами, то ли просто Глеб Сергеевич удачно зашёл, опередив основной поток посетителей.

У входа в приёмную за письменным столом с компьютерным монитором и несколькими телефонными аппаратами, восседала пожилая секретарша. За её спиной тянулся коридор, стены которого были увешаны фотографиями президента, сделанными во время посещения им Южно-Уральской области. В степи, с лошадями Пржевальского, выпущенными здесь недавно на волю. И возвратившимися тем самым, наконец, из европейских зоопарков на свою историческую родину.

В коридор выходило несколько дверей, на которых отставной чиновник намётанным глазом разглядел таблички с надписями: «Заведующий приёмной», «Референт». «Начальник канцелярии»… Серьёзное учреждение!

Женщина оторвала взгляд от пачки бумаг, которую тасовала наманикюренными пальцами ловко, словно карточные пасьянс, раскладывая на три неровные стопки, посмотрела на посетителя.

Глеб Сергеевич, намеревавшийся держаться по свойски (всё-таки три десятка лет провёл безвылазно в этих стенах!), вдруг испытал неприятную робость, неловкость, свойственную человеку, отторгнутому системой, выпавшему из обоймы и превратившемуся из «своего» для этой системы в заурядного посетителя.

Он засуетился, торопливо ковырнул ногтём кнопочку пластиковой папочки, принялся нашаривать в её недрах конверт.

— У меня… это, вот… письмо, то есть обращение к президенту!

Секретарша, уже оценившая его костюм, да и узнав наверняка — примелькались друг другу за столько лет, расхаживаясь по одним домсоветовским коридорам, улыбнулась, обнажив прекрасные, из импортного пластика, зубки, и кивнула на стул радушно:

— Да вы присаживайтесь… — А потом, присмотревшись внимательнее, поинтересовалась: — Как вас, простите, зовут?

— Дымокуров моя фамилия. Я тут, понимаете, как бы и не причём… Просто э-э… родственники… люди… э-мнэ-э… деревенские, попросили вам, в приёмную, письмо передать…

— Глеб Сергеевич? — озарено воскликнула вдруг секретарша, и взяла со стола очередную бумажку, вгляделась в неё сквозь очки в золочёной оправе. — А меня предупредили о вашем визите.

Дымокуров окончательно стушевался. Предупредили?! Зачем?! Кто?! Чёрт бы побрал и письмо это треклятое, и сумасшедших его отправителей!

— Из аппарата губернатора звонили, — заметив растерянность на лице посетителя, поспешила разъяснить секретарша. — Вот, — потрясла она бумажкой, — пропуск в Дом Советов специально на ваше имя оставили. Вас ожидают в приёмной вице-губернатора Надежды Игоревны Барановской. У вас паспорт с собой?

«Оппаньки! — в голове отставного чиновника будто петарда рванула. — И чего этой стерве от меня, интересно, понадобилось?!».

Глеб Сергеевич, пребывая в растерянности, взял протянутый ему дамой пропуск, положил в нагрудный карман пиджака. Поднялся со стула. В последний момент вспомнил:

— Да, у меня тут… э-э… письмо…

Секретарша глянула на него прозорливо:

— Вы сначала побывайте там, куда вас пригласили. Может быть, и нужда в обращении к президенту сама собой отпадёт…

Дымокуров покинул прохладное помещение приёмной, и по выложенной тщательно тротуарной плиткой площади зашагал к парадному крыльцу Дома Советов.

Бесчисленное количество раз пересекал он эту площадь с уцелевшим во всех политических перипетиях последних лет памятником Ленину, поднимался и опускался по ступеням парадного крыльца — легко, летящей походкой в младые годы, и грузно, с одышкой, в зрелые лета. А вот сегодня ступал по облицованным полированным гранитом ступеням нерешительно, словно незваный гость, ощущая сполна всю скальную монолитность и неприступность для стороннего человека этой цитадели государственной власти…

На входе два вальяжных рослых охранника, мельком глянув на пропуск, остроглазо сличив с посетителем фотографию в паспорте, щелкнули хромированной пастью металлического турникета, пропуская Дымокурова в святая святых.

Он вознесся на бесшумном скоростном лифте на четвёртый этаж, где располагалась приёмная вице-губернатора по внутренней политике, уверенно прошёл по зелёной ковровой дорожке к нужному кабинету и, негромко, вежливо стукнув костяшками пальцев, приоткрыл дверь:

— Разрешите?

В приёмной оказалась всё та же секретарша, которую Дымокуров помнил ещё юной, симпатичной и смышлёной девчонкой, а ныне — средних лет дама, худая, измождённая, несмотря на умело наложенный макияж, будто мумифицированная десятками лет, проведённых в этих незыблемо-скальных, похожих на склеп, домсоветовских стенах. Высосавших из неё не только молодость, красоту, но и жизненную энергию.

Она тоже с первого взгляда узнала отставного чиновника и растянула рот в слабой, вымученной улыбке:

— Глеб Сергеевич? Рада вас видеть, — совсем безрадостно произнесла она, и указала мумифицированным пальчиком на дверь напротив той, за которой царила Барановская. — Пройдите в комнату для совещаний. Вас там ждут.

Осторожно потянув на себя за бронзовую ручку обитую коричневой кожей дверь, Дымокуров оказался в тесном тамбуре, устроенным специально для того, чтобы глушить не предназначенные для сторонних ушей разговоры. Толкнув ещё одну, внутреннюю дверь, отставной чиновник шагнул в просторное помещение, с длинным столом и двумя десятками приставленных к нему мягких кресел, да ещё одним креслом, в торце, особенно монументальном и мягком, предназначенным для Надежды Игоревны Барановской.

На этом-то кресле и поджидал Глеба Сергеевича, судя по всему, довольно давно и терпеливо, главный сюрприз.

Во главе девственно-чистого, светящегося полировкой цвета вишнёвого вина, стола, восседал человек в чёрном. Тот самый, давешний, привидевшийся то ли во сне, то ли наяву. Нарисовавшийся ночью в окошке усадьбы, и вознёсший в своих крепких объятиях отставного чиновника в тёмные небеса.

Правда, на этот раз он снял свою пасторскую шляпу, обнажив белесые, безжизненные волосы, забранные на затылке в тонкий, перетянутый аптекарской резиночкой, хвостик.

А вот светозащитные очки, делающие и без того мёртвенно-бледное лицо незнакомца вовсе похожим на пустоглазый череп, пугающие зеркальным отражением собеседника, словно тот сам с собой разговаривает, несмотря на отсутствие в кабинете прямых солнечных лучей, так и сидели, словно приклеенные, на его переносье.

Впрочем, вопреки своей траурной внешности, человек в чёрном встретил Дымокурова весьма жизнерадостно.

— Глеб Сергеевич! Ну, наконец-то! — оживлённо выскочил он из-за стола, и протянул обе руки в лайковых перчатках навстречу вошедшему. — Наконец-то мы с вами, так сказать, лицом к лицу встретились! В нормальных обстоятельствах и без свидетелей. Присаживайтесь, — радушно указал он на кресло, ближайшее к начальственному месту в торце стола.

После того, как пребывавший в полной растерянности от негаданной встречи Дымокуров послушно присел на краешек указанного кресла, человек в похоронном облачении тоже вольготно устроился на своём и, сняв очки, повертел их в руках, демонстрируя собеседнику, затем произне с обезоруживающей откровенностью:

— Фотодерматоз… Аллергия на солнечный свет… Приходится, знаете ли, э-э… предохраняться. А люди, глядя на меня со стороны, чёрт те, что думают!

Глеб Сергеевич кивнул заморочено. Мельком глянув прямо в глаза незнакомца, не защищённые теперь зеркальными линзами, он содрогнулся. Такое адово пламя полыхало в этих красных, будто озарённых огнём преисподней, очах!

А тот, улыбаясь алыми, сочными, резко контрастирующими с гипсовой белизной лица губами, предложил приветливо:

— Давайте знакомиться. Зовут меня Люций Гемулович. Фамилия моя вам ничего не скажет, да и знать её ни к чему. О вас же я многое знаю. Такая у меня… э-э… работа. Да и, признаюсь честно, немудрено всё про вас знать. Вся ваша биография, вся жизнь, связанная с государственной службой, на виду. Безупречная, надо прямо сказать, жизнь!

Отставной чиновник, как ни был обескуражен, всё же, зардевшись польщённо, кивнул.

А человек в чёрном, посуровев вдруг, продолжил уже другим, осуждающим тоном:

— А вот в последние время, заявляю об этом с предельной откровенностью, вы меня, и заметьте, не только меня, нас всех… — многозначительно возвёл он жуткие очи к потолку, — заставили испытать в отношении вас… э-э… некоторое разочарование.

Дымокуров, не очень понимая, о чём вообще идёт речь, всё же на всякий случай вздохнул и опустил голову покаянно.

А назвавшийся Люцием Гемуловичем собеседник вопросил вдруг строго:

— Ну и как, не надоели ли вам эти ваши фольклорные персонажи?

— К-какие? — несмело, искоса глянул на собеседника Глеб Сергеевич.

— А то вы не знаете? Не прикидывайтесь! — В тоне человека в чёрном зазвучали железные нотки бериевского следователя. — Тётушка ваша. Змей Горыныч, баба Яга…

Дымокуров испытал мгновенное облегчение.

— А, эти… Обыкновенные сумасшедшие. Я, когда понял, что к чему, распрощался вежливо с ними, и уехал из этой усадьбы. Навсегда.

Люций Гемулович, подавшись вперёд, пронзил отставного чиновника своим радиоактивным взглядом.

— Нет, разлюбезный мой Глеб Сергеевич! Наивный вы человек! В том-то и дело, что родственнички эти ваши — вовсе не обыкновенные! Были бы они обыкновенными сумасшедшими, ими бы врачи-психиатры, а не мы занимались!

Лишь услыхав из уст собеседника это многозначительное «мы», Дымокуров, наконец, всё понял.

Ну, конечно же, этот… как бишь, его… Люций Гемулович, как ещё тогда, после инцидента у окна в усадьбе сообразил Глеб Сергеевич, — представитель каких-то спецслужб. Каких именно — догадаться не просто, вон их, сколько развелось нынче на постсоветском пространстве! И если так, то это многое объясняет. И экстравагантную, «шпионскую» внешность нового знакомого. И его интерес к личности отставного чиновника. И к его, скажем так, весьма колоритным родственникам…

А Люций Гемулович напирал между тем:

— Неужто вы, человек грамотный, многоопытный, государственный служащий, прожив столько времени с ними под одной крышей…

— Две недели, — вставил, торопясь оправдаться, Дымокуров. — Всего две недели…

— Целых две недели! — акцентировал человек в чёрном. — И за это время ничего странного, подозрительного в их поведении, в быту, в окружении, не заметили?!

— Да заметил! — всплеснул руками, оправдываясь, Глеб Сергеевич. — Я ж говорю — они все там по фазе сдвинутые. Сумасшедшие!

— Ну-ка, ну-ка… подробнее! — сверлил его взглядом Люций Гемулович.

— Ну, — неопределённо пожал плечами отставной чиновник, — они действительно странные какие-то. Бор, например, любят, переживают. Говорят, придут нефтяники — весь зелёный массив угробят. Потом… живут они, сами мне хвастались, очень долго. Тысячу, две тысячи лет. Тётка моя, Василиса Митрофановна, по этой причине периодически якобы умирает, а потом вновь появляется. Под новым именем. И сейчас по поддельным документам живёт. А остальные обитающие там родственнички и вовсе, как я понимаю, ни регистрации, прописки то есть, ни паспортов не имеют.

— Так-так… — азартно потёр затянутыми в перчатки руками Люций Гемулович. — Вот видите? Уже кое-что! Продолжайте!

И Глеб Сергеевич, окрылённый тем, что угодил, торопливо продолжил:

— Ещё медведь там… ручной. Бражку пьёт, алкоголик, похоже… Да! — спохватился озарено, — чуть не забыл. Клубочек у них есть, шерстяной. Сам по земле катится, дорогу показывает. А ещё ступа — колода колодой, старая, а летает. — И поведал покаянно, как о чём-то постыдном: — Я на ней с бабой Ягодой прошлой ночью в город сюда по воздуху прилетел.

— Вот видите! — торжествуя, откинулся удовлетворённо на спинку кресла Люций Гемулович. — Вон вы, сколько всего приметили, необычного. А говорите — просто сумасшедшие…

Дымокуров оправдывался покаянно:

— Да ведь сейчас этих, защитников природы, столько развилось! Гринписовцы разные…

Люций Гемулович насупил сурово белесые, не видимые почти на алебастровом лице брови:

— А вы знаете, что те же гринписовцы предпочитают протестовать в основном против наших промышленных предприятий? Столпов, так сказать, отечественной экономики? Нефтедобывающей, газоперерабатывающей, металлургической промышленности… и тем самым стремятся подорвать экономическую мощь нашего государства! И что действуют они зачастую по указке западных спецслужб! А это, милейший Глеб Сергеевич, очень даже серьёзно. Подрывной деятельностью, государственной изменой, шпионажем попахивает…

Отставной чиновник, до которого только сейчас, благодаря таинственному собеседнику, дошло, в какую историю он влип, что можно ему инкриминировать, внимал ошарашено. А Люций Гемулович принялся считать, загибая пальцы в лайковой перчатке:

— Противодействие разработке нефтяного месторождения — раз! Использование неизвестных технологий, всяких замаскированных под бытовые предметы навигаторов, летательных аппаратов — два! Проживание без регистрации, по поддельным удостоверениям личности — три! И вы уверяете меня, Глеб Сергеевич, что вас, человека с высшим образованием, многолетним стажем государственной службы, всё это нисколько не насторожило?!

Дымокуров заёрзал под пронзительным, будто лазерный прицел, взглядом собеседника, потупился виновато. А тот между тем вещал с осуждением, повысив голос, играя желваками на скулах:

— Это не просто сумасшедшие, товарищ Дымокуров! Это — враги! А вы, — обвиняюще ткнул он указательным пальцем в отставного чиновника, — не сумели их распознать! Более того, формально, с юридической точки зрения, являетесь их сообщником! И государство имеет и законное, и моральное право обрушить на вашу голову карающий меч правосудия!

От этого брошенного ему в лицо обвинения Глеб Сергеевич дёрнулся, словно пулю в грудь от исполнителя беспощадного приговора получил, оплыл в кресле обморочно.

Ему показалось, что прямо сейчас этот спецагент в чёрном отдаст зычно команду: «Конвой!», и в комнату для совещаний войдут, грохоча коваными сапогами, с револьверами наизготовку, нелюдимые чекисты. Защёлкнут на его запястьях наручники, и поведут длинными коридорами Дома Советов под испуганно-осуждающими взглядами чиновников из-за приоткрытых дверей кабинетов на выход. А потом всё дальше, дальше, другими, подвальными, спрятанными под землёй, проходами. Прямо к деревянной, а может быть, выложенной пулеулавливающей резиной, стене…

И Глеб Сергеевич зачастил, цепляясь за последний шанс угодить, оправдаться, оказаться полезным:

— А ещё ихний домоправитель в дракона, кажись, обращался. Огнедышащего. Но я это неточно помню, будто во сне. Вы, кстати, тоже там были. И мы с вами куда-то летели…

— Наведённые галлюцинации, внушённая ложная память, — со знанием дела заметил Люций Гемулович. — Они ещё и не то внушить вам могли!

И от того, что он опять вроде бы проявил сочувствие к отставному чиновнику, несмотря на чудовищную, непростительную вину продолжив беседу, воодушевило Глеба Сергеевича.

— А ещё они вас упырём обзывали! — словно последний козырь выбрасывая, сообщил он.

Люций Гемулович хмыкнул, растянув в кривой усмешке алые сочные губы.

— Ну, ещё бы! Для нас, патриотов, эти вражьи голоса оскорбительных эпитетов не жалеют! — А потом, взволновавшись заметно, привстал из-за стола, заговорил, негодуя: — Нет, меня не устаёт поражать благодушие, царящее в нашем российском обществе! Разве не очевидно, что по мере того, как наша страна поднималась с колен, как крепла её военная и индустриальная мощь, росла экономика, там, — махнул он куда-то за окно, неопределённо, рукой, — на гнилом, бездуховном Западе, станут смотреть на наши успехи со всё возрастающей тревогой? И чем выше наши достижения, тем громче будут скрежетать зубами в бессильной ярости наши враги! Тем больше будет их желание как-то навредить нам, засылая шпионов, диверсантов, агентов влияния, формируя пятую колонну предателей внутри страны! Но нет, мы не понимаем, не замечаем этого. Мы благодушествуем, пребывая в лени и праздности, считая наших потенциальных врагов безобидными сумасшедшими, чудаками…

Глеб Сергеевич, внимая, едва сдерживал навернувшиеся на глаза покаянные слёзы.

А Люций Гемулович вдруг, прервавшись, опять опустился в кресло и посмотрел на собеседника уже по-иному, с доброй мягкой улыбкой.

— А я ведь сразу понял, товарищ Дымокуров, что вы, по большому счёту, наш человек. Только впавший в заблуждение, запутавшийся. Однако наши органы… — голос его опять зазвенел металлом, — умеют отличать социально близкий, пусть и оступившийся элемент от настоящих, непримиримых врагов! — И продолжил уже другим, деловитым тоном: — Ладно. Ваших родственничков мы, хотя признаюсь откровенно, тоже не сразу, но раскусили. К ним у нас подход будет особым, и разговор — другим. А с вами…

Отставной чиновник напрягся, ожидая судьбоносных для себя слов из уст собеседника.

— А с вами… — задумчиво повторил тот, а потом вдруг, вспомнив будто, заявил, спохватившись: — Я ведь вас, Глеб Сергеевич, не только для этого разговора пригласил. У меня тут один документик для вас приготовлен…

И он неуловимым движением извлёк откуда-то из складок своего просторного плаща стандартный листок бумаги, нисколько не помявшийся от ненадлежащего, в недрах одежды, хранения.

— Вот, ознакомьтесь.

И положил документ на стол перед Дымокуровым.

Тот заморочено, щурясь подслеповато, сумел прочесть только набранную крупным шрифтом поверху «шапку» — «Распоряжение губернатора», да синюю печать внизу, свидетельствующую о том, что это подлинник, а не ксерокопия документа, и принялся судорожно шарить по карманам пиджака в поиске очков.

Заметив его растерянность, Люций Гемулович протянул через стол оказавшуюся вдруг невероятно длинную руку, коснулся мягко плеча.

— Потом прочтёте. Это — распоряжение губернатора о назначении Глеба Сергеевича Дымокурова на должность советника главы региона. — И, видя, что собеседник пребывает в совсем уж близком к обмороку состоянии, поспешил разъяснить: — Да-да, дорогой Глеб Сергеевич. Вы теперь — советник губернатора Южно-Уральской области по вопросам взаимодействия с общественностью и средствами массовой информации. С соответствующим вашему новому статусу должностным окладом, кабинетом, персональным автомобилем…

И, увидев, как Дымокуров, достав носовой платок, утирает хлынувшие вдруг бурным потоком слёзы, опять дружески похлопал его по плечу мягкой перчаткой.

— Ну, полноте, батенька, полноте… Кого же, как ни вас, с вашим-то огромным опытом, на эту должность назначить? Так что можете отправляться пока домой, а завтра, пораньше, утречком, как вы привыкли, пожалте на службу!

И когда, поняв, что разговор окончен, ослабевший от бури пережитых в этой комнате эмоций, преодолевая головокружение, Дымокуров поднялся из-за стола, и шагнул уже на порог, Люций Гемулович вдруг окликнул его:

— Глеб Сергеевич! Совсем запамятовал. Вы письмецо-то это, в адрес президента, мне оставьте. Мы его… х-хе… отправим по назначению!

Вновь назначенный советник губернатора дрожащей рукой расстегнул папочку, достал заветный конверт, и положил перед Люцием Гемуловичем.

А потом, ступая нетвёрдо на ватных ногах, покинул комнату совещаний.

29

Неделю спустя после своего триумфального возвращения из административного небытия, Дымокуров уже твёрдым шагом, вальяжно, не торопясь, преисполненный собственной значимости, ходил по коридорам Дома Советов.

Как выяснилось сразу же, Глеба Сергеевича помнили, любили и даже скучали в его отсутствие все многочисленные сослуживцы. Даже те, из вышестоящих, кто раньше, примелькавшись за много лет во властных коридорах, пробегали, тем не менее, мимо, едва кивнув, а то и не здороваясь вовсе, теперь, завидя его, за десять шагов начинали улыбаться приветливо и норовили заключить по-свойски в дружеские объятия.

А уж здоровались, с разной степенью угодливости, в зависимости от положения в номенклатурной табели о рангах, теперь все чиновники поголовно.

Советник губернатора — это вам не шутка, не мелкий клерк на подхвате! Это особа, непосредственно допущенная к «самому», приближенная к «телу», наверняка наделённая какими-то немыслимыми прочим, особыми полномочиями!

И хотя губернатор за всю минувшую со дня назначения Дымокурова на новую должность неделю не то что совета у него не спросил, а, похоже, и вовсе не подозревал о его существовании, окружающим чиновникам было понятно: абы кого на столь значимую должность, конечно же, не поставят!

Глебу Сергеевичу выделили кабинет с «красивым», легко запоминающимся номером 414, на самом престижном, четвёртом этаже Дома Советов, неподалёку от апартаментов, занимаемых главой региона, хотя и без секретарши, зато с закреплённым за ним персональным автомобилем.

И пусть это была старенькая «Волга» белого цвета, вконец убитая многолетней ездой по сельским дорогам, подлежащая списанию, с таким же старым, готовящимся к пенсии водителем, всё-таки это была персональная машина советника Дымокурова. И она с полным правом стояла целый день на площади перед Домом Советов в ряду своих новых, с иголочки, собратьев — «Лексусов», «Мерседесов», «Ауди», БМВ и прочих иномарок, закреплённых за самыми ответственными работниками регионального правительства.

Барановская, встретившая возвращение Глеба Сергеевича нейтрально, с прохладной улыбкой, кратко дала понять, что, несмотря на новый статус, он по-прежнему находится у неё в прямом подчинении, однако поручениями особо не докучала. Всякого рода «поздравлялки» строчили теперь младшие клерки. Тем не менее, Дымокуров присутствовал на всех важнейших мероприятиях областного масштаба. И сидел там, уже не притулившись, где-то в уголке, или у стены, на приставном стульчике, а восседал в мягком кресле. На отведённом ему за столом для совещаний месте, где перед ним устанавливалась пластиковая табличка с его именем, отчеством, фамилией и занимаемой должностью. А также с бутылочкой только ему предназначенной, персональной минеральной воды с тяжёлым хрустальным, а не каким-нибудь одноразовым, пластиковым, стаканом.

Он восседал там с глубокомысленым видом, внимая происходящему, и потому с полным правом мог считать себя включённым в «обойму», непосредственно причастным ко всем решениям, принимаемым органами государственной власти.

Впрочем, иногда Дымокурова задействовали-таки в прежнем качестве высокопрофессионального, умудрённого житейским и административным опытом, спичрайтера.

Например, для подготовки текстов выступления губернатора перед сельской аудиторией. Молодёжь, искренне полагавшая, что булки хлеба на деревьях растут, никаких путных мыслей по этой тематике в уста главы региона вложить не могла. А Глеб Сергеевич, поднаторевший в докладах для первых лиц области ещё в советские времена, мог довольно квалифицированно и убедительно рассуждать о посевных площадях, урожайности и надоях. А где надо, умел в текст выступления губернатора и солёную шуточку ввернуть — простому народу, мужикам-аграриям это нравилось.

А вчера, например, Барановская самолично поручила ему подготовить текст выступления губернатора на торжественном открытии первой нефтедобывающей скважины на территории Заповедного бора.

— Речь должна быть прочувственной, проникнутой заботой о росте экономической мощи нашей страны, инвестиционной привлекательности края, отеческим попечением главы региона о повышении благосостояния всех жителей многонациональной Южно-Уральской области, — инструктировала Дымокурова вице-губернатор.

И Глеб Сергеевич постарался! Никогда ещё, пожалуй, за всю свою долгую карьеру он не писал с таким подъёмом, с таким азартом и вдохновением!

Выступление, как и надлежало, получилось кратким — всего полторы странички компьютерного набора четырнадцатым шрифтом, рассчитанное на трёхминутное чтение, при этом деловым и трогательным в отношении предполагаемой аудитории.

Накануне в конце рабочего дня Глеб Сергеевич распечатал выступление и положил в приёмной Барановской на стол секретарше. А поскольку никаких вызовов сегодня с утра к Надежде Игоревне не последовало, Дымокуров счёл, что текст вице-губернатору понравился.

Впрочем, хвалить кого-либо за профессионально исполненные должностные обязанности в органах государственной власти было не принято. Не поругали, приняли без замечаний отработанный документ — и на том, как говорится, спасибо!

А уж про команду нынешнего губернатора чиновный люд примерно так меж собой судачил: дескать, девяносто девять раз лизнул, а в сотый — не успел, за то и попал в немилость…

Сегодня с раннего утра, задолго до начала рабочего дня, в Доме Советов ощущалась нервозность, которая случается в преддверии особо масштабных, значимых мероприятий. Выражалась она и в непривычно большом количестве служебных автомобилей у крыльца парадного подъезда, в многолюдности и беготне служащих по коридорам, по частому хлопанью дверей кабинетов, а также в бесконечных, пронзительных трелях звонков стационарных и мобильных телефонов на всех пяти этажах.

Глеб Сергеевич, как старожил этой цитадели региональной исполнительной власти, не одобрял царящей здесь с утра суеты и всеобщей нервозности по пустячному, в общем-то, поводу. Подумаешь — культурно-этнографический фестиваль «Чая и мёда» в Зеленоборском районе проводится, с одновременным пуском в эксплуатацию первой в бору нефтескважины. Сколько таких фестивалей, торжественного разрезания ленточек при пуске новых предприятий, открытии школ, больниц, и даже свиноферм, случалось на его памяти! Всё это считалось едва ли не каждодневной рутиной, когда первые лица области по статусу обязаны были как бы благословлять своим присутствием все мало-мальски полезные начинания в экономике и социальной сфере, происходившие на территории вверенного им в управление региона.

Однако, положа руку на сердце, Глеб Сергеевич вынужден был признать, что в последние годы особых достижений ни в экономике, ни в социальной сфере Южно-Уральской области под управлением губернатора Курганова не отмечалось. Да что там говорить — достижений не было вовсе, а Дымокурову, начинавшему свою деятельность ещё под руководством секретарей обкома в советское время, было с чем сравнивать.

Тем трепетнее в команде нынешнего губернатора относились к любым общественно-значимым событиям, нёсшим позитивный заряд, сулившим положительный отклик со стороны населения, а в идеале — и надзорных федеральных структур: будь то победа южно-уральских спортсменов на каких-нибудь, пусть даже не слишком престижных, второразрядных соревнованиях до премьеры спектакля в местном драматическом театре.

А тут такое мероприятие! Не какой-нибудь высосанный из пальца информационный повод, а пуск настоящего производства, да ещё сулящего немалую прибыль — на фоне засушенной многолетней стагнацией экономики — дотационному бюджету Южно-Уральской области. Было, было отчего впасть в административный восторг и неистовство!

Торжественный пуск первой нефтедобывающей скважины на территории Заповедного бора был назначен на два часа пополудни.

А до того как из недр ударит первый фонтан «чёрного золота» и, по давней традиции, этой только что добытой нефтью помажут символически щёки всех участников пуска — от буровых мастеров до губернатора, должен состояться торжественный митинг. Который, по задумке вице-губернатора Надежды Игоревны Барановской, к моменту разрезания ленточки на буровой плавно перетечёт во всенародное гуляние с музыкой, песнями, танцами, обильным угощением с выпивкой всех приглашённых, включая местное население.

Понятно, что советник губернатора не мог остаться в стороне, отсидеться в Доме Советов, проигнорировав такое грандиозное, судьбоносное для всей Южно-Уральской области событие. Которое, конечно же, широко осветят не только местные, но и федеральные средства массовой информации.

А потому Глеб Сергеевич, как ни тяжко ему было возвращаться в места, с коими, оказалось, связано столько неприятных переживаний, безропотно выехал в направление села Колобродово загодя, когда на электронных часах в его кабинете специально настроенный сигнал пропикал девять утра.

Хотя старенькая «Волга», конечно же, не шла ни в какое сравнение со сверкающими и юркими, как капли ртути, иномарками руководства областью, она всё-таки выгодно отличалась от нескорого поезда, на котором Дымокуров пилил в прошлую поездку в Заповедный бор несколько часов кряду.

Теперь он ехал, вольготно откинувшись на переднем сиденье правительственного, если посмотреть на регистрационные номера, известные каждому сотруднику ГИБДД, лимузина, скользил рассеянным взором по степному пейзажу за окном и размышлял о загадочности судьбы. Когда совершенно невозможно заранее достоверно предвидеть, где найдёшь, а где потеряешь…

Двести километров, разделяющих областной центр и реликтовый бор, «Волга», погромыхивая железными сочленениями и подвывая натужно на подъёмах, преодолела, тем не менее, всего-то за два часа.

Первую нефтяную вышку, вокруг которой и намечались все торжества с разрезанием ленточки и всенародным гулянием, поставили в окрестностях села Колобродово, в гуще лесного массива. Таким образом, Глеб Сергеевич, безо всякого на то желания, вновь оказался поблизости от «фамильной» усадьбы.

По раздолбанной тяжёлой техникой просёлочной дороге, неуклюже переваливаясь через колдобины, «Волга» добралась-таки до пункта назначения, найти который помогли посты ДПС, расставленные кое-где по пути следования правительственного кортежа, и колышки с фанерными табличками, на которых стрелки указывали нужное направление.

На окраине Колобродово, у самой опушки леса, была организована стоянка для автотранспорта прибывающих участников праздника.

Многие из них уже собрались.

Глеб Сергеевич определил это по нескольким вставшим здесь на прикол оранжевым школьным автобусам с надписью «Дети», их собратьям, расписанным гжельскими узорами — для артистов, регионального министерства культуры. А также по десятку разнокалиберных легковушек, чужеродно приткнувшихся в пожухлой степной траве — от тронутых ржавчиной, явно принадлежащих местным жителям «Нив» и «пятёрок» до сверкающих победно начальственных внедорожников.

Шустрый распорядитель, странно смотрящийся здесь, по колено в полыни, в строгом чёрном костюме-тройке и чуть сбившимся от запарки галстуком, определил безошибочно по номерному знаку принадлежность «Волги» к областной администрации, и указал для неё особое место, чуть в стороне, выгороженное жёлтой лентой на колышках. А пока автомобиль добирался туда, хрустя стеблями сминаемой травы, бежал рядом, преданно и запалённо дыша, как собака.

Выбравшись, наконец, из душного салона, Дымокуров не без удовольствия вдохнул полной грудью, действительно удивительно чистый здесь, на целебной хвое настоянный, воздух. И, небрежно поздоровавшись с распорядителем — наверняка мелким клерком из местных муниципалов, попенял ему начальственным тоном:

— Что ж вы, голубчик, просёлочную дорогу-то прогрейдеровать не сообразили? Придётся губернатору по вашим колдобинам да ямам трястись!

Муниципал потупился покаянно. А Глеб Сергеевич неторопливо, критическим взором окидывая окрестности — где, в чём ещё упущения? — побрёл к лесу.

К месту, где предполагалось развернуть главное действие по пуску в эксплуатацию судьбоносного для области производства, с всенародным ликованием по этому поводу, вела широкая просека, щедро, с запасом, проложенная среди вековых сосен.

Рухнувшие под острыми зубами бензопил могучие стволы деревьев тоже сгодились. Их, очистив от сучьев, отхватив макушки и укоротив по размеру, ровными рядами уложили на песчаный, плохо держащий тяжёлую технику, грунт. Вымостив, таким образом, крепкую гать, ведшую сначала к просторной поляне, где состоится празднество, а потом дальше, вглубь леса, уже к буровой.

Глеб Сергеевич, осторожно ступая замшевыми ботинками по сырым брёвнам, ещё сочащимся, будто кровью из ран, липкой смолой, с досадой думал о том, как легко здесь испачкать, сгубить обувку, и что её от этой клейкой, янтарно-жёлтой субстанции потом никогда не ототрёшь, не отмоешь. И вообще ходить по телам этих поверженных исполинов не слишком удобно. А вот грузовикам проезжать в самый раз. Конечно, деревянная дорога эта недолговечна, даже столетние стволы не выдержат веса многотонных нефтеналивных махин, которые начнут ежедневно курсировать по этой гати к скважине и обратно, однако это дело поправимое. Леса вокруг много, на нужды нефтяников хватит…

Поляна, значительно расширенная с помощью всё тех же бензопил, чтобы вместить всех участников праздника, и достигшая теперь размеров футбольного поля, напоминала сейчас ярмарочную площадь.

По её краям, под сенью уцелевших до поры сосен, разместились многочисленные торговые точки, столы и прилавки, уставленные всяческой снедью на выбор — от мороженого с газированной водой до пропаренных, прямо с варку, мантов и пельменей. Кое-где курился дымок, пахнущий шашлыком и курицей-гриль, из чащи доносился треск ломаемых ветвей и стук топоров — рубили сучья для растопки мангалов.

На многих столах пыхтели самовары, подогретые тлеющими в их латунном нутре сухими еловыми шишками, стояли вазочки, розеточки, и солидные трёхлитровые стеклянные банки с разнообразнейшим мёдом. Привезённым сюда в основном из соседней Башкирии, где ещё сохранились липовые леса.

Гомонили, весело перекликаясь, продавцы и первые покупатели.

Местные мужики, закатывая блаженно покрасневшие глаза с припухшими веками, глохтили пиво прямо из горлышка пластиковых «полторашек» — поправлялись «после вчерашнего».

В дальнем конце поляны, несколько на отшибе, просматривалась нефтяная вышка. К ней вела просека, вымощенная всё теми же срубленными под корень соснами, ближе к буровой пересечённая красной широкой лентой. Её, по задумке устроителей праздника, должен был под всеобщее ликование и аплодисменты перерезать специально заготовленными серебряными ножничками губернатор. И дать, таким образом, старт началу добычи нефти в Заповедном бору.

К буровой через всю поляну тянулись электрические провода, развешенные на столбах из тщательно ошкуренных и вкопанных в землю, прямых, как корабельные мачты, сосновых стволов.

В центре поляны возвели просторную сцену, пахнущую свежей пилёной доской. На ней уже возились, устанавливая и подключая аппаратуру, разворачивали змеящиеся электрокабели техники, мельтешили шоумены, поднаторевшие в проведении подобных культурно-массовых мероприятий.

Возле сцены гомонили артисты — женщины в кокошниках и сарафанах ярких расцветок, мужики в алых рубахах, в которых исстари любили щеголять палачи, в хромовых сапогах и лихо сдвинутых набекрень клоунских кепках с огромными фальшивыми цветками над козырьком.

Пристально осмотрев артистов, Глеб Сергеевич кивнул удовлетворённо. Именно так, в представлении власти, команды губернатора, и должен выглядеть счастливый народ, которому подарили весёлый нечаянный праздник.

Внезапно словно ветерок пронёсся по разнопёрой толпе. Все вокруг завертели головами, зашептались, засуетились.

По этой вспыхнувшей всеобщей нервозности, по заискивающим улыбкам, поплывшим на лицах шоуменов, которым лучше было видно со сцены, угадывалось безошибочно — прибыл кортеж губернатора.

Глеб Сергеевич протиснулся с озабоченным видом навстречу. Нужно, чтобы высокое начальство хотя бы краем глаза приметило, что Дымокуров — уже здесь, прибыл, как всякий болеющий душой за организацию дела сотрудник, заранее. Ну и, по возможности, оценило его преданность и старание.

30

Александр Борисович Курганов гордился своей близостью к простому народу, любил и умел разговаривать с ним. Речи, которые доводилось произносить ему с высоких официальных трибун, если он не заглядывал в подготовленную заранее спичрайтерами бумажку, казались неуклюжими, косноязычными.

Другое дело — аудитория, состоящая из сельских жителей, или, к примеру, работников какого-то промышленного предприятия. В общении с ними губернатор чувствовал себя в своей тарелке, за словом, как говорится, в карман не лез. Да и простые люди, сами не великие говоруны, прекрасно воспринимали его пассажи вроде: «Э-э… как тебя там… ты мне мозги не компоссируй… не ври, короче…», хамоватую манеру общения на «ты», которая в устах главы региона звучала почти отечески. И охотно «тыкали» в ответ: дескать, «да, понимаем мы всё, Алборисыч»…

И это выглядело со стороны трогательно и естественно — ведь и к отцу родному, и к Богу в церквях люди вот так-то, на «ты», обращаются!

Вот и сейчас, прибыв на поляну в сопровождении многочисленной свиты, сопровождаемый десятком зорких, всё подмечающих глаз телекамер, Курганов не поспешил на сценическую площадку, где уже выстроился, сверкая мишурой костюмов, народный хор, и томился, нянча в руках микрофон, ведущий, а устремился в толпу праздно гуляющей публики, к народу.

— Ну как, мужики? — по-свойски обратился он к группе селян, сгуртовавшихся возле стола, на котором выставил разнокалиберные бутылки и одноразовые пластиковые стаканчики для бесплатной дегустации местный ликёроводочный завод. — Хороша водочка?

— Нормальная! — нестройно ответили те, что побойчее. — Не то, что палёную, из-под полы продают! — И предложили душевно: — Айда с нами, Алборисыч, по рюмочке! Тут задарма наливают!

— Не могу, — с сожалением покачал головой губернатор. — Это у вас праздник, а я на работе… А вот чайку с медком, пожалуй, отведаю. А, Руслан Анатольевич?! — шутливо толкнул он плечом шествовавшего рядом со спесивой гримасой на лице главного нефтяника Шишмарёва. — Давай, почаёвничаем!

Он скользнул взором по ряду столов, уставленных мёдом, чайными чашками, и устремился к одному из них. Отличавшимся от прочих водружённым по центру огромным, сияющим надраенными медными боками, трёхведёрным, не меньше, самоваром, из трубы которого курился сизый горьковатый дымок. Здесь же красовались плошки с мёдом разных цветов и оттенков — от белого почти — донникова, липового, до тёмно-ржаного — гречишного. На расписном подносе высились горки сушёных ягод, пучки трав, которыми сдабривают заварку. А в большой, с автомобильное колесо, хрустальной вазе навалена была всякая аппетитная снедь — румяные баранки да бублики, воздушные, словно взбитые пуховые подушки, плюшки да кренделя.

Хлопотала над всем этим изобилием сухонькая, согбённая годами, но шустренькая старушка, весьма примечательной внешности. В холщёвой, вышитой ярко-красным орнаментом кофте, в длинной, до пят, неопределённого цвета юбке, да в синем, повязанным узелком на лбу платочке. На морщинистой физиономии бабульки выделялся большой крючковатый нос в багровых, будто у пьяницы, прожилках, однако общее впечатление от внешности скрашивали чистые, пронзительной, озёрной синевы глаза, лучисто и зорко глядящие из-под седых, кустистых бровей.

Глеб Сергеевич, топтавшийся неподалёку в толпе, сразу признал в хозяйке стола принарядившуюся по случаю праздника бабу Ягоду.

— А что, бабуся! — обратился к ней приветливо губернатор, придерживая переминающегося недовольно с ноги на ногу Шишмарёва под локоток. — Налей-ка нам чайку. Да покрепче!

— Ах, голуби вы мои! — заворковала радостно бабка. — Уважили старушку, сподобили! Сейчас, сейчас я вам чайку нацежу. Знатного, на лесных травках настоянного. Да с медком, не простым, а с тем, что вольными, дикими пчёлками собранный. С цветов особых, заветных, которые только раз в сто лет в чаще бора цветут! Такого вы больше в жисть нигде не отведаете!

— Ну, раз так, то тем более, — благодушно хмыкнул губернатор. И махнул рукой: — Наливай!

Ловко манипулируя то краником самовара, то фарфоровым заварным чайником, бабка споро наполнила две чашки, старинные по виду, расписанные миниатюрами зимних пейзажей, явно из сервизов усадьбы, зеленовато-бурой жидкостью, и подала на блюдцах важным клиентам. Присовокупив янтарного цвета медку в хрустальных розеточках и серебряные ложечки.

Кто-то из свиты принялся совать деньги старушке, но та протестующе помотала седой головой:

— Аль мы, борские, совсем без понятий? Это угощение для дорогих гостей! А кто ж за угощение деньги берёт?!

Отхлебнув обжигающий чай, слизнув по ложке медку, Курганов и Шишмарёв, вернув с благодарностью бабке посуду, направились, наконец, к сценической площадке.

Во поле берёзонька стояла,

Во-поле кудрявая стояла! — по отмашке ведущего грянул в это время истомившийся на подмостках народный хор.

Дымокуров решился, пробрался, ввинчиваясь плечом в толпу, к бабе Ягоде, поприветствовал, слегка конфузясь:

— Здрассьте, бабуля…

Та усмехнулась:

— Здоров будь, племянничек. А я тебя давно заприметила. Всё гадала — подойдёшь, али нет. Подошёл. Значит, не совсем возгордился, помнишь о родне-то!

И принялась ополаскивать кипятком недопитые губернатором и нефтяником чашки.

— Да я вот… в городе-то задержался чуток… — принялся неожиданно для себя оправдываться Глеб Сергеевич, хотя вины за собой и не чуял.

— Бывает, — равнодушно пожала плечами баба Ягода. — Василиса мне так и сказала: не вернётся, мол, Глебушка-то наш… ну что ж, каждый сам свой путь, свою судьбинушку выбирает…

Дымокуров потоптался неловко, будучи не в силах просто уйти, распрощавшись. И сказал неожиданно для себя:

— Чайку, что ли, выпить? Угостите особым своим, губернаторским…

Баба Ягода посмотрела на него пристально, качнула головой в синем платочке:

— Губернаторского не дам.

— Это почему же? — не смог скрыть обиды в голосе Глеб Сергеевич. — Я что, по-вашему, рангом не вышел? — и добавил, чтоб старушке понятнее было: — Я, между прочим, сейчас являюсь советником губернатора. Э-э… по важнейшим вопросам!

— Ну-ну… — хмыкнула неопределённо старушка. — Мы ж знали, что ты далеко пойдёшь, Глебушка… Ты у нас, можно сказать, птица высокого полёта… одним словом — из породы Горынычей! — а потом, глянув зорко по сторонам, наклонилась к нему через стол, шепнула доверительно в ухо: — То чаёк особый. Для высших персон. После него… хи-хи, — улыбнулась она неожиданно, — врать не получится. Как не старайся, а язык сам всю правду скажет! На травке заветной, про которую только я знаю, чаёк тот заварен…

Дымокуров кивнул рассеянно. Он помнил, как чудодейственно помог ему однажды, в избушке, старухин отвар. Действительно, усталость будто рукой сняло…

А бабка между тем продолжала:

— Чаёк этот в особых случаях применяется. Захочет, к примеру, жена выяснить, не завёл ли супруг зазнобу на стороне? Напоит его энтим-то чаем, он ей всю правду, как есть, выложит…

Но Глеб Сергеевич не слушал уже. Крутанулся, отыскивая взглядом губернатора. И увидел, что Курганов под руку с Шишмарёвым поднимаются на сцену. Следом за высокими гостями, отстав на три шага и сохраняя почтительную дистанцию, сопел, шагая вверх по деревянным ступенькам на правах хозяина праздника, глава Зеленоборского района Пётр Петрович Талканов.

А хор на подмостках наяривал с притопом, прихлопом и присвистом:

Некому берёзу заломати,

Некому кудряву заломати,

Люли, люли заломати,

Люли, люли заломати!

По взмаху ведущего — вертлявого молодого человека в белом концертном фраке, в галстуке-бабочке, певцы дружно захлопнули рты, и хор смолк разом.

А конферансье, подскочив к микрофону на стойке, гаркнул так, что его многократно усиленный мощными динамиками голос прокатился по окрестностям бора, вспугнув стаи птиц, и без того беспокойно кружащихся над оккупированной людьми поляной.

— Дорогие друзья! — восторженно завопил в микрофон ведущий. — Земляки и гости нашей славной зеленоборской земли! Начинаем фестиваль, посвящённый щедрым дарам нашей природы — чая и мёда! Слово для приветствия участников фестиваля предоставляется губернатору Южно-Уральской области Курганову Александру Борисовичу!

И первым захлопал в ладоши, повернув растянутое в умильной улыбке лицо в сторону как раз поднявшихся рука об руку на подмостки Курганова и Шишмарёва.

Следом на сцену, стуча каблуками по деревянному настилу, шустренько вспорхнула Барановская и вручила губернатору бордовую папочку с тиснёным золотым орлом на обложке — с текстом выступления, надо полагать, старательно и воодушевлённо написанным вчера Дымокуровым.

Всучив главе региона «речёвку», Надежда Игоревна также скоренько, покачивая бёдрами, спустилась к подножью сцены, в толпу, оказавшись невзначай рядом с Глебом Сергеевичем. А тот потянулся, привстал на цыпочки, чтобы из-за маячивших впереди голов публики лучше видеть своего босса. А заодно в очередной раз послушать, как звучат его, Дымокурова, умозаключения, рождённые в тиши кабинета, в устах губернатора, на забитой плотной толпой народа лесной поляне. Тем более что накануне осенило ввернуть в текст выступления удачный пассаж о двойном празднике, отмечаемом сегодня, посвящённом дарам природы. И тем, что дарит она нам в виде своих плодов на земле: грибов, ягод, цветов, душистого мёда. И тем, что сокрыты до поры в её недрах, здесь, в Заповедном бору, в виде залежей нефти…

А тем временем Курганов, шагнув к микрофону, раскрыл папочку, глянул в неё, и объявил громогласно:

— Ну, здравствуйте, дорогие друзья!

Разумеется, никаких «ну» в выступлении прописано не было, это губернатор импровизировал так, порой отступая от повторения слово в слово текста, подготовленного спичрайтерами.

Поляна встретила это приветствие дружным рёвом толпы. Кто-то, явно разогретый продукцией местной «ликёрки», даже одобряюще свистнул.

— Сегодня, в эти августовские дни, на закате лета, — принялся между тем шпарить по написанному глава региона, — наш фестиваль «Чая и мёда» позволяет нам ещё раз вспомнить о том, как богата наша южно-уральская земля! — И выдал-таки пассаж, вписанный Глебом Сергеевичем: — Сегодня мы с вами отмечает как бы двойной праздник, посвящённый дарам нашей природы. И тем, что дарит она нам в виде своих плодов на земле, в виде грибов, ягод, цветов, душистого мёда. И тем, что сокрыты до поры в её недрах. Здесь, в Заповедном бору, в виде залежей нефти…

Народ на поляне дружно поаплодировал, а Дымокуров качнул головой утвердительно, так, мол…

Однако Курганов внезапно оторвался от текста и вперил взгляд, утяжелённый линзами очков, прямо в толпу.

— Вот вы, все собравшиеся здесь, скажите мне откровенно: что мы все с вами любим?

Глеб Сергеевич аж подпрыгнул на месте. Ничего подобного в тексте выступления и близко не было!

Поскольку губернатор замолчал, явно ожидая от публики ответа на свой вопрос, кто-то из толпы крикнул несмело:

— Родину?!

— Детей! Родителей! — послышалось с разных сторон. — Природу!

— Президента, его партию и правительство! — гаркнул какой-то шутник, и народ покатился от смеха.

Однако Курганов оставался серьёзен. Подняв предупредительно руку с захлопнутой папочкой и дождавшись тишины, он произнёс строго:

— Все мы с вами любим деньги. И чем больше их будет у нас, тем лучше. Если я завтра вам денег на образование, здравоохранение, культуру вот эту, — махнул он рукой в сторону хора у себя за спиной, — не выделю, вы же меня с порохами сожрёте! Здесь кто-то сказал: мы любим природу. Да что это, вашу мать, за природа?! — он в сердцах обвёл взглядом окружающее пространство. — Лес, мрак, запустение. Летом жара несусветная, суховеи. Зимой холод собачий, пурга, метели… Я на Мальдивах был — вот где природа! Океанские волны, золотой песок, пальмы, круглый год — лето… Эти, чёрные, как их… мулаты, шустрят. Всё подадут, поднесут… Вот где жить надо, а не здесь, в краю ссыльных и каторжных, в забытой богом степи! И, выкачав нефть здесь, мы продадим её, и получим деньги. И поедем на Мальдивы. То есть это я, конечно, поеду. Виллу я там себе уже приобрёл, теперь яхточку прикупить хочу… А вы, засранцы, можете оставаться здесь. Со своей долбанной любимой природой…

Толпа, обомлев, внимала.

Барановская, обернувшись к Дымокурову, прошипела змеёй, которой наступили на хвост:

— Ты чего ему опять там понаписал, гад?!

Но Глеб Сергеевич только лупил на неё глаза полуобморочно, и пожимал плечами.

Надежда Игоревна решительно врезалась, рассекая, как ледокол, толпу, и помчалась по свежеструганному настилу на сцену. Она неслась, уже не изящно постукивая каблучками, а грохотала по доскам, словно кобыла, взявшая с места в галоп, подковами.

Оказавшись рядом с губернатором, Барановская решительно оттеснила его высокой грудью от микрофона, запаленно дыша, крикнула срывающимся от волнения голосом:

— Спасибо, Александр Борисович! А сейчас слово предоставляется главе нефтяной компании Шишмарёву Руслану Анатольевичу!

А Дымокуров уже понимал обречённо: ну, конечно же, бабкин чай! Который, с её слов, заставляет говорить только правду! Но ведь и нефтяник тот чай прихлёбывал…

Глеб Сергеевич, выйдя в первый ряд публики, попытался обратить на себя внимание Барановской, подскакивая, размахивая руками, складывая их крестом над головой — нельзя, мол…

Однако Шишмарёв, напыжившись, втянув отвислый живот, уже замер у микрофона.

— Раз… раз… раз… — произнёс он, приблизившись к нему губами, и постучал указательным пальцем по рифлёной поверхности. А когда динамики отозвались громко скрежещущим звуком, разнёсшимся далеко по поляне, сообщил удовлетворённо: — Работает! — и, приосанившись, заявил: — А я с нашим уважаемым губернатором не согласен. Ну что там он нашёл, на этих Мальдивах? Провинция, мировые задворки. Я предпочитаю Швейцарию. У меня замок в Лозанне. А ежели, к примеру, искупаться надумаю — в Майами лечу. Вот где отдых! Вот где цивилизация! Ещё года два поработаю, здесь месторождение выкачаю, и насовсем в те края переберусь… — Шишмарёв закатил глаза мечтательно. А потом продолжил: — А вот насчёт денег Александр Борисович прав. Все их любят, включая его самого. Если б вы знали, сколько финансов мне пришлось в столичные ведомства перетаскать, чтобы добычу нефти здесь, в Заповедном бору, запустить! Не в портфелях, не в кейсах-«дипломатах» носил. В чемоданах неподъёмных на роликах в кабинеты закатывал! Да не в рублях, а в долларах или евро! И вот этот вот праздничек, — ткнул он пальцем в толпу на поляне, — мне тоже недёшево обошёлся…

Талканов только крякнул при этих словах нефтяного магната. Ну, конечно же, с нефтяников денежки на организацию праздника стрясли заранее, он даже знал, кто именно, стряс. А все расходы на торжества в итоге ему, главе района, пришлось на своём горбу вывозить, за счёт муниципального нищенского бюджета…

Народ на поляне безмолвствовал, ошарашенный.

А Барановская уже вклинилась между Шишмарёвым и микрофоном, объявила, выкатывая глаза от ужаса, следующего выступающего:

— Слово предоставляется главе Зеленоборского района Петру Петровичу Талканову!

Тот, понимая, что происходит что-то из ряда вон выходящее, сменив нефтяника у микрофона, застыл живым изваянием.

Надежда Игоревна, склонившись, зашипела ему яростно в ухо:

— Скажи, скажи хоть что-нибудь, твою мать!

Пётр Петрович, оглядевшись по сторонам беспомощно, проблеял:

— Мы, зеленоборцы, э-э… все, как один…

И замолчал, судорожно нашаривая листок с текстом приветствия, затерявшийся в каком-то из многочисленных карманов костюма.

— Боремся с зеленью! — озорно подсказал из толпы кто-то.

— Ради зелени долларовой! — подхватили на другом конце поляны.

Народ захохотал, кто-то опять засвистел — пронзительно, с переливами.

Глава района, окончательно стушевавшись, отступил в сторону и втянул голову в плечи.

Руководитель народного хора, пытаясь заполнить хоть чем-то непредвиденную заминку, дал отмашку, и артисты, всё это время терпеливо простаивающие за спинами высокого начальства, рявкнули многоголосо и угрожающе:

Как пойду я в лес погуляю,

Белую берёзу заломаю!

Люли-люли заломаю!

Люли-люли заломаю!

Потоптавшись, именитые гости стали гуськом спускаться со сцены, на которой металась, стремясь восстановить хоть какой-то порядок, Барановская.

Она подскочила к руководителю хора:

— Ну-ка скомандуй своим, пусть заткнутся!

Потом бросилась к ведущему:

— Что там дальше у тебя по сценарию? Поэт? На хрен поэта! Объявляй перерезание ленточки!

И помчалась вслед понуро уходящему под улюлюканье толпы губернатору.

Ведущий, не сводя замороченного взгляда с папочки со сценарием, приблизился к микрофону и стал читать с выражением, хорошо поставленным голосом:

— А сейчас, друзья, наступает самый волнительный момент. Губернатор области и генеральный директор Южно-Уральской нефтяной компании перережут ленточку на первой буровой установке. И тем самым дадут старт добычи чёрного золота в Заповедном бору!

Глебу Сергеевичу, с ужасом наблюдавшему за происходящим на подмостках, показалось вдруг, что земля ощутимо дрогнула у него под ногами. И было с чего! То, что случилось, то, что несли со сцены Курганов и Шишмарёв, да ещё при такой массе народа, в присутствии телекамер, было немыслимым и кошмарным!

Дымокуров завертел головой, ища взглядом губернатора и его свиту.

Увидел, что они обособленной группкой направляются к просеке. Поспешил, расталкивая плечами толпу, следом.

Если б он знал тогда, что настоящий кошмар и ужас только ещё начинаются!

31

Неожиданно по всей поляне разнёсся оглушительный, всё возрастающий треск и рёв.

Испуганно оглянувшись, Глеб Сергеевич увидел целую колонну из двух десятков байкеров, медленно рассекающих на грохочущих мотоциклах толпу.

В авангарде процессии, крепко держась за хромированный руль, восседал на завывающем истошно металлическом монстре батюшка в неприлично задранной до бёдер, развивающейся рясе, с огромным золотым крестом на груди.

— Нас приветствует колонна православных байкеров во главе с настоятелем храма отцом Александром Истоминым! — восторженно завопил ведущий на сцене. — Батюшка освятит и благословит, словом Божьим начало разработки нефтяного месторождения!

Байкеры, газуя так, что закладывало уши, чадя выхлопными газами, пристроились позади губернаторской свиты и покатили медленно в направлении нефтяной вышки.

Глеб Сергеевич только успевал крутить головой, пытаясь уследить за тем, что происходит вокруг.

Плотная толпа на поляне качнулась, словно жидкое варево в передвинутой неосторожно тарелке, грозя плеснуть через край. Народ не понимал, нужно ли ему шествовать следом за губернатором и байкерами, молотящими лишёнными глушителей мотоциклетными двигателями, или оставаться у сцены, где продолжало развиваться какое-то действие.

А ведущий тем временем объявил:

— А сейчас свои поздравительные стихи нефтяникам прочтёт известный южно-уральский поэт Ферапонт Сбруев!

Микрофоном завладел обряженный по торжественному случаю в старомодный, будто с чужого плеча, тёмно-синий костюм пожилой мужчина с всклокоченными остатками седой шевелюры на голове.

Он прохрипел голосом удавленника, усиленного благодаря динамикам, на всю поляну:

— Стихи. Новые. Только что написанные. — И оглядел победно с высоты сцены колышущийся людской прибой у своих ног.

— Давай, шпарь! — подбодрили его в толпе.

Однако Глеб Сергеевич слушать поэта, конечно, не стал. Он пробирался, не слишком вежливо расталкивая всех, оказавшихся на пути, вдогонку за губернатором.

Между тем небо над поляной нахмурилось вдруг, будто грозовая туча наползла, но вместо грома и молнии оттуда, с небес, раздался многоголосый гвалт.

Дымокуров задрал голову, и увидел, что под облаками над бором творится что-то невообразимое.

Тысячи и тысячи самых разных птиц — от ворон и сорок, тетеревов и ястребов, до крохотных пичужек — стрижей, ласточек, воробьёв и синичек, сбившись в огромную стаю, заслонили всё небо, закружились, каркая, чирикая и свистя над головами встревоженной публики на поляне. Не нападали пока, как в известном киноужастике Хичкока, но то и дело срывались в стремительном пике, вились над толпой вполне угрожающе.

Подивившись мимоходом такому необыкновенному поведению птиц, Глеб Сергеевич рванул быстрее, нагоняя губернатора.

Чиновник прошагал, спотыкаясь о бревенчатый настил, мимо колонны байкеров, сплошь затянутых в чёрную кожу, украшенных металлическими нашлёпками, цепями, какими-то амулетами и висюльками, в рогатых шлемах с тонированным забралом, за которыми невозможно было разглядеть лица, с разноцветными, сине-зелёно-красными татуировками на обнажённых мускулистых плечах, и поравнялся с отцом Александром.

Тот гордо восседал на новеньком, хромированном «Харлее Девидсоне», и, судя по всему, как раз собирался спешиться, дабы приступить к своим церковным обязанностям.

Губернатор в обнимку с гендиректором нефтяной кампании, с отставшей от них на пару шагов Барановской шествовали неторопливо к буровой по сочащимся смолой, словно истекающим кровью брёвнам. Будто алчные и безжалостные завоеватели древних времён по телам поверженных и выложенных в ряд защитников приступом взятой цитадели, ступали.

Надежда Игоревна на каждом шагу застревала высокими каблуками в щелях между стволами, с видимым усилием выдирала шпильки, грозя и вовсе сломать, и оттого ли, а может быть, из-за дурацких, недопустимых речей своих боссов со сцены, лицо её было перекошено яростью.

Следом за этой троицей волоклось ещё человек пять из «ближнего круга» главы региона, включая ошалевшего вконец Талканова, мельтешили, то ломясь сквозь бурелом по обочине гати, то забегая вперёд в поисках нужного ракурса, десяток журналистов с фотоаппаратами и телекамерами.

Здесь же, впервые за всё время пребывания на поляне, Дымокуров увидел и человека в чёрном. Люций Гемулович, низко надвинув на глаза шляпу, шёл следом, чуть поодаль от свиты, умудряясь оставаться, несмотря на своё вычурное одеяние, неприметным в этой толпе.

Глеб Сергеевич, нагнав, наконец, пристроился к губернаторской свите.

До вышки оставалось всего два-три десятка шагов. Отчётливо видно было и само громоздкое, абсолютно чужеродное здесь, в лесу, металлическое сооружение, и лёгкая оградка из сетки рабицы вокруг, с воротами, перечёркнутыми ярко-алой лентой, которую и надлежало торжественно рассечь губернатору.

Возле вышки, словно солдаты на боевом посту, в ожидании высокого начальства застыли рабочие, буровики, надо полагать, в новеньких спецовках и жёлтых, как подсолнухи, касках на головах.

А надо всем этим неистовали в небе, нависнув грозовой тучей, кричали, метались отчаянно, стаи бесчисленных птиц, да разносился далеко вокруг поляны усиленный динамиками голос поэта Сбруева, истошно орущего в микрофон:

Мы нефтяников поздравляем,

И всего, трам-там-там, им желаем!

Внезапно вся разношерстная процессия во главе с губернатором остановилась, замялась почти уже перед самой вышкой.

Кто-то встал у неё на пути, перегородив устланную стволами сражённых деревьев просеку.

Глеб Сергеевич с удивлением узнал обитателей антикварной усадьбы.

Они стояли рядком. По центру, привычно опершись на трость с серебряным набалдашником, возвышалась Василиса Митрофановна. По левую и правую руку от неё, набычившись, застыла с угрожающим видом вся дворня — Еремей Горыныч, Яша Лесной, баба Ягода, Семён с Соломоном, Марья-искусница.

Какой-то шнырь из губернаторской свиты выскочил вперёд, замахал руками, словно мух отгоняя:

— Граждане! В чём дело?! Освободите сейчас же проход!

В этот момент из-за спин обитателей усадьбы, косолапо переваливаясь, вышел медведь — Потапыч. Он уселся по-собачьи посреди просеки, и принялся добродушно рассматривать губернаторского шныря.

— Медведь! Уберите медведя! Полиция! — завопил тот, малодушно отступив и спрятавшись за главу региона.

Курганов с Шишмарёвым в изумлении обозревали возникшее вдруг на пути препятствие.

А вот Барановская, и до того прибывавшая в ярости, вовсе впала в бешенство.

Размахивая кулаками, она бросилась на Потапыча:

— А ну пошёл вон, гнида! И вы все, — завизжала она на родственничков Дымокурова. — Вон! Прочь с дороги!

Впрочем, беснующаяся вице-губернатор не произвела никакого заметного впечатления на защитников бора.

Василиса Митрофановна подняла свою трость, и концом её указала кому-то на замявшуюся процессию.

Глебу Сергеевичу даже почудилось, что из конца трости блеснул, рассекая пространство, тонкий, как вязальная спица, луч зелёного цвета.

Однако никакого видимого урона ни губернатору, ни его свите, он не нанёс.

Зато вокруг начало твориться что-то невообразимое.

Прервав на полуслове распалившегося, продолжавшего выкрикивать какие-то рифмы поэта Сбруева, хор грянул вдруг со сцены с залихватским притопом и присвистом что-то похабное, даже кощунственное:

У попа была коза,

Через попу тормоза!

Он на ней дрова возил,

Через попу тормозил!

Дымокуров, оглянувшись, увидел, как вскинулся негодующе притормозивший аккурат позади него на своём «Харлее Девидсоне» батюшка, однако мотоцикл под ним вдруг затрепетал, начал расплываться зыбко, терять очертания, шевелиться, словно живой.

И в ту же секунду стало абсолютно очевидным, что священник и впрямь сидит верхом на козе — настоящей, крупной, живой, крепко ухватив её за рога.

А хор между тем наяривал, задорно топоча по настилу сцены:

В попу семечка попала,

Тормозить коза не стала.

Поп наладил тормоза,

И поехала коза!

А реальная коза под батюшкой, словно выйдя из оцепенения, взбрыкнула, встала на дыбы возмущённо, и отец Александр, не удержавшись, кубарем скатился с неё в кусты, на обочину.

И секунду спустя вся колонна сопровождавших его байкеров завизжала вдруг разом истошно, распалась, исчезла, а с места, где вот только что стояли, рокоча грозно двигателями, мотоциклы, во все стороны бросилось с отчаянным хрюканьем два десятка грязных, толстых, щедро откормленных свиней мясосальной породы.

А с небес вдруг закапал, зашелестел, задевая за ветви хвои, дождь.

Крупная, тяжёлая капля упала на макушку Глеба Сергеевича, следующая шлёпнулась на плечо.

И мгновенно на этом месте расплылось серовато-белое, похожее на известь, пятно.

Чиновник в недоумении глянул вверх. И сейчас же на лицо ему хлынули струйки этой тёплой, едкой субстанции.

Это птицы, опорожняясь на лету разом, словно по команде, заливали из поднебесья помётом всех собравшихся на поляне людей.

А те, не поняв ещё, что к чему, прикрывали руками испуганно головы, многие бросились под защиту крон уцелевших сосен.

Во всеобщей сумятице Глеб Сергеевич успел разглядеть, что губернатор, нефтяной магнат и Барановская застыли посреди просеки. Их деловые костюмы, залитые густыми потоками помёта, стали напоминать зимний чёрно-белый камуфляж, в котором отправляются в тыл врага войсковые разведчики. Здесь же, сохраняя спокойствие и надвинув поглубже на лоб некогда чёрную, а теперь, словно побелкой выкрашенную, шляпу, застыл и Люций Гемулович.

А вот противники их, дворня из усадьбы во главе с Василисой Митрофановной, вовсе не страдали от низвергнувшихся с небес аномальных осадков. Потоки птичьих испражнений обрывались резко в нескольких метрах от сплочённой группы защитников бора, будто прикрытых прозрачным, не видимым стороннему взору гигантским зонтом.

— Боже вечный, избавляющий человеческий род от плена диавола! Освободи рабов твоих от всякого действия нечистых духом! — донеслось вдруг до Глеба Сергеевича.

Оглянувшись, он увидел отца Александра, вставшего во весь рост. Не обращая внимания на зловонные потоки, щедро поливающие его сверху, он молился нараспев, осеняя пространство вокруг себя большим золотым крестом.

— Повели злым и нечистым духам и демонам отступить от души и тела рабов твоих, не находиться и не скрываться в нём. Избави мя от всех навет вражьих, всякого колдовства, волшебства, чародейства…

Священник молился истово, и Глеб Сергеевич, давно махнув рукой на испорченный безнадёжно нечистотами парадный костюм, застыл поодаль, и пальцы его, сами собой сложившиеся в троеперстие, крест-накрест коснулись груди.

А голос отца Александра становился всё слышнее, твёрже, он грохотал, возносясь и перекрывая вопли ужаса, истерический визг и безумный смех, доносящиеся со всех концов атакованной небесами поляны.

— Да разрешится всякое диавольское наваждение и в горах, и в пропастях земных, и в корне дерева, и в листиях растений, и в траве и в кусте… — став даже будто выше ростом, рокотал нараспев батюшка. — Да разрешится всякое злое диавольское умышление против человека и в морских гадах, и в животных, и в птицах!

В руках батюшки появилась объёмистая фляжка, расписанная крестами, ликами святых по голубой глазури, и он принялся щедро плескать её содержимое, окропляя святой водой пространство вокруг себя.

Отец Александр явно целил в стоящих посреди просеки живым щитом, сурово насупившихся обитателей усадьбы, которых счёл источником всех обрушившихся на участников празднества бед и дьявольских наваждений.

Однако до них было далеко, и капли святой воды долетали в основном до губернатора и его свиты, всё ещё топчущихся в растерянности на поверженных брёвнах.

— Господи! — воззвал громогласно батюшка. — Силою благодати твоея отврати и удали всякие злые нечестия, действуемые по наущению диавола. Возврати их обратно в преисподнюю! Аминь!

И в тот же миг содрогнулась окрест земля. Штормовой порыв ветра прошёлся по вершинам деревьев так, что вековые сосны заскрипели, застонали и согнулись в дугу. Брёвна, устилавшие путь к нефтевышке, зашевелились вдруг, стали приподниматься и проваливаться вразнобой, словно кто-то гигантский, невидимый, на них, как на клавишах рояля, играл.

Но ни один волосок на голове, ни одна складочка одежды защитников бора не шевельнулась под порывами бури. Они стояли всё так же твёрдо, незыблемо, и вокруг них словно сияние в воздухе разливалось, прикрывая и отгораживая надёжно от воцарившегося вокруг смятения и ужаса невидимым защитным силовым полем.

А вот Люций Гемулович вскрикнул вдруг жалобно под каплями святой воды, будто на него расплавленным металлом плеснули, стал уменьшаться стремительно, таять, словно кусочек сахара-рафинада в крутом кипятке.

Глеб Сергеевич увидел, как человек в чёрном, издав какой-то запредельный для уха, ультразвуковой, вполне вероятно, свист, превратился в гигантскую летучую мышь. И метнулся, расправив плащ-крылья, в чащу бора, слепо шарахаясь в полёте от встающих на его пути стволов сосен, и исчез там, в лесном сумраке.

И опять с пронзительным стоном и скрежетом содрогнулась, и даже сдвинулась куда-то в сторону земля под ногами Дымокурова. Он рухнул на четвереньки, не устояв, и по-собачьи побежал, шустро перебирая руками и елозя по жёстким брёвнам коленями, к отцу Александру, под защиту Божьего слова.

А тем временем гать разверзлась вдруг, разъехались, раскатились по сторонам поверженные стволы, а из недр под ними, из возникшего в долю секунды на их месте провала, пучась, тяжело ворочаясь и пузырясь, попёрло нечто, дягтярно-чёрное, со зловонным запахом сероводорода, смолистое.

Губернатор Курганов, нефтяник Шишмарёв, сопровождавшая их Барановская, провалившись по пояс, беспомощно барахтались, как в трясине, в этой аспидно-чёрной, вязкой субстанции.

Надежда Игоревна, перепачкавшись в нефти с головы до ног, ставшая похожей на скандальную афро-американку, ещё и осыпала при этом пространство вокруг себя отборной площадной бранью.

И выходило так, что в преисподнюю проваливались совсем не те, на кого, по неразумению, обращал первоначально отец Александр свою молитву.

А Глеб Сергеевич, в ужасе зажмурив глаза, как раз в этот момент погрузился в спасительное беспамятство…

Эпилог

«На минувшей неделе в Зеленоборском районе близь села Колобродово должно было состояться знаменательное для всей Южно-Уральской области событие. Здесь планировался ввод в эксплуатацию первой нефтяной вышки, призванной встать у истоков бурного потока «чёрного золота», который намеревались добыть специалисты нефтяной отрасли из недр Заповедного Бора.

В торжественном мероприятии, совпавшим по времени с традиционным для нашего региона культурно-этнографическим фестивалем «Чая и мёда», который не первый уже год проводится в эти августовские дни, приняли участие, губернатор области Александр Борисович Курганов, глава нефтяной компании Руслан Анатольевич Шишмарёв…»

Глеб Сергеевич, пошелестев страницами газеты «Вестник Южного Урала», тяжко вздохнул. Он уже не в первый раз перечитывал этот материал, размещённый сразу, по горячим следам потрясшего всю область события, и всякий раз удивлялся, какое простое, вполне научно-обоснованное объяснение нашёл журналист Анатолий Цепопесов тому невообразимому происшествию, свидетелем которых стал Дымокуров.

Поправив очки на носу, Глеб Сергеевич продолжил чтение.

«Однако развернуться в полную силу долгожданному в народе празднику помешала стихия. Случилось явление, достаточно редкое, почти невероятное для нашего степного края. На территории Зеленоборского района произошло землетрясение, эпицентр которого находился на территории Заповедного бора. Как утверждают учёные, довольно сильное, равное примерно пяти баллам по шкале Рихтера.

Своеобразными предвестниками грядущей сейсмической катастрофы стали птицы. Многие из тех, кто собрался на праздник, обратили внимание на необычность в их поведении. Птицы сбились в гигантскую стаю, кричали, проявляли агрессивность, словно пытались настойчиво предупредить людей о надвигающейся опасности.

Впрочем, в результате серии толчков, прокатившихся по лесному массиву, никто серьёзно не пострадал. Жертв и разрушений землетрясение не вызвало.

Чего не скажешь о работниках нефтяной отрасли. Им стихия нанесла довольно значительный ущерб.

Дело в том, что в результате тектонических сдвигов земной коры, спровоцировавших землетрясение, залегавшие в недрах лесного массива нефтеносные пласты опустились на значительную, недосягаемую пока для современных способов разработки месторождений, глубину. Что сделало добычу нефти в Заповедном бору нерентабельной, да и технически невозможной…»

Глеб Сергеевич, аккуратно свернув, отложил газету.

С момента того кошмара, в который вылился для всех участников безобидный, в общем-то, фестиваль «Чая и мёда», призванный, по задумке организаторов, хоть как-то отвлечь народ от тягот повседневного бытия, пустеющих кошельков и полок холодильников, настроить «на позитив», прошло уже две недели.

Впрочем, ужас, обрушившийся в тот день на поляну Заповедного бора, оказался с научной точки зрения вполне объясним природным катаклизмом — землетрясением. Да, явлением довольно редким в степных краях, но вовсе не мистическим.

А поскольку поступлений нефтяных сверхдоходов в областную казну теперь не предвиделось, губернатор развернул компанию по экономии бюджетных средств.

И показательно начал с себя, точнее, со своего аппарата. А потому должность советника, ту самую, что занимал с недавних времён Дымокуров, сократили.

Так что Глеб Сергеевич вновь оказался на пенсии.

Времени в его распоряжении было предостаточно.

Конец августа выдался особенно знойным, душным от повисшего над городом автомобильного смога. Солнце за день раскаляло крыши, бетонные и кирпичные стены домов, асфальт на дорогах и тротуарах до такой степени, что казалось, будто находишься внутри натопленной жарко гигантской печи.

Последний скверик в микрорайоне, где обитал Дымокуров, снесли, безжалостно срыв бульдозерами деревья, кустарники, травку, закатав освободившееся пространство асфальтом под очередную автопарковку.

Так что гулять теперь Глебу Сергеевичу было решительно негде.

А потому он сидел безвылазно большую часть дня на своём четвёртом этаже, выращивал на балконе чахленькие комнатные цветочки, смотрел телевизор да почитывал газетки, которые ему время от времени бесплатно подбрасывали в почтовый ящик.

Иногда по ночам он просыпался от шума сосен, скрипа раскачиваемых ветром стволов, вновь ощущая себя там, в бору, но наваждения проходили быстро. Он успокаивался, накапав из пузырька, стоявшего ради таких случаев на прикроватной тумбочке, в рюмочку корвалола, и вскоре вновь засыпал безмятежно.

Потому что отныне жизнь его протекала тихо, размеренно, предсказуемо. И небыло в ней больше неожиданностей, происшествий, и, слава тебе, Господи, никаких необъяснимых чудес.

Часть вторая

Пролог

Блаженны верующие! Атеисты могут им только завидовать. Картина сотворения мира для воцерковлённого человека предельно ясна и поэтапно описана в Библии.

А сказано там, что когда-то вся Вселенная была тьмой и хаосом. Но Бог не хотел, чтобы всё оставалось так, и за шесть дней сотворил мир.

Сотворил небо и землю. И свет, отделённый от тьмы. И твердь, и моря и сушу, и Солнце, и Луну, и звёзды.

Потом — всякую душу животных пресмыкающихся, и птицу пернатую, и скотов и гадов, и тварей земных.

А в заключение сотворил Бог человека по образу и подобию своему, чтобы он владычествовал над рыбами морскими, над птицами небесными, и над скотом, и над всею землёю, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И всё бы ладно, особенно насчёт нашего, человеческого, самим Господом предначертанного владычества над всей живностью, лесами, полями, водными ресурсами и недрами на планете Земля, но возникают вопросы.

Если Бог создал нас по образу и подобию своему, значит ли это, что он — вылитый человек? Например, этакий старичок с курчавой бородой, проплешиной на макушке, в длиннополом хитоне, из-под которого торчат босые пятки, каким изображал его датский художник-карикатурист Херлуф Бидструп?

И где обретался Бог до поры, пока не сотворил твердь, и моря, и сушу? И для чего, в конце концов, он создал и нас, грешных, как приложение к этому миру?

Нет ответа.

«Нужно просто верить!» — призывает церковь.

Однако пытливый ум человеческий додумался до иной, научно обоснованной, картины сотворения мира.

Впрочем, и она, на мой взгляд, не менее загадочна и сомнительна, чем библейская.

Судите сами.

Да, утверждает наука, соглашаясь с Библией, первоначально во Вселенной царили тьма и хаос, хотя и Вселенной в нашем понимании тогда не существовало.

И в этом беспредельном нечто парил некий крохотный сгусток, стремящаяся к нулю по своим размерам точка, которую ни в какой сверхмощный электронный микроскоп разглядеть было бы невозможно. При этом частица-крохотуля эта обладала сверхплотностью, сконцентрировав в себе гигантскую, непостижимую нашим разумом, энергию.

А потом состояние равновесия, в котором пребывала чудо-частица, называемое сингулярностью, опять же по неизвестным причинам, было нарушено.

И сверхплотная исчезающе малая точка бомбанула так, что из продуктов её распада, осколков образовалось огромное количество галактик, и Вселенная в нынешнем виде.

Чтобы оценить масштабы этого явления, напомню, что учёные утверждают: только в наблюдаемой нами части Вселенной насчитывается 170 миллиардов галактик! Включающих в себя, в свою очередь, десять в двадцать четвёртой степени, или септиллион звёзд!

Ничего себе, частичка?!

Правда, на создание Вселенной в её нынешнем виде ушло уже не шесть дней, а пятнадцать миллиардов лет, которые минули сначала начал, с момента, названного учёными Большим взрывом.

А планета Земля возникла четыре с половиной миллиарда лет назад.

И опять в этой теории Большого взрыва всё мутно, непонятно, на мой, обывательский взгляд, шито белыми нитками, притянуто за уши.

Что за микроскопический сгусток суперэнергии такой? И где, чёрт побери, он до поры до времени болтался, тем более что согласно всё той же теории, ни времени, ни пространства в физическом смысле до Большого взрыва вовсе не существовало?

Вот и выходит так, что мы, обладающие разумом люди, не знаем по-прежнему основы основ. Не представляем, с чего, собственно, всё началось, от чего, зачем и когда закончится?

Так и живём, не ведая ни цели своей, ни происхождения, плывём в безбрежном космическом пространстве без руля и ветрил.

И, похоже, что неосведомлённость, неопределённость эти, невежество и отсутствие сверхзадачи играют в судьбах человечества самую роковую роль.

Впрочем, те же досужие учёные подсчитали, что только в нашей галактике под названием Млечный путь имеется до десяти миллиардов (!) подходящих для возникновения жизни планет. И лишь законченный самовлюблённый эгоист, коим и является в массе населяющее планету Земля человечество, может высокомерно верить в свою уникальность.

Так что Мирозданию, Природе, Богу, как угодно назовите Творца всего сущего, есть из чего выбирать. И экспериментировать, моделировать и опробовать самые разные варианты разумной жизни.

1

Если вы живёте размеренно, неторопливо и предсказуемо, как всякий пожилой человек, невзыскательный быт которого давно устоялся, не сулит неожиданностей, вроде не запланированных визитов, то вас, несомненно, не может не обеспокоить стук в дверь.

Тем более, в два часа ночи. Да ещё в дверь балкона квартиры, расположенной на четвёртом этаже старой «хрущёвки», где на протяжении последних сорока лет проживал бессменно отставной госслужащий Глеб Сергеевич Дымокуров.

Впрочем, относительно недавно, год назад, в его размеренном житие-бытие случился краткий период, основательно выбивший из колеи заслуженного пенсионера, ветерана чиновничьего труда.

История с неудачным наследством умершей якобы, а затем воскресшей таинственным образом тётушки, обретавшейся в антикварном имении в Заповедном бору, стоила ему расшатанных нервов, здоровья. А, главное, поколебала его железобетонную веру в раз и навсегда установленный миропорядок, в котором нет места всяческой чертовщине и чудесам.

Но время, как известно, лечит и более глубокие душевные раны. И теперь, год спустя, приключения те в значительной мере стёрлись из памяти Дымокурова, а жизнь вошла в привычное, рациональное русло.

И вот опять?!

Ну, скажите на милость, кто способен стучаться, причём довольно бесцеремонно и требовательно, в прикрытую на шпингалет от уличных шумов и ночной духоты дверь балкона на четвёртом этаже пятиэтажного дома?!

Глеб Сергеевич даже предположить боялся, кто бы это мог быть.

Ведь не жулик же, не грабитель, который предпочёл бы проникнуть в квартиру бесшумно, не предупреждая хозяина настойчивым стуком?

Однако, когда, облачённый в старомодную пижаму в бежево-коричневую полоску, заспанный, принялся дёргать заевший как назло шпингалет, Глеб Сергеевич уже наверняка знал, кто стоит по ту сторону двери.

Ну, конечно же, баба Ягода!

— Привет, племяш! — по-свойски поздоровалась она, перешагивая через порог, и волоча за собой подол тёмной застиранной юбки, невозмутимо, будто её визит в этот неурочный час сам собой, разумеется, прошлёпала босыми ногами мимо оторопевшего Дымокурова вглубь зала. — Я ступку свою там, на балконе оставила, — сообщила старушка. — Припарковалась тютелька в тютельку, заподлицо, в самую дырочку!

Отставной чиновник только крякнул с досады.

И потому, что за столько лет не удосужился, по примеру соседей, остеклить балкон, соорудив на нём лоджию. И потому, что не имел привычки, как многие, хранить на нём всякую рухлядь.

Что сделало бы невозможным парковку летающей бесшумно, как дельтаплан, ступы.

А вслух произнёс:

— Здрассьте, э-э… Ягода Митрофановна. Чем обязан?

Не удостоив его ответом, бабка прошлась по комнате, заглянула в приоткрытую дверь спальной, в прихожую, заметила удовлетворённо:

— А там, значится, у тебя кухня. И санузел совмещённый…

И, дёрнув для пробы рычажок на сливном бачке, который и до того барахлил, доломала его окончательно. Вода, излившись бурным потоком, побежала затем в унитаз непрерывной, нескончаемой струйкой.

Дымокуров только зубами скрежетнул. Это ж сколько водяной счётчик кубов намотает, пока этот агрегат починить руки дойдут!

— Да уж, хоромы у тебя не царские, — заключила старушка. — Ну ни чо! В тесноте, да не в обиде. — А потом повернулась к хозяину. — Один, стало быть, проживаешь?

— Увы, — развёл руками, будто чувствуя за собой какую-то вину, ответил Глеб Сергеевич.

Хотя, если признаться честно, одиночеством он вовсе не тяготился, и никакой своей ущербности по этому поводу не ощущал.

А потом, демонстрируя твёрдость и настойчивость, перешёл в наступление, не боясь показаться невежливым:

— Я спросил у вас, Ягода Митрофановна, с чем пожаловали? Полагаю, для такого… э-э… неурочного визита, у вас должны быть веские основания?

Не глядя на застывшего посреди зала с возмущённо поднятыми бровями племянника, бесшумно ступая по синтетическому паласу, бабка подошла к к укрытой стареньким, кое где проеденным молью пледом, тахте, опёрлась на неё обеими руками, надавила, заметив удовлетворённо:

— Мя-а-гонькая… — и, не оглядываясь на племянника, пояснила. — У тебя граммофон не работает.

— Граммофон? — изумился Дымокуров.

— Ну да, или как, бес её побери, эта штука на дверях подъезда, называется? Там ещё, если на кнопочку нажать, с жильцами по всему дому разговаривать можно…

— Домофон! — озарённо сообразил Глеб Сергеевич. — Домофон я на ночь выключаю. Чтобы всякие посторонние личности не беспокоили попусту. Нормальные-то люди, — многозначительно глянул он на Ягоду Митрофановну, — в ночную пору по гостям не ходят!

— Эт точно! — охотно согласилась старушка. И, продолжив осмотр жилища, притопнула босой ногой по паласу, а потом ладонью провела по узорчатому туркменскому ковру на стене, заключив: — Богато живёшь. Ишь, вся фатера в коврах. Одобряю!

Глеб Сергеевич только вздохнул в ответ яростно.

Коврами, по тогдашней, невзыскательной моде, лет сорок назад, стены квартиры увешала его жена. С тех пор они так и висели, как пылесборники — в зале, спальной, и за минувшие четыре десятилетия Дымокуров пару раз сподобился пройтись по прежнему свидетельству достатка советской семьи щёткой пылесоса.

— Так значит, домофон вас подвёл… — отставной чиновник не оставлял попыток вернуть разговор к цели ночного визита.

— Ну да, язви его, — согласилась баба Ягода, внимательно изучавшая безделушки на полках серванта — хрустальные вазочки, фужеры и рюмки, какие-то приблудные, дарёные в незапамятные времена фаянсовые статуэточки в виде балерин, рвущих залихватски меха гармонистов, собачек и белочек. — А Яков говорит: щас, дескать, замок электрический подломлю. У него и струмент подходящий всегда с собой. А потом решили, что негоже в чужом дому двери курочить…

— Так с вами ещё и Яков?!

— А то! Как же в таком деле без Якова? — подтвердила старушка, с удивлением трогавшая плоский плазменный телевизор. — Ишь, тонкий какой. Как блин! И чо, показывает?

— Кто? — удивился Дымокуров, а потом, сообразив, что вопрос бабы Ягоды относится к телевизору, сплюнул с досады: — Тьфу! Да всё, что угодно показывает. Это кабельное телевидение. Здесь сто каналов! Я говорю, Яков, чтоль, с вами?

— С нами, — рассеянно согласилась старушка, обозревавшая в этот момент чуть слышно шипевшую сплит-систему под потолком. — Со мной, Василисой Митрофановной и Потапычем. А это что за штукенция? Ух, ты, холодком-то как веет оттеда!

— С Потапычем?! Медведем, что ли?! — ужаснулся Глеб Сергеевич.

— С ним, окаянным, — кивнула баба Ягода, и как бы, между прочим, напомнила: — Ты этот… патефон-то включи. А то оне в подъезд попасть не могут. Чтобы, значится, в фатеру к тебе подняться!

Замороченный хозяин квартиры прошествовал на негнущихся ногах в прихожую. Год назад, вырвавшись, наконец, из имения, он решил, что навсегда распрощался с его обитателями. И вот — на тебе. Не было гостей, да вдруг нагрянули…

Лампочка на панели домофона с отключенным звуковым сигналом вовсю семафорила красным. Дымокуров нажал на кнопочку — раздалась отчётливо слышная в ночной тишине трель сработавшего электрозамка, а красный огонёк индикатора сменился зелёным.

На первом этаже подъезда послышались неторопливые, приближавшиеся неотвратимо шаги, будто статуя Командора, ступая тяжело и размеренно, поднималась.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении это оказались Василиса Митрофановна и Яков, хотя и таких гостей отставному чиновнику с лихвой хватало.

А вот главный сюрприз ждал впереди. Вернее, позади процессии. Там, вертя тревожно крупной башкой, с трудом шагая по ступенькам, тащился следом за Яковом огромный медведь.

Первым порывом Глеба Сергеевича было захлопнуть немедленно дверь, запереться изнутри на оба замка, а ещё на щеколду и навесную цепочку, и держать осаду, несмотря на умение Якова проникать сквозь любые запоры, до приезда полиции. Однако с бабой Ягодой, коварно десантировавшейся при помощи ступы в его надёжный ещё недавно тыл, что делать? Не взашей же старушку, доводившуюся ему родной тёткой, опять на балкон выталкивать?

А потому так и не решившийся ни на что Дымокуров, досадуя на свою интеллигентскую бесхребетность и мягкотелость, застыл в приоткрытых дверях столбом, и даже растянул в яростной гримасе сведённые судорогой губы, изображая что-то вроде улыбки.

— Уф-ф… — удовлетворённо выдохнула Василиса Митрофановна, ступив на порог. — Добрались, наконец. Давай-ка, Глебушка, с тобой расцелуемся! — Заключив заторможенного племянника в крепкие не по-женски объятия, она троекратно чмокнула его в одеревеневшие щёки. — Ну, со свиданьицем!

Глеб Сергеевич, как не был раздосадован бесцеремонным визитом, не мог не отметить, что тётушка одолела четыре этажа легко, без одышки, лишь раскраснелась слегка. И вообще, в брючном костюме песочного цвета, той же расцветки панаме, в кроссовках, она больше напоминала путешественницу, бесстрашно преодолевающую пустыни и сельвы с целью научных познаний, нежели старушку преклонных годов. И на клюку свою неизменную с серебряным набалдашником вовсе не опиралась, а несла, как самурайский меч, где-то подмышкой. За спиной её был прилажен рюкзачок вполне современного, молодёжного вида.

Яков для поездки в город подбором соответствующего костюма явно пренебрёг. Он вырядился всё в тот же, летний, в зелёно-коричневых пятнах, камуфляж, разве что малоношеный, да сапоги-бродни поменял на добротные, крепко сшитые, на толстенной резиновой подошве, солдатские берцы. На голову он нахлобучил панаму маскировочной расцветки, из-под которой торчали буйные, чёрные, без признаков седины, волосы, явно нуждающиеся в услугах парикмахера.

В одной руке Яков тащил огромный, как сундук, старомодный фибровый чемодан с металлическими уголками, перетянутый для верности брезентовыми, похожими на забытые теперь вожжи, ремнями. В другой сжимал поводок сыромятной кожи. Скользнув взглядом по поводку, Дымокуров обнаружил на другом конце Потапыча в собачьем ошейнике. Протиснувшись в прихожую, медведь уселся у самой двери на задние лапы, принюхиваясь и с любопытством взирая на встречавшего незваных гостей отставного чиновника.

— Э-э… милости порошу, — промямлил Глеб Сергеевич, отступая вглубь квартиры, словно защитник осаждённой крепости под безудержным натиском прорвавшихся-таки через крепкие ворота захватчиков.

Он с беспокойством глянул на кухню, откуда доносилось звяканье посуды, стук открываемых ящиков буфета, хлопанье дверцы холодильника — похоже, баба Ягода, как всякий воин десантник, уже потрошила на занятой территории склады и прочие заветные закрома.

Впрочем, оказалось, что старушка, сбегав на балкон, раскладывала по полкам съестные припасы, которые извлекала из двух объёмистых корзин, доставленных в город воздушным путём, в ступе.

— Ты, племяш, насчёт пропитания не беспокойся, — ворковала она, доставая из корзин разнообразную снедь. — Мы к тебе со своими харчами. Тут и сальце, и колбаска, и окорока, и солёности разные. Опять же, сметанка да маслице, сыр да творожок — как же без этого? Всё своё, с подворья, экологически чистое…

Глеб Сергеевич, по-прежнему пребывавший в растерянности, предложил гостям, указывая на тахту в зале:

— Присаживайтесь. Я только ума не приложу, где вас всех разместить. Придётся, наверное, кому-то на полу постелить…

Василиса Митрофановна, сняв кроссовки в прихожей, присела на краешек тахты, успокоила:

— Ты, Глебушка, не суетись шибко-то. Мы к тебе ненадолго. До утра. Ткнулись было в гостиницу, да нас с Потапычем туда не пустили. Говорят, с животными не селят…

— Сами они животные, козлы! — вставил в сердцах Яков. Он тоже разулся, расшнуровал, снял в прихожей берцы, и присел рядом с тётушкой, хмурясь на дырку в своём носке, из которого торчал вызывающе большой палец. — Потапыч — как человек. Больше их, козлов, понимает!

Дымокуров, собравшись, наконец, духом, и даже застегнув пуговицы на пижаме, что хоть в какой-то мере должно было придать ему официальный вид, оставшись на ногах, и возвышаясь, таким образом, над родственниками, вопросил строго:

— И что же вас, друзья мои, всех, так сказать, гамузом, да ещё с медведем на поводке, в город вдруг привело?

Василиса Митрофановна вздохнула:

— Беда у нас, Глебушка. И привело нас в город неотложное дело. Адвоката нужно навестить срочно, бумаги, документы то есть, кой-какие ему передать. Ну и, может, ещё какие-то… инстанции. Даже ума не приложу, куда обратиться-то…

Пожалуй, впервые за всё то время, которое знал Глеб Сергеевич тётушку, он услышал нотки растерянности в её обычно властном, с оттенком барственности даже, голосе.

— Выселяют нас из имения-то! — встряла заявившаяся с кухни баба Ягода. — Землю отбирают. Говорят, правов у нас на этот участок Заповедного бора нет. Стока лет были права, а теперь, вишь ли, нетути!

Василиса Митрофановна кивнула скорбно, подтверждая слова сестры:

— Если коротко, в общих чертах, выходит так, что в лесных массивах, а в заповедниках, национальных парках тем более, строительство домовладений запрещено категорически. И ведение на этих территориях различной хозяйственной деятельности, включая огородничество, сенокос, животноводство тоже запрещено. Оно, может, и правильно, коттеджей, турбаз разных по всему Заповедному бору столько понатыкали, только нашему-то имению уж сколько лет! Дом уж триста лет стоит, и на землю, что под ним, и ещё на гектар вокруг, купчая имеется, соответственно. С царских времён ещё! А только нынешние власти знать ничего не хотят. Выселяйтесь, говорят, немедля. Даже судебное решение на то состряпали. Давеча судебных приставов, полицию присылали. Ну, мы Еремея Горыныча, Марию, Семёна да Соломона на хозяйстве оставили, а сами сюда, в город — хлопотать.

— Господи, а медведь-то вам зачем? — не мог взять в толк Дымокуров. Он с опаской оглянулся на прихожую, где на синтетическом коврике остался сидеть, по-собачьи, подломив задние лапы, и смиренно опершись на передние, Потапыч. Разговор в гостиной зверя мало интересовал, зато он тянул носом в сторону кухни, где у расторопной бабы Ягоды уже скворчало что-то на сковородке, и громко, на всю квартиру, глотал слюну. — Вы, кстати, его покормить не забудьте, — напомнил озабоченно Глеб Сергеевич. — А то он с голоду ночью кем-нибудь из нас перекусит. Потапыч ваш, так я понимаю, медведь-то дикий, лесной, не дрессированный…

— Ты за Потапыча не переживай! — заступился за мехового приятеля Яков. — Он в обществе умеет себя вести. Мы с ним даже на утреннике в детском саду, в Колобродово, пару раз выступали. А взял я его с собой потому, что на нас ведь не только власть, но и бандиты местные наехали. Пообещали поджечь, ежели не освободим земельный участок. Мелочёвка, шпана, бакланы. Но пахан их здесь, в областном центре сидит. Вася Копчёный. Из воров, но нынешней формации. Из отмороженных. А от них, нынешних-то, что не по понятиям живут, всего ждать можно. Я ему здесь стрелку забил. Ну, а если не так что пойдёт, Потапыч, как силовая поддержка, и пригодится…

Глеб Сергеевич только вздохнул судорожно. Полиция, судебные приставы, бандиты, медведь, «стрелки»… Во что его на этот раз втягивают беспокойные родственнички?!

2

Из довольно сбивчивого рассказа Василисы Митрофановны, то и дело прерываемого эмоциональными репликами бабы Ягоды и междометиями Якова, из тех, что «запикивают» в телевизионном эфире, отставной чиновник понял, что дела у обитателей антикварной усадьбы и впрямь, как выражается Яков, «швах».

Документы, удостоверяющие право собственности обитателей усадьбы на дом с огородом и участком леса вокруг, давно устарели.

Постановление Зеленоборского волисполкома от 1923 года, закрепившее за гражданкой Ведуновой Василисой Митрофановной, учительницы колобродовской начальной школы, означенную недвижимость, утратили юридическую силу. А купчую от 1839 года, удостоверяющую собственность на тот же дом и участок леса некой Ведуновой Василисы Митрофановны, бабки, должно быть той, советской учительницы, вообще никто рассматривать не стал. Советская власть частное землевладение отменила, в нынешней пореформенной России закона о реституции, то есть возвращении бывшим собственникам утраченного в ходе «экспроприации» имущества, нет. Так что ценность эта купчая представляет сейчас разве что как экспонат местного краеведческого музея.

— Тута таперича так — что с воза упало, то пропало! — встряла по этому поводу баба Ягода.

А Яков скупо прокомментировал:

— Правовое государство у них, вишь ты, б… ять!

Согласно нынешним законам Российской Федерации, весь лесной фонд принадлежит государству, и в частной собственности находиться не может. А потому все незаконно захваченные участки леса вместе с возведёнными на них строениями подлежат безусловному изъятию и обращению в доход государства.

— Это законодательство призвано сохранить общенародное достояние — леса от несанкционированной вырубки, исключить пагубное влияние человеческого фактора на зелёные лёгкие нашей планеты, — пояснила Василиса Митрофановна.

— То есть, грубо говоря, за что вы боролись, на то и напоролись, — не удержавшись, съязвил Дымокуров.

Тётка скорбно поджала губы.

— Так-то оно, Глебушка, может, и правильно. А только, как всё у нас, исполняется по-дурацки. Наше имение, с экологически чистым хозяйствованием, изничтожить хотят. А на целые коттеджные посёлки толстосумов, турбазы, что нынче по всему Заповедному бору понатыканы самостроем, где и лес окрестный вырубается беспощадно, и дороги мостятся, и стоки грязные в чистую речку сливаются, власть как бы ни замечает. Потому что сама в тех коттеджах живёт, на турбазах тех отдыхает…

— Свирепость российских законов испокон веков компассируется необязательностью их исполнения! — выдала афоризм баба Ягода. — Да не в нашем случае!

— Компенсируется… — поправила её устало сестра.

— Ну да, я и говорю — конденсируется, — раздражённо от того, что её перебили, уточнила старушка. — И мы, как адвокат говорит, могли бы в нашей усадьбе ещё тыщу лет беззаботно прожить, и у властей руки бы до нас так и не дошли. Ежели бы на участок бора, на котором наше имение расположено, кто-то из большого начальства, или из богатеев, глаз не положил.

— Однако наш адвокат, Емельянов его фамилия, уверяет, что шанс выиграть дело в суде, отстоять имение, у нас есть.

— И вы этому Емельянову доверяете? — хмыкнул скептически Глеб Сергеевич.

— Он один из наших, — пояснила тётка. — Ну, вроде тебя. От… э-э… смешенного брака.

— Уж не Еремей ли Горыныч и там поспел? — с застарелой детской обидой безотцовщины вопросил Дымокуров. — Может быть, окажется, что мы с этим вашим Емельяновым — ещё и сводные братья?

— Нет, — покачала головой Василиса Митрофановна. — Там другая история. Может быть, я как-нибудь, будет время, её расскажу… — и со вздохом добавила: — Мало нас, единокровных-то. А потому, по большому счёту, все мы, кто есть — родственники. Стараемся вместе держаться. Он, как и ты, в Хранители не пошёл, захотел в миру оставаться, но помогает, чем может… А тебя мы не обременим, Глебушка, — продолжила она с мягкой улыбкой. — Завтра с утра съездим с бабой Ягодой к Емельянову, Яков с бандитами этими, будь они не ладны, повстречается, и домой. А сейчас, — оживилась она, — предлагаю поужинать, да поспать чуток. Чать, разместимся как-нибудь в хоромах твоих! Что там Ягода Митрофановна нам на стол собрала?

Час примерно спустя, после сытного, за полночь, ужина, состоявшего из деревенских деликатесов, вроде буженинки, сальца копчёного, колбаски домашней, грибков солёных, ну и, конечно же, маслица сливочного, творожка да сметанки, свеженьких, можно сказать, только-только из-под коровки, все и впрямь удачно разместились по комнатам.

Василиса Митрофановна с сестрой улеглись на кровати Дымокурова в спальной, Якову, заявившему, что он привык почивать без удобств, по-походному, постелили на полу в зале. В распоряжении Глеба Сергеевича осталась тахта. Ну а Потапыч, без кобеняжа уплёвший все объедки от ночной трапезы, сложенные для него в объёмистую миску, похлебав из унитаза чистой проточной воды, сопел удовлетворённо на коврике, среди туфель и ботинок, в прихожей.

И вот теперь отставной чиновник сидел в одиночестве на кухне, сумерничал, глядя в распахнутое настежь от духоты окно, а сон всё не шёл.

Город между тем тоже не спал, и жил своей особой, неприметной для большинства обитателей, ночной жизнью.

Катил куда-то по залитому огнями ксеноновых фонарей проспекту, торопясь по своим непонятным в такую пору делам, автомобильный поток, лишь слегка поредевший в сравнении с дневным.

Шагали торопливо припоздавшие прохожие. Тащились медленно, шатаясь и спотыкаясь, загулявшие пьяницы, умудряясь при этом громко, на всю улицу, скандалить с заждавшимися их жёнами по мобильному телефону.

Всё было, как всегда, когда и в прошлые ночи доводилось ему маяться от бессонницы. За исключением того, и он понимал теперь это отчётливо, что в его квартире спали, похрапывая слегка, уставшие от непривычных городских впечатлений, самые настоящие, правда, изрядно постаревшие, фольклорные персонажи. Василиса Премудрая, баба Яга и Леший.

Те самые, из народных сказок, дожившие непостижимым образом до наших дней. Существующие взаправду, хотя и несколько в ином виде, чем представлялось это по мифам.

И отставной чиновник, реалист до мозга костей, не знал решительно, что ему с этой правдой делать.

А ещё в его тесной прихожей спал, вздыхая и поскуливая порой по-щенячьи взаправдашний, из дремучего леса, а не цирковой какой-нибудь дрессированный, медведь. Воняющий, между прочим, на всю квартиру своей прелой, свалявшейся шерстью.

Тем не менее, Глеб Сергеевич и сейчас в своих размышлениях был далёк от всяческого рода чертовщины и мистики.

Те выпадающие из обыденной повседневной жизни явления, с которыми он столкнулся, прожив год назад пару недель в усадьбе родственников в Заповедном бору, имели, если крепко подумать, вполне научные объяснения.

Летающая ступа, шерстяной клубок-навигатор, землетрясение, случившееся аккурат на момент попытки нефтяников ввести технику в реликтовый лес, предшествовавшее тому беснование птиц — всё вполне объяснимо, и укладывается в ту научно обоснованную картину мира, в рамках которой Дымокуров привык комфортно существовать. Забытые технологии, природная стихия…

А если присовокупить к этому дилетантские изыскания и умозаключения тамошнего краеведа Рукобратского об открытии им неизвестного учёным вида разумных представителей человечества, обитавших с незапамятных времён на территории бора, то и вовсе ни для каких чудес места не остаётся.

И он, Дымокуров, прямой потомок этих неизвестных науке разумных существ!

Глеб Сергеевич сидел в полумраке на кухне, размышлял, пил для ясности ума свежезаваренный крепчайший чай, и сердце, начавшее было давать сбои, подводить, трепыхаться то и дело предательски, невпопад, в последний год, вело себя вполне ответственно и прилично на этот раз. Тикало ровно, как хорошо отлаженный механизм швейцарских часов, несмотря на пережитые треволнения, бессонную ночь и изрядную дозу кофеина…

Отставной чиновник, в общем-то, отчётливо понимал, что жизнь его нынче вышла, как говорят, на финишную прямую. В основном состоялась, всё самое главное в ней уже произошло, и ничего нового, судьбоносного, впереди не просматривается.

Сколько лет вот так, не торопясь, не стремясь ни к чему, не ожидая и не желая ничего, просуществует он в этой двухкомнатной, давно не ремонтированной квартирёшке? Сейчас ему шестьдесят три. При удачном раскладе ещё лет на десять-пятнадцать его, пожалуй, и хватит. Он проведёт эти годы размеренно, за чтением книг, просмотром телесериалов и разного рода ток-шоу по «ящику», часами просиживая в «Одноклассниках», без особого интереса отслеживая судьбы тех, с кем сводила его когда-то судьба — в школе и в институте, на государевой службе…

А потом однажды он просто по утру не проснётся, останется лежать и никто его и не хватится… Но это — лучший вариант. А худший — медленное угасание в какой-нибудь богадельни под казённым приглядом сиделок, которые с опозданием, кривясь от отвращения, будут выносить за ним судно, и вытирать время от времени бегущую по его подбородку слюну… Не говоря уж о страшных мучениях от раковой опухоли, например, когда о смерти молят, как об избавлении.

А ведь всё могло сложиться и по-иному, если бы год назад он не отверг, да что там отверг, продал, называя вещи своими именами, с потрохами, возникшую вдруг из небытия родню. Если бы не посмеивался скептически над их сумасшедшими, с его точки зрения, суждениями и поступками, а принял их жизнь, в которой есть место не всегда объяснимым с рациональной точки зрения явлениям, проникся симпатией к сварливой, но, в общем-то, довольно добродушной, бабе Ягоде, угрюмому и воинствующему «гринписовцу» Якову, и царственной тётушке Василисе Митрофановне.

А есть ещё мастеровые Соломон и Семён, Марья-исскусница, которая, между прочим, Глебу Сергеевичу сводной сестрой доводится. И, конечно же, Еремей Горыныч. Что ж с того, что внешне, по возрасту, он вроде бы не тянет на отца Дымокурова? Зато и впрямь по-отцовски немногословен, сдержан, наверняка руководствуясь в воспитании сына принципом «делай, как я». Например, учись в мгновение ока отращивать огромные, перепончатые драконьи крылья, летать на них, умея при этом выдыхать струю горящего, как напалм, пламени…

О том же, вполне вероятно, год назад, в Заповедном бору, и тётушка, Василиса Митрофановна, ему толковала. Дескать, Глебушка, ты ни силы своей, ни предназначенья, пока не знаешь!

Так может быть, настало время узнать? И внезапный ночной визит незваных гостей — единственный, уникальный, неповторимый шанс исполнить до конца свою миссию в этих стремительно сокращающихся пределах оставшейся в его распоряжении жизни?

И другого такого шанса, Глеб Сергеевич это отчётливо сейчас понимал, больше никогда не представится…

Он почти не спал в эту ночь, сидя на тесной кухоньке, прислушиваясь к размеренному посапыванию гостей в соседних комнатах, глядя в распахнутое настежь окно, из которого виднелось очистившееся от смога под утро, усыпанное звёздами небо.

Неожиданно, впервые, кажется, в жизни, он ощутил себя не просто человеком — отставным чиновником, пенсионером, а неотъемлемой, единой частичкой чего-то необозримо огромного, в сравнении с чем, и сама планета Земля — всего лишь исчезающе малая точечка в бесконечности Мироздания.

И что от него, человечка, микроскопически мизерного в беспредельных масштабах Вселенной, тем не менее, что-то зависит на этом свете.

И что кто-то, непостижимо, всеобъемлюще мудрый, взирает на него, Глеба Сергеевича Дымокурова, из этого безграничного космического далека, наблюдает за его столь незначительной, казалось бы, жизнью, с благосклонным интересом, и ожидает, что в любых ситуациях, на всех этапах своего бренного бытия, он станет поступать по-божески. А значит — честно, по-совести…

3

Наши далёкие предки, да и современники в изрядном числе, убеждённые в том, что боги денно и нощно наблюдают за всеми человеческими деяниями на Земле с недостижимо далёких небес, абсолютно правы.

Ежечасно и ежесекундно, в любое мгновение бытия, на протяжении многих тысячелетий, всё, что творилось на погрязшей в грехах планете, просматривалось, фиксировалось, просчитывалось и анализировалось неким всевидящим, всеслышащим, всепроникающим оком.

Передающим данные в этакий аналог наших земных компьютеров, только во много, в биллионы раз, более мощного вселенского мегакомпьютера.

А размещалось это недреманное око на межпланетной станции, окружённой силовыми полями, делавшими её недоступной для обнаружения никакими средствами слежения на Земле.

Обслуживали станцию два техника-координатора, звали которых Ис и Ал. Вахта их началась давно, тянулась неимоверно долго в нашем, земном летоисчислении, однако у галактических посланцев представление о времени было совсем другим.

И в их понимании со дня Великого потопа, с помощью которого они подкорректировали пути развития человечества, прошло не более месяца.

В соответствии с должностными обязанностями, Координаторы иногда должны были вступать в прямые контакты с людьми, а потому они имели в данный момент своей бесконечной жизни человеческий облик, облачались в земные одежды, бывшие, правда, в моде в период расцвета Римской империи. Хотя, в принципе, могли принять какой угодно внешний вид, внедрив свою бестелесную суть, то, что мы называем душой, в любой подходящий по размеру для успешного функционирования, биологический организм.

И, может быть, в соответствии с нынешним обликом, ничто человеческое им было не чуждо.

— Я знаю, что тебе это не понравится, но я буду настаивать на закрытии проекта «Земля»! — произнёс Ал, оторвав на мгновение взор от дисплея слежения, занимавшего целиком одну из стен станции.

Ис, более сдержанный, уравновешивающий своим долготерпением взрывной характер напарника, покачал головой:

— Давай дадим им ещё один шанс…

— Коэффициент полезного действия человечества опустился до критического порога, и едва ли не равен нулю! — стоял на своём, Ал. — Только два-три процента завершивших жизненный путь и поступающих во вселенский информационный накопитель душ годны к дальнейшему применению. Остальные не способны пройти через фильтр, беспощадно отбраковываются по причине безнадёжной испорченности. Да и эти два-три процента — зачастую детские души, которые хороши как информационные накопители, однако, не прошедшие всего жизненного цикла, лишённые опыта, не способные к самостоятельной деятельности.

— Я знаю, — мягко урезонил раздосадованного напарника Ис. — Но зато те немногие души, которые годны — бесценны. Такие, какими когда-то были и мы с тобой. Это души праведников, имеющие колоссальный опыт, и способные после минимальной подготовки исполнять, например, функции Координаторов.

— Нет, ты только посмотри, с чем обращаются к Высшим силам эти земляне! — продолжал возмущаться Ал.

Он повернулся к дисплею, в нижней части которого светились три индикатора. Чуткие сенсоры мгновенно улавливали мысленные сигналы, которые адресовали жители планеты Всевышнему, взывая о поддержке и помощи. Красный огонёк, означающий, что такие сигналы приняты, зажигался столь часто, что мерцал практически непрерывно. Мощный компьютер, производящий биллионы операций в долю секунды, анализировал эти просьбы, отбирая те, которые заслуживают внимания и в принципе могут быть исполнены. Об этом сообщал оранжевый индикатор, который попыхивал уже значительно реже. Затем, также в мгновение ока, просчитывались последствия исполнения этих желаний для всей Земли, и, если они оказывали минимальное, приемлемое воздействие на последующую историю развития человечества, отбирались для дальнейшей корректировки. Об этом извещал уже зелёный огонёк, который загорался довольно редко. Это означало, что чья-то молитва достигла цели, просьба исполнена. Что неизменно воспринималось и самим просящим, и окружающими его, как чудо.

— Вот! — Ал коснулся рукой экрана под красным индикатором. — Наугад выбранный пример. Та-ак, что там? А… дамочка просит Господа помочь ей отыскать ключи от машины, которые завалились на кресло и находятся у неё под задницей! Да как просит! «Господи… помоги, что б тебя… твою мать, Господи…»

— Ну, так помоги! — хмыкнул в бороду Ис.

— Нельзя! — отрезал напарник. — Дамочка находится в сильнейшем раздражении. Её только что бросил любовник. У него она, между нами говоря, и насосала на этот джип…

— Фу, Ал. Порой ты бываешь так груб! — укорил его Ис.

— Но это соответствует истине, — пожал плечами напарник. — Зато ты — безответственен. Если я сейчас помогу дамочке, она в раздражении рванёт свой джип с места, и… да, через сорок восемь секунд собьёт на переходе женщину с ребёнком в коляске! А так — поищет ключи, успокоится, почувствует их у себя под ягодицами… действительно, между прочим, весьма сексуальными. Вот и выходит, что я ей уже помог. Не стать убийцей, не угодить в тюрьму… А она о том даже не догадывается!

Ис только вздохнул терпеливо, и продолжил:

— Тем не менее, я глубоко убеждён, что незначительный процент способных успешно функционировать душ землян компенсируется их исключительно отменными качествами! Такими, что, насколько мне известно, больше не встречаются ни на одной заселённой разумными существами планете нашей галактики!

— Ты говоришь так, потому, что сам являешься выходцем с этой планеты. И бессовестно лоббируешь интересы здешних аборигенов! Однако что мы имеем, если отбросить так обожаемую тобой эмоциональную составляющую? Мы имеем планету, с момента зарождения на ней человечества сотрясаемую губительными войнами, постоянными межличностными конфликтами. Люди практически поголовно поражены такими негативными качествами, как неуёмная жажда власти, неприязнь, презрение, а то и ненависть к себе подобным, корыстолюбие, жестокость… Да зачем перечислять, когда ты и сам прекрасно знаешь об этом! Не они ли подвергли тебя немыслимым по жестокости пыткам, когда ты вознамерился лично посеять в их душах доброе, разумное, вечное… Мы едва успели тебя эвакуировать…

— Да, — грустно согласился Ис, — но ты не забывай и о пагубной роли несчастного Люца, который уже на протяжении тысячелетий всячески поддерживает, стимулирует и развивает в людях их худшие душевные качества!

— Но ведь и Люц в своё время стал жертвой людской беспредельной жестокости! — напомнил Ал. — Хотя я не понимаю, почему там, — возвёл он очи долу, указывая куда-то в бесконечные просторы космоса, — запретили нам нейтрализовать его, и вернуть на станцию.

— На всё воля Божья… — смиренно склонил голову Ис.

— Судя по всему, там, — опять указал на сферический потолок станции Ал, — имеются какие-то свои, неведомые нам планы в отношении Люца. Однако я уверен, что это не Люц землян, а земляне научили бедного отступника тем непотребствам и гадостям, которые он теперь творит среди них. — Координатор помолчал, а затем молвил решительно. — А потому я буду настаивать на закрытии проекта «Земля». Хотя бы временном, с наложением длительного карантина на эту планету. Взывая к твоей обострённой совести, напомню, что мы не имеем права тратить огромные ресурсы Вселенной на заведомо неудачные, убыточные проекты!

Ис вздохнул тяжело.

— Ладно. Только давай перед этим всё же дадим им ещё один, последний шанс!

— Что ты предлагаешь? Какой рубеж нравственности должны переступить земляне на этот раз, что бы ты окончательно убедился в бессмысленности их существования?

Ис ненадолго задумался, а потом предложил озарённо:

— Послушай! На Земле есть уникальный лесной массив. Заповедный бор называется…

— Знаю, — подтвердил Ал.

— Там работает группа Хранителей, одна из последних, уцелевших на этой планете.

— Помню. Мы совсем недавно помогли им этот бор отстоять.

— Так вот, — воодушевлённо развивал свою мысль напарнику Ис, — я уверен, что попытки захвата и уничтожения бора продолжаться. У Люца, к сожалению, к бору личные счёты. Вот и посмотрим, сумеют ли Хранители противостоять на этот раз усилиям несчастного отступника…

— Хранители — далеко не типичные земляне. К тому же они — лишь ничтожно малая часть представителей племени человека разумного, — заметил Ал.

— Но они же урождённые обитатели этой планеты! — стоял на своём напарник. — И, если у них получится, работы над проектом «Земля» будут продолжены.

Ал хмыкнул скептически. Однако он ценил своего коллегу, любил его, проработал с ним рука об руку на этой станции слежения и корректировки, на задворках Вселенной, бесчисленное количество земных лет, а потому согласился.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Только я уверен, что ничего из этой затеи не выйдет. Итог предсказуем и печален. Проще было бы эвакуировать Хранителей, закрыть проект, наложить на планету карантин, и не морочить голову ни себе, ни людям…

4

Едва забрезжил рассвет, в начале шестого утра, гости проснулись дружно, зашлёпали босыми ногами по полу, заурчали краном умывальника, забурлили сливным бочком унитаза. Несмотря на бессонную ночь, Глеб Сергеевич себя чувствовал на удивление бодро.

Загодя он вскипятил чайник, Василиса Митрофановна с бабой Ягодой соорудили завтрак на скорую руку. Даже Потапычу достался огромный, в полбуханки хлеба «кирпичиком» бутерброд со сливочным маслом. После чего Яков, пока жильцы пятиэтажки спали в массе своей, вывел медведя во двор. Там, прячась в кустах акации от суровых дворников, зверь справил нужду.

Диспозиция сил на грядущий день была такова.

С утра, к началу рабочего дня, Дымокуров с обеими тётушками отправляются в офис адвоката Емельянова.

Якову с Потапычем до вечера надлежит оставаться в квартире. А вот вечером, часиков в шесть, опять же в сопровождении Глеба Сергеевича, надлежит выдвинуться к месту «забитой стрелки» с блатными. Причём «базар вести» с урками будет Яков, а Дымокуров с медведем должен ошиваться где-то поблизости. И, если дело дойдёт до крутых разборок с мордобоем, вмешаться самым решительным образом. Причём вмешиваться будет Потапыч, а Глеб Сергеевич должен, сохраняя дистанцию, наблюдать за тем, чем дело кончится. И, если плохо в отношении медведя и Якова, звонить либо в «скорую», либо адвокату для вызволения их из кутузки.

Василиса Митрофановна прозорливо заметила перемены в настроении племянника, выглядевшего с утра не в пример ночному раздражению и растерянности, целеустремлённым и собранным, бодрым и деятельным, чётко раздававшим команды на правах хозяина, кому и чем заняться, и поглядывала на Дымокурова с потаённой улыбкой.

Громоздкую ступу на балконе, дабы не будить любопытства соседей видом чужеродного в современном быту предмета непонятного назначения, под руководством Глеба Сергеевича задрапировали старым половиком.

Якову на период вынужденного безделья отставной чиновник включил телевизор, продемонстрировав, как перебирать каналы на пульте, а Потапычу всучил для развлечения коробку глазированных кукурузных хлопьев, с незапамятных времён завалявшуюся в кухонном шкафчике.

Глеба Сергеевича, правда, покоробило слегка то, что медведь, покинув пределы прихожей, развалился в гостиной, пачкая палас клоками линялой шерсти, но, как говорится в народе, снявши голову, по волосам не плачут. И Дымокуров, расхаживаясь по квартире, равнодушно перешагивал через дремавшего посреди комнаты зверя.

Женщины, распаковав прихваченные с собой чемоданы, принарядились для выхода в люди.

Василиса Митрофановна облачилась в деловой брючный костюм песочного цвета, который удивительно шёл ей, подчёркивая не потерянную с годами стройность фигуры, на что баба Ягода, цокнув языком удовлетворённо, не преминула заметить:

— Ишь, сестрица-то у меня! Это только спереди, сели посмотреть, то — пенсионерка. А сзади — так, прям, пионерка!

Сама бабка сохранила верность своему традиционному наряду: невзрачной расцветки, с блеклыми васильками, кофточка, со старомодной серебряной брошкой в виде стрекозы на груди, чёрная, колоколом, юбка с прикрывающим щиколотки подолом. На ноги старушка напялила толстые меховые чуни.

Перед тем, как надеть юбку, она продемонстрировала домочадцам просторный карман, пришитый к изнанке.

— Сюда документ и деньги спрячем, — перейдя на заговорческий шепот, сообщила она. — Ни один злодей не дознается!

Седые волосы она заплела в жидкую косичку, свернула её на затылке бубликом, и прикрыла голову лёгким газовым шарфиком.

Василиса Митрофановна, коротко стриженая, чуть подкрашенная хной, от чего волосы её золотились, прекрасно сочетаясь с лучистыми голубыми глазами, повертевшись у зеркала со шляпкой, решительно отложила её, оставшись с непокрытой головой, поставила, как ненужную, в угол прихожей неразлучную прежде трость, и сообщила:

— Всё, Глебушка. Мы к походу готовы!

Свёрток с документами и деньги — несколько пятитысячных купюр, баба Ягода спровадила куда-то вглубь своей безразмерной долгополой юбки.

Дымокуров предложил вызвать такси, однако баба Ягода воспротивилась категорически, считая такие траты непозволительной роскошью.

Напрасно Глеб Сергеевич убеждал старушку в том, что её представления, сохранившиеся, похоже, с советских времён о разорительности для кошелька поездок на такси безнадёжно устарели, и что нынче этот вид транспорта относительно дёшев и вполне доступен — баба Ягода упёрлась, стоя на своём. Дымокуров даже начал подозревать, что сварливая старушенция просто желает прокатиться в автобусе или троллейбусе, потолкаться, поглазеть на горожан-пассажиров.

В конце концов, Василиса Митрофановна поддержала сестру, и, вынужденный подчиниться мнению большинства, отставной чиновник повёл женщин на остановку общественного транспорта, расположенную неподалёку, возле Центрального рынка.

Поездка пришлась на «час пик», когда южноуральцы валом валили, разъезжаясь по своим рабочим местам — учреждениям, конторам и немногочисленным сохранившимся ещё в городе в период стагнации экономики промышленным предприятиям.

А потому Глебу Сергеевичу с сёстрами пришлось едва ли не штурмом брать подкативший, кстати, автобус двадцать шестого маршрута, который направлялся как раз в сторону адвокатского офиса.

Баба Ягода, демонстрируя свою искушённость в поездках на городском транспорте, пользуясь возрастными привилегиями и решительно орудуя локтями, шустро забралась в салон через переднюю дверь. Шуганув какого-то тинэйджера, притворно сосредоточенно изучавшего экран своего айфона, удрюпалась удовлетворённо в кресло, предназначенное, как предупреждала табличка, для престарелых, инвалидов и пассажиров с детьми.

Глеб Сергеевич с Василисой Митрофановной втиснулись в автобус демократично, на общих основаниях, через заднюю дверь, и теперь стояли в проходе плотно, плечом к плечу, зажатые между прочими пассажирами, словно шпроты в консервной банке.

Дымокурову вспомнилось вдруг, что в последний раз вот так-то, в тесноте, ему доводилось ездить в общественном транспорте давным-давно, в пору студенческой юности. И сейчас он сопел раздражённо, притиснутый и уткнувшийся носом невольно в чью-то подмышку. Зато Василиса Митрофановна, благодаря своему баскетбольному росту, на голову возвышалась средь других пассажиров, взирала на них благосклонно сверху вниз, и лишь посмеивалась в ответ на неизбежные в такой толчее тычки со стороны неловких соседей.

Неожиданно откуда-то с передней площадки раздался женский крик:

— Ой, у меня сумочку разрезали! Портмоне украли! Хотела за проезд рассчитаться, сунулась — а нету!

Пассажиры автобуса дёрнулись разом, загалдели заполошно, завертели головами, шарахаясь друг от друга и судорожно хватаясь за свои карманы и сумочки — целы ли кошельки?

Василиса Митрофановна тоже напряглась, подозрительно оглядывая окружающих.

— Граждане! Будьте бдительны! В салоне автобуса, возможно, находится карманный вор! — призывала притулившаяся на переднем сидении поблизости от водителя пожилая кондукторша. Из-за тесноты она не могла сдвинуться с места, и вещала в микрофон то, что, вероятно, предписывали ей в подобной ситуации должностные инструкции. — Сейчас водитель по мобильному телефону вызовет полицию. Прошу всех оставаться на местах, проверить сохранность кошельков, бумажников, документов, других ценных вещей!

Все опять дружно зашебуршились, защёлкали замочками и завизжали молниями сумок, проверяя наличность.

Василиса Митрофановна, поглядывая искоса на Глеба Сергеевича, долго крепилась. А потом, беспокоясь о вверенных на хранение бабе Ягоде документах на имение и деньгах, крикнула, обращаясь поверх голов пассажиров:

— Сестра! У тебя там, под юбкой-то цело?

На что баба Ягода, невидимая Глебу Сергеевичу из-за спин окружающих, выдала громогласно на весь салон с передней площадки:

— Было цело, када замуж шла!

Все, кто был в автобусе, покатились от хохота.

А тут же кстати нашёлся и кошелёк, завалявшийся под ногами. Так и не разоблачённый среди прочих пассажиров карманник, судя по всему, поспешил избавиться от улики, и теперь хохотал облегчённо на равных со всеми.

Поскольку наличность — двести рублей с мелочью, в портмоне оказалась в сохранности, — полицию решили не вызывать, и автобус, переполненный хихикающими пассажирами («Было цело, когда замуж шла», х-ха!), проследовал далее без помех по предписанному маршруту. Катил по забитому автомобилями проспекту Победы, мимо мемориала павшим в Великой Отечественной войне, со строгим, в виде гранёного штыка, обелиском и «вечным огнём» у подножия. При этом Дымокуров подумал мимолётно, что павшие, надо полагать, изрядно удивились бы, доведись им узнать, за какую именно жизнь своих потомков в третьем поколении бросались они семьдесят лет назад под танки и прикрывали телами вражеские пулемётные амбразуры.

А ещё он решил с теплотой, что тётушки у него, в общем-то, довольно милы в провинциальной своей непосредственности, а Василису Митрофановну, прямо светящуюся поздней, породистой, царственной красотой, так хоть сейчас замуж выдавай за какого-нибудь овдовевшего генерала. А то и бери выше — маршала…

5

А в Доме Советов в это утро состоялся важный для понимания дальнейших, описываемых в романе, событий, разговор между губернатором Южно-Уральской области Александром Борисовичем Кургановым и его заместительницей, начальником управления по внутренней политики региона Надеждой Игоревной Барановской.

Надо отметить, что в последние две-три недели глава области пребывал в глубокой задумчивости и некотором раздражении.

Это сразу заметили его соратники из «ближнего круга», и старались лишний раз не попадаться на глаза, не беспокоить по пустякам находившегося «не в духах» шефа. И мимо губернаторского кабинета ходили на цыпочках, в приёмной разговаривали шёпотом. Будто там, за двустворчатыми, полированного дуба дверями, находился тяжело больной человек.

Да, в общем-то, в какой-то мере оно так и было. Ибо только что по стране прокатилась череда отставок глав регионов, некоторых губернаторов даже увозили затем в столичные следственные изоляторы в наручниках, и все особы, обретавшиеся в коридорах власти, не могли не задумываться над судьбоносным для них вопросом: «Кто следующий?».

Александр Борисович нутром чувствовал в этой политической ситуации свою особую уязвимость.

Южно-Уральская область, несмотря на бодрую трескотню местных, прикормленных из бюджета, СМИ, по всем социально-экономическим показателям находилась в глубоком минусе.

Дела в депрессивном регионе как-то могла бы поправить разработка богатейшего нефтяного месторождения в недрах Заповедного бора, однако стихия — невиданное в здешних степных краях землетрясение, низвергло, к чертям собачьим, нефтеносные пласты на глубины, недостижимые для существующих технологий бурения.

Понятно, что никакой вины губернатора в этом природном катаклизме небыло, да и по определению быть не могло, но…

Примерно месяц спустя после катастрофы, перед началом заседания Госсовета в Кремле, президент, здороваясь поочерёдно с приглашёнными губернаторами за руку, и скупо выказывая своё расположение — кому ободряющей улыбкой, кому дружеским похлопыванием по плечу, дойдя до Курганова, пожал ему руку как-то вяло, вроде даже пренебрежительно, и бросил походя, не задержавшись ни на секунду:

— Ну что, просрали месторождение нефти-то? Будете теперь то и дело за дотациями в федеральный центр нырять?

— Никак нет! — грянул, преданно выкатив глаза и вытянувшись в струнку, Александр Борисович, — обойдёмся внутренними резервами…

Однако глава государства уже не слушал его, и шагнул дальше, здороваясь со следующим губернатором, что-то по-свойски, доверительно, шепнув тому на ухо.

А Курганов остался стоять, как оплёванный.

Ему даже показалось, что оказавшиеся рядом первые лица регионов подались от него чуть в стороны, отшатнулись от проштрафившегося коллеги, обозначив, таким образом, малоприметную прореху в губернаторских сплочённых рядах.

И ещё один негативный сигнал, или чёрную метку — как угодно назовите, получил от президента Александр Борисович.

Глава государства, слывший большим поборником природы, приехал самолично открывать степной заповедник на территории Южно-Уральской области, где проходили акклиматизацию содержащиеся до поры в вольере лошади Пржевальского. В соответствии с федеральной программой восстановления численности диких животных, лошадей свезли сюда из разных зоопарков Европы. И, подержав несколько месяцев за оградой, выпустили затем для дальнейшего обитания в естественную среду, в степь.

Поучаствовать в этой волнительной процедуре пожаловал сам президент.

Верная заместительша Барановская уже настропалила своих и столичных телевизионщиков наснимать больше кадров, демонстрирующих наглядно, как губернатор плечом к плечу с главой государства распахивает ворота вольера, открывая исчезнувшим в естественной природе лошадям Пржевальского путь в родную для них стихию.

Какой трогательный, рисующий губернатора, как верного сподвижника президента России, радетеля животного мира, мог бы получиться сюжет!

Ан нет!

Президент сам, в гордом одиночестве, в сопровождении лишь директрисы заповедника, стервы этакой, покормил на прощанье жаждущих свободы жеребцов и кобыл овсом из ведра, а потом, пошлёпав ладонью по крупам дружески, выпустил в первозданную, заповедную степь.

А Курганов в это время обретался в отдалении, среди прочей многочисленной свиты главы государства, и никакими ухищрениями фотографов и операторов запечатлеть губернатора рука об руку с президентом страны, так и не удалось.

Ну как тут не задуматься о грядущей отставке?!

Некоторые надежды Александру Борисовичу внушал лишь тот факт, что Южно-Уральская область, если называть вещи своими именами, была задворками, самой что ни есть, российской провинцией, некогда ссыльным краем, и, лишённая богатых природных ресурсов, в социально-экономическом плане — самой настоящей задницей. Где на степных маловодных просторах, прокалённых летним зноем и промороженных в зимнюю стужу возились на островках обработанной пашни мелкие фермеры, едва сводящие концы с концами при скудных урожаях в засушливом, резко-континентальном климате.

И «порулить» дотационным регионом, заняв кресло губернатора, молодые да ранние из кадрового резерва кремлёвской администрации особого желания не выказывали.

А потому, с учётом пессимистических настроений, преобладавших в аппарате главы региона, будучи вызванной «на ковёр», Надежда Игоревна Барановская не расточала в адрес шефа обычные свои обворожительные улыбки, держалась строго, официально, стояла навытяжку, словно ординарец перед главкомом, и, как говорится в армейских кругах, «ела глазами начальство».

А Курганов, не предложив сесть, вместо приветствия поинтересовался сварливо у своей заместительницы:

— Ну, и как там дела у нас, э-э… с внутренней политикой обстоят?

— Всё отлично! — в соответствии с воцарившимся в последние годы на просторах страны всеобщим, государственным оптимизмом, отрапортовала вице-губернатор. И с готовностью положила перед патроном компьютерную распечатку, извлечённую из прихваченной, кстати, папочки — бордовой, с орлами золотого тиснения. — Вот, последние данные фонда «Российская политика». Согласно новейшим исследованиям, вы на пятьдесят шестом месте в рейтинге глав регионов. Из восьмидесяти пяти. Можно сказать, в золотой середине. Совсем неплохо!

— И во сколько раз нынче нам эта золотая середина обошлась? — хмуро полюбопытствовал Курганов.

— В десять миллионов рублей, — не сморгнув глазом, объявила Надежда Игоревна. — Пустяки, если учесть, что речь идёт о поддержании политической стабильности в нашей области!

Конечно, директору фонда «Российская политика» в чемоданчике, чёрным налом, перепало из озвученной суммы всего лишь семь миллионов, но Барановская считала, что вполне заработала эти тридцать процентов отката. Нашла подходы, к кому надо, в столице, договорилась, неоднократно встречалась с политологом, к мнению которого, как говорили знающие люди, прислушиваются в Кремле. Разве не заслужила она такие, весьма скромные, премиальные? Другие-то, вон, отступных по шестьдесят процентов берут. А у неё — всё по-честному…

Александр Борисович хмыкнул презрительно, глянул на заместительшу пронзительно сквозь тонкие, без оправы, очки:

— Уверен, что наш президент цену этим «рисованным» рейтингам знает. А ты вот лучше мне формулу выживаемости глав регионов в Российской Федерации назови!

Надежда Игоревна такие прописные истины, конечно же, знала, а потому, подобравшись, выдала без запинки:

— По неофициальным данным, сегодня в России деятельность губернаторов оценивается по пяти показателям. Результаты голосования на выборах президента страны в регионе — раз. Наличие у губернатора «политической крыши», поддержки в кремлёвских структурах — два. Отсутствие конфликта с местными элитами — три. Уровень социального самочувствия населения региона — четыре. И пятое, а возможно, и первое по значимости — исполнение указов президента по повышению зарплаты работникам бюджетной сферы, привлечение инвестиций в экономику области…

— Вот-вот, — согласился Курганов. — Всё-то ты, голуба моя, знаешь… И на каком месте мы среди других регионов по этим критериям?

— Не на последнем — это точно! — бодро предположила вице-губернатор.

— А я тебе скажу, на каком реально мы находимся месте. Вернее, в каком! — взорвался губернатор. — В жопе!

И бухнул по столу кулаком так, что письменный прибор в виде кремлёвских башенок из розовой орской яшмы, традиционно сохранявшийся в кабинете первого лица области с незапамятных, чернильниц и перьевых ручек, времён, подпрыгнул от сотрясения.

Чуть успокоившись, губернатор принялся загибать пальцы.

— На прошедших выборах по голосам, отданным за действующего президента, Южно-Уральская область едва за пятьдесят процентов перевалила. И то, потому что члены участковых избирательных комиссий до полуночи пыхтели, где надо, в пустых бюллетенях галочки рисовали. А по стране в целом — за шестьдесят. Раз! «Крыша» наша с тобой умерла, и с почётом на Новодевичьем кладбище похоронена. Так что, где надо, словечко замолвить за нас и некому. Два! Конфликты в элитах… Этот госдумовец, Карасонов, нас при любом удобном случае, с высоких трибун, включая федеральные СМИ, грязью поливает. Дескать, регион при нынешнем губернаторе до ручки дошёл, всё развалено, разворовано… Три! А ведь ты, — обличающе ткнул он двумя оставшимися не загнутыми пальцами куда-то, едва ли не в пах высившийся над столом, стоявшей на вытяжку Барановской, — должна была его нейтрализовать перед думскими выборами. Сколько денег за компромат на него в столицу перетаскала. А он бац — и опять в дамках! В Госдуму эту долбанную уже в третий раз проскочил!

— В одномандатном округе мы его завалили. Он по партийным спискам прошёл, — напомнила в своё оправдание Надежда Игоревна.

— «Завалили»… — кривясь, передразнил её глава региона. — Баблом вы его придавили! В одного этого конкурента Карасонова, лже-коммуниста залупоглазого, опереточного оппозиционера, сколько денег вбухали!

— Выборы — мероприятие дорогостоящее, — скорбно заметила Барановская. — Тем более — федеральные!

А сама улыбнулась потаённо. Выборы! Ах, сколько денег, «чёрного нала», никем не учтённого, ей и впрямь перепало! Ещё чуть-чуть — и мечта её девичья, сокровенная, квартирку в Париже прикупить, и свинтить из Рашки к чёртовой матери, сбудется! А губернатор… ну пусть, пусть по-пацански пальцы гнёт, считает. Куда он без неё? Она, Барановская, дело знает!

А Курганов продолжал раздражённо:

— Ну, по исполнению президентских указов — мы и впрямь посерёдке. Контрольные показатели выполнили. Правда, пришлось половину бюджетников сократить к чёртовой матери, но такая «оптимизация» здравоохранения, образования и культуры нынче только приветствуется. Так что — вот! — загул он четвёртый палец. И за оставшийся мизинец крепко схватился. — Инвестиции. Дураков деньги вкладывать в нашу окраинную, отдалённую от оживлённых транспортных потоков, область, в наши предприятия, на последнем издыхании, мало находится. Но значит ли это, что мы должны успокоиться, опустить руки?! — грозно взглянул на Барановскую губернатор. В ответ та замотала головой энергично. А Курганов, поднявшись из-за стола, рявкнул: — Слушай мою команду!

Надежда Игоревна с готовностью напряглась, втянула живот и выпятила грудь, как солдат в строю, даже каблуками едва не прищёлкнула.

Она знала, что губернатор любит изображать из себя эдакого полководца, главнокомандующего войсками целой армии региональных чиновников. И те, подыгрывая ему, тянулись во фрунт при каждом удобном случае, держали строй по ранжиру, бросались исполнять, не сомневаясь и не рассуждая, любые приказы начальства… Только вот воевать и побеждать ни они, ни их военачальник, решительно не умели!

— Приказываю! — рокотал между тем Курганов. — Завтра… нет, сегодня же к концу рабочего дня, вместе с минэкономразвития, подготовить соображения по инвестиционному проекту. Не какую-нибудь показушную дрянь, из пальца высосанную. Как давеча, когда вы под видом грандиозного вложения инвестиций в промышленность мне цех по заправке баллонов сжиженным бытовым газом для населения впарили. Сарай с собачью будку величиной открывать в торжественной обстановке, с разрезанием ленточки, заставили. Настоящий инвестиционный проект! Чтобы о нём, вашу мать, все федеральные СМИ протрещали! А то мотаетесь все скопом по десять раз в году по разным экономическим форумам, заграницам да сочам, пьёте и жрёте, развлекаетесь там за казённый счёт, а на выходе — шиш! Ни одного путного контракта не то, что с зарубежными партнёрами — с соседними областями не заключили!

Вице-губернатор хмурилась, кивала скорбно — что есть, дескать, то есть!

А Курганов продолжал бушевать:

— Я, разэдак вас так, на те деньги, что вы наворовали за эти годы, в виде взяток нахапали под моим крылышком, заставлю не виллы на средиземноморском побережье покупать, а новые предприятия здесь, на территории Южно-Уральской области, открывать! Лично, в душу вашу мать, будете инвестировать краденые бабки в экономику региона!

— Будет исполнено! — ответила по-военному чётко Барановская.

А сама не без ехидства подумала: «Эк тебя, Алборисыч, подпёрло то! А насчёт бабок наворованных — с себя и начни. Небось, на деньги, тобой притыренные, пару заводиков построить можно!»

Однако, как ни крути, а команду губернатора исполнять придётся, — размышляла Надежда Игоревна, шествуя вальяжно по коридору Дома Советов к своему кабинету. И соображения по инвестиционному проекту до вечера, хоть тресни, представить. Из пальца, или ещё, из какого… хи-хи… места высоси, а — вынь да положь!

6

Адвокатская контора Емельянова располагался в огромном шестнадцатиэтажном строении, внешние стены которого были облицованы чёрным стеклом, отчего высотка эта напоминала кладбищенский обелиск. Некогда, помнил Дымокуров, в этом районе располагалась лесопосадка, довольно неухоженная и замусоренная, впрочем. Теперь же от корявых, стойких к суховеям и степным морозам карагачей, зарослей акации и дикого торна следа не осталось. Всё пространство вокруг здания было закатано в асфальт, и плотно уставлено раскалёнными под безжалостным июльским солнцем автомобилями.

В огромном, как вокзальный зал ожидания, прохладном благодаря кондиционерам, вестибюле, охранник в чёрной униформе, глянув мельком на бумажку, в которой чётким, каллиграфическим почерком Василисы Митрофановны был написан номер офиса, кивнул равнодушно в сторону лифта, бросив сквозь зубы: «Шестой этаж». Чувствовалось, что посетители, типичные провинциалы, не вызвали у него ни уважения, ни настороженности.

Мэтр, обряженный по адвокатской моде в совсем не летний тёмный, траурный костюм, в белой рубашке и красном галстуке — «бабочке», встретил их самолично, и, не перепоручая секретарше, поддерживая бабу Ягоду под локоток, препроводил в свой кабинет.

Меблировка здесь соответствовала внешности хозяина. Тяжёлый, красного дерева, обшитый зелёным сукном, письменный стол, резные, с позолотой и высокими спинками, кресла, шкафы под потолок, уставленные толстенными сводами законов и папками-скоросшивателями с документами — всё свидетельствовало об основательности, незыблемости, надёжности и преемственности многих поколений старой гвардии стряпчих.

И вежливость, с которой встретил хозяин кабинета клиентов, была вовсе не суетливой, не заискивающей, а вальяжно-снисходительной. Вежливость делового человека, хорошо знающего себе цену. И цена эта, если судить по антикварной мебели, по картинам, развешенным по стенам, явно подлинникам, а не ширпотребовским копиям, многочисленным дипломам и официальным благодарственным письмам в рамках с золотыми гербовыми печатями, была довольно высокой.

Глеб Сергеевич, будучи в курсе родословной адвоката, исподтишка присматривался к нему, стараясь уловить то, что хотя бы внешне объединяло мэтра с визитёрами. Однако ничего общего, кроме разве что правильных, но чуть крупноватых, черт лица, будто из гранита высеченных, да высокого роста, не подметил. Однако это ещё не говорило ни о чём. Ведь сам Дымокуров был совсем не высок, да и статью царственной тётушки, Василисы Митрофановны, не отличался.

— Я изучил, предварительно пока, вашу проблему, — начал Емельянов, рассадив гостей по креслам, и устроившись привычно за антикварным столом. — Мне Василиса Митрофановна в телефонной беседе поведала суть дела в общих чертах. Как я понял, исторически сложилось так, что ваше недвижимое имущество, то есть имение, состоящее из жилого дома, нескольких хозяйственных построек и земельного участка, оказалось расположено в границах федерального лесного фонда. Причём на землях, относящихся к категории особо охраняемых. Так как Заповедный бор, как следует уже из его названия, является заповедником, государственным заказником, памятником природы. А на таких территориях любая хозяйственная деятельность, кроме научно-исследовательской и природоохранной, категорически запрещена…

— А нефть, значит, добывать можно было? — язвительно поинтересовался Дымокуров.

— О-о, нефть — это особый случай, — заметил снисходительно адвокат. — До начала предполагаемой разработки месторождения, нефтедобывающая компания поспособствовала тому, что некоторые участки бора, а именно те, где планировалось разместить нефтяные вышки, протянуть трубопроводы, подъездные пути, подвести другие коммуникации, были заблаговременно выведены за границы особо охраняемой территории. На бумаге, на картах, естественно. Так что нефтяники формально закона не нарушали. Хотя и влезли едва ли не в самое сердце реликтового лесного массива…

— А разве так можно? — удивился Глеб Сергеевич.

— Нельзя. Но, если очень хочется, то, как многое в нашей стране — можно! — мило улыбнулся в его сторону мэтр.

— То-то в нашем Заповедном бору разных турбаз, коттеджей начальников, понастроено, — с возмущением вставила баба Ягода.

— Объясняю, — благосклонно посмотрел на неё адвокат. — Согласно существующему законодательству, особо охраняемые природные территории могут использоваться в виде рекреационных, просветительских целей, то есть для проведения, к примеру, экскурсий. Опять же, экскурсии могут осуществляться только пешие, по заранее разработанным маршрутам, так называем «экологическим тропам», со строго ограниченным числом участвующих в них туристов. Никаких объектов, то бишь гостиниц, кемпингов, турбаз на таких территориях строить тоже нельзя. А вот за пределами, на некотором удалении, например, на опушке леса, в чистом поле — можно. Однако это вовсе не означает, что все указанные строения, оказавшиеся-таки на территории заповедника, включая и вашу усадьбу, подлежат немедленному сносу, как незаконные. Не так давно Государственная дума приняла очень хитрый закон, который поможет вам, владельцам усадьбы, сохранить, так сказать, статус-кво в этой непростой юридической коллизии. А называется этот нормативный правовой документ так… — Емельянов достал из объёмистой папки-скоросшивателя лист бумаги в пластиковом файле, водрузил на нос тяжёлые очки в золотой оправе, прочёл: — Закон Российской Федерации «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях устранения противоречий в сведениях государственных реестров и установления принадлежности земельного участка к определённой категории земель»…

Адвокат выдал название документа привычно, на одном дыхании, а баба Ягода тряхнула головой заморочено:

— Хрень какая! Не выговоришь…

Василиса Митрофановна окоротила сестру строгим взглядом.

— Однако самое ценное в этой, как вы изволили выразиться, «хрени», — снисходительно кивнул мэтр старушке, — заключается в том, что процитированный мною документ вносит изменения в другой федеральный закон, а именно, закон Российской Федерации «О переводе земель или земельных участков из одной категории в другую». При этом главенствующая роль отдаётся сведениям, внесённым в ЕГРН…

— Милок, ты по-русски скажи, а? Ничего ж непонятно! — взмолилась баба Ягода.

— Да здесь как раз таки всё проще простого, — отмахнулся от неё адвокат. — Имеется в виду Единый государственный реестр недвижимости. И если права на земельный участок внесены в него до 1 января 2016 года… — Емельянов поверх очков окинул взглядом своих доверителей, улыбнулся краем губ при виде их напряжённых, замороченных лиц, и пояснил: — Это и есть тот самый, широко обсуждавшийся общественностью «Закон о лесной амнистии». Многие увидели в нём стремление депутатов, властей в целом сыграть на руку как раз всем богатеям, понастроившим виллы и коттеджи в живописных лесных массивах, там, где строить было категорически запрещено. Однако теперь, если указанные лица успели отхватить указанные участки до 1 января 2016 года, возвести на них жилые строения, то такой самозахват государственных или муниципальных земель им прощается, то есть амнистируется, а право владения землёй и недвижимостью в лесных зонах узаконивается.

— Безобразие, какое! — возмущённо подняла брови Василиса Митрофановна.

— Однако именно это безобразие и позволит нам узаконить ваше имение с землёй и постройками. Поскольку появилось оно задолго до 2016 года…

— Да уж задолго, милок, — согласилась баба Ягода. — Так задолго, что люди в ту пору ещё каменными топорами размахивали…

— Тем более! — невозмутимо подтвердил мэтр. — Но нам так далеко… гм-м… углубляться в историю не придётся. Достаточно будет предъявить документы, устанавливающие право вашей собственности на усадьбу в двадцатом веке.

— Уф! — облегчённо выдохнул Глеб Сергеевич. — Оказывается, в итоге всё так просто?!

— Отнюдь! — покачал головой адвокат. — Сложность как раз и состоит в том, что «лесная амнистия» не распространяется на земельные участки, расположенные на особо охраняемых территориях. К таковым, увы, и относится Заповедный бор.

— Опять двадцать пять! — не выдержала на этот раз уже Василиса Митрофановна.

У Глеба Сергеевича, которому беседа с адвокатом напомнила катание на «русских горках», то возносящее на вершины надежды, то вновь обрушивающее в бездну отчаянья, даже голова от напряжения разболелась.

— Тем не менее, у меня есть серьёзные основания полагать, что в конечном итоге нам удастся узаконить существование вашей усадьбы в заповедном лесном массиве, — вновь вознёс на высоты надежды клиентов вальяжный мэтр. — Например, взять занятый вами земельный участок в аренду. Продекларировав, что на нём ведётся природоохранная и научно-исследовательская деятельность.

— Это как же? — напряглась Василиса Митрофановна.

— Не просто, — признался Емельянов. — Но то — уже моя забота. За это мне, как адвокату, и деньги платят.

— А на скока лет аренда эта, голубь? — полюбопытствовала баба Ягода.

— Да практически навсегда, — любезно улыбнулся ей хозяин кабинета. — На сорок девять лет, например…

— Э-э… — разочарованно протянула старушка. — Всего-то… Да эти полста лет пролетят — глазом не успеешь моргнуть. Вот, помнится…

Однако мэтр перебил решительно её экскурс в историю.

— Во-первых, за сорок девять лет много воды утечёт, — заметил он. — А во-вторых, как в анекдоте про Ходжу Насреддина, за такой срок наверняка кто-то, либо ишак, либо падишах обязательно сдохнет. Что касается дня сегодняшнего, то в соответствии с существующим законодательством арендатор, успешно осуществляющий свою деятельность на арендованном земельном участке, имеет право юридически оформить этот участок в свою частную собственность через пятнадцать лет. И, — внимание! В законе нигде не сказано, что на земли федерального лесного фонда эта юридическая норма не распространяется! Поэтому, — обвёл он победным взглядом присутствующих, — как я уже заметил вначале нашей беседе, по российским законам, если что-то категорически нельзя, но очень хочется, то — можно! При соответствующей юридической поддержке, естественно, — удовлетворённо откинувшись на спинку музейного кресло, погладил себя по солидному брюшку адвокат. А через минуту снова принял официальный, сосредоточенный вид. — А посему, начнём прямо сейчас, с первого шага, мне необходимы подлинники всех документов, удостоверяющих ваше право на владение земельным участком в Заповедном бору и всеми надворными постройками. Надеюсь, они у вас при себе?

Василиса Митрофановна многозначительно посмотрела на бабу Ягоду.

— А как же, милок, — заквохчила та, поднявшись с места. — Сей момент! Из потайного кармана достану…

И, конфузливо отвернувшись к стене, принялась шарить где-то в складках своей безразмерной юбки. А через минуту обернулась с побелевшим лицом:

— Нету… украли. Вон, подол чем-то острым разрезали… в автобусе! Карманники, супостаты! — и махнула в отчаянье сухонькой ручкой. — Эх, такую юбку попортили. Новую совсем, два раза только надёванную…

7

Институт полномочных представителей Президента России в федеральных округах призван был, по задумке главы государства, укрепить властную вертикаль в разболтавшихся на нет, норовящих окуклиться в пределах собственных границ, регионах.

Губернаторы не без трепета ожидали, что полпреды президента на местах начнут активно вмешиваться в политические и экономические процессы, проходящие на подведомственных им территориях. Однако те ограничивались в основном надзорными функциями, рассадив в каждой области своих наместников — Главных федеральных инспекторов.

В прямое подчинение полпредам в федеральных округах были переданы все «силовые» структуры. Кто знает, о чём шептались президентские назначенцы в своих кабинетах наедине с прокурорами, полицейскими, «фээсбэшниками», и прочими облачёнными в мундиры руководителями ведомств, представители которых имелись едва ли не в каждом населённом пункте губерний? И потому были прекрасно осведомлены о реальном положении дел, без оглядки на лукавую статистику, объективно оценивая деятельность того или иного главы региона. Отслеживали настроения населения, состояние промышленности, малого и среднего бизнеса, собирали негласно оперативную информацию, в том числе при помощи внедрённой в самые разные государственные и бизнес-структуры глубоко законспирированной агентуры, кто из чиновников и сколько берёт, изучали, фиксировали, составляли докладные и аналитические записки, которые регулярно фельдъегерской почтой отправляли наверх, в федеральный центр.

И если вдруг оттуда, с заоблачных кремлёвских высот, поступала команда: «Фас!», любой деятель регионального масштаба — от главы какого-нибудь захолустного поселения до губернатора края, оказывался, вполне уязвим. Мигом извлекались из бронированных несгораемых сейфов толстенные папки с тщательно собранной, прошнурованной, пронумерованной и подшитой компрометирующей информацией, и делу давался ход.

И тогда на высоко поднятую надменно голову какого-нибудь уверенного в собственной изворотливости и безнаказанности чинуши внезапно обрушивался беспощадный карающий меч правосудия.

Кто-кто, а вице-губернатор Надежда Игоревна Барановская, женщина многоопытная и мудрая, была прекрасно осведомлена об этом.

И потому, когда секретарша доложила по селекторной связи, что в приёмной находится Советник Полномочного представителя Президента РФ в Приуральском федеральном округе, мигом выскочила из-за стола и помчалась встречать высокопоставленного визитёра в дверях кабинета, даже не поинтересовавшись ни фамилией его, не именем-отчеством.

Впрочем, этого и не требовалось. Едва увидев, кто стоит на пороге, Барановская склонила почтительно голову и растянула чуть тронутые перламутровой помадой губы в улыбке:

— Прошу вас, входите, Люций Гемулович!

Надежду Игоревну нисколько не смутило то, что ныне вычурный столичный гость в неизменных траурных одеяниях, которого прежде она знала, как вице-президента по связям со СМИ крупнейшей российской нефтяной компании, предстал перед ней совсем в ином качестве. В порядке вещей были там, на кремлёвских верхах, такие вот горизонтальные перемещения — из бизнеса на госслужбу, а с государевой службы — в коммерческие структуры.

Советник полпреда снял широкополую пасторскую шляпу.

Несмотря на летний зной, он по-прежнему щеголял в чёрном плаще из лёгкой ткани. Руки его были затянуты в тонкой выделки кожаные перчатки. Глаза скрыты за зеркальными, отражающими искривлённое сферой лицо собеседника, солнцезащитными очками.

Визитёр сел, не ожидая приглашения, за приставной столик. Мягкое кресло податливо вздохнуло под ним.

Барановская, подчёркивая высокий статус гостя, не заняла привычного места за начальственным столом, а втиснулась демократично, напротив, за тот же столик. Молвила, лучась фальшивой улыбкой:

— Искренне рада видеть вас в наших краях, тем более, э-э… в новом качестве!

Люций Гемулович кивнул благосклонно, неторопливо стянул с носа очки, и уставился на собеседницу своими жуткими, напоминающими кроваво-красной радужкой пулевые пробоины, буркалами. И, тщательно проговаривая каждую букву, словно на компьютерной клавиатуре печатал, поприветствовал, в свою очередь, хозяйку кабинета:

— Взаимно рад встречи, Надежда Игоревна! Предыдущая наша встреча оставила глубокий след в моей памяти. Не часто, знаете ли, удаётся пообщаться со столь смышлеными, понимающими всё с полуслова, высокопрофессиональными и целеустремлёнными представителями органов государственной власти!

— Да будет вам! — зарделась Барановская. — Вы теперь, судя по должности, в таких заоблачных сферах летаете… там, небось, сплошь мужи, преисполненные государственной мудрости!

Люций Гемулович ожёг вице-губернатора взглядом своих пылающих глаз.

— Там таких, как вы, особенно не хватает, — прервал он, ткнув тонким указательным пальцем в потолок кабинета. При этом плащ его зашелестел сухо, будто сложенные крылья летучей мыши. — Уж поверьте мне на слово, я знаю, о чём говорю.

Тщательно подбритые бровки Надежда Игоревны дрогнули от напряжения, по скульптурному, отполированному, беломраморному лбу пролегла едва заметная морщинка — хозяйка кабинета соображала судорожно, с чего это красноглазый ударился в комплементы. И решила промолчать, не демонстрировать показную скромность, подождать, куда собеседник с его витиеватыми рассуждениями вырулит. Сохраняя, впрочем, на лице смущённую от похвал улыбку.

А Люций Гемулович между тем продолжал:

— Буду с вами предельно откровенен. Там, на верху, — дрогнув обесцвеченной косичкой, кивнул он на потолок, — существует некоторое недовольство тем, как складывается ситуация в Южно-Уральской области. И это недовольство усиливается с каждым днём, перерастает в тревогу за судьбу региона. Согласны ли вы, положа руку на сердце, с тем, — опять обратив пылающий взгляд на собеседницу, вопросил гость, — что для этих тревог у президента страны, у нас, э-э… членов его команды, соратников и единомышленников, есть весомые основания?

Услышав такое, Барановская поняла мгновенно: сейчас или никогда. Вот в эту вот судьбоносную секунду ей предстоит сделать непростой выбор: с кем она? С губернатором, которому обязана всем, проистекающим из её высокой для областных масштабов должности. Немыслимой ещё несколько лет назад для провинциальной девицы с сомнительным образованием в заштатном ВУЗе, без связей и протекции.

Если с губернатором — она сейчас должна горячо отрицать претензии красноглазого и тех, кто за ним стоит. Энергично вступиться за Курганова, возразить запальчиво, что всё только что сказанное — неправда, что у региона отличные перспективы, а у руля области находится крепкий, знающий, многоопытный руководитель.

С другой стороны, всё более очевидно, что этот период её жизни заканчивается. И от того, что скажет она сейчас, зависит, станет ли вице-губернаторство лишь очередной ступенькой карьерного роста, или останется высшим достижением в её трудовой биографии? Должна ли она, как боевой конь павшего полководца, последовать за ним в могилу, или остаться жить, поменяв седока, и помчавшись вскачь к новым горизонтам и новым победам? Она же, чёрт побери, не самурай, чтобы делать себе харакири только потому, что её хозяин — сёгун, или как он там, япона-мать, называется, проиграл битву?

Всё это пронеслось в доли секунды в гладко расчёсанной на прямой пробор смышленой головке Надежды Игоревны, и, скорбно поджав губы, она кивнула:

— Вы правы. Положение в экономике, социальной сфере Южно-Уральской области не может не вызывать опасений. Здесь я с вами совершенно согласна.

— Рад, что мы поняли друг друга и нашли общий язык, — заметил удовлетворённо советник полпреда. — Откровенно говоря, у меня были опасения, что вы сейчас начнёте мне впаривать ту чепуху, что внушаете населению своего славного края, пытаетесь навесить на уши президенту. О процветании области благодаря неустанным трудам команды губернатора — отца родного для всех южноуральцев. Про успехи в экономике, в промышленности, в сельском хозяйстве. Про неустанную заботу о росте благосостояния жителей региона…

Надежда Игоревна выслушала эту тираду с каменным лицом. Прежде всего, потому, что именно она, вице-губернатор Барановская, отвечавшая за работу со СМИ, «впаривала» в массовое сознание населения тщательно подобранную и отредактированную информацию о мифических достижениях власти, «вешала лапшу на уши» президенту, составляя бодрые отчёты для федерального центра. При этом без зазрения совести манипулируя статистикой, выпячивая одни показатели, и скромно замалчивая другие.

— Учтите, — буравя собеседницу взглядом, словно лучики лазерных прицелов куда-то в переносицу ей наводил, вещал тем временем Люций Гемулович, — мы знаем всё. Потому что помимо ваших победных отчётов у нас есть и другие, объективные источники информации. Причём не только о состоянии дел в экономике и социальной сфере. Знаем, например, кто вам платил, за что, когда и какие суммы. Сколько лично вы, гражданка Барановская, кейсов с денежными купюрами в кабинет губернатора перетаскали. Знаем, но не даём делу ходу… до поры.

Надежду Игоревну эта его «гражданка Барановская» окончательно добила. Она всхлипнула, потянулась к сумочке, извлекла из неё надушенный кружевной платочек, вытерла с уголков подкрашенных глаз набежавшие кстати слезинки, затем, деликатно хлюпнув, поднесла к носу.

А Люций Гемулович рокотал обличающе:

— Вам, мелким провинциальным жуликам, шпане, и невдомёк, что государство обмануть невозможно. Что оно в лагерную пыль способно стереть любого, покусившегося на его закрома. И если этого не происходит… до поры, то это — не бессилие государства, не попустительство, а политика. А она может поменяться в любую секунду. И тогда — арест, суд, срок, тюрьма… — и завершил неожиданно. — А ведь всё может сложиться для вас совсем по-другому!

Заметив, как дёрнулась Барановская, перестала шмыгать в платок, прислушиваясь к его словам, продолжил невозмутимо:

— Вы сейчас подходите как раз к возрасту расцвета политика. Тем более, что сегодня наш президент — и это всем очевидно, делает ставку на молодые кадры. Но не абы какие. Мы, — он произнёс это многозначительное «мы» с нажимом, — знаем, что последние восемь лет именно вице-губернатор Барановская, словно обозная лошадь, уж извините за такое сравнение, тянула тяжелейший воз административного управления областью. Так почему бы вам, многоуважаемая Надежда Игоревна, из рабочей лошадки, пардон, не превратиться в возницу? В этакого кучера-лихача, восседающего на облучке — губернаторском кресле? И твёрдой рукой правящего птицей-тройкой — Южно-Уральской губернией?!

Ещё год назад, слыша такие провокационные речи, Барановская замахала бы руками негодующе — дескать, что вы такое говорите? Я счастлива, работая и в нынешнем качестве под началом лучшего губернатора всех времён и народов — Курганова! А сейчас помалкивала в кружевную тряпочку, и внимала.

А Люций Гемулович вещал, гипнотизируя её своим жутким взглядом, словно душу рентгеновскими лучами просвечивал:

— Президент — он тоже человек. Всех и вся знать он не может. Тем более, в такой огромной стране, как Россия. На то и нужны ему мы, советники. И, когда наступит час принятия решений — а он, поверьте, не за горами… да вы и сами своим незаурядным умом прекрасно понимаете это, президенту предложат на рассмотрение кандидатуру будущего губернатора Южно-Уральской области. При этом желательно, из числа хорошо знающих регион, имеющих реальный опыт административного управления. И кто по праву должен стать таким кандидатом? Ведь не госдумовский же болтун — депутат Карасонов? Тем более что этот парень, став главой региона, наверняка вычистит все кабинеты Дома Советов, уволит всех из прежней администрации, вплоть до уборщиц, и рассадит своих людей! Да ещё, небось, уголовные расследования по фактам нецелевого расходования предшественниками бюджетных средств инициирует. Хотя бы для того, чтобы показать, в каком удручающем состоянии ему область досталась. Когда вы с губернатором почите в бозе… в политическом смысле, естественно, — тонко улыбнулся советник полпреда, — на вашу братскую могилу нанесут много мусора. И ветер истории никогда не развеет его! А поэтому, — перевёл дыхание после длинной тирады Люций Гемулович, — и для вас персонально, и для Южно-Уральской области, и для нашего общего дела, окажется лучше, если на рассмотрение президента будет представлена кандидатура вице-губернатора Барановской!

Надежда Игоревна и впрямь прошла непростую жизненную школу. А потому, решительно убрав скомканный платочек, спросила деловым тоном:

— Что я должна сейчас сделать?

— О-о, на данном этапе — сущий пустяк, — хохотнул советник полпреда. И, тут же погасив на ярко-алых, словно клубничным соком обрызганных губах, улыбку, принялся разъяснять: — Как вы знаете, правительство страны в целях снижения бюджетных расходов усиленно избавляется сейчас от… э-э… непрофильных активов. Есть мнение, что к таким непрофильным активам относятся и э-э… лесные угодья. Ну что, в самом деле, федеральному правительству заняться, что ли, больше нечем, кроме как берёзки да сосенки, кустики по лесам считать? И потому там, — он опять многозначительно глянул в потолок, — полагают, что некоторые лесные массивы следует передать в управление регионам. Например, известный вам Заповедный бор. В то же время в Южно-Уральской области, насколько мне известно, есть серьёзные проблемы с привлечением инвестиций. А в реликтовый лесной массив инвесторы валом повалят. Тут вам и туриндустрия, и пассажирские перевозки, и общественное питание, и оздоровительные учреждения санаторного типа. А ещё — строительство, прокладка дорог, коммуникаций, сфера обслуживания… регион получит тысячи рабочих мест дополнительно!

«Вот она, та инвестиционная программа, которую так жаждал получить к концу дня губернатор, — соображала про себя Надежда Игоревна. — Жаль только, что все лавры достанутся ему, главе области. А о Барановской, стоявшей у истоков этого грандиозного инвестпроекта, никто потом и не вспомнит!»

А Люций Гемулович, будто её мысли читал.

— Обещаю, что не только мы с вами, но и там, — глянул он многозначительно в небеса, — будут знать о вашей решающей роли в претворении в жизнь этого предприятия. А пока… — упёрся он огненными очами в Надежду Игоревну, — вам надлежит, не мешкая, не теряя драгоценного времени, сделать первый шаг. Подготовить и принять на заседании Законодательного собрания Южно-Уральской области обращение к Президенту, Правительству страны о передаче лесного массива Заповедный бор в региональную собственность. Федеральный центр, уверяю вас, охотно поддержит инициативу областных парламентариев. — И, помолчав, добавил: — Это моё поручение, между прочим, станет проверкой э-э… вашей способности решать задачи государственной важности. Хотя лично я в том, что вы справитесь, нисколько не сомневаюсь!

8

В отделе полиции после предварительного звонка адвоката Емельянова, имеющего здесь какие-то связи, Дымокурова с тётушками встретили довольно приветливо. Сразу же отвели к пожилому седовласому майору в белой форменной рубашке с разводами пота подмышками, возглавлявшему подразделение по борьбе с карманными кражами.

Внимательно выслушав сбивчивый рассказ потерпевших о происшествии в маршрутном автобусе — разрезанной сумочке, исчезнувшем из потайного кармана юбки пакета с документами и деньгами в сумме тридцати тысяч рублей, полицейский обратился к бабе Ягоде:

— Постарайтесь вспомнить, кто рядышком с вами в автобусе находился. Мужчина, женщина, возраст, приметы?

— Да, милай, там такая давка была! Но меня, старую, уважили. Место уступили, посадили…

— Вот-вот, — кивнул одобрительно майор. — А кто посадил?

— Молодой человек… он потом рядом стоял. В этот, как его, содовый телефон уткнулся…

— Сотовый, — привычно поправила сестру Василиса Митрофановна.

— Ну да, — согласилась старушка.

— Какие-то подозрительные люди рядом находились? — не отставал полицейский.

Баба Ягода, проникшись важностью момента, подобралась, и перейдя на доверительный шёпот, словно секретный агент боссу, доложила:

— Был подозрительный. Старикашка. Маленький, плюгавенький, невидный такой из себя… Всё хвастался, что, дескать, ветеран труда он, а потому проезд у него бесплатный. В доверие втирался. Да, молодая женщина с ребёночком на руках была. Она ещё мне сесть помогала…

— Стоп, мамаша! — насторожился майор. — С этого места давайте подробнее. Что за женщина — возраст, приметы? Вы мордашку ребёнка видели? Он плакал, вообще, признаки жизни какие-то подавал?

— Окстись, милай, — испуганно замахала на него руками старушка. — Нешто, какая мать с мёртвым дитём разъезжать в автобусах станет?! — А потом, помолчав задумчиво, сказала, округляя глаза от ужаса: — А ведь и впрямь, гражданин-товарищ начальник, ваша правда. Ребятёнок-то всё дорогу помалкивал… И это… признаков-то… не подавал! Неужто, и впрямь — покойничек?!

Полицейский крякнул с досады:

— Не про то вы, мамаша, подумали. — И, пошарив в кармане кителя, достал связку ключей, повернулся на стуле, повозившись минуту, распахнул тяжёлую дверцу сейфа у себя за спиной. Извлёк из нутра толстенный альбом, положил перед собой на столе, принялся листать неторопливо, посапывая сосредоточенно.

Страницы альбома были сплошь заклеены цветными и чёрно-белыми фотографиями каких-то людей, в анфас и в профиль. Найдя нужное место, майор перевернул альбом в сторону бабы Ягоды, ткнул пальцем в одно из фото:

— Часом, не эта мамаша с ребёночком рядом с вами сидела?

Старушка принялась вглядываться сосредоточенно.

На снимке молодая, чернявая, бровастая, закутанная в тёмные одежды, похожая на горянку женщина была уже без ребёнка.

— Кажись, и впрямь она, — кивнула баба Ягода. — Я ещё обратила внимание — на мегаметанку похожа. А мегаметане, они к старикам почтительные… неужто у неё на ребёночка рука поднялась?!

— Да ничего с ребёночком не стряслось, будет вам, — поморщился полицейский. — Небыло при ней никакого ребёночка!

— Дык… как же?! — изумилась старушка.

— Профессиональная воровка-карманница это. Кличка — Мадонна. Цыганка по фамилии Хлебникова. Дважды судимая. Из ширмачей. — И пояснил для непосвящённых. — Ширмачи — это те, кто сумочки да одежду под прикрытием режут. Кто-то, например, плащ или пиджак, вроде жарко ему, на руку накидывает. И как ширмой, прикрываясь, бритвой орудует. К портмоне подбирается. А у Мадонны такая ширма — дитё. Тем более, в случае чего — мамашу с грудничком в последнюю очередь заподозрят.

— Так как же ей не стыдно — на такое поганое дело ребёнка с собой таскать! — возмутилась баба Ягода.

— Да не ребёнок у Мадонны, муляж. Кукла перепелёнутая… э-э… тьфу, чёрт, запеленатая!

— Ну, слава те Господи! — выдохнула с облегченьем старушка.

А Глеб Сергеевич заявил в свою очередь веско:

— Вот и хорошо. Умеют же наши органы работать, когда захотят! Преступление, считай, раскрыто. Личность карманницы установлена, осталось лишь задержать воровку, и похищенное изъять!

Майор захлопнул альбом, почесал коротко стриженую, ёжиком, «соль с перцем», макушку:

— Тут, граждане потерпевшие, серьёзная закавыка имеется. Чтобы щипача к уголовной ответственности привлечь, его надо с поличным брать. С лопатником, бумажником, то есть, краденным в руках — с вещественным доказательством. А поскольку этого не произошло, то ничего мы нашей барышне, Мадонне, предъявить не сможем. Она от всего отопрётся. Дескать, я — не я, и лошадь не моя. И не смейте клеветать на честную женщину!

— Так она же у вас в картотеке, — подал голос Глеб Сергеевич, — как… э-э… профессиональная воровка!

— Ну и что? Хлебникова скажет, что прочно встала на путь исправления после последней судимости. И покончила с преступным прошлым! И мы на то ничем возразить ей не сможем. Да и… — полицейский указал на сейф, — зачем бы мне такую фотогалерею постоянно под рукой держать? Если бы закон позволял, мы б давно всех карманников задержали, да чохом пересажали!

— И правильно! По делам вору и мука! — подхватила баба Ягода. — В старину, я помню, за кражи-то руки отрубали. А кое-где на кол сажали. А конокрадов вообще, поймав, всем селом били смертным боем. Штоб, значит, потом каждому по отдельности за смертоубийство не отвечать…

Василиса Митрофановна бесцеремонно прервала кровожадный исторический экскурс сестры.

— Молчи уж, раззява! В кои-то веки поручили ответственное дело — так нате вам! Проворонила!

Баба Ягода оправдывалась вяло, конфузясь:

— Так они, ловкачи, подмётки на ходу режут! Разе ж за всем уследишь…

Глеб Сергеевич, кашлянув деликатно в кулак, и тем самым обратив на себя внимание майора, улыбнулся ему извинительно, показав глазами на сестёр, — мол, чего от них ждать? Женщины! И поинтересовался вкрадчиво, с ноткой подхалимажа:

— Вы, я вижу, сотрудник опытный. Ветеран органов внутренних дел! Так, может, что-нибудь присоветуете? Неофициально, так сказать, чисто по-человечески. Как нам в этой ситуации поступить?

Полицейский, явно пребывавший в предпенсионном возрасте, вздохнул понимающе:

— Если неофициально… строго между нами… для вас есть только два реальных способа вернуть похищенное. Поскольку жулика в основном интересуют только деньги, документы на дом, землю он, с большой долей вероятности, просто выбросил. Хотя, вполне возможно, осознавая важность их для владельца, припрятал. И готов вернуть за соответствующий выкуп…

— Это что ж, опять супостатам этим деньги платить?! — возмутилась баба Ягода.

— Придётся, — пожал плечами майор. — Дайте объявления на телевидение, в местные газеты. Дескать, так, мол, и так, утеряны документы на недвижимость. Просьба вернуть за вознаграждение. Обращаться туда-то… Контактный телефон, фамилия. Если повезёт, воровка откликнется…

— А второй способ? — живо поинтересовался Дымокуров.

— Второй — сложнее, зато надёжнее. Опять, как вы понимаете, строго между нами… Мадонна эта — цыганка по национальности. Нам сейчас по причинам политкорректности этническую принадлежность преступников сообщать общественности запрещено. Мол, преступность не имеет национальности. Но мы-то знаем, что ещё как имеет! Например, «барсеточники» — чаще всего грузины. А среди карманников цыган много. Причём именно женщин. Семейство Хлебниковых — целый клан. Представители его и палёной водкой, и наркотой приторговывают. По карманам шмонают. Золотишком нелегально банкуют. Короче, целый букет правонарушений. И вам, если не испугаетесь, нужно прямо к ним обратиться. В цыганскую слободу поехать. Они на окраине города, в Южном посёлке обитают. Встретитесь с цыганским бароном, обскажете всё, как есть. Возможно, и уговорите за дополнительную плату документы вернуть… Только предприятие это деликатное, даже опасное. Есть риск, что обдерут они вас, как липку… оденьтесь попроще, денег с собой много не берите, никаких золотых украшений… Хорошо бы, конечно, знающего преступный мир человека на эти переговоры с собой прихватить… Да у вас, похоже, таких связей с криминалитетом нет… — заключил майор с сожалением.

А Глеб Сергеевич сразу возликовал про себя — есть! И подумал о Якове.

9

Спикер областного парламента Олег Матвеевич Горячев — высокий, поджарый, несмотря на предпенсионный возраст, с лёгкой сединой в густой, тщательно причёсанной шевелюре, был тем, кого в политтехнологи называют «назначенцем». Никогда особо не рвался в политику, директорствовал на небольшом, всего-то на сто рабочих мест, заводике, чудом избежавшем банкротства в 90-е, где производили немудрёную сантехнику — от водопроводных кранов до крышек канализационных люков для городского коммунального хозяйства. И никогда ни о каком депутатстве не помышлял.

С губернатором Кургановым, ещё в бытность того мэром, у Горячева были неплохие производственные, да и личные отношения.

А потому, когда душевный друг Алборисыч стал вдруг, нежданно, негаданно главой региона, и положил глаз на стабильно работающее предприятие, в отношении которого у него были какие-то свои, неизвестные Горячеву планы, бывшего приятеля и партнёра губернатор решил не обижать. И взамен за акции заводика предложил отступные — должность председателя Законодательного собрания Южно-Уральской области.

Должность, прямо скажем, не пыльная, неплохо оплачиваемая. Да и по статусу, с учётом продекларированного Конституцией РФ равенства исполнительной и законодательной ветвей власти, соответствовала второму лицу в областной чиновничьей иерархии — после губернатора, само собой.

Олег Матвеевич крепко усвоил уроки далёкой теперь юности, когда вместе с товарищами на коммунистических субботниках выводил воодушевлённо хором забытую ныне песню: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!», и потому легко согласился.

Стать народным депутатом человеку, никогда не светившемуся на митингах, не мельтешившему на телеэкранах и страницах газет, неизвестному массовому избирателю, оказалось делом техники. Вернее, политических технологий.

Подобрали подходящий избирательный округ в сельской местности, в состав которого входила дислоцированная здесь же войсковая часть.

В ходе выборной компании, ответственность, за итоги которой аппарат губернатора возложил персонально на глав поселений («Победит представитель оппозиции — ищите себе другую работу!»), агитацию среди селян проводили просто, без особых затей. «Не наберёт в вашем посёлке нужного числа голосов кандидат в депутаты Горячев — оптимизируем, закроем школу, участковую больницу, фельдшерско-акушерский пункт, перестанем грейдировать летом и чистить зимой дороги»…

Провели беседу с командованием войсковой части, подарили офицерам айфоны последней модели, а в казармы солдатам новые телевизоры. Отцы-командиры накануне голосования наставляли бойцов-срочников, которым, конечно же, было глубоко наплевать, кто станет народным избранником от места их короткой, всего-то протяжённостью в один год, службы, примерно так: «Кто за кандидатуру Горячева — поставьте в избирательном бюллетене против его фамилии галочку. Кто против — крестик!»

А на финишной прямой, незадолго до закрытия избирательных участков, немногочисленных наблюдателей от политических партий, наломавшихся на своих стульях за целый день, уставших и проголодавшихся, приглашали подкрепиться перед решающим этапом — подсчётом голосов, в соседнюю комнатку.

Там общественных контролёров ожидал наваристый бешбармак, жареная утятина, солёные огурчики-помидорчики, непременно под водочку.

А кое-кто, особо доверенный, работал в это время ускоренно с бюллетенями, впихивая в урну дополнительные голоса за номенклатурного кандидата.

В итоге Олег Матвеевич одержал триумфальную победу, что позволило, в свою очередь, ликовать выдвинувшей его кандидатуру «партии власти»: «Народ — с нами. Народ нас поддерживает!». И чуть позже, после настойчивой рекомендации губернатора депутатскому корпусу, Горячев возглавил региональный парламент.

А потому спикер знал своё место, и после телефонного звонка, отложив все дела, мигом примчался в кабинет Барановской — за очередными инструкциями.

— Я думаю, вам не нужно объяснять важность инвестиций в экономику области, — взяла с места в карьер Надежда Игоревна, в то время как Олег Матвеевич сидел смирненько за приставным столиком и делал пометки в прихваченном с собой кстати блокноте. — Вообще-то, мы, исполнительная власть, вправе были ожидать соответствующих предложений от народных избранников, — уколола вице-губернатор. — Однако, к сожалению, ваши демагоги и горлопаны к конструктивному сотрудничеству малопригодны. Ладно, хоть палки в колёса нам, региональному правительству не вставляют!

Горячев кивал скорбно, соглашаясь, хотя мог бы и возразить, что, по итогам последних выборов в Заксоб, из сорока семи депутатов сорок представляли как раз-таки «партию власти», тщательно отобранных предварительно аппаратом губернатора, и послушно голосовавших за любые законопроекты, инициированные областным правительством.

Остальные семеро, относившиеся к так называемой «системной оппозиции», особых хлопот тоже не доставляли. Коммунисты благополучно ехали на старой телеге лозунгов и воззваний столетней давности, вроде: «Землю — крестьянам, фабрики — рабочим», звучавшим ныне как ритуальные заклинания. Народ к ним в массе своей давно не прислушивался. Элдэпээровцы были легко управляемые через своего столичного вождя, с которым при необходимости вполне можно было договориться. Прочие одиночные представители партий, входящих в думские фракции, получившие в своё распоряжение после избрания уютные кабинеты в Доме Советов с вышколенными помощниками и министерской зарплатой, тоже поприжали хвосты, и особо с оппозиционностью своей не высовывались.

Хотя с законодательными инициативами, исходящими из такого мёртворожденного, сформированного путём аппаратных игр и выборных политтехнологий областного парламента, было действительно туго.

А потому, принимая упрёки, Олег Матвеевич придал своему породистому лицу чопорно-подобострастное выражение, встречавшееся в прежние времена у холёного дворецкого какого-нибудь английского лорда: дескать, чего изволите?

Как выяснилось, Барановская изволила, чтобы аппарат Законодательного собрания буквально в течение двух-трёх дней подготовил текст обращения региональных депутатов к Президенту, Правительству Российской Федерации с просьбой передать Заповедный бор в собственность Южно-Уральской области.

— Через неделю созовёте внеочередное заседание заксоба, — наставляла она Горячева, — и примете соответствующее постановление.

— К самому президенту?! — поёжился спикер.

— Так точно! — отрезала вице-губернатор.

— А по шапке за такую… э-э… законодательную инициативу нам не дадут? — сомневался Олег Матвеевич, чётко уяснивший для себя в последние годы, что лучшая тактика успешного пребывания во власти — не высовываться, оставаться незаметным, как клопик.

— Не дадут! — уверенно заявила Барановская. — В отличие от вас, дармоедов, мы, исполнительная власть, работаем, занимаемся реальной экономикой, решением конкретных задач. И, где надо, на самых верхах, вопрос с передачей бора в собственность области провентилировали! Вам, представительному органу государственной власти, в данной ситуации надлежит внести свою лепту — выполнить формальную процедуру, впрочем, довольно пустячную, дружно проголосовать за документ, и при этом постараться не напортачить!

С великим прискорбием Горячев должен был признать, что упрёк, брошенный Барановской депутатскому корпусу в дармоедстве, был вполне обоснован.

Только неискушенный в региональной политике человек мог предполагать, что депутаты Законодательного собрания, в соответствии с наименованием этого органа государственной власти, разрабатывают в недрах своего аппарата и принимают какие-то судьбоносные законы, призванные существенно облегчить жизнь населению Южно-Уральской области.

В реальности всё обстояло совсем не так.

На практике региональный парламент в массе своей рассматривал так называемые «рамочные» законы, поступающие в готовом виде из Государственной думы, и касающиеся самых разных сфер жизнедеятельности российской провинции. А местным депутатам оставалось лишь принимать их, отголосовывать, внося технические поправки. И там, где требовалось, вписывать вместо слова «регион» словосочетание «Южно-Уральская область», приводя тем самым областное законодательство в соответствии федеральному. А ещё принимать бесконечные дополнения и изменения в уже принятые ранее областные законы, опять же инициированные федеральным центром.

Поскольку таких поправок из столицы поступало довольно много, повестка дня каждого заседания заксоба была предельно насыщенной, включала в себя, как правило, до полусотни вопросов. А потому и парламентарии, и их спикер могли, честно глядя в глаза избирателям, заявлять, что трудятся на законотворческой ниве с полной отдачей, не разгибая спины и засучив рукава.

А Олег Матвеевич подрёмывал обыкновенно в течение дня за огромным, девственно-чистым столом, и умиротворённое времяпрепровождение это нарушалось порой лишь приглашениями осенить своим присутствием президиум какого-нибудь важного мероприятия, в котором председатель Законодательного собрания участвовал рука об руку с губернатором, впрочем, не раскрывая обычно рта.

Именно поэтому поручение Барановской, исходящее, в чём Горячев не сомневался нисколько, от самого главы области, вызвало в аппарате Законодательного собрания лёгкий переполох. Впервые за много месяцев, а то и лет, депутатам и приданным им в помощь чиновникам предстояло заняться разработкой оригинального нормативно правового документа, от чего, надо честно сказать, они порядком отвыкли.

Вернувшись в свой кабинет, расположенный в другом конце здания Дома Советов, противоположном тому, где располагалась резиденция губернатора, что как бы символизировало два крыла, на которых парила, не сваливаясь в штопор, над бурным житейским морем региональная власть, Олег Матвеевич торопливо уселся за стол, и потянулся к телефонному аппарату.

Довольно смутно представляя себе техническую сторону решения поставленной перед ним задачи, он решил отфутболить подготовку судьбоносного для Заповедного бора обращения своему заместителю, молодому проходимцу с шалыми глазами, Сквалыгину.

Тот, водружённый в кресло зампреда Заксоба составляющей парламентское большинство фракцией «партии власти», в законотворческом процессе и вовсе ничего не смыслил, а потому, в свою очередь, переадресовал поручение, исходящее из недр областного правительства, в профильный комитет по вопросам экологии и природных ресурсов.

Председатель комитета, южно-уральский миллионер, банкир Соляной, депутатской деятельностью особо не заморачивался. И появлялся в комитете как ясно солнышко глухой осенней порой, время от времени, пару раз в месяц, и то для того, чтобы подписать скопившиеся в его отсутствие бумаги. Которые скрупулёзно готовили, собирали и подшивали для него консультанты комитета — многоопытные, предпенсионного возраста, клерки.

Вообще, нужно отметить, что народные избранники своим присутствием отведённые им в Доме Советов кабинеты не обременяли особо.

Это неискушённый в региональной политике обыватель полагает наивно, что красноречивые на людях парламентарии денно и нощно корпят над разработкой нормативных правовых документов, пишут законопроекты, обсуждают их с правоведами и юристами, редактируют и согласовывают с различными ведомствами.

На самом деле никто из них не опускается до такой черновой, рутинной работы. Многие депутаты не умеют даже обращаться с компьютером, печатать на клавиатуре, забыли, когда собственноручно составляли тексты длинною в несколько фраз. За них это давным-давно делают секретарши. А весь процесс законотворчества лежит на согбенных плечах работников аппарата.

Вот и на этот раз хитроумный, многоходовый план привлечения в регион дополнительных инвестиций, в котором было задействовано множество инстанций, начиная с президента страны и федерального правительства, губернатора и спикера парламента Южно-Уральской области, упёрся в конце концов в конкретного исполнителя, фигуру микроскопическую и ничтожную на фоне возвышающейся над ним административной пирамиды — консультанта комитета Законодательного собрания по вопросам экологии и природных ресурсов Ахмеда Леонидовича Веретенникова.

Другой, будь он на его месте, оказался бы раздавлен непосильным грузом такой колоссальной ответственности, сошёл с ума, так и не получив в итоге никаких вразумительных указаний по поводу подготовки текста обращения, причём ни к кому-нибудь, а, страшно подумать, самому президенту огромной страны!

Однако Ахмед Леонидович был опытным, закалённым аппаратным бойцом, прослужившим в органе представительной власти без малого четверть века.

А потому, быстренько уяснив, что речь идёт о подготовке проекта постановления Законодательного собрания с обращением в высшие инстанции по вопросу передачи памятника природы — Заповедного бора, Веретенников лишь кивнул с готовностью: «Будет сделано!»

Беззаботно насвистывая, он углубился в интернет, задав параметры поиска по ключевым словам: «проект постановления», «обращение депутатов», «передача из федеральной собственности в региональную», и через несколько минут получил требуемый результат.

Депутаты Законодательного собрания Оренбургской области обращались к президенту, правительству Российской Федерации, с просьбой передать в областную собственность здание бывшего военного училища, закрытого ныне, и неуклонно разрушающегося без ремонта и должного пригляда.

Случилось это два года назад, но Ахмеда Леонидовича нисколько не заинтересовал результат того обращения народных избранников из соседнего региона. Ему нужна была только форма, по которой составлялся такой документ.

Ловко заменяя словосочетание «Оренбургская область» на «Южно-Уральская», «здание» на «лесной массив», он передрал всё содержимое обращения. Включая мотивацию, связанную «с лучшим обеспечением сохранности и рациональным использованием».

Таким образом, благодаря высокому профессионализму рядового сотрудника аппарата областного парламента судьба Заповедного бора на законодательном уровне оказалась предрешена.

10

Из адвокатской конторы троица возвращалась в подавленном настроении. В автобусе всё того же 26-го маршрута, теперь полупустого, баба Ягода сторонилась всех пассажиров, посматривала на них свирепо, как на врагов. И так сверлила подозрительным взглядом примостившегося по соседству интеллигентного старичка, что тот счёл за благо отсесть от неё подальше. Даром, что воровать, кроме завалявшейся в карманах Дымокурова мелочи на проезд, у незадачливых путешественниц, теперь было нечего.

А Глеб Сергеевич подумал вдруг с изрядной долей сочувствия, что, может быть, его тётки и впрямь представляли некогда, в стародавние времена, грозную силу, о которой в народе слагали легенды, пугали детей, однако сейчас, вне границ родного им Заповедного бора, они кажутся беспомощными провинциалками. И нуждаются здесь, в коварном и беспощадном городе, в особой защите. Ну, скажем, как «краснокнижные», исчезающие представители фауны.

— Ты прав, Глебушка, к цыганам надо Якова посылать, — соглашаясь, сказала Василиса Митрофановна, устраиваясь рядом с племянником на свободное сидение у задней двери салона. — Яков, даром что лесовик, на первый взгляд, мужик дремучий, да его много жизнь помотала. Срок отбывал, я уж и не помню, сколько раз. И на царской каторге, и в сталинских лагерях. Сбегал не единожды. Зимой, по тайге, по пятьсот вёрст в одиночку одолевал! Я так понимаю, что в этой, как её… криминальной среде он большой авторитет имеет.

— Я с ним пойду, — заявил непреклонно Глеб Сергеевич. И тётка не стала отговаривать, а глянула лишь искоса, как показалось отставному чиновнику, с уважением.

Когда, добравшись на этот раз без приключений до дому, незадачливые клиенты адвокатской конторы рассказали Якову о краже и потере всех документов на право владения имением, тот засобирался сразу же, не откладывая дела в долгий ящик.

Выслушав о намерении Дымокурова выступить в роли провожатого в этом непростом предприятии, кивнул хмуро, однако отправляться в путь без Потапыча отказался категорически.

Напрасно пытался Глеб Сергеевич убедить родственника в том, что медведь будет нелепо и чужеродно смотреться на улицах города, станет привлекать к себе всеобщее внимание, вовсе нежелательное с учётом деликатности предстоящей миссии. Однако Яков настоял на своём.

Чтобы привести косолапого в цивилизованный, менее грозный и пугающий горожан вид, мудрая Василиса Митрофановна предложила обрядить его, словно для выступления в цирке.

Пошарив в глубине кухонной антресоли, отставной чиновник извлёк оттуда узел с завалявшимися там с давних пор вещами

Потапыча, обречённо поднимавшего по команде Якова то передние, то задние лапы, облачили в старый свитер неопределённо серо-белого цвета, вылинявший после неудачной стирки шерсти ангорской козы. Поверху надели чёрную жилетку от костюма-тройки. Снизу натянули синие потёртые джинсы, обрезав штанины ниже колен. Получились этакие шорты-Бермуды.

Бабу Ягоду изрядно позабавил тот факт, что в поясе и племянник, и медведь оказались примерно одной окружности. Поднявшийся на задние лапы Потапыч довольно представительно выглядел со свисавшим над пряжкой кожаного ремня пузцом.

Однако Глеб Сергеевич веселья тётки не разделил. Он весь был сосредоточен на предстоящей операции, которая казалась ему серьезной, и, вполне вероятно, смертельно опасной.

На голову медведю водрузили изрядно побитую молью зелёную фетровую шляпу с птичьим пером, сохранившуюся с тех незапамятных времён, когда Дымокуров съездил пару раз на рыбалку с друзьями-чиновниками. К слову, оба раза на его купленную за умопомрачительные деньги импортную телескопическую удочку, как, впрочем, и у коллег, ничего путного не клюнуло. Зато было выпито море водки, от которой у Дымокурова подскочило давление, а от речной сырости в пояснице открылся прострел.

Шляпу на голове косолапого укрепили, пропустив под нижней челюстью, ремешком. В итоге Потапыч стал похож на вырядившегося по случаю ярмарки, крепко подгулявшего молдаванина, нетвёрдо стоявшего на ногах.

Тревожно-мнительное состояние Глеба Сергеевича усугубило то, что в довершение сборов Яков извлёк из чемодана обрез трёхлинейной винтовки, и, клацнув затвором, вогнал в магазин пяток тронутых зелёной патиной патронов.

— Надёжный винтарь! — успокоил он, неверно истолковав ошарашенный взгляд Дымокурова, и пряча оружие в глубинах куртки где-то подмышкой. — Бабахает, как из пушки. Я из него в гражданскую всадника с коня за две сотни шагов сшибал!

Отставной чиновник благоразумно не стал уточнять, каких именно всадников — красных, или белых, ссаживал с коней выстрелом из обреза родственничек. Однако настроение ещё более снизилось.

Перед тем, как отправиться «на дело», Глеб Сергеевич достал из секретного места — в бельевом шкафу, под простынями, — несколько тысячерублёвок, полагая, что обворованные родственники остались совсем без денег. И предупредил Якова, что сам расплатится за такси. В тайных помыслах своих, исключив, таким образом, вероятность использования родственником «винтаря» при расчёте с водителем.

Вообще, в последние часы Дымокуров сам себе удивлялся. Не то, чтобы жадный, но, скажем так, по натуре бережливый, скромный в личных потребностях, благодаря чему, а так же приличной государственной пенсии, денежки у него в доме водились, он принялся размандыривать их сейчас на нужды родни без всякого сожаления.

Будто сказочный богатырь Илья Муромец тридцать лет и три года безвылазно на печи пролежал, а когда калики перехожие на пороге возникли, в дальнюю дорогу позвали, силу беспредельную чудесным образом вдруг обрёл…

Хотя, если исключить всяческий мистический компонент и вернуться на твёрдые позиции материального мира, окажется, что в этой истории Глебу Сергеевичу просто очертенела бессмысленная растительная жизнь этакого чахленького цветочка в горшке на подоконнике городской квартиры. И, когда представился случай, он самым решительным и безрассудным образом рванул сквозь оконное стекло, без оглядки бросившись, как писали в старину, в бурное море событий…

Прибывший по вызову таксист, привыкший, судя по всему, ко всяким чудачествам клиентов, совершенно спокойно отреагировал на то, что в салон к нему, кроме парочки пассажиров, сопя и фыркая, на заднее сиденье забрался разряженный, как клоун, настоящий живой медведь. Бросил только ворчливо, стараясь не упустить своей выгоды:

— За этого, — и кивнул себе за спину, — пятьдесят рублей доплатите. Как за багаж. И смотрите там, чтобы он обивку мне не подрал!

На что Глеб Сергеевич, устраиваясь рядом с водителем, заметил, впрочем, безо всякой уверенности:

— Медведь ручной. Не кусается.

Яков, развалившийся позади, промолчал, Потапыч, естественно, тоже. Он лишь принюхивался шумно, да взирал удивлённо на городскую жизнь, проносящуюся за окошком такси.

Южный посёлок, в котором с давних пор обосновались и жили осёдло цыгане, располагался, соответственно, в южной части города, за Уралом. Неширокую реку здесь пересекал автомобильный, вечно забитый транспортным потоком, мост. А сразу за ним, свернув на боковую, присыпанную щебнем дорогу, такси покатило к микрорайону, заметно выделявшемуся из прочих, раскинувшихся тут деревянных домиков, высоченными, в два-три этажа, вычурной архитектуры, с арками да колоннами, коттеджами.

— Цыганский посёлок, — сообщил водитель, глянув искоса на Глеба Сергеевича. — К какому дому подъехать?

Тот замялся, не зная.

— Давай к самому большому, — подал голос Яков. — К тому, где цыганский барон живёт!

Через пару минут автомобиль, вздымая густое облако пыли на грунтовой дороге, подкатил к строению, выделявшемуся и высотой — четыре этажа, и обилием колонн, лепных финтифлюшек по карнизам, высоченной кирпичной стеной и крепкими, кованого металла, воротами, распахнутыми настежь.

На вытоптанном до первозданной глинистой почвы, без единой травинки, пустыре напротив, шумная ватага босых и голопузых, мал-мала меньше, цыганят играла в футбол. Завидев такси, они застыли посреди поля, как по команде, раззявили рты и принялись таращить чёрные глазёнки — кто и зачем приехал?

— Ты нас тут подожди, мы ненадолго, — бросил водителю, выбираясь из салона, Яков.

— Да без проблем, — легко согласился тот. — Только поездку прямо сейчас оплатите. И за медведя, как договаривались, накиньте… А то я вашего брата, цыгана, знаю!

Пошелестев купюрами, Глеб Сергеевич вручил деньги таксисту, и поспешил за Яковом, который, ведя на коротком поводке, как собаку, переваливающегося с лапы на лапу, Потапыча, уже входил в калитку.

Цыганята, углядев зверя, с восторженным воем устремились следом.

Войдя в широкий, лишённый растительности, мощёный тротуарной плиткой двор, троица застыла посередине, озираясь.

— Со трубул тукэ?! — перекрывая гвалт малышни, откуда-то сверху послышался хриплый мужской голос, будто с небес.

Не понимая сказанного, Глеб Сергеевич закрутил головой. Наконец, различил на террасе, опоясывающей коттедж на уровне второго этажа со стороны двора дородного цыгана в ярко-красной рубашке, просторных чёрных брюках и лакированных туфлях. Из-под распахнутого ворота, обнажившего заросшую густо волосом грудь, виднелась толстенная, с палец, золотая цепь.

Обернувшись к напарнику, Дымокуров поинтересовался свистящим шёпотом:

— Что он сказал?

— Он спросил, что нам надо, — перевёл вполголоса Яков. И крикнул в ответ: — То ажутис ма, пхрала!

— А ты ему что сказал? — беспокоился отставной чиновник.

— Я сказал, помоги мне, брат, — прошелестел Яков губами. И поморщился досадливо в сторону попутчика. — Не мешай!

Тем временем хозяин дома, судя по барственным замашкам, и впрямь барон, принялся неторопливо спускаться по ступеням навстречу гостям, и, жестом разом оборвав гвалт цыганят, вопросил строго:

— Пхен, ко ту сан? О ром вай о га же?

— Он спрашивает: скажи, цыган ты или нет? — без напоминания, видя тревожное состояние напарника, перевёл Яков. И ответил громко барону: — Морэ! — а потом Глебу Сергеевичу, тихо: — Это значит — земляк!

— Лаше дес! — поднял в приветствии руку хозяин. — Пхен, сар ту?

— Ни черта не понимаю, — пожаловался Дымокуров, и Яков специально для него повторил:

— Добрый день, как тебя зовут? Это — по-цыгански. И ответил громко сперва по-русски: — И тебе хорошего дня, господин! Ме бушю вав Яков! А это — мой родственник, Глеб Сергеевич!

Дымокуров, сообразив, что его представляют барону, энергично коснулся подбородком груди и шаркнул ногой, надеясь, что ведёт себя достаточно вежливо. Не падать же, в самом деле, ниц перед цыганом, пусть и бароном!

А тот — дородный, вальяжный, с покачивающимся в такт шагам брюшком, тем временем сошёл, будто с царского трона, к подножию террасы, и, сосредоточив взор на медведе, заговорил на чистейшем, без акцента, русском языке:

— Что привело вас в мой дом, добрые люди? — и, не выдержав, расплылся в улыбке: — Ай, какой мишка! Красивый, нарядный! Прямо жених на цыганской свадьбе!

Потапыч, уловив похвалу, опустился задом на плитку двора, и, в свою очередь, принялся доброжелательно разглядывать незнакомца.

Глеб Сергеевич, решив, что настало время вступить в переговоры, открыл, было, рот, но осёкся, уловив на себе предупреждающий взгляд Якова. Тот, судя по всему, намеревался сам выстраивать непростой диалог с хозяином аляповатого замка.

— Дело важное есть!

Барон кивнул понимающе. Обернулся к ребятне, махнул на них рукой так, как разгоняют надоедливых цыплят:

— Кыш!

Те прыснули в разные стороны.

— Пойдём, там поговорим — указал он толстым пальцем, унизанным золотым перстнем с огромным фиолетовым камнем, в дальний конец двора.

И зашагал тяжело, в развалку, к высившейся у подножья огромной косматой берёзы ротонде из белого камня, с неизменными колоннами и мраморными лавками, фонтанчиком посередине в виде гипсовой лягушки, из пасти которой била тонкая струйка воды.

На ходу спросил, как бы, между прочим, Якова:

— Откуда язык наш знаешь?

Тот, сверкнув из-под смоляной бороды первозданно-белоснежными, как у подростка, зубами, пожал плечами:

— Так… жизнь по свету мотала! С разными людьми встречался. Было дело, с цыганами кочевал…

Барон кивнул понимающе. Погладил бесстрашно бредущего рядом Потапыча по скрытому шерстяным свитером загривку:

— Продаёшь?

— Не-е, — осклабился Яков. А потом поправился: — А впрочем, как разговор пойдёт. Может, и сговоримся!

Глеб Сергеевич на то лишь засопел сердито. Вот так Яков! Тоже мне, другом Потапыча называл. А теперь, значит, не исключено, что друга этого и продать можно?! Но, помня предупреждение напарника — не мешать, промолчал.

В беседке веяло прохладой от воды и остывшего в тени камня. Все расселись на скамьи, прикрытые толстыми стегаными подушечками. Медведь сразу потянулся к воде, и принялся шумно, с фырканьем, лакать из фонтана.

— Хороший мишка, — опять похвалил барон, любовно поглядывая на косматого гостя. И вновь обратился к Якову: — Так продаёшь?

— Меняю!

— На что?

— А вот пусть родственник мой, Глеб Сергеевич, всё расскажет, — неожиданно предложил Яков.

Отставной чиновник, осознавая важность момента, подобрался, заговорил, стараясь произносить слова веско, излагая суть дела без заполошности, толково и кратко:

— Беда у нас приключилась, — начал он, справляясь с волнительной дрожью в голосе. — В автобусе городского маршрута деньги и документы украли. Не у меня. У тётушек наших, — кивнул он в сторону Якова. — Деньги бы ладно, дело, как говорится, наживное. А вот документы на дом и земельный участок — очень важны. Их восстанавливать трудно и хлопотно. Вору они без надобности, а вот тётушкам без них — никуда. Дамы они пожилые, болезные, ветераны труда, между прочим! Расстроились шибко. Прямо расхворались, за сердце хватаются…

Косясь на Якова. Дымокуров понял, что взял правильный тон. Без нахрапа и возмущения, сдержанно. И это… как там, у блатных в таких случаях говорят? Помянув больных, престарелых тётушек, на слезу вовремя надавил!

Цыган, застыв лицом, смотрел прямо перед собой, без эмоций. А Яков, подхватив тон напарника, повёл свою партию:

— Мы о вас, господин барон, много слышали. Про доброту вашу и справедливость. Про то, что сирых да убогих не обижаете, наоборот, помочь норовите…

Цыган кивнул согласно:

— Понимаю, сочувствую… только не пойму, морэ, я тут причём?

Яков склонился к нему доверительно:

— У меня восемь ходок на зону, земляк! Спроси любого, кто со мной в Туруханском крае, на Колыме, в Мордовии, в Соликамской крытой срок мотал, — уверен, про Яшу Лесного, — ударил он себя в грудь кулаком, — правильные пацаны слова плохого не скажут. И по понятиям нашим выходит, что, ежели щипач лопатник снял, деньги насунул — его ляхи! Его удача! — перевёл он для Глеба Сергеевича. — У моих тётушек лопатник в автобусе двадцать шестого маршрута сегодня утром ромин, цыганка сняла. Гожочейо — красавица! Тётушки в полицию обратились. И там девушку по картотеке ментовской опознали. Но я с ментами дел никогда вёл, мне это в падло. Давай лучше с тобой мирно договоримся. Девушку ту ты наверняка знаешь. Пусть деньги себе оставит, а документы вернёт!

Барон слушал внимательно, поворачивал голову на мощной шее с толстой золотой цепью как-то неопределённо, и непонятно было, то ли кивает он собеседнику, соглашаясь, то ли покачивает из стороны в сторону отрицательно. Помолчав, перевёл взгляд на медведя:

— Хороший мишка! — и, протянув руку, потрепал его по загривку. — Не кусается?

Потапыч, развалившись на прохладном мраморном полу ротонды, дремал умиротворённо, только глаз приоткрыл, когда цыган его коснулся.

— Не боись! — подбодрил барона Яков. — У нас Потапыч — правильный зверь. Он, как старый урка, тоже понятия блюдёт. К нему по-доброму, по-людски, и он, значится, тоже… — и украдкой подмигнул Глебу Сергеевичу — дескать, дело на лад идёт, хорошо разговор складывается!

— Дрессированный? — продолжил расспросы цыган. — Плясать может? Шапку по кругу носить? Не кидается? А то у меня вон, — кивнул в сторону двора, — дети!

— Да ты глянь, — с азартом принялся убеждать Яков. — Ну-ка, Потапыч, спляши! — И захлопал в ладоши, напевая: — Ну-ка, мишка, попляши, больно лапти хороши!

И медведь, поднявшись, затоптался грузно на задних лапах, похлопывая, друг о дружку передними, крутанулся не слишком ловко вокруг себя — и впрямь заплясал!

Барон расплылся в улыбке. А потом, обернувшись в сторону дома, крикнул что-то скороговоркой по-своему, по-цыгански. И — собеседникам, уже по-русски:

— Сейчас придёт.

Через пару минут оттуда, с нижнего этажа, вышла молодая женщина — стройная, гибкая. Прошла, покачивая бёдрами, через двор, метя подолом длинной, до пят, чёрной юбки тротуарную плитку. Зашла в беседку, полыхнула очами, будто сфотографировала мгновенно — гостей, разряженного медведя, и присела на мягкую подушку, изображая смирение, опустив скромно веки.

Барон заговорил с ней быстро, неразборчиво, по-цыгански. Глеб Сергеевич ни слова не понимал, а Яков слушал внимательно, не отвлекаясь на перевод. Потом вклинялся в беседу, задавая уточняющие вопросы, мешая русские слова с языком вечного кочевого племени:

— Рай, господин, что тебе наводку на двух пожилых женщин дал, богатый, говоришь?

— Барвало! — подтвердила цыганка. — Капорий, нехороший господин. Бэнг!

— Бенг? — удивился Яков.

— Хэй. Бенгоро. Чёрт, нечистая сила! — сверкая очами, горячилась девушка. — Весь в чёрном. А сам белый, как мертвец! И шляпа на голове. Вот такая! — обрисовала она пальцами широкий круг над своей макушкой. — Конго! Колдун! Я сразу поняла. Глаз у него красный, злой!

Наконец, Яков повернулся к изнывавшему от любопытства Дымокурову, пересказал только что состоявшийся разговор:

— Наводку на наших тётушек ей, — указал он на молодую цыганку, — богатый господин дал. Одетый весь в чёрное, в плаще и шляпе, с красными глазами. На чёрта похож. Она, — мотнул он головой на девицу, — к нему на рынке в карман залезла. А он её на этом и прихватил! И пообещал отпустить, в полицию не сдавать, если она для него дело сделает. У двух старушек документы умыкнёт. За эти документы он ей обещал заплатить хорошо. Сто тысяч рублей посулил! Ну, она и согласилась. Чёрный человек её к твоему, Глеб, дому привёл, заставил у подъезда вахту нести — ждать, значит. Когда вы утром появитесь. Будто чувствовал, зараза, что документы на имение при вас будут… Ну, она, — опять кивнул на цыганку, — девка шустрая. Профессионалка. Пошла вслед за вами на автобус, и там, в толчеи, пакет с бумагами да деньги из-под юбки бабы Ягоды слямзила!

— И… что?! — не выдержал Глеб Сергеевич. — Где теперь документы? Неужто у красноглазого?!

Яков улыбнулся самодовольно:

— У неё пока… — и быстро — гыр-гыр-гыр… — что-то по-цыгански.

Барон выслушал хмуро, потом скомандовал что-то отрывисто молодайке на своём языке.

Та опустила послушно голову, потом вспорхнула, и. шелестя подолом юбки, направилась в дом.

Глеб Сергеевич помалкивал в тревожном ожидании. Цыган и Яков тоже не открывали ртов, сосредоточив взгляд на тонкой, пульсирующей вяло струйке фонтанчика.

Вскоре девица вернулась, и положила на стол пакет. С тех пор, как Дымокуров видел его в последний раз в руках у бабы Ягоды, свёрток вроде бы не претерпел изменений, внешне выглядел так же — стопка документов стандартного размера, сложенные пополам, и уложенные в прозрачный полиэтиленовый файл, перетянутый для надёжности поверху зелёненькой аптекарской резинкой.

— Я их даже не открывала, — сообщила цыганка.

Про украдены тридцать тысяч рублей, как отметил Глеб Сергеевич, цыгане, естественно, ни гу-гу…

— Ты хорошо поступила, сестра, что бумаги нам вернула, — сдержанно поблагодарил её Яков. — Тебе за то там, — ткнул он пальцем в белесые облака, — на небесах, зачтётся.

— А с медведем-то как? — вернулся к явно волновавшей его теме барон. — У меня ансамбль семейный. Песни и пляски. Мы даже на районном конкурсе художественной самодеятельности выступали. А что за цыгане без ручного мишки?! Продай! Я тебе за него двадцать тысяч рублей заплачу!

Яков, изобразив на лице мучительные раздумья, зачмокал губами в сомнении:

— Сроднился я с ним. Он мне, Потапыч, то есть, как брат! Так что, сам понимаешь…

— Двадцать пять!

— Он ещё на бубне играть умеет. И через голову кувыркаться. Потешно так, — как бы, между прочим, заметил Яков. — Опять же, одёжка на нём… хоть сейчас на сцену!

— Тридцать!

Яков тяжко вздохнул, сказал с сожалением:

— Ну, будь, по-твоему. Прямо от сердца отрываешь! Если бы я не видел, что ты, барон, человек хороший, и семья у тебя хорошая, нипочём бы не согласился. А так — давай тридцать косарей, и по рукам!

По знаку барона девица сбегала в дом. И возвратилась, вручив своему предводителю деньги. Барон тут же передал их Якову — как и сговаривались. Ровно тридцать тысяч рублей, пятитысячными купюрами. Глеб Сергеевич ещё подумал с неудовольствием: небось, тех самых, что у бабы Ягоды спёрли!

Яков, в свою очередь, торжественно вручил цыгану поводок, прикреплённый к ошейнику Потапыча:

— Владей! — и, подхватив под руку Глеба Сергеевича, откланялся барону: — Ав састо тхай, бахтало! — повторив по-русски: — Будь здоров, счастлив, брат!

И поспешил со двора.

Устремившийся вслед за напарником к распахнутым воротам отставной чиновник пребывал в смятении и растрёпанных чувствах. С одной стороны, и документы, и деньги украденные, копейка в копейку, они с Яковом вернули. С другой, перед глазами его стоял понурый Потапыч, который будто понял, что его только что продали, предали самым бессовестным образом, уступив, как бездушную вещь, новым владельцам. И ведь Яков, стервец такой, со зверем, которого называл другом, даже не попрощался! Вот она, цена человеческой верности, мерило порядочности! Всего-то — тридцать тысяч рублей…

А Яков шёл себе, как ни в чём, ни бывало, насвистывал что-то в бороду, не выказывая ни малейшей скорби по случаю постигшей его утраты.

Таксист ждал их терпеливо за воротами.

— Ты, командир, трогай, метров сто проезжай, и встань в конце улицы, — распорядился Яков, забираясь на заднее сиденье.

— А косолапого не забыли? — усмехнулся водитель, заводя двигатель.

Лесовик не ответил, кивнул только, когда таксист притормозил на выезде из посёлка.

Открыл дверцу, и стал ждать чего-то, поинтересовавшись оживлённо у Глеба Сергеевича:

— Ну, как тебе у цыган понравилось? Хитрый народ! Кто цыгана обманет, тот три дня не проживёт…

Отставной чиновник промолчал хмуро.

И в этот миг в отдалении со стороны цыганского замка послышался грозный раскатистый рёв, крики, детский визг.

А ещё секунду спустя из ворот выскочил и помчался по улице, шустро перебирая всеми четырьмя лапами, Потапыч.

Дурацкая фетровая шляпа сбилась ему на закорки, свободный конец поводка волочился по пыльному гравию.

Одним махом, словно ему каждый день доводилось на машинах кататься, зверь юркнул в открытую заботливо Яковом дверцу, и удрюпался, сопя, рядом с ним на заднем сиденье.

Глеб Сергеевич только таращился на медведя.

Наконец, сообразив что случилось, Дымокуров решил, что сейчас напарник прикажет водителю газануть, и убраться подальше от этого места, однако Яков не торопясь выбрался из машины. И встал, поглядывая на приметный замок барона.

А через пару минут из ворот вышел и сам хозяин. Он остановился там, не приближаясь, и, приставив ладонь козырьком над глазами, пристально вглядывался в конец улицы.

Яков помахал ему рукой.

— О ром вай! Хохаве! — крикнул цыган, на что Яков, сняв камуфляжную панаму, помахал ею над головой:

— Эбат тухе!

— Дуте ла драгу! — ответил барон. — Джиде яваси — на мерса!

— Ав систо тхай бахтало, пхрала! — весело попрощался Яков, и, вернувшись в салон, скомандовал таксисту: — Поехали!

Глеб Сергеевич, снедаемый любопытством, поинтересовался:

— О чём это вы говорили? Небось, обиделся цыган на то, что Потапыч от него убежал? Вернуть требовал?

— Не-е… — протянул Яков с улыбкой. — Он наш трюк оценил. И крикнул мне на прощанье, что я — точно цыган, раз сумел его обмануть.

— А ты? — не отставал Дымокуров.

— А я счастья ему пожелал.

— А он? — не унимался Глеб Сергеевич.

— А он к чёрту меня послал. А потом сказал: будем живы — не помрём. Ещё свидимся, мол… Барон — мужик не глупый. Понимает, что я таким манером никакого ущерба ему не нанёс. Только своё вернул. У нас же украденное. Так что, кому-кому, а ему грех обижаться.

— Резонно, — заметил отставной чиновник, и всё-таки спросил с сомнением: — А что, если бы Потапыч не смог вырваться, убежать? Ты бы его цыганам оставил?

— Да брось, — беззаботно махнул Яков рукой. — Ты соображаешь, что говоришь? Кто ж такую зверюгу на поводке удержит? Он, небось, только рявкнул разок, так цыгане мигом в штаны наложили, и кто куда разбежались…

Водитель, явно прислушивавшийся к их разговору, не выдержал, полюбопытствовал осторожно:

— А я думал, ваш медведь дрессированный, смирный…

— Дрессированный, — серьёзно подтвердил Яков. — Однако человеку одним махом башку оторвать может. Особенно, если хозяин этой башки не в своё дело встревает.

— Да я ж без всякого умысла… просто поинтересовался… — и втянул испуганно голову в плечи, склонился над самым рулём, стремясь отодвинуться подальше от опасного пассажира.

А Потапыч, словно подтверждая заявление друга, вдруг ещё и рыкнул — раскатисто, громоподобно, и вовсе вогнав тем самым таксиста в холодный пот.

11

В то время как в шумном, душном и пыльном городе, мало комфортном для обитания человека, разворачивались описанные выше события, жизнь в имении, затаившемся в глубине Заповедного бора, шла своим чередом.

Большое приусадебное хозяйство требовало постоянного пригляда и каждодневного, спозаранку и до темноты, труда, чему и посвящали всё своё время оставшиеся в меньшинстве Еремей Горыныч, Мария, да Семён с Соломоном.

Обширный огород нуждался в ежедневной прополке и поливе, чем с согбённой спиной неустанно занималась Мария. Семён с Соломоном обихаживали скотину, которой необходимо было корму задать, вовремя отправить на пастбище, а вечером встретить, почистить хлев и конюшню, а коров ещё и доить.

А ещё продолжалась заготовка сена, а его в здешних местах частникам приходилось косить урывками да клочками, по неудобьям — лесным полянкам, опушкам, где косой-то не размахнёшься особо, сушить, сметать в стожки, а потом на смирном, задумчивом, меринке вывозить в усадьбу, на сеновал.

Еремей Горыныч не просто осуществлял, как принято выражаться, общее руководство, но и сам был в трудах с утра и до вечера. Готовил дом к предстоящей длинной зиме, подмазывал да подкрашивал, где надо, конопатил и шпаклевал, а на флигеле да амбаре крышу потёкшую подправил, кровельным железом да шифером перекрыл.

А потому, проследив негласно за укладом и распорядком дня обитателей усадьбы, чтобы прихватить всех чохом, пока они не разбрелись по неотложным делам, полиция нагрянула с рассвета, в пять часов утра. Как раз тогда, когда над тёмно-зелёной, туманной после ночного сумрака опушке бора только-только занималась, вставала в перламутровом сиянии ранняя, особенно нежная в эту благодатную пору середины лета, заря.

Впрочем, это был не какой-то боевой, облачённый в каски и бронежилеты, с автоматами наизготовку, устрашающий опасных преступников спецназ, а заурядный, довольно мирно настроенный экипаж патрульно-постовой службы УВД Зеленоборского района. Хотя автоматы из ружейной комнаты, отправляясь на операцию, они всё-таки с собой прихватили.

А возглавляла эту группу захвата старший капитан полиции, местная участковая, в чьё ведение входило село Колобродово с окрестностями. Девушка, к тому же и прехорошенькая, Елизавета Николаевна Перегудова, которую сослуживцы по причине довольно юного возраста и привлекательной внешности звали с дружеской простотой — Лиза.

Отчество и фамилия молодой сотрудницы правоохранительных органов полностью совпадали с именем и фамилией начальника Зеленоборского УВД полковника полиции Николая Петровича Перегудова. Из чего следовало, что Елизавета была его дочерью. А, исходя из того, что носила она фамилию отца, можно было сделать заключение о её семейном статусе — незамужняя.

Нет сомнений, что главный полицейский города и прилегающего сельского района, располагая большими связями в органах муниципальной и государственной власти, включая силовые структуры, мог бы найти для своего чада место и попрестижнее, как это нынче сплошь и рядом случается. Там, где она могла бы большую часть времени просиживать в уютном кабинете, щеголяя в туфлях на шпильках — в паспортно-визовой службе, прокуратуре, а то и, бери выше — в суде.

Однако полковник Николай Петрович Перегудов был служакой старой закваски, один из последних сохранившихся в органах внутренних дел могикан. А потому считал, что дочь Лиза должна самостоятельно прошагать все ступени нелёгкой и опасной ментовской службы. Чтобы, кроме опыта, ещё и утвердится в этой структуре, остаться независимой от фамилии высокопоставленного по меркам провинции папаши. Ибо за период тридцатилетней без малого выслуги Перегудов насмотрелся на родственничков больших начальников, пристроенных благодаря покровительству на престижные должности. Время летит быстро, начальство меняется, выходит в тираж, и пришедшие на смену руководители вышибали безжалостно протеже своих предшественников. Ибо у них, занявших властные кабинеты, в свою очередь, оказывалось множество закадычных друзей и родственников, которым требовались хлебные и непыльные места службы.

Исходя из этих соображений, полковник отправил дочь «на землю», в самое низовое, вечно испытывающее кадровый голод подразделение участковых инспекторов.

Тем не менее, отцовское сердце за дочку, мотавшуюся в одиночку по забытым богом селениям, в коих обитает немало спившихся деградантов и просто урождённых придурков, конечно, болело.

Вот и сегодня он настоял, чтобы вместе с ней на проверку жителей отдалённой лесной усадьбы и задержание тех из них, кто не имел документов, удостоверяющих личность, отправился экипаж пэпээсников, состоящий из надёжных ребят. Хотя и сержантов, но тёртых и битых, не то, что их сопливая начальница, Лиза.

Надо отметить, что опасения полковника Перегудова были не лишены оснований.

По оперативной информации, поступившей не откуда-нибудь, а с самого верха, областного УВД, с обитателями усадьбы и впрямь что-то было нечисто. Согласно этим сведениям, в Заповедном бору, близь села Колобродово, на протяжении многих лет в полном уединении проживает некая группа граждан. Имеющая все признаки секты, и держащаяся отчуждённо от прочей сельской общественности. Не исключён и более опасный вариант со «спящей» ячейкой террористической группы, залёгшей на дно, затаившейся до поры.

К тому же, длительное время, проживая на особо охраняемой территории памятника природы — реликтового бора, эта община возвела там домовые строения, развернула хозяйственную деятельность, что в заповедниках по существующему законодательству категорически запрещено.

Капитан Елизавета Перегудова с группой силовой поддержки операцию по задержанию таинственных обитателей лесной усадьбы провела успешно. Их удалось захватить врасплох.

Правда, не всех.

В ориентировке указывалось, что в старинном, рубленном из вековых лиственниц доме и флигеле в глубине двора проживает семь человек.

А в наличии за просторным обеденным столом оказалось четверо.

Они вкушали довольно плотный завтрак. Точнее, вкушали три рослых мужика, а женщина в летах, про которые говорят: «сорок пять — баба ягодка опять», подавала, расставляла снедь: гречневую кажу со сливочным маслом, вареные куриные яйца, нарезки буженины и окорока, овощной салат, сливки да медок, печёные шанежки к чаю.

Всё это успела заметить, сфотографировать в памяти искушённая в домашнем хозяйстве Лиза, будучи выросшей без матери дочерью вечно занятого отца, и оценила: живут обитатели усадьбы в простоте, но достатке.

Завидев на пороге грозных гостей, старший из трапезничавших — лысый, худощавый, в старомодных очках, поднялся с достоинством. На гладком, безбровом и безбородом лице его не отразилось ни малейшей тревоги по поводу столь необычных визитёров.

Два крепких белобрысых парняги, до того с отменным аппетитом уплетавшие гречневую кашу деревянными ложками из объёмистых керамических мисок, воззрились с любопытством на вошедших пронзительно-голубыми глазами. А в особенности — на Лизу, затянутую в чёрный форменный китель, с толстенной золотой косой, перекинутой через погон со сверкающими звёздами. Другое плечо чудо девицы пересекал ремень портупеи с пистолетом Макарова в коричневой, воловьей кожи, кобуре. Длинная, ниже колен, юбка, не могла, тем не менее, скрыть волнительных бёдер и стройных ножек бравой воительницы.

— Всем оставаться на местах! Проверка паспортного режима! — звонко скомандовала Лиза, и голос её прозвучал вовсе не строго, а как октава песни — по крайней мере, для Семёна и Соломона, замерших в восхищении.

Однако старший за обеденным столом вовсе не стушевался, а наоборот, представившись домоправителем усадьбы, Еремеем Горынычем, приветливо улыбнулся:

— Проверка так проверка, всё, что нужно, покажем да расскажем. А только не принято в нашем доме гостей у порога держать, пока хозяева снедают. Вы, небось, и не завтракали ещё. Присаживайтесь с нами за стол, отведайте, что Бог послал! — В этот момент он больше напоминал не злостного нарушителя паспортного режима, а смиренного, мудрого пастыря религиозной общины. И властно распорядился: — Ну-ка, Мария, уважь служивых товарищей!

Лиза с негодованием увидела, как, переглянувшись, смутились сперва, а потом заулыбались согласно сопровождавшие её патрульные полицейские, как, закинув автоматы АКСУ за плечо, с готовностью протопали мимо начальницы к уставленному яствами столу — и впрямь оголодали, видать, в бесконечных нарядах и круглосуточных дежурствах.

Она хотела было возмутиться, окоротить их, напомнив о служебном долге и дисциплине. Однако вовремя вспомнила совет многоопытного отца — не обострять ситуацию там, где это, возможно, не доводить конфликт до крайности, рукоприкладства, а тем более, упаси господи, до стрельбы, а уметь находить компромиссы. Главное для полицейского — выполнение поставленной задачи. А плотный завтрак решению этой задачи — проверке документов — скрупулёзной и объективной, никак не мешает.

А потому она кивнула:

— Ну, хорошо. Присядем на пару минут. Заодно и поговорим…

И — ах, какой разговор у гостей и хозяев завязался в итоге!

Мария — раскрасневшись, то ли от жара плиты, то ли от невиданного давно в этих стенах обилия мужиков — серьёзных, крепких, пахнущих табачным дымом, потом и ружейной смазкой, с ног сбивалась, мечась между столовой и кухней. Выставляла на стол всё новые и новые блюда — Лиза даже удивилась завистливо: неужто хозяйка всё это пораньше с утра наготовила? И курочку жареную, и отбивные говяжьи, и картофельное пюре на гарнир, и пироги — с луком и с яйцами, с рисом да рыбой, и сладкие — с яблоками да смородиной.

А ещё украсила стол пузатым хрустальным графинчиком крепчайшей кедровой настойки, к которой приложились изрядно под уговоры лысого хозяина дома суровые полицейские.

По мнению Лизы, это и вовсе уж ни в какие ворота не лезло. Самогонка! С утра! Да при исполнении! Но, осознавая, что всё пошло как-то не так, не по запланированному ею сценарию, в итоге махнула рукой. И сама пригубила рюмочку — «для знакомства», под восхищёнными взглядами белобрысых парняг-двойняшек.

Полицейские, сперва скованные, зажатые под осуждающими взглядами старшей группы захвата, молчаливо и сосредоточенно орудовали ложками да вилками, позвякивали тарелками. Потом, позволив себя уговорить на стопку-другую «для аппетита», который, честно сказать, и без того был отменным, оживились. Раскраснелись, отмахиваясь от молчаливых упрёков начальницы — чего, дескать, здоровому мужику со ста грамм-то будет? Тем более, при такой обильной закуске!

В итоге через четверть часа патрульные уже загомонили, заблестели глазами, поглядывая по сторонам умиротворённо и сыто.

Прислонив к стене мешавшие трапезе автоматы, расслабившись, распустили ремни на бронежилетах, вяло ковыряли в тарелках, цепляя на вилки особо лакомые кусочки, обсуждая между делом с хлебосольными хозяевами погоду, виды на урожай, а так же ситуацию с преступностью в городе и районе. Не особо протестуя при этом против очередной, заботливо наполненной Еремеем Горынычем из графинчика всклень, «с бугорком», стопочки.

Елизавета сдерживалась до поры, скромно притронувшись только к салатику с помидорами, огурцами да зелёным луком — всё свеженькое, конечно, домашней сметанкой сдобренное, и то, не от голода. А чтобы не выглядеть белой вороной в глазах сослуживцев. И уж тем более, не быть заподозренной в том, что заложит папаше, как на самом деле, реально, проходила проверка паспортного режима, с какими, так скажем, издержками.

И всё-таки, чувствуя, что застолье того и гляди перейдёт в фазу всеобщего братанья с объятиями и дружескими похлопываниями по плечам, положила ему конец, тщательно, чтоб не размазать помаду, промокнув губы льняной салфеткой, и, поднявшись со стула, объявив жёстко:

— Всё! Простите, уважаемые хозяева, спасибо за угощение, но, сами понимаете, служба есть служба! Попрошу представить нам для проверки домовую книгу, паспорта и прочие документы, удостоверяющие личность всех находящихся в данный момент в помещении. А вас, — отчего-то смутившись, глянула она на близнецов, — как лиц призывного возраста, ещё и военные билеты. Или справки о том, что вы не являетесь военнообязанными и сняты с воинского учёта.

Еремей Горыныч, враз посерьёзнев, исчез куда-то — похоже, затребованные бумаги искать отправился.

Патрульные полицейские с видимым сожалением, загремев стульями, поднялись из-за стола, поправляя амуницию и прилаживая на грудь автоматы.

Вскоре домоправитель вернулся с толстенной домовой книгой, пачкой замусоленных паспортов с обмахрившимися краями, и ещё какими-то документами.

Мария быстренько прибрала обеденный стол, набросила чистую скатёрку.

Елизавета, с важным видом усевшись, принялась ворошить представленные документы. В домовой книге, в которую надлежит заносить всех граждан, временно или постоянно проживающих в данном помещении, сам чёрт мог бы ногу сломать.

Первые записи относились ещё к началу прошлого века, и содержали в себе несметное количество Мудровых и Ведуновых разного пола и возраста, обитавших когда-либо в усадьбе.

Они то появлялись, сменяя друг друга, имена, отчества и года рождения, вписанные перьевыми ручками, выцветшими чернилами, а то и химическим карандашом, на пожелтевших от времени, ломких страницах толстенного амбарного фолианта, переплетённого кожей вручную, то исчезали, оставляя неизменными только общие, родовые фамилии.

При этом обитатели усадьбы особой фантазией в именах, данных своим отпрыскам, не отличались.

Например, Василиса Митрофановна Ведунова была впервые зарегистрирована в домовой книге в 1923 году. В 1935 она выбыла по причине смерти в преклонных летах, а усадьбу унаследовала её родная сестра, Матрёна Митрофановна Мудрова. Которая, в свою очередь, почила в бозе в 1963 году. А на её месте возникла очередная родственница, племянница, которую по странному совпадению, опять звали Василисой Митрофановной Мудровой.

Еремеев Горынычей Елизавета насчитала троих, возникавших последовательно на страницах домовой книги в 1927, 1952, и 1983 годах.

Какие-то братья-двойняшки, тоже, кстати, как и сидевшие за столом по именам Семён с Соломоном и странным отчеством Кащеевичи, появились на страницах фолианта впервые в 1936 году. И более нигде не упоминались.

— Нас тогда аккурат в Красную армию призвали, — простодушно заявил один из присутствующих двойняшек. — А потом — то война, то по стройкам катались. Мы ж по плотницкому делу горазды… — но осёкся, прикусил язык под строгим взглядом Еремея Горыныча.

Какую-то Марию Еремеевну Мудрову как записали расплывшимся химическим карандашом в 1923 году, так больше и не упоминали ни разу.

А были ещё в числе зарегистрированных Яков Еремеевич, Ягода Митрофановна, оба Ведуновы, но у Лизы уже голова кругом пошла, разбираться в хитросплетениях родственных связей обитателей лесного имения.

Оставалось принять на веру слова Еремея Горыныча, объяснившего, что Яков Еремеевич, Василиса и Ягода, обе, как и следовало ожидать, Митрофановны, пребывают сейчас в отъезде, и находятся в областном центре, где хлопочут у юристов по поводу законности проживания на территории Заповедного бора.

Со вздохом отложив домовую книгу, которую, конечно же, предстояло позднее изучить поподробнее, Елизавета перешла к документам, удостоверяющим личность присутствующих.

Здесь на первый взгляд было бы всё в порядке, если бы не явное несоответствие указанного в документе возраста и, так сказать, обличья владельца паспорта.

Еремею Горынычу, например, по паспорту было девяносто три года, хотя выглядел он не намного старше семидесяти. Марии, в соответствии с документом, стукнуло шестьдесят, хотя смотрелась она дамой в возрасте едва ли за сорок. Братьям, Семёну и Соломону, если верить потрёпанным книжицам, перевалило за семьдесят, чего в принципе быть не могло с учётом их бравой внешности.

Домоправитель, объясняя эти вопиющие несоответствия, бормотал что-то о здоровом образе жизни, целительном воздействии настоянного на хвое воздуха, но старший лейтенант Елизавета Перегудова осталась непреклонной.

С учётом специфики сельского быта, осознавая необходимость оставить кого-то присматривать за хозяйством, она строго-настрого запретила Еремею Горынычу и Марии отлучаться за пределы усадьбы без особого разрешения. А Семёну и Соломону предложила проследовать с дежурным нарядом в отделение полиции для выяснения личности и дальнейшего разбирательства.

12

Суматошный, полный волнений и тревог день катился к вечеру, однако у Якова ещё оставалось одно неотложное дело, которое непременно нужно было закончить сегодня.

На семь часов пополудни в районе Центрального рынка у него была «забита стрелка» с бандитами.

Где-то здесь, в областном центре, как понял Глеб Сергеевич из немногословных пояснений родственника, обитал предводитель тех отморозков, что «наезжали» на обитателей усадьбы, принуждая угрозами покинуть обихоженный столетиями земельный участок в Заповедном бору.

— Та колобродовская шпана, что тёток наших пугала, дом поджечь обещала, не проблема, — скупо заметил Яков. — Я бы с ними сам разобрался в два счёта. На крайняк, можно их вовсе кончить и в бору под сосенками закопать. Так, что никто в жисть не отыщет! Так ведь другие придут. Этих деревенских придурков отсюда, с города кто-то науськивает. И я, кажись, дознался, кто именно. Глав-шпан местный, кликуха у него — Вася Копчёный. Из новых. Из тех, кто баланды тюремной, как я, не хлебал, на пустом месте в авторитеты поднялся… вот я и встречусь с ним, потолкую, вызнаю, кто нас в бору прессовать заказал!

На «стрелку» по причине нехватки времени отправились, не заезжая домой. Ещё в машине Яков передал Глебу Сергеевичу пакет с выманенными у цыган документами, проронив сквозь зубы:

— На-ка, притарь у себя. У тебя бумаги целее будут…

Доставивший их на базарную площадь таксист, едва получив деньги, газанул торопливо, поспешив подальше от опасных пассажиров с медведем.

«Стрелка» должна была состояться на неохраняемой парковке возле Центрального рынка. Место, с одной стороны, людное, вокруг магазинов, торговых точек полно, народ толпами ходит. С другой — до автомобильной стоянки дела никому, кроме владельцев поставленных там на прикол машин, нет. Никто и не обратит внимания на то, что в одной из них люди сидят, о чём-то своём толкуют…

Зато все подходы видны. И ментов, если нагрянут вдруг, можно заметить загодя.

Выслушав доводы Якова, заметив, как поправил тот озабоченно спрятанный в глубинах куртки кулацкий обрез, Глеб Сергеевич окончательно проникся осознанием того, что дело им предстоит серьёзное.

Воодушевляло то, что Яков, оказавшись в самом сердце густонаселённого города, держался уверенно, и вовсе не производил впечатления растерявшегося в многолюдной толпе дремучего лесовика.

Стараясь не привлекать излишнего внимания прохожих, Яков отвёл напарника и держащегося по-собачьи рядом, у правой ноги, Потапыча, подальше от тротуара. Троица остановилась под чахлым, изломанным, на последнем издыхании держащимся, кое-как зеленеющим среди смрада автомобильных выхлопов, старым тополем, на вытоптанном газоне, припрятавшись за плотными рядами понатыканных здесь в изобилии легковушек.

Автомобильная стоянка, выгороженная символическими турникетами, отсюда была прекрасно видна.

— Вон, — кивком головы указал отставному чиновнику Яков, — чёрный джип видишь? Три семёрки, и буквы «ТТ» на номере. Воровские номера! Это как раз те, кто мне нужен. Я сейчас к ним на толковище пойду. А ты… — он окинул взглядом окружающие пространство, — шагай туда! — и указал на кафешку «Русские блины» с вынесенными на тротуар столиками, среди которых многие оставались свободными. — Присядьте с Потапычем там, купите себе чего-нибудь пожевать…

— А разве медведь не с тобой? — удивился Глеб Сергеевич. — Ты же говорил, что он у тебя — вроде как физзащита?

— Не та ситуация, — пояснил Яков. — Народу много вокруг. И вообще… я пока сам управлюсь. А вы — сидите, трескайте блины. И чтоб без моей команды — ни шагу! Потапыча тоже с поводка не спускай, чтобы там, возле джипа, не происходило. Помни — это не твоего ума дело!

И, вручив растерянному Дымокурову конец сыромятного ремешка от медвежьего ошейника, зашагал размашисто, пыля по гравию видавшими виды берцами, и слегка приподняв левое плечо, то, где под курткой таился кулацкий обрез, прямиком к схоронившемся за тонированными стёклами крутого автомобиля бандитам.

Глеб Сергеевич видел отчётливо, как, жамкнув беззвучно, захлопнулась дверца угольно-чёрного джипа, поглотив мгновенно напарника. И, выждав ещё пару минут — не начнётся ли, как предупреждал Яков, «шухер», не без внутреннего содрогания оборотил свой взор на поводок, который держал, зажав судорожно во вспотевшей от волненья руке. Точнее, на тот его конец, на котором, пригорюнившись от внезапного исчезновения друга и собутыльника, по-собачьи смирно сидел Потапыч.

Не имея ни малейшего представления, как управлять огромным и страшным зверем, способным одним ударом отправить противника к праотцам, отставной чиновник, тем не менее, собравшись духом, нерешительно потянул ремешок.

— Пойдём, э-э… к ноге, рядом! — старясь придать голосу командные нотки, обратился к Потапычу Глеб Сергеевич. И тут же попытался сподхалимничать, задобрить: — Я тебя блинчиками угощу! Со сладкой начинкой!

Медведь, неотрывно вглядывавшийся в ту сторону, в которой сгинул в неизвестности его друг Яков, слегка заворчал недовольно. И соизволил, наконец, обратить взор на переминающегося рядом с ноги на ногу Дымокурова. И во взоре этом отставной чиновник не заметил ни малейшего уважения! Это звериное пренебрежение вдруг изрядно возмутило Глеба Сергеевича.

— И чего это мы тут выпендриваемся?! — зашипел он, склонившись бесстрашно над громадной башкою, в самое ухо Потапыча. — Живёшь, понимаешь ли, в моём дому, жрёшь да пьёшь за мой счёт, шерстью своей все комнаты провонял… и ты же мне ещё и козьи морды будешь здесь строить? А ну, слушайся, чего тебе говорят! Пошёл рядом! И чтобы без фортелей у меня!

И самым решительным образом дёрнул за поводок.

Как ни странно, это подействовало. Нехотя, всем своим видом, демонстрируя, что повинуется лишь собственной воле, а не какому-то там дурацкому ремешку, медведь поднялся, и на четырёх лапах, брезгливо ступая по закопчённому, пропитанному машинным маслом гравию автостоянки, затрусил радом с Глебом Сергеевичем.

Удивительно, но двигавшийся по тротуару плотными рядами народ не обратил никакого внимания на нелепую парочку: на пожилого, солидного мужчину, у которого на лбу было прописано высшее образование, а губы помимо воли складывались в кривоватую, сановную, усмешку хорошо знающего себе цену, заслуженного пенсионера. И бредущего рука об руку с ним разряженного, будто цирковой клоун, медведя довольно крупных размеров, в линялом шерстяном свитере, джинсовых шортах и залихватски сбившейся на одно ухо зелёной фетровой шляпе с пером.

Что, кроме прочего, мимолётно мыслил Глеб Сергеевич, доказывает, как мы, люди, заняты сами собой. Как озабочены собственными проблемами, и до какой степени — прав классик, — ленивы и не любопытны в массе своей!

Перед блинной на вымощенной узорчатой плиткой площадке с расставленными пластиковыми столиками и того же материала, хлипкого вида, креслами, посетителей, вкушавших на свежем воздухе традиционное блюдо русской кухни, было не много.

Рядом, на тротуаре, вклиниваясь в поток спешащих прохожих, навязывая им визитки с приглашением посетить кафе, бродили два аниматора.

Один, изображавший жёлтого цыплёнка, судя по тонким ножкам, торчащим из-под поролонового хвостика, была девицей, рекламировавшей куриные котлетки — наггинсы. Другой, облаченный в костюм плюшевого медведя, таскал на спине бутафорский бочонок хлебного кваса и, исходя из размера пыльных ботинок, относился к лицам мужского пола.

Потапыч, равнодушным взглядом скользнув по цыплёнку, медведем явно заинтересовался. И даже, потянувшись в его сторону мордой, принюхиваясь, вознамерился познакомиться ближе. Однако повиновался, в конце концов, поводку, и неохотно проследовал мимо за Дымокуровым. Продолжая оглядываться, и всем видом своим, выражая недоумение — что это, дескать, за хрень?

Отставной чиновник, быстро войдя в роль… собаковода? Медведевожатого? — успокоил зверя, погладив по меховому загривку, и поправив на нём залихватскую шляпу: мол, всё в порядке. Всё так и должно быть в этом переполненном незнакомыми существами, механизмами, запахами, звуками, и прочими чудесами большом, беспокойном городе.

Остановившись у незанятого столика, указал Потапычу, приглашая сесть, на пластиковое кресло с подлокотниками. Опасливо следя за тем, как втискивает обтянутый джинсами толстый зад, удрюпываясь на сиденье, весьма дородный медведь — не сломает ли? Однако всё обошлось, под зверем лишь ножки угрожающе выгнулись.

Глеб Сергеевич, утерев со лба набежавший пот, удовлетворённо разместился в таком же хлипком кресле напротив.

Подошла официантка — стройненькая девчушка в красном фирменном сарафанчике выше колен, в нелепом кокошнике «а ля рюс», глянула равнодушно на Потапыча, поинтересовалась, между прочим:

— Он у вас настоящий?

— Дрессированный, — буркнул, не вдаваясь в подробности, Дымокуров.

— А то у нас, знаете ли, с животными нельзя… — начала, было, девица, но, глянув на пустеющие столики в округ, решила не отваживать клиентов: — Заказывать что будете?

Глеб Сергеевич повертел в руках заламинированное в полиэтилен меню, ткнул указательным пальцем в нужные строчки:

— Мне вот этих вот… с красной икрой. Сколько у вас блинчиков в порции?

— Четыре.

— Тогда одну порцию.

— А ему? — кивнула официантка на присмиревшего Потапыча. — Его кормить будете?

— Ему? — Дымокуров задумчиво почесал переносицу. — Десять… нет, двадцать порций. С мёдом, клубничным вареньем, с маслом и со сметаной. Всё в одну большую тарелку.

— Пить что будете? Есть кока-колла, фанта, но я рекомендую квас. Свежайший. Есть сладкий, есть кислый, окрошечный.

— Квас, — согласился Глеб Сергеевич. — Сладкий. Ему, — указал на медведя, — самую большую ёмкость, которая у вас найдётся.

— Литровая кружка, — подсказала девица.

— Вот-вот, в самый раз!

Официантка упорхнула, резво перебирая загорелыми ножками в красных туфельках, а Дымокуров на всякий случай принялся объяснять Потапычу, провожавшему девчушку взором своих маленьких, хитрых глаз. Разговаривая при этом со зверем, как с иностранцем, плохо понимающим русский язык:

— Сейчас блины принесут. Ням-ням! Вку-у-сные…

Медведь слушал внимательно, тянул носом в сторону блинной, принюхиваясь.

— Вот-вот, — ворковал со зверем, как с дитём неразумным, отставной чиновник. — Блинчики надо кушать. А не людей. Человека кушать нельзя, бяка! — И зачем-то добавил по-немецки, то, что помнил со школьного курса: — Ферштейн?

Потапыч не ответил, естественно. Впрочем, внимание его тут же привлёк доставленный заказ — целая гора сложенных конвертиками блинов на подносе, горячих, с вазочками, наполненными мёдом, сметаной, растопленным сливочным маслом в придачу.

Глеб Сергеевич довольствовался скромной порцией блинчиков на блюдечке.

Пока отставной чиновник, орудуя вилкой и ножом, поглощал исконно русское блюдо, отправляя маленькими, аккуратными кусочками в рот, Потапыч, хрюкнув плотоядно, в минуту смёл угощение обеими лапами прямо в пасть. Затем старательно вычистил языком вазочки с мёдом, сметаной и маслом.

Дымокуров с досадой поморщился:

— Экий ты брат… не воспитанный! Ведёшь себя за столом, как свинья. Некультурно!

Однако медведь не внял замечанию, уставясь жадно на одинокий блин, оставшийся в тарелочке сотрапезника.

Вздохнув, Глеб Сергеевич, поддев ловко вилкой, переложил свой блин на блюдо Потапыча.

Тот, не комплексуя нисколечко, мигом слизнул его языком, не жуя, проглотил.

Косолапый явно не насытился, однако Дымокуров не собирался ему потакать в обжорстве. Кроме вреда для организма, медвежье переедание здесь, в блинной, способно было пробить в финансах отставного чиновника ощутимую брешь.

К счастью, официантка принесла как раз квас. Глебу Сергеевичу — в высоком полиэтиленовом стакане, Потапычу — в объёмистой деревянной, под старину, кружке.

Привыкший бражничать с Яковом медведь ловко вылил квас в пасть, рыгнул сытно.

Отставной чиновник, потягивая мелкими глотками шипучий, холодный до ломоты в зубах напиток, размышлял, косясь по сторонам, куда теперь податься, чем развлечь заскучавшего явно по окончанию кормёжки Потапыча.

«Стрелка» Якова затягивалась, и Дымокуров неуютно чувствовал себя в компании с медведем на открытой взорам прохожих площадке кафе.

Впрочем, горожане, озабоченные своими проблемами, которые плодит в несчётном числе проживание в мегаполисе, спешили мимо, не обращая внимания на странных посетителей блинной.

Как раз на этот час пришлось окончание рабочего дня, и трудовой, служивый люд, разом высыпав из своих фирм, кантор, предприятий и учреждений, густой толпой повалил по тротуарам, спеша по домам и разбегаясь по остановкам общественного транспорта.

Глеб Сергеевич вспомнил, как недавно совсем, всего-то год назад, после восемнадцати ноль-ноль шагал вот так же устало с чувством исполненного долга в толпе. И ему, конечно же, в голову не могло прийти, что наступит день, когда он с настоящим, совершенно диким, прямо из лесной чащи, медведем, в кафе за пластиковым столиком станет поедать блины, поглядывая тревожно на чёрный джип в отдалении. В котором его напарник, или как там, на фене, подельник? — с винтовочным обрезом подмышкой будет «вести базар», «тёрки» с бандитами.

«Невероятная глубина падения на самое социальное дно!» — подумал о себе Дымокуров. Впрочем, падения — для того Глеба Сергеевича, заслуженного пенсионера, каким был он ещё недавно. Обречённого на бесцельное, растительное существование в тихой, покойной, как гроб, квартирёшке. А сейчас, может быть, взлёта?!

От беспокойных мыслей отставного чиновника внезапно отвлёк пронзительный визг шин и вскрик официантки.

Обернувшись, он увидел, что прямо на тротуар, едва не врезавшись в столик, распугав прохожих, вылетел автомобиль канареечного цвета с открытым верхом.

Глеб Сергеевич не разбирался в иномарках. Понял лишь, что кабриолет этот был из невероятно дорогих, редких в их провинциальном городе, сверхскоростных и сверхмощных, стоимостью, наверное, в десятки миллионов рублей.

Из машины, беззаботно посмеиваясь, выпорхнули три парня, явных мажора. Из тех, кого Дымокуров называл про себя «дрищами» — худых, длинных, в обтягивающих, ярких одеждах.

Впрочем, вглядевшись, он понял, что собственно «дрищей» было только двое. Третьим пассажиром спорткара оказалась девушка — тоже длинноногая, вся какая-то вытянутая, тощая, как вставшая на дыбы коза. Разнившаяся со спутниками разве что наличием худосочного бюстика, угадывающегося под немыслимой расцветки кофточкой, да причёской — всклокоченными фиолетово-зелёными волосами, торчащими в растопырку по нынешней моде.

— Жрать хочу! — заявила та из «дрищей», что оказалась девицей, а её спутник махнул повелительно рукой официантке:

— Ну-ка, ты… Тащи сюда всё, что у вас тут пипл хавает. Да шустрее!

Официантка возразила несмело:

— Сначала уберите машину. У нас на машине нельзя…

— Нам можно, — бросил ей пренебрежительно «дрищ». И объявил попутчице: — Марго! Я покупаю эту забегаловку для тебя! — и официантке: — Заверни всё это, — кивнул он на здание, — вместе с поварами, официантами, всем, что там внутри находится, в один огромный блин, и на тарелочке мне принеси! Ха! Ха-ха! Ха! — а потом заорал: — Принеси быстро пожрать, дур-р-ра!

Обеспокоенный шумом, суетой, Потапыч заёрзал беспокойно на пластиковом стуле. Тот затрещал под ним угрожающе.

Официантка юркнула торопливо в помещение кафе — то ли решила выполнить, от греха подальше, заказ, то ли побежала начальству жаловаться, а мажоры всё не успокаивались никак.

Они, даже оставаясь на месте, дёргались, приплясывали, вихлялись, подпрыгивали пружинисто, будто где-то внутри их тщедушных тел работал, молотил неустанно микро-моторчик, вечный двигатель, питаемый каким-то источником неизвестной энергии. Хотя, если подумать, неиссякаемая вроде бы энергия эта с большой долей вероятности проистекала из бурных биохимических процессов в организме, вызванных препаратами типа «экстези».

Один из неугомонных «дрищей», тот, что собирался купить разом всю блинную, подскочил вдруг к девушке-аниматору, изображавшей цыплёнка, и принялся теребить её за костюм в том месте, откуда торчал поролоновый хвостик:

— Ну-ка, что там у нас, под пёрышками?

Подружка «дрища» скривилась презрительно:

— Фи, Гога! Ты у нас, оказывается, ещё и зоофил!

— Х-ха! — веселился тот «дрищ», что повыше. — Зоофил-педофил! Взрослых кур ему мало, на цыплят кидается!

Топтавшийся вблизи парень-аниматор, изображавший медведя, быстренько свинтил куда-то, подальше от приставучих клиентов, трусливо бросив на растерзание мажорам цыплёнка-напарницу.

И в этот момент тот, что был повыше ростом и «подрищее», что ли, оборотил свой взор на Глеба Сергеевича с Потапычем, шагнул к их столику.

Отставной чиновник увидел перед собой его пустые, водянистые глаза, с точечками суженых, словно дырки от гвоздей, зрачков.

— Ну, вы обдолбались в конец, — оттопырив капризно силиконовые губки, затянула плаксиво их разнопёрая, как попугай-какаду, подружка. — Ты-то куда, Дэн! На мужиков потянуло?

— А может, там, под шкурой медвежьей, тоже цыпочка прячется? — нацеливая свои проколотые бельма на Потапыча, предположил «дрищ». — Может, там, как в сказке, под лягушачьей шкуркой — царевна?!

— Э-э… прекрати сейчас же! — попытался урезонить его Глеб Сергеевич, встав на пути мажора. — Не вздумай, парень!

Да куда там! Тот, хоть и дрищ дрищом, а оказался на целую голову выше отставного чиновника, и легко отодвинул его, склонившись над явно удивлённым и заинтригованным всем происходящим Потапычем.

— Ну и шляпка у тебя, сестричка, — загулил мажор, протянув руку. — Дай поносить! А может ты — парень? Ну, тогда извини. Я не по этой части…

— По этой, по этой! — отвлёкшись от девушки-цыплёнка, радостно подхватил его приятель. — Познакомься, Миша! Перед тобою — мой друг, обитающий в городских джунглях. Дикий педрил-гомодрил!

— Ой, Дэн, — осенило подружку. — А давай с него этот костюм снимем. Ты оденешься, сядешь за руль, и мы будем в таком виде по городу рассекать. Прикольненько! Все гибэдэдэшники охренеют!

Тот, которого звали Дэн, панибратски хлопнул Потапыча по плечу.

И тут уж Глеб Сергеевич ничего поделать не мог. Напрасно он тянул изо всех сил за конец проводка, зажатый в ладони. С таким же успехом он мог попытаться остановить железнодорожный локомотив, удерживая его на верёвочке.

Медведь взъярился, рыкнул, вскочил на задние лапы так стремительно, что пластиковый стул под ним, взорвавшись будто, мелкими кусками разлетелся по сторонам, и отвесил мажору такую оплеуху, что тот покатился кубарем, разметав соседние столики. С громоподобным рёвом Потапыч обернул к застывшим в недоумении мажорам клыкастую слюнявую пасть.

— Б-блин… он, кажись, настоящий… — прошептал побелевшими разом губами мажор, что пониже.

А девица заверещала пронзительно.

От страшной участи молодых людей спас раздавшийся в этот миг вой полицейской сирены.

Два патрульных «уазика», возникнув, будто ниоткуда, мигая заполошно красно-синими проблесковыми маячками, пронеслись по проезжей части улицы мимо блинной к автостоянке.

Воспользовавшись минутным замешательством зверя, отвлёкшегося на громкий звук, мажоры, включая и пошатывающегося, выбравшегося из-под опрокинутых столиков приятеля, попрыгали в свой кабриолет, и, взвизгнув шинами, умчались в мгновение ока в противоположную полицейским сторону.

А Глеб Сергеевич остался лицом к лицу с рассвирепевшим, вышедшим из-под контроля медведем.

Больше от страха и отчаянья, чем от хладнокровного мужества, Дымокуров рванул, что было сил, поводок, окорачивая зверя, и тот вдруг, опомнившись словно, подчинился, сел на задние лапы, всё ещё клокоча негодующе горлом. Но, уже конфузливо косясь на своего вожатого — мол, извини, брат, сам же видел — достали!

А между тем события на автостоянке разворачивались таким чередом, в отношении которых у Глеба Сергеевича никаких инструкций небыло.

Из подлетевших к чёрному джипу «уазиков» дружно выкатились фигуры в боевом камуфляже, в касках, бронежилетах, с автоматами наизготовку. Разом распахнули дверцы внедорожника, и мгновение спустя уже волокли Якова, заломив ему руки за спину. А потом привычно и ловко забросили в тёмное, зарешеченное нутро полицейской машины.

Газанув с места и подняв облако пыли, автомобили правоохранителей умчались так же стремительно, как и появились, оставив Дымокурова с Потапычем в полной растерянности.

С тревогой заметив, что на тротуаре вокруг начинают собираться в толпу зеваки, Глеб Сергеевич, придав своему лицу нейтральное выражение, будто произошедшее только что никак его не касается, и вообще, он тут невзначай мимо проходил, просто прогуливался с огромным медведем на поводке, скомандовал решительно:

— Потапыч, к ноге! Рядом!

И сквозанул, волоча зверя на привязи, в ближайшую подворотню.

13

Ах, как прекрасен был Заповедный бор в первозданной дикости своей семь тысяч лет назад!

Огромные сосны тянулись, казалось, до самых облаков и смыкались там, в небесной синеве, тёмно-зелёными кронами, погружая подлесок у величественного подножия необъятных стволов в таинственный сумрак, безмолвие и прохладу.

Как плыла тихо, недвижно почти тёмная вода в речке Боровке, не имевшей тогда, конечно же, никакого названия, поросшей сытой, напоённой до отвала осокой и непролазными зарослями ежевики по безлюдным своим берегам.

Как прекрасны, умиротворяюще спокойны были залитые тёплым, медовым солнечным светом выстланные изумрудной травкой полянки с редкими огоньками неброских лесных цветочков, открывавшиеся вдруг неожиданно путнику в самой, казалось бы, непролазной чаще угрюмого в таких местах бора.

Как бесшумно, осторожно ступая, будто стремясь оставить в целостности, непримятой каждую травинку, не треснув веточкой, не хрустнув сучком, пробирались, оглядываясь тревожно по сторонам и принюхиваясь к тонкому, неощутимому почти дуновению ветерка, здешние исконные обитатели — лоси, косули, олени, кабаны и их вечные заклятые спутники — волки.

И небыло здесь тех, кто мог одним беспощадным посвистом стрелы или глухим ударом каменного топора прервать вдруг жизнь лесных обитателей.

Тогда, семь тысяч лет назад, в бору ещё небыло человека.

Хотя обретался он рядом, в окрестных степях, гарцуя на одомашненных, совсем недавно подчинённых своей воле, и от того полудиких лошадях. Пас несметные, смирные и равнодушные к своей незавидной участи стада коз, овец, коров, откормленных на обильных, в рост человека, степных травах. А на досуге охотился, гонял по бескрайним, продуваемым всеми ветрами пространствам сайгаков, бизонов и буйволов. Демонстрировал соплеменникам отвагу и силу, вступая в схватку, вооружившись только копьём с кремниевым наконечником, с таившими по камышовым озёрам тиграми и рыскающими там свирепыми, клыкастыми вепрями.

И от того был сыт, здоров, подвижен и ловок.

А от того, что человек в ту немыслимо далёкую пору брал от природы лишь то, что мог использовать в пищу, для одежды да немудреного обихода, а попользовавшись, возвращал всё, включая собственные бренные останки после смерти, в окружающую среду, никакого значимого ущерба месту своего обитания он не наносил.

Ближе к зиме, до наступления трескучих морозов, всадники откочёвывали вместе со всем скарбом, угоняли скот на юг, туда, где снег не ложился плотно, скрывая пастбища и лишая пропитания животину.

А бор застывал в снежных кружевах, пережидая в оцепенелом одиночестве стужу, до следующей весны.

Люц, по природе своей существо неземное, чьи прародители затерялись где-то в труднодостижимых безднах Вселенной, однако сотворённый Создателем всего сущего по образу и подобию своему, не был чужд понятиям о красоте, гармонии, чувству привязанности, а потому любил бор.

По его разумению, это была самая прекрасная географическая точка на небесном теле, именуемым Земля.

Рабочее место Люца, выражаясь современным казённым языком, находилось на орбитальной, недоступной и невидимой для обитателей планеты, станции.

Координаторам не рекомендовалось часто и без особого повода спускаться с небес на Землю, мельтешить здесь, «засвечиваться», чтобы не смущать умы только что обретавших разум, встающих с четверенек, человеческих особей.

А если и приходилось порой, скользнув стремительно по небосклону в лёгком челноке, предназначенном для межпланетарных полётов, и видящимся первобытным гоминидам с поверхности чем-то вроде бесплотного, светящегося шара, всё-таки приземляться, то всемерно избегать при этом контактов с туземцами.

Всю координацию развития пребывавших до поры в первобытной дикости аборигенов следовало осуществлять через Хранителей, древних обитателей Земли, не относящихся к виду гомо сапиенсов. Через их посредничество подправлять чуток пути развития человечества, направлять деликатно его в нужное русло, просвещать, обучать и воспитывать, сеять доброе, разумное, вечное на стезе построения первых цивилизаций.

Многие тысячелетия в переводе на земные часы, сутки, месяцы, годы, Люц вместе со своими товарищами Координаторами Исом и Алом опекал и пестовал юное человечество.

И хотя для обитателей орбитальной станции время текло по иному, всё равно, даже по их меркам, космическая вахта тянулась изнурительно долго.

А потому, когда на побывку к Люцу на станцию прибыли жена и дочь, это событие стало праздником и для его товарищей — Координаторов.

Ибо единым для всей Вселенной оставался закон: чем древнее раса разумных существ, тем сложнее обстоят дела с размножением, тем реже появляется потомство. И рождение дочери Люца, Феи, уже само по себе стало маленьким чудом в пределах обитаемой части Космоса.

Большую часть своей коротенькой пока жизни Фея провела в космическом пространстве, в условиях искусственной гравитации, и даже родной планеты, на которой появилась на свет, не помнила.

Вот почему Люц решил устроить жене, Еве, и едва выучившейся ходить дочери Фее экскурсию на Землю, дать возможность ощутить под ногами планетарную почву. Подышать удивительным воздухом атмосферы этого небесного тела, напоённого запахами огромного разнообразия существующих за счёт фотосинтеза растений, посмотреть на животный мир теплокровных млекопитающих, а если повезёт, встретить и человеческую особь, находящуюся пока на стадии дикости. И только-только набирающуюся разума, и, надо полагать, способность с благодарностью осмыслить окружающий мир, райский, по представлениям Люца, родившегося на планете с неизмеримо более суровыми условиями существования гуманоидов.

Устроив эту высадку жены и дочери на девственную планету, Люц нарушил все мыслимые должностные инструкции. И те, что категорически запрещали допускать посторонних в обитаемые миры, находящиеся на этапе развития и подлежащие координации. И те, что предписывали координаторам при посещении подобных планет ни при каких обстоятельствах не отключать защитное поле скафандров, и уж тем более не снимать их.

Однако пронизанный медовыми лучами солнца бор был настолько чарующ в первозданной своей тишине, нарушаемой лишь изредка щебетанием птиц, а настоянный на хвое и горячих степных ветрах воздух так упоительно ароматен и свеж, что Люц, оказавшись с женой и дочерью посреди усыпанной цветущими одуванчиками лесной полянки, предложил отключить защитное поле, снять гермошлемы, и дышать, дышать…

В этот-то миг, тонко свистнув, из ближайших зарослей на опушке и прилетела тяжёлая боевая стрела.

Вот только что Люц с замиранием сердца любовался восторгом дочери, впервые в коротенькой своей жизни ощутившей под ногами травку, увидевшей деревья, земные цветы, смотрел в её бездонной синевы, отражающие небо, глаза… И вдруг в один из этих глаз ударил со страшной силой каменный, старательно отёсанный по краям, наконечник стрелы.

Он пробил насквозь головку Феи, вышиб затылочную кость так, что оттуда, из-под белокурых кудряшек, вылетел окровавленный клок волос.

И пока Люц, ещё не осознав случившегося, застыл, онемев от ужаса, свистнула другая стрела и с той же беспощадной точностью с глухим стуком вонзилась в переносицу Евы.

А из чащи, откуда были выпущены стрелы, раздался многоголосый победный вой.

Люц машинально, не думая, ощущая в голове только звенящую пустоту, поднял правую руку с закреплённым на запястье бластером и тонким, всепроникающим, прожигающим любой сверхпрочный металл, лучом, срезал могучие сосны, испепелил всё пространство на сотни метров вокруг, вместе с ликующими убийцами.

Он забыл, совершенно забыл, какой день по земному летоисчислению выбрал для экскурсии жены и дочери на девственную планету!

Это бы день весеннего равноденствия, и именно в эту пору самых коротких ночей в племени обитавших окрест первобытных охотников, недавно мигрировавших сюда в поисках тепла и пищи из суровых северных широт, наступал обряд инициации — посвящения юношей во взрослых мужчин — добытчиков, воинов.

Юношам надлежало провести несколько дней в лесу, и самостоятельно, без помощи взрослых добыть как можно больше трофеев.

Человеческие особи чужаков тоже шли в зачёт.

При скудном рационе питания там, в полярных широтах, племя не могло позволить себе просто похоронить усопших. Их поедали — ритуально, скорбя, и оказывая тем самым последние почести.

А вот врагов пожирали радостно, с плясками, оставляя себе на память о поверженном противнике пробитые каменными топорами черепа, собирая из зубов амулеты, и вешая их, как украшение и знак боевой доблести, на грудь.

На своём пути в благодатные тёплые края закалённое стужей воинственное племя беспощадно истребило и сожрало повстречавшиеся им на пути разрозненные группы неандертальцев. И координаторы ничего не могли с этим поделать. Межвидовая борьба была неотъемлемой частью эволюции человеческой расы.

Убивать аборигенов планеты координаторам при осуществлении своих функций категорически запрещалось. А если таковое всё-таки случалось в безвыходной ситуации, при самообороне, то за тем следовало строжайшее расследование, и, как правило, отстранение от исполнения служебных обязанностей и пожизненная дисквалификация координатора. Считалось, что профессионально состоятельный координатор изначально не должен оказываться в таких обстоятельствах, при которых приходится умерщвлять разумные существа.

Люц долго стоял на коленях у тел погибших, вымаливая у Евы и Феи прощения.

Осознание того, что их бессмертные души, перейдя в иное качество, будут обретаться теперь в беспредельном информационном поле Вселенной, не утешало совсем.

Потому что для него, Люца, они всё равно окажутся недостижимы. Луч его лазера выжег дотла не только деревья, тупых и злобных аборигенов вокруг, но и душу самого Люца.

Став убийцей, он потерял жену и дочь навсегда.

Его отмеченной смертным грехом душе отныне предстоит обитать совсем в других сферах вечности, никак не соприкасающихся с чистыми и безгрешными душами праведников.

Парадокс вселенского закона о вечной сохранности возникшего, где бы то ни было, разума, заключался в том, что бессмертие обретали и души уничтоженных бластером Люца дикарей. И они находили своё место, беспрепятственно встраиваясь в ячейки информационной системы безбрежного космоса. Ибо, прибывая в первозданной дикости своей, не ведали, что творили.

А Люц ведал. И знал, что пути к отступлению у него теперь небыло.

А потому, бережно уложив тела погибших жены и дочери в межпланетарный катер, включил автопилот, и отправил аппарат с погребальным грузом на орбитальную станцию.

А сам, проклятый отныне и на все времена, остался на ненавистной ему с этой минуты Земле.

В тот роковой день в безумной ярости он выжег лучемётом едва ли не половину бора. Зарево над лесом полыхало так, что наверняка бывшим соратникам — Координаторам с околоземной орбиты видно было.

Впрочем, он не сомневался, что Ис и Ал пристально следили за его семейной высадкой на Землю, и зафиксировали случившуюся на лесной полянке трагедию во всех деталях.

И реакцию Люца на это несчастье.

Оставшись в одиночестве, бывший Координатор направился к стойбищу того племени, откуда были родом юные горе-охотники. И сжёг, стёр с лица земли сложенные из ветвей шалаши и крытые шкурами чумы. Вместе с их обитателями…

…Люций проснулся в поту, с тяжело, молотом бьющимся сердцем.

Вот уже семь тысяч лет ему каждую ночь снился один и тот же сон. Да и не сон вовсе. Сон — выдумка. Фантазии спящего мозга. А тут — воспроизводимая памятью в мельчайших деталях трагедия.

Семь тысяч лет, минувших с тех пор, Люций жил на Земле.

И как мог, мстил её жителям.

Появлялись и исчезали во тьме веков новые стоянки, поселения, города, государства и цивилизации человеческих особей.

И всякий раз в наиболее приметных из них, досадуя, что не всюду может в одиночку поспеть, появлялся беловолосый и красноглазый пришелец.

Таинственный альбинос возникал ниоткуда, а, сочтя свою миссию выполненной, исчезал неизвестно куда.

Обладающий, кроме экстравагантной, сразу же обращающей на себя внимание внешности ещё целым рядом уникальных качеств, включающих неуязвимость, обширные познания и умение творить чудеса, он непременно вскоре оказывался приближённым к правителям этих земель, верховным жрецам, выступая в роли незаменимого тайного советника.

И всегда итог его деятельности оказывался один. Исподволь влияя на правителей, вождей и элиту, он подводил племя, а впоследствии государство, страну, империю к неминуемому краху. Так, что даже от величайших царств, вроде шумерского или египетского, греческого и римского, оставались потомкам лишь руины дворцов, разграбленные усыпальницы, разбитые статуи, осколки глиняных табличек да истлевшие обрывки пергамента.

За многие тысячелетия Люц пережил сотни, а возможно, и тысячи покушений на свою жизнь. Его травили, закалывали кинжалом, сжигали на костре инквизиции, расстреливали из тяжёлых, дульной зарядки, ружей и скорострельных автоматов Томпсона, но всякий раз он ускользал от расправы непостижимым для покушавшихся образом, исчезал, растворялся бесследно. Для того чтобы вскоре возникнуть где-нибудь в другом месте, и вновь приняться за старое…

Только в последнюю сотню лет эффективность, скажем так, подрывной деятельности Люца, значительно снизилась. Институт демократии существенно расширил число тех, кто по статусу своему волен был принимать судьбоносные для государства решения. И обработать каждого, принимавшего участие в этой коллективной форме правления — парламентария, сенатора, подчинить их своей воле, Люц был, конечно, не в состоянии. В свою очередь, влияние на события, политический курс, которым следовали державы, отдельных лиц — вождей, президентов, перестало быть столь решающим и фатальным.

К тому же человечество обзавелось целыми отрядами спецслужб, вооружилось технически так, что приобрело способность выведать при желании подноготную любого гражданина, вывернуть его наизнанку. И, засветись перед ними Люц, попади в поле их зрения, они бы вмиг начали раскопки его воистину бездонной, уходящей во тьму первобытных веков, биографии.

А потому действовать ему приходилось во стократ осторожнее.

И что более всего вызывало досаду, обескураживало — несмотря на все его происки, на свою кровожадную и агрессивную натуру, изначально людоедскую природу свою, человечество развивалось, шагало по пути прогресса всё более растущими темпами.

Восстанавливались после опустошительных войн, переворотов, бунтов и революций, во многих из которых решающую роль играл человек в чёрных одеяниях, широкополой шляпе, прикрывавшей лицо, страны и города, восставали из территориальных осколков государства, возникали новые империи. И всякий раз, пережив очередной катаклизм, получали новый толчок к развитию наука и искусство.

Одно радовало, грело жаждущую мести на протяжении тысячелетий проклятую душу Люца. То, что человечество, развиваясь безудержно, гробило бездумно и беспощадно свою колыбель — планету Земля.

А координатор-расстрига, известный в миру, как Люций Гемулович, изо всех сил помогал человечеству в этом.

Вот только сил, он отчётливо чувствовал это, оставалось всё меньше.

Запредельно долгая жизнь всё равно не могла длиться вечно.

Это там, в безбрежной Вселенной, его сподвижники по координации разумной жизни на планетах, меняли выходящие из строя тела, заключали свои души в новые, соответствующие условиям обитания, органические оболочки.

Здесь, на Земле, он был лишён такой возможности.

Тело его с годами костенело и разрушалось. Накапливались ошибки при репродукции ДНК, повреждались целые цепочки генов, отвечавших за важнейшие функции организма, рвались белковые связи. Уменьшалась способность к регенерации клеток, которые старели неудержимо. А значит, приближали его, Люца, к физической смерти без надежды на возрождение.

Он был готов к этому, не испытывая перед грядущим концом ни страха, ни сожаления.

Удивляло другое. Почему его коллеги-координаторы, нёсшие неусыпную вахту на орбитальной станции все эти годы, и способные, Люц это точно знал, пресечь его многогранную деятельность на планете Земля в долю секунды, одним нажатием соответствующей клавиши на дисплее, до сих пор, за столько лет, так и не сделали этого?

Конечно, тогда, тысячелетия назад, после совершённого им смертного греха — убийства аборигенов, и последующего дезертирства, они по долгу службы обязаны были предоставить исчерпывающую информацию о случившемся в Высший Галактический Совет. На это, а так же на принятие решения по поводу дальнейшей судьбы отступника Люца, должно было уйти какое-то время. Ну, может быть, неделя, месяц по земному летоисчислению. Но ни как не семь тысяч лет!

А потому выходило, что кто-то там, на самом верху, контролирующий принятые Советом решения, постановил не вмешиваться, и оставить всё как есть. Кто?

Наверняка тот, чьё имя не принято упоминать всуе, чьи помыслы и пути трудно предугадать, ибо они, как известно, неисповедимы…

А раз так, то и вся его деятельность на этой планете переставала быть всего лишь актом возмездия обезумевшего от горя, сдвинувшегося по фазе семьдесят веков назад беглого координатора. И приобретала какой-то высший, может быть, даже божественный, смысл.

И всё-таки Люц понимал, чувствовал, что время его подходит к концу. И нынешняя атака на Заповедный бор, которую он готовил исподволь, разворачивал по всем фронтам, похоже, последняя…

14

Оказавшись в густонаселённой камере изолятора временного содержания, Яков был обескуражен случившимся.

Нет, конечно, не самим фактом заточения в ИВС.

Сиживал он, бывалыча, гремя тяжёлыми ручными и ножными кандалами, в холодных казематах каторжных пересылок. В набитых плотно, как сельдью в бочке, арестантами, гулаговских, оштукатуренных цементом «под шубу», застенках. Бывал и в нынешних, «гуманизированных» камерах. Со «шконками», выкрашенными весёленькой голубенькой краской, с кафельной плиткой в углу, где за фанерной ширмой размещался обложенный кирпичом унитаз — «толчок», с застеленными линолеумом полами…

И эта, теперешняя, человек на тридцать, не меньше, камера, хотя и не производила прежнего гнетущего впечатления, неистребимо смердела тюрьмой. Пропахла табаком, немытыми телами, пропотевшими, сменившими множество постояльцев, промасленными, и плоскими, как блин, матрацами, с двухъярусными «шконками», длинным некрашеным столом посередине и непременной решёткой на расположенном высоко, едва ли не под потолком, окне. С тусклой, горящей днём и ночью электролампочкой, утопленной в засетчетой нише над дверью.

И со всех коек свисали синие от татуировок руки, босые ноги, стриженые «под ноль» головы обитателей камеры, которые дружно повернули любопытные физиономии в сторону лязгнувшей металлической двери, впустившей в «хату» нового постояльца.

Обескуражен Яков был самим фактом ареста, тем, что его «сдали» ментам, по сути, свои, блатные. И теперь опера, изъявшие у лесовика при задержании раритетную «волыну» с боевыми патронами, «закрыли» его на неопределённый срок, а следаки бойко принялись «шить дело».

Хотя поначалу всё складывалось вроде бы удачно, как по маслу катило.

Оказавшись внутри непроницаемо тонированного джипа, Яков сразу понял, что имеет дело с серьёзными пацанами.

Поприкалывались для знакомства, выясняя, кто, где и когда сидел, кого из авторитетных урок знает. Выяснилось, что по этапу в одни и те же зоны ходили, правда, в разные годы, и общие кенты нашлись. А базар как-то, Яков чувствовал это, не складывался. Парни будто ждали чего-то, прислушивались, в окошки автомобиля косо поглядывали.

А когда Яков дошёл до главного — стал выяснять, кто «наехать» на лесное имение наказал, всё и случилось.

Мусора, группа захвата, жёстко скрутили одного Якова, а на других парней в джипе — ноль внимания. И прошмонали только его, сразу обрез надыбав, а собеседников даже по карманам не похлопали.

И ясно стало, что это подстава голимая, что сдали блатные его ментам с потрохами, заранее, до «стрелки» ещё стуканули, и мусора уже знали, кого вязать, кого в наручники коцать.

За такие дела, по понятиям, в уркаганском сообществе раньше на ножи положено было ставить, да Яков чувствовал, что нынче, на воле, похоже, перемешалось всё. И блатные без понятий, не по воровскому закону живут, и где власть ментовская, а где бандиты, пацаны правильные, уже и не разберёшь…

В отделении с Яковом тоже разбирались не сильно. Два молодых опера — крепыша, коротко стрижеными головами сами напоминавшие членов какой-нибудь ОПГ, покрутили в руках с любопытством обрез, выщелкнули из магазина винтовочные патроны, посмотрели на просвет канал ствола — сияющий зеркально, без копоти или, упаси бог, ржавчины, пахнущий ружейным маслом и щёлочью, поинтересовались равнодушно:

— Твой антиквариат?

Яков пожал плечами, соглашаясь миролюбиво:

— Да как напишите, так и будет…

Один из оперов защёлкал по клавишам компьютера:

— Где взял?

— Нашёл…

— Место покажешь?

— Далече отседа будет… В Танбове…

— В Тамбове? — удивился опер. — Это когда было?

— Давненько… — протянул Яков. — B двадцатых годах. Краснопузика одного… кокнули, а винтарь его, вишь, приспособили…

Опер завис пальцами над клавиатурой, осмысливая сказанное:

— В двадцатых годах, говоришь? То есть, я так понимаю, деда твоего вещь? Семейная реликвия?

Яков кивнул:

— Ну да. Можно и так сказать.

— А теперь тебе за этот музейный экспонат — срок, — вступил в диалог второй опер. — За незаконное хранение огнестрельного оружия. Поскольку обрез… — он клацнул хорошо смазанным затвором, нажал на спуск, и, услышав громкий щелчок, заключил удовлетворённо, — в отличном боевом состоянии! А потому задерживаем мы тебя пока на семьдесят два часа. С последующим арестом. Мужик ты, судя по всему, тёртый… так что, сам понимаешь!

И ни единого вопроса о том, как оказался в джипе, о чём разговор с братвой вёл…

Одним словом, подстава голимая!

Войдя в камеру со скатанным в рулон тощим матрацем в обнимку, и дождавшись, когда за спиной лязгнула прихлопнутая конвоиром дверь, Яков, зыркнув из-под кустистых бровей, мигом сфотографировал заселённое густо пространство, поприветствовал обитателей сдержанно и с достоинством:

— Вечер добрый в хату, бродяги!

Ему никто не ответил.

Яков, нянча матрац, направился к койкам. Свободные шконки были — ближе к входу, к параше. Однако арестанту «с положением» такие места были «в падло».

Остановился у двухъярусной кровати ближе к окну, где, раскинувшись свободно, на нижней шконке возлежал, заложив руки за голову так, что были видны накаченные, украшенные по нынешней моде, цветными татуировками — драконами и прочей фольклорной нечестью, бицепсы, здоровенный битюг. «Качок» с презрительной ухмылкой взирал на вновь прибывшего.

— Ну-ка, паря, ты помоложе… вспорхни-ка быстро на второй ярус, — предложил ему Яков.

Битюг аж задохнулся от такой наглости:

— Ты… ты чо, овца, в натуре, рамсы попутал?!

Он привстал было с койки, но вдруг стушевался под пристальным, опаляющим взором новичка из-под кустистых, чёрных, чуть тронутых сединою, бровей. И заторможено, будто в замедленной киносъёмке, поднялся безропотно, скатал свой матрац, и забросил на верхний ярус. Потом вскарабкался сам, и улёгся там, уставившись тупо в белёный известью потолок.

— Уф… — удовлетворённо вздохнул Яков, усаживаясь на освободившееся место, и сообщил изумлённым сокамерникам. — День хлопотный выдался. Беготни у вас тут, в городе, много. А под конец ещё и мусора замели…

Братва молчала напряжённо, не в силах постичь того факта, что Лёша Кабан, бандит и убийца, идущий на третью ходку, подчинился вдруг бессловесно какому-то сельского вида залётному фраеру.

А Яков, словно не замечая этого всеобщего изумления, принялся расшнуровывать берцы. Разулся, стянул влажные от пота носки. Пошевелил с блаженной улыбкой пальцами:

— Красота… Совсем ноги сопрели…

Встал, и прошлёпал босиком к умывальнику. Потянулся к лежавшему на полочке куску хозяйственного мыла:

— Пацаны, я воспользуюсь? А то взяли меня, в чём был.

Ответом ему было гробовое молчание.

Отвернув кран, Яков принялся намыливать носки, полоскать в проточной воде.

— Эй, мужик, — подал вдруг голос один из обитателей хаты из угла, где, как приметил Яков, кучковались блатные, — крепкий парняга с голым татуированным торсом. — Может, и мне носочки заодно простирнёшь? А то они, в натуре, воняют…

И протянул смятые в комок носки новичку.

Яков глянул на него искоса.

— Да у тебя, паря, и у самого хорошо получится. Приступай!

После чего на глазах ошалевшей братвы «пацан» запихал носки в собственный рот. И принялся жевать усиленно, с напряжением, так, что по углам рта две грязных струйки слюны потекли.

А Яков, как ни в чём, ни бывало, вернулся на своё место, стряхнул с выстиранных носок остатки влаги, и повесил, аккуратно расправив, на краешек шконки — сушиться. Потом лёг, потянувшись с наслаждением, с хрустом в суставах, и принялся с умиротворённым выражением лица обозревать соседей по камере.

Обычно тюремщики, Яков знал это по предыдущему опыту, стараются как-то разграничивать «спецконтингент», или «следственно-арестованных». Отделяя «первоходок» от старых уркаганов, задержанных за малозначительные преступления, «бытовуху», от профессиональных воров, бандитов, насильников и убийц.

Однако полицейские, надзиравшие за обитателями изолятора временного содержания, этим, похоже, не заморачивались.

А потому народ в камере, как заметил Яков, собрался по тюремным понятиям, разномастный.

Были здесь и притихшие испуганно, явно «залетевшие по случаю», мужики, и бывалые, сизые от татуировок, с расписанными «куполами» спинами, блатари.

Впрочем, серьёзных воров не просчитывалось. Татуированные «качки», судя по ухваткам, были зоновскими «шнырями», «бакланами», «шестёрками», вроде понтовилы, тупо жевавшего сейчас собственные носки, способными испугать разве что оказавшихся впервые в жизни в камере фрайеров.

А вот сухонький, согбённый годами, но удивительно остроглазый старичок, обряженный в новый, с иголочки, спортивный костюм зелёного цвета, неприметно сидевший на шконке у окна, и молча, исподволь, наблюдавший за новым постояльцем «хаты», сразу привлёк внимание Якова.

Было в этом изборождённом морщинами, с ввалившимися щеками, что указывало на отсутствие зубов, лице, нечто неуловимое, отличающее старого лагерника от прочих граждан престарелого возраста.

Поднявшись со своего места, старичок доковылял, прихрамывая, до шконки Якова, поинтересовался вежливо:

— Я присяду? — и, дождавшись кивка, опустился на краешек. А потом спросил вкрадчиво: — Ишь, как у тебя это, — указал он глазами на застывшего посреди камеры, — получается ловко! Всю «пехоту» нашу вмиг вывел из строя…

— Слово знаю. Волшебное, — пожал Яков плечами. — Это слово — «пожалуйста». Никто не отказывает.

Старичок согласился, пожевав сухими губами:

— Это верно. Вежливость, хорошие манеры в тюрьме — первое дело! Ты, я вижу, не фрайерок залётный. Не напомнишь, как тебя по нашей, лагерной жизни, звать-величать?

— Когда-то Яшей Лесным звали. Да с тех пор уж много годков минуло…

Старик даже чуть отшатнулся:

— Яша Лесной? Да не могёт быть! Я о тебе ещё в молодости по пересылкам слыхал. Старые уркаганы про Яшу Лесного, который из всех лагерей уходил, да пойман вохрой ни разу не был, на этапах рассказывали. Теперь вон, сам старик стал, одна арматура во мне осталась, того и гляди в ящик сыграю — а ты, мил человек, орёл! Похоже, чуть ли не вдвое меня моложе. Как такое может быть? Не может, ты уж извини…

— Здоровье берегу, — хмыкнул в бороду Яков. — Вот, видел когда-нибудь такие? — он поддёрнул рукава штормовки. На коже запястий явственно различимы были багрово-синюшные, словно жутковатые браслеты, шрамы. — От кандалов. И на ногах — то же. Таких уж нынче ни у кого нет — в цепях арестантов не водят… А вообще, моё дело — представиться, а ты уж кумекай, как хочешь… Кстати, сам-то ты, братан, пока не назвался…

— Коля Бузулуцкий. Может, слыхал?

— Ну-ну, — блеснул молодыми зубами Яков. — Это ж ты на пересылке в Тавде мента-беспредельщика завалил? Тебе тогда вроде «вышку дали»…

— Было дело, — степенно согласился старичок. — В 1983-м… Я тогда полтора года на продоле «вышаков» отсидел. А потом вдруг, как участника войны, помиловали. Я ж, дело прошлое, в штрафной роте геройствовал. Даже орден «Красной звезды» имею. Правда, при такой жизни и орденок, и ксива к нему затерялись где-то… Заменили на три Петра. Из них червонец — в Соликамске, на «крытой». Там на сучий беспредел насмотрелся…

— Ну вот, а сам нынче в хате блатной беспредел устраиваешь, — попенял ему Яков. — А если бы я и впрямь мужиком-колхозником оказался, ты бы этим чертям, — кивнул он в сторону всё ещё жующего носки урки, — обидеть меня позволил?

— Да не, вступился бы… — принялся оправдываться старичок. — Так, прикололись малость. Надо ж посмотреть, что за человек в хату заехал, что из себя представляет…

— Эй, ты, ухарь! — бросил Яков блатному с носками во рту. — Кончай постирушку!

Битюг, словно очнувшись, извлёк изо рта изжеванный комок, уставился на него с удивлением, и, пожав плечами в недоумении, вернулся на место.

Потом Яков со старым уркаганом долго сидели за длинным некрашеным столом, сдвинув в сторону нарды, шашки и домино, за которыми коротали досуг арестанты, пили мелкими глотками крепчайший чифир, спроворенный всё той же бывшей в услужении у старичка «пехотой». И вели неторопливый разговор о прошлом лагерном житие-бытие — об изнурительных этапах, злющих «вологодских» конвоях, о суровой лагерной вохре, воровских авторитетах и кровопролитных «сучих войнах».

Мелкая уголовная шпана всё это время смирно лежала на шконках, прислушиваясь с почтительным интересом к рассказам двух старожилов криминального мира.

— Когда я в последний раз от хозяина откинулся, на воле пацаны как отца родного встречали, — неторопливо повествовал Коля Бузулуцкий. — Приютили, обогрели. В коттедже за кирпичным забором с «егозой» поверху и камерами внешнего видеонаблюдения поселили. Прямо, в натуре, как на «крытой», на тюремном режиме. Жратвы, выпивки — сколько влезет. Или там, например, раскумариться… Шныри в услужении, как на зоне. Ну, пожил я так кучеряво месячишко-другой, а потом чую — что-то не то. Вечером, к примеру, застолье. А к нему гости съезжаются. Ну, ладно бы бандюганы местные, блатата. А то пузаны — харю в три дня не объедешь. А глаза у всех — ментовские! Я у пацанов поинтересовался — и впрямь менты! Ну, или прокурорские. И с бандюгами, значится, базары о делах общих ведут. А я вроде как для разводки, когда интересы разных тутошних ОПГ пересекаются. Этакий, иху мать, свадебный генерал. Штоб, значится, где-то заявить — мол, Коля Бузулуцкий, «законник», в курсах, дескать, с ним перетёрто и согласовано… Короче, посмотрел я на эту ботву — не моё. Я жизнь честным вором прожил, штоб, значится, под конец так зачуханится. Взял у пацанов шпалер, и ломбард грабанул. Специально выбрал такой, где тревожная кнопка имелась. Прилетел дежурный наряд, ласты мне завернули — и сюда, в кутузку. Думаю, за разбой теперь, как неоднократно судимому, минимум червонец припаяют. Красота! До конца жизни, глядишь, и хватит…

Яков слушал внимательно, кивал сочувственно.

— На зоне я как кум королю заживу! — продолжал рассказ старый урка. — В авторитете, в почёте у братвы, в уважении. А здесь — ушло моё время. Здесь нынче «апельсины» рулят. Ну, пусть с ментами братаются. А попадут за колючую проволоку — там я им и предъявлю…. — А потом заметил вполголоса: — А тебя, Яков, понятное дело, Вася Копчёный ментуре сдал. За ним много косяков числится. Он у меня на зоне, сука, у параши спать будет, а не в авторитетах ходить!

— Да я и сам с утречка к нему наведаюсь, — заметил Яков. — Предъявлю… А ты, отец, не удивляйся тому, что с подъёма увидишь. Уйду я отсюда — дел на воле полно. А пока кемарну с твоего позволения…

Сладко потянувшись, Яков развалился вольготно на жёсткой шконке. И, засыпая, слышал тихую, неторопливую речь Коли Бузулуцкого. Старик рассказывал сокамерникам легенду о «вечном» воре Яше Лесном, который ещё на царской каторге срок тянул, и в ГУЛАГе на Колыме побывал, и в нынешних лагерях его, дело прошлое, тоже встречали. И отовсюду, дескать, уходил Яша в побег. Не останавливали его ни четырёхметровой высоты заборы, опутанные колючей проволокой со стрелками на вышках, ни крепкие двери и решётки каменных казематов, ни свирепые сибирские морозы, когда преодолевал в одиночку Яков сотни вёрст по тайге в зимнюю стужу…

А утром, когда надзиратели, распахнув с визгом тяжёлую, окованную полосами железа дверь камеры, выстроили арестантов для просчёта вдоль шконок, Яков, обернувшись к братве, поднёс палец к губам — помалкивайте, мол.

И прошёл не торопясь мимо смотрящих отрешённо, как бы сквозь него, полицейских, на выход.

И никто не окликнул его, не хватился, не задержал…

— Видели? — произнёс восхищённо старый уркаган, когда проверка арестантов «по головам» непостижимым образом сошлась у тюремщиков и дверь камеры надёжно захлопнулась. — Не врут люди-то, что про Яшу Лесного — вечного вора рассказывают! Вот и мы нынче сподобились. Легенду ту не только услышали, но и своими глазами увидели…

15

Неверно было бы утверждать, что Глеб Сергеевич под влиянием вновь обретённой родни в одночасье, вдруг, переродился внутренне, и с восторгом, очертя голову, окунулся в водоворот полной приключений вторгшейся в его неторопливый пенсионный быт жизни.

Все эти поездки к цыганам, бандитские стрелки, воняющий лежалой шерстью Потапыч с раззявленной вечно в ожидании хоть какой-то еды слюнявой пастью, не могли изрядно не раздражать отставного чиновника.

Будь его воля, всё, чем занимались здесь, в городе, фольклорные родственнички, можно было бы проделать не так. Гораздо спокойнее, цивилизованнее, что ли…

Зачем, к примеру, нужно было тащить в город медведя? Давеча, оказавшись с ним один на один на переполненной народом улице после инцидента с дрищами-мажорами, Глеб Сергеевич в такой ситуации едва с ума не сошёл. Как добираться два квартала до дому? Вести разряженного, как цирковой клоун, зверя на задних лапах по улице? Мол, граждане-прохожие, не обращайте внимания, это всего лишь два подгулявших приятеля, рука об руку, нетвёрдой походкой шествуют восвояси. Правда, один из них волосат безмерно, и одет, как дурак. А что клыки у него из слюнявой пасти торчат — так это следствие неудачного зубопротезирования у плохого дантиста…

Волочить за собой на поводке меховое чудо в сером свитере и мятой фетровой шляпе с пером, косолапящее на четвереньках, тоже не с руки. Что народ в округе подумает? Что один старый пьяница другого на верёвочке тянет?

В общем, куда ни кинь — всюду клин. А потому, оказавшись во мраке подворотни, в стороне от людских глаз, Дымокуров решительно содрал с Потапыча клоунский наряд, смяв одежду в ком и бросив там же в укромном углу. И повёл медведя на ремешке, не скрываясь, придав своей физиономии выражение максимально обыденное.

Мол, в чём дело, товарищи? Что вас обеспокоило? Пенсионер с любимой собачкой прогуливается. С большим таким кобельком, весьма свирепого вида. Породы ньюфаундленд, или как там ещё, иху собачью мать…

Как ни странно, отчаянная попытка эта вполне удалась. Потапыч трусил покорно рядом, словно хорошей выучки кобель, разве что заднюю лапу возле столбиков не задирал, и особого внимания окружающих не привлёк.

Лишь у подъезда родного дома одна из соседок — любительниц посудачить на лавочке, глянула с испуганным интересом:

— Ой, Глеб Сергеевич! Вы что, собачку себе завели? Какая большая…

Дымокуров, задержавшись на мгновенье с электроключом у домофона, пояснил скупо:

— Это моих знакомых собака. Попросили присмотреть в связи с отъездом. Порода — ньюфаундленд. Они ещё тонущих людей на пляжах спасают…

— Лишь бы в подъезде не гадил, не лаял по ночам да на людей не кидался, — заметила, поджав губы, соседка. — А так — держите животное. Пожалуйста. Нам не жалко.

— Ну, всё! Отмучился. Сидеть! — рявкнул отставной чиновник, оказавшись, наконец, на пороге своей квартиры. И объяснил бросившимся было на встречу ему тёткам, да так и застывшим в прихожей покорно-испуганно: — Да это я не вам, а Потапычу. Достал он меня! Совершенно не воспитанный зверь!

— А Яков где? — хватаясь за сердце и чуя недоброе, воскликнула встревожено Василиса Митрофановна.

— Где-где? — раздражённо передразнил Глеб Сергеевич. — В тюрьме! Должно быть… Его… как это? — менты замели! На «стрелке» с бандитами!

— Ох-хо-хонюшки… — покачала головой баба Ягода. — Ну а документы-то, как? Вернули?

— Вот они! В целости и сохранности. Примите, распишитесь. Да в другой раз не зевайте! — не без торжества в голосе протянул Дымокуров тёткам объёмистый пакет. — А вот ещё и деньги, что у нас спёрли. Похоже, что даже купюры те же…

Получив заветные бумаги, Василиса Митрофановна тут же спрятала их в ридикюль, который принялась нянчить, не выпуская из рук, будто кто-то и здесь, в квартире, намеревался на них покуситься.

— Теперь надо подумать, как Якова выручать… — предложил Глеб Сергеевич, однако баба Ягода, отмахнулась безмятежно.

— Яша не пропадёт! — заметила она. — Он вааще не любит, когда мы в его дела встреваем. Вы, грит, только мешаете, хавос творите…

— Хаос! — привычно поправила старушку сестра.

— Ну да… короче, под ногами путаемся. Он, Яков-то, и раньше из таких передряг выходил!

— Ладно, — кивнул Дымокуров. — Только давайте теперь без самодеятельности. А то — кто во что горазд. Один с бандитами разборки устроил, другие документы теряют… Предлагаю выработать чёткий план дальнейших действий. И ему неукоснительно следовать… Что там на очереди? Юридическое узаконивание имения, земельного участка, построек? Вот и займёмся этим с помощью вашего доверенного адвоката.

— Хорошо, Глебушка, — смиренно, соглашаясь с его нынешним старшинством, склонила голову Василиса Митрофановна. — Только поужинаем сперва. Вы с Потапычем, чать, не евши…

— Да сыт ваш Потапыч, — бросил в сердцах Дымокуров. — Он, между прочим, час назад полсотни блинов с маслом, сметаной да мёдом спорол, и глазом не моргнул!

Медведь, поняв, что говорят о нём, высунул морду из тесного коридорчика, взирая на тётушек хитрыми глазками, вывалил розовый язык, и будто улыбался умиленно, изображая голодного, несчастного зверя.

Поужинали наскоро, без аппетита, сварив килограммовую пачку пельменей, хранившихся в морозильнике у Дымокурова, бог знает с каких времён.

Баба Ягода, ковырнув вилкой в тарелке, есть «казённую», как она выразилась, пищу, категорически отказалась. И вывалила свою порцию в миску Потапыча, которую тот, не привередничая, проглотил в момент с удовольствием.

— То не наша пища, — посетовала старушка, пристраиваясь с ножом и вилкой к привезённому из имения окороку. — И фарш не знамо из чего смолочен, может, из собочатины, и тесто дрянь…

Потапыч доел за всеми участниками трапезы без выкрутасов, даже крепко посоленный бульон, в котором варились пельмени, с удовольствием выхлебал, и увалился спать на половичке в прихожей, положив голову на ботинки Глеба Сергеевича.

А племянник и тётушки расположились тем временем в гостиной. Свет в комнате не включали, сумерничали.

Дымокуров подробно рассказал о пережитых днём приключениях, особо подчеркнув, что карманница-цыганка работала по наводке их старого знакомого — Упыря.

Василиса Митрофановна, в свою очередь, поделилась новостью, которую почерпнула из местных источников информации:

— Мы, Глебушка, без тебя телевизор включили. Я, честно говоря, с этой штукой — указала она на пульт, — так и не разобралась. Но на местный выпуск новостей аккурат попала. И там телеведущая, симпатичная такая девчушка, объявила, что через неделю, в следующую пятницу, состоится заседание Законодательного собрания Южно-Уральской области. И на нём ваши депутаты намерены принять обращение к Президенту Российской Федерации по поводу передачи национального парка Заповедный бор из федеральной в региональную собственность. С тем, значит, если я правильно поняла, чтобы там всяческих турбаз, домов отдыха, этих, как их… мотелей да кемпингов понастроить, и деньги на туристическом бизнесе для области зарабатывать. Ещё слово такое прозвучало знакомое… а, инвестиции!

— Да-а, тогда конец бору, — покачала головой баба Ягода. — Они из него проходной двор устроят. Всю зелень повытопчут, зверьё распугают… И сказочке нашей — конец!

— Поэтому мы, Хранители, должны сейчас не столько о праве собственности на имение, о бумажках разных думать, а о том, как Заповедный бор от очередной напасти спасать, — заметила Василиса Митрофановна.

— Вот ведь окаянные! — сверкнула возмущённо очами баба Ягода. — Пока весь лес не порубят, всю живность не изничтожат, не угомоняться никак! А всё деньги, деньги, жадность человеческая, треклятая!

Глеб Сергеевич задумался, осмысливая негаданное известие. А потом озарённо воскликнул:

— А может, вам главными инвесторами-то и выступить? На решение областного парламента повлиять мы не сможем. Однако по закону власти обязаны будут конкурс объявить на лучший инвестиционный проект по обустройству Заповедного бора. Победит тот, кто денег больше предложит. Вот вы и предложите самую высокую цену! И, таким образом, станете фактическими хозяевами лесного массива!

Василиса Митрофановна пожала плечами:

— Оно бы, может быть, и стоило попробовать, да деньги откуда?

— Ну… — замялся отставной чиновник, — вы ж эти… сказочные, можно сказать, персонажи. И сокровища у вас в заначке должны храниться несметные. Пошарьте по припрятанным на чёрный день сундукам да ларцам со златом-серебром, каменьями драгоценными… Тем более, что чёрный день как-раз-таки наступил!

Баба Ягода вскинулась возмущённо:

— Ты нас, племяш, с гномами подземными путаешь! Это у них, знатоков горного да рудного дела, сокровища скопились несметные…

— Ну, так договоритесь с ними, позаимствуйте чуток! — воскликнул Дымокуров, готовый после общения с родственниками уже в любую чертовщину поверить. — Небось, связь с ними до сих пор держите…

— Нет уже их, — скорбно поджала губы Василиса Митрофановна. — Все ушли. И гномы, и леприконы, и чуть белоглазая… Скрылись в глубоких пещерах, и в нашем, верхнем мире, совсем перестали показываться. Всех вы, человеки, достали, всех со свету изжили… Даже не знаю, остались ли те гномы в недрах земных, или все давно вымерли…

— Так хотя бы колдовать вы, как представители нечистой силы, умеете? — в сердцах напирал Глеб Сергеевич. — Железо, к примеру, в золото оборотить? Хотя, с другой стороны, куда нынче с чушками того золота подашься? Кто его купит? Криминал? Так с ним свяжешься — не только без золота, а и без головы останешься…

— Я слыхала, зубные врачи золотишко втихаря скупают, — заметила баба Ягода. — Што б, значится, зубы людям вставлять. Это ж красиво!

— Ох, да перестань ты глупости-то молоть! — окоротила её сестра. — Во-первых, мы не алхимики, и превращать в золото другие металлы, конечно же, не умеем. А во-вторых, никто уж нынче золотые зубы себе не вставляет! Все керамические, пластиковые протезы используют!

— А может, ступку мою в ломбард сдать? — воскликнула баба Ягода озарённо. — Она, хоть и не новая, а на ходу. Порхает, как ласточка! Опять же, антикварная вещь…

Дымокуров хмыкнул скептически:

— Летающей колодой вашей, пожалуй, учёные бы заинтересовались. Точнее, технологиями, позволяющими преодолевать гравитацию. Так у научных работников денег нет. А спецслужбы, если дознаются про незарегистрированный летательный аппарат, просто изымут его на нужды государства. И владельцу чуда древнейшей техники не гроши, а срок дадут!

— Ну, довольно вам фантазировать, — пресекла полемику Василиса Митрофановна. — Давайте в реальный мир вернёмся…

— Ага, в самый что ни есть реальный, — подтвердил отставной чиновник злорадно. — Где баба Яга на ступе по небу летает, леший с диким медведем по улицам разгуливают, а Василиса Премудрая соображает, как бы ей участок реликтового бора в собственность у государства оттяпать!

Тётка взглянула строго васильковыми своими глазами:

— Мы, Глебушка, Хранители, а не сказочные персонажи — колдуны да волшебники. И, как могли, Заповедный бор оберегали семь тысяч лет. И, между прочим, сохранили для вас, потомков, в первозданном, можно сказать, состоянии. Не много таких реликтовых природных заповедников на планете Земля осталось. Потому что вы, говнюки-гомосапиенсы, такую цивилизацию создали, при которой места ничему живому, кроме вас, нет. Да и друг дружку вы не уничтожили до сих пор, подозреваю, лишь благодаря Божьему промыслу…

Глеб Сергеевич отчего-то обиделся:

— Вы уж, Василиса Митрофановна, определитесь, наконец, с моим статусом. То я вроде как ваших, реликтовых гоминоидов, кровей, то говнюк — гомо сапиенс…

— Выблядок ты, Глебушка! — охотно пояснила за сестру баба Ягода.

— Ну вот, вообще, уже до оскорблений дошло! — возмутился Дымокуров.

— Ничего оскорбительного! — возразила старушка. — В прежние-то времена, к примеру, как бывало? Держит барин псарню чистокровных борзых. Щенок, что б ты знал, тогда дороже лошади, а то и крепостного крестьянина стоил! И вот, случалось, что чистопородная сука где-то на стороне с простым дворовым кобелём э-э… стакалась. Ну, и щенков, что опосля у неё рождались, выблядками называли. Так и в бумагах прописывали. Судились даже. Дескать, продал мне помещик имярек под видом чистопородного щенка борзой выблядка… вполне официальный термин. Так и ты. На стороне, можно сказать, родился. Метис, полукровка…

— Да прекратите вы! — цыкнула на них Василиса Митрофановна. — Тоже мне… сцепились… как дети! Нам надо думать сейчас над тем, как передачу Заповедного бора в частные руки… этим, как их… инвесторам, чёрт их побери, не допустить! На решение областного парламента, как уже сказано было, мы повлиять не можем…

Баба Ягода посетовала задумчиво:

— Вот ведь, какую ломоголовку предстоит нам решить, сложить рубик Кубика…

— Головоломку. Кубик Рубика, — привычно расшифровала переиначенную фразу сестра.

— Вот я и говорю, — невозмутимо продолжила баба Ягода. — В прежние-то, старые времена мы с обчественностью все вопросы по бору просто решали. Бывалыча, выставим сельскому сходу три ведра водки, мужики-то после угощения и пойдут нам на встречу. Примут решение, какое надо. А нонче-то, незнамо, куда и сунуться…

«Водка!» — мелькнула вдруг в голове Дымокурова шальная мысль, но он так и не успел за хвостик её схватить, обмозговать, как положено. А потому предложил с досады на правах хозяина:

— Ладно. Давайте спать укладываться. Утро вечера мудренее…

Уже ворочаясь беспокойно на тахте под богатырский храп Потапыча, казалось, сотрясавшего всё в квартире, размышлял на грани полузабытья: «Общественность… сельский сход… народные избранники… три ведра водки… бутылочки с минеральной водой на столе у депутатов Законодательного собрания…»

И, в последний миг, перед тем, как провалиться в сон, вспомнил вдруг соседа по лестничной площадке, Хусаина Иваныча. Работавшего главным инженером-технологом на ликероводочном заводе Южно-Уральска.

16

Когда семь лет назад, формируя областное правительство, только что утвердившийся в должности губернатор предложил своему старому приятелю и соратнику ещё по муниципальным делам, Виктору Ильичу Танкову возглавить министерство экологии и лесного хозяйства, тот сперва изрядно обиделся, и чуть было не отказался.

Ну что, согласитесь, за ведомство, ведающее лесами в степном краю, которые составляют всего-то пять процентов от площади региона, да мусорными свалками на окраинах городов и посёлков?

А ведь когда-то, при мэре Курганове, Виктор Ильич заведовал управлением жилищно-коммунального хозяйства и дорожного строительства заштатного городка. Вот то была должность! Сколько кейсов, набитых пятитысячными банкнотами, можно было, оказывается, откопать на дне траншей с вечно протекающими водопроводными и канализационными трубами?! Сколько вилл на черноморском побережье и яхт прикупить, проводя бесконечный «ямочный» ремонт городских автомагистралей?! Сколько водки было выпито, сколько бюджетных денег проиграно в казино в ходе совместных поездок с мэром Кургановым для обмена опытом в сфере ЖКХ в Таиланде да на Тайване, Мальдивах да Кипре?!

А как только жизнь удалась, как только схватили бога за бороду, дорвавшись до губернских высот — на тебе. Кому-то, значит, министерство финансов, кому-то — строительства, экономического развития, образования, здравоохранения, сельского хозяйства, в конце концов… а ему, старому товарищу — чахлые лесочки да свалки?!

Было от чего придти в отчаянье, в конец разобидеться…

Однако взял себя в руки, стерпел, согласился.

Танков, невысокий, страдающий избытком веса, но лёгкий на подъём, юркий и быстрый, этакий катящийся по жизни легко, словно подрумяненный и забуревший от шальных денег колобок, с привычным энтузиазмом взялся за новое дело.

Располагалось министерство экологии и лесного хозяйства, что называется, на задворках. Не в резиденции губернатора — здании Дома Советов в центре города, а в Зауральной роще, в старинном, чудом дожившем до наших дней, поросшем вековыми дубами и клёнами, парке.

— Уж, коль вы лесами заведуете, так и обустраивайтесь ближе к природе, — распорядился губернатор, отправляя вновь созданное ведомство квартироваться на выселки.

Разместилось министерство в пустующем трёхэтажном коттедже — роскошном, отделанном полированным гранитом и мрамором по фасаду, с золочёной лепниной по потолкам и стенам внутри, с полами, дверями и окнами из карельской берёзы, морёного дуба и красного дерева.

Некогда коттедж этот принадлежал известному в Южно-Уральске бандиту, «смотрящему» от криминальной братвы за регионом. И не понявшему вовремя, после воцарения президента — выходца из спецслужб, кто нынче в доме хозяин. И по этой ли, по иной ли причине, отстрелянного вскорости беспощадно. И перекочевавшего из богатого коттеджа на вечное жительство на городское кладбище. Под столь же роскошный, как и прижизненная обитель, итальянского мрамора, обелиск.

А опустевшее здание было приобретено у безутешной, мгновенно впавшей в нищету вдовы, для государственных нужд.

То, что волею губернатора его ткнули прямо-таки носом в золотую жилу, Танков понял только месяц-другой спустя после назначения.

Ещё только преступая к новым для себя обязанностям главы региона, Курганов в качестве приоритетной для степной области озвучил долгосрочную программу озеленения края под названием «Миллион деревьев».

Истосковавшееся по тенистой лесной прохладе население, проживающее в массе своей в целинных, продуваемых всеми ветрами посёлках, восторженно приветствовало благородное начинание губернатора.

В соответствии с программой, в Южно-Уральской области планировалось высаживать по миллиону деревьев ежегодно.

Да не абы каких! На смену корявым карагачам, плебейским клёнам и провоцирующим пухом своим аллергию у чувствительных граждан тополям, должны были прийти благородные растения ценных древесных пород, радующих глаз степняков экзотической для здешних мест красотой — голубые ели, каштаны, дубы, и даже кустарники «манны небесной», накормившей некогда целый народ — теплолюбивого тамариска.

При этом жители истерзанных суховеями просторов не слишком задумывались о цене вопроса, не интересовались тем, сколько стоит, к примеру, саженец дерева, укоренившегося в черте города? По официальной отчётности — пять-шесть тысяч рублей за корешок. Помножьте эту сумму на миллион, и так — каждый год…

При этом так сложилось традиционно, что саженцы эти, щедро понатыканные на улицах городов и пригородов, вдоль автомобильных трасс, никто не считал. Сколько из них реально принялось, зазеленело, а сколько засохло и в итоге осталось в наличии, знали только, и то в общих чертах, Танков и специалисты из его министерства. Знали, но помалкивали, имея некий внушительный побочный доход от усушки корешков да утруски всё новых и новых, закупаемых в питомниках, порой за валюту, саженцев…

А мусорные свалки? С недавних пор министр Танков полюбил этот великолепный, сладкий запах гниющих отбросов и смрад чадящих глубинными пожарами мусорных полигонов.

За каждый грузовик, доставляющий сюда новую порцию бытовых и производственных отходов, владельцы мусора платили на въезде у КПП с полосатым шлагбаумом две тысячи вполне чистеньких, не пахнущих ничем, хрустящих отечественных рублей.

И опять — кто удосужился считать эти мусоровозы, сопоставлять их грузоподъёмность с тысячами тонн вываленных на полигоне отходов? Правильно, никто!

А был ещё импортный, закупленный в Европе, мусороперерабатывающий завод, обошедшийся бюджету области в круглую сумму, и работающий только тогда, когда к нему подвозили, знакомя с передовыми технологиями в деле утилизации твёрдых бытовых отходов, толпу журналистов…

Про эти усушки и утруски денег из государственной казны, оседающих в карманах министра экологии и его приближённых, не знал никто, кроме самого Танкова.

И, как выяснилось только сейчас, ещё и странного типа в чёрном плаще, пасторской шляпе, с торчащей на затылке косичкой то ли седых, то ли белобрысых изначально, волос, с редким именем Люций и отчеством, которое министр никак не мог вспомнить. Глянув мельком в предъявленную визитку, Танков сунул её в нагрудный карман пиджака, и теперь стеснялся достать, чтобы прочесть повнимательнее.

Представившись советником Полномочного представителя Президента РФ в Приуральском федеральном округе, этот Люций-как-его-там, уже час буравил Виктора Ильича своими жуткими, рубиново-красными зенками, словно рентгеновскими лучами просвечивал.

Похоже было, что какая-то сволочь из своих же, министерских, слила этому федералу всю информацию. Или он и впрямь, уставясь жуткими буркалами, будто гипнотическими лучами, черепную коробку министра пронизывал, и самые потаённые мысли, как открытую книгу, читал?

— Вы, несомненно, знаете, — вещал красноглазый, тщательно проговаривая каждую букву, словно гвозди в крышку гроба министра вбивал, — что в аппарате Законодательного собрания Южно-Уральской области готовится обращение депутатов к президенту, правительству страны по поводу передачи Заповедного бора из федеральной в региональную собственность. То есть, непосредственно в ведение вашего министерства.

Танков кивнул торопливо:

— Знаю, и готов принять на себя всю ответственность…

— С последующей передачей, — пропустив мимо ушей, подобострастные заверения собеседника, продолжал советник полпреда, — реликтового лесного массива в частные руки. Там, — ткнул он в потолок тонкий, затянутый в чёрную перчатку, указующий перст, — поддерживают такое решение. Более того, уже известно имя потенциального инвестора. Очень, очень состоятельного, а главное, влиятельного в политических кругах человека. Гораздо влиятельнее любой из тех столичных вип-персон, для которых вы и по поручению губернатора, и по собственной инициативе, устраивали эксклюзивные охоты на внесённых в Красную книгу животных. Естественно, незаконные, и уголовно наказуемые, между прочим!

Министр лишь удушливо кашлянул, опустив глаза скорбно — мол, был грех. Не великий, по нынешним временам, но был…

— И что увидит этот частный, повторюсь, очень влиятельный, имеющий постоянный доступ к самому главе государства, инвестор? — продолжал, не обращая внимания на покаянные гримасы министра, высокопоставленный визитёр. И сам ответил на свой вопрос: — А увидит он дикость, бурелом, мерзость запустения. А ещё, — в глазах федерала, словно в жерлах вулканов, разбушевалось, вскипая, адово пламя, — а ещё увидит он сотни гектаров площадей вырубленного строевого леса. Например, технические просеки вместо положенных по нормативам пяти метров шириною во все двадцать. Незаконные лесопилки на усеянных пнями пустошах, там, где по картам обозначена девственная чаща деревьев ценных пород — кедра, лиственницы, дуба…

— За состояние этого лесного массива отвечает государственное унитарное предприятие «Заповедный бор», — попытался было возразить министр, однако красноглазый лишь хмыкнул, блеснув на мгновенье из-под алых губ на удивление белоснежными, острыми, как у волка, клыками.

— Да-да, конечно же! Вы мне поясните только: директор этого унитарного предприятия, Илья Викторович Танков, вам, часом, не родственник? Ах, сын! Я это подозревал! Иначе, какой резон назначать на такую солидную, ответственную должность двадцатитрёхлетнего оболтуса? Закончившего к тому же совершенно не профильный ВУЗ по какой-то сомнительной специальности вроде маркетинга и менеджмента… Да и, положа руку на сердце, в качестве гендиректора ваш отпрыск только числится. И в Заповедном бору практически не бывает. Предпочитает бесцельно гонять с такими же, как сам, обалдуями, по улицам областного центра на дорогих автомобилях… А там, где безделье, праздность, обязательно присутствуют алкоголь, наркотики… — гость причмокнул сочувственно. — Что ж, вы, Виктор Ильич, как государственный служащий, кристально честный патриот, наверняка с пониманием, пригасив отцовские чувства, отнесётесь к тому, что сын ваш по уголовной статье пойдёт по этапу куда-нибудь… э-э… в места не столь отдалённые. И будет махать топором на лесоповале уже совершенно законно, по приговору суда…

Министр утёр выступившие на лбу крупные капли пота мятым носовым платком.

А красноглазый федерал продолжал вколачивать всё новые и новые гвозди в крышку гроба министра.

— А ещё, частный инвестор, увидев, в каком плачевном состоянии находится Заповедный бор, наверняка обратиться в правоохранительные органы с тем, чтобы те разобрались: кто на протяжении последних лет так хищнически, беспощадно калечил реликтовый лесной массив, рубил строевой лес, понатыкал в укромных местах неучтённых нигде лесопилок? И выяснится, что непосредственным исполнителем работ по санитарной очистке бора, сотворившая все эти уголовно наказуемые безобразия, является некая коммерческая фирма «Южуралспецлес». Владеет которой, опять же, по странному стечению обстоятельств, родной брат вашей супруги. Ничего себе, семейный подрядец, а?! — развеселился советник полпреда. — И вы, гражданин Танков, ещё имеете наглость утверждать, что сами как бы и не причём?

— Чего вы хотите? З-зачем пришли? — заикаясь слегка, выдавил из себя министр.

Однако федерал проигнорировал этот вопрос, продолжив:

— Деятельность вашего министерства, вы лично, давно у нас в разработке. Вы и вам подобные, сидя здесь, в провинции, на хлебных должностях, воображаете, что там, на верху, — он опять ткнул перстом в потолок, — ничего про ваши делишки не знают? Уверяю вас, знают! И в нужное время подцепят за жабры любого из региональных князьков! Это здесь, в российской глубинке, вы оттопыриваете презрительно губы и надуваете важно щёки, изображая из себя значимых, уважаемых, недостижимо высоких для простых обывателей персон. А для федерального центра вы — ничто. Пустое место. И любого, подобного вам, великого и ужасного провинциала государство раздавит походя. Безо всяких усилий, одним пальчиком! Так, что здесь, в Южно-Уральской области, от вас одна мокреть, едва различимое пятнышко на городском асфальте останется!

Виктор Ильич выслушивал всё это, нахохлившись, словно большая, раненая, на последнем издыхании, птица, опустив низко голову, клевал носом полировку девственно-чистого стола красного дерева, и всё думал. Думал, плохо соображая в смятении чувств — а чего, собственно, этому красноглазому чёрту от него нужно?

Если знают всё, как уверяет федерал, о грехах министра, почему не вломились, как это бывает, в административное здание скопом, всей следственно-оперативной, или как там, к шутам, они правильно называются, группой? С обыском, вскрытием сейфов, вытряхиванием содержимого ящиков письменных столов, изъятием документов и компьютеров, опечатыванием процессоров, и прочего? Почему не вывели его, Танкова, из кабинета в наручниках, обнаружив, к примеру, и сейчас хранящиеся в несгораемом шкафу несколько миллионов нигде не учтенных рублей? Нет, заставляют сидеть на рабочем месте, то бледнея, то багровея лицом, вздыхать, пыхтеть покаянно. И слушать обличительные разглагольствования этого красноглазого мерзавца Люция-как-бес-его-побери, Гематогеныча, что ли, в траурном, словно у протестантского пастыря, одеянии!

А тот продолжал:

— К сожалению, негодяям, расхищающим государственную собственность иногда удаётся избежать справедливого наказания. Здесь наши законотворцы, правоохранительные органы ещё не дорабатывают. Вот вам простой пример. Вы, несомненно, в курсе, что число лесных пожаров на территории Российской Федерации в последние годы выросло в разы. Причём горят, как правило, леса наиболее ценных пород — сосновые и кедровые, дубовые и липовые. И, по странному стечению обстоятельств, почти во всех этих лесных массивах накануне возгораний космическая и аэрофотосъёмка фиксировали гигантские участки незаконно вырубленной древесины. И всякий раз, перед тем, как компетентные органы начинают расследование по факту таких хищнических порубок, там вспыхивает пожар! — советник полпреда пожевал скорбно свои алые, сочные губы. — У меня лично не вызывает ни малейших сомнений криминальный характер таких поджогов. Однако полиция, прокуратура практически всегда оказываются не в силах доказать наличие преступного умысла. Сетуют на природные факторы — жару, ветер, грозы. Задерживают какую-то мелкую рыбёшку — охотников, грибников, фермеров, списывая возникновение лесного пожара на их неосторожное обращение с огнём, судят, подвергают мягким, символическим наказаниям. В то время как настоящие преступники, извлекавшие от продажи лесоматериалов немалую выгоду, остаются в тени! Вы меня внимательно слушаете?! — рявкнул вдруг федерал, вперив радиоактивный взор в совсем погрустневшего министра.

Тот, погружённый в тяжкие раздумья, аж подпрыгнул от неожиданности. Ему захотелось вскочить, вытянуть руки по швам, и выдать, подобострастно выкатив глаза, что-то вроде:

— Так точно! Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Однако на деле Виктор Ильич лишь торопливо пролепетал пересохшими от волнения губами:

— Да-да, очень внимательно слушаю…

А Люций, хрен-знает-как-его-там, Гермогеныч, вроде бы, заговорил вдруг совсем иным, участливым тоном:

— А раз слушаете, то соображайте, для чего я всё это вам объясняю. — И продолжил: — Я, в общем-то, отдаю себе отчёт, в каком непростом мире мы с вами живём, в каких условиях приходится всем нам работать, по каким правилам в общей команде играть…

Танков, откликаясь на отеческую заботу, смотрел теперь на федерала преданно, с надеждой. В уголках глаз министра даже блеснули две невольные, постыдные для жизнью тёртого мужика, слезинки.

Человек в чёрном приблизил своё жутковатое лицо к Виктору Ильичу, перешёл на доверительный шопот:

— Уверен, что вы прекрасно знаете то, что государство наше вступило в пору тотальной смены элит. Появляются новые люди в правительстве, идёт активная ротация губернаторского корпуса. На смену старшего поколения управленцев приходят молодые технократы. Однако следует учесть, что президент наш не намерен рубить с плеча, менять всех коней разом на переправе. С учётом того, что сегодня в России насчитывается восемьдесят пять регионов, процесс смены их глав может растянуться на несколько лет. Вы меня понимаете? — ожог он огненным взглядом Танкова.

— Д-да… т-то есть, нет, — крутанул тот головой заморочено.

— Скажем, так, — принялся терпеливо разъяснять советник полпреда. — Вашего губернатора, к примеру, могут сменить, отправив в отставку, завтра. А могут и через пять лет. Понимаете разницу? Для вас лично, между прочим, вполне разницу судьбоносную. Останетесь вы ещё на несколько лет в нынешней должности, или будете уволены в день прихода нового губернатора. Надеюсь, у вас нет иллюзий по поводу того, что вновь назначенный губернатор оставит вас в качестве министра, и не заменит своим человеком?

Танков кивнул обречённо.

— А ведь мы с вами знаем, — заговорчески подмигнул красным глазом собеседник, — что вы при нынешней должности — как старатель на золотом прииске. Каждый день — горсточка золотого песка. И чем больше таких деньков отпущено старателю, тем больше драгметалла удаётся намыть!

Виктор Ильич не возражал, лишь растянул губы в смущённой улыбке — дескать, всё-то вы, Люций э-э… кажись, Гомункулыч, про нас, грешных, знаете…

— Так вот, — вновь перешёл на чеканную, строго официальную речь красноглазый, — я здесь по поручению тех, кто, скажем так, не заинтересован в скорой смене вашего губернатора Курганова на нового человека. Они предпринимают сейчас в этом направлении серьёзные усилия. А вы, — обличающе ткнул он пальцем в грудь Танкова, — способны свести эти усилия на нет!

— К-как это? — не мог взять в толк министр.

— Да так! — раздражённо пристукнул по столу рукой в чёрной перчатке Люций-забыл-его-отчество, зараза-такая, ну не Гермафродитыч же, в самом деле? — Инвестор, который придёт со своими деньгами в Заповедный бор, непременно обнаружит те безобразия, что вы там с подельниками творили. А он, повторюсь, человек чрезвычайно влиятельный! И по его э-э… сигналу в правоохранительные органы уголовное дело обязательно будет возбуждено. И министра экологии и лесного хозяйства, то есть вас, господин Танков, непременно к нему подтянут. А коррупционный скандал на министерском уровне в Южно-Уральской области вполне способен спровоцировать скорую смену и губернатора в регионе. Уразумели?

— И-и… что же делать? — прошептал Виктор Ильич потерянно.

— Думать! — отрезал советник полпреда. — Например, о том, что за лесной пожар, уничтожающий все улики преступного хозяйствования при заготовках древесины, ещё ни одного губернатора с должности не сняли. А вот за коррупционный скандал, арест министра, ближайшего сподвижника и члена управленческой команды — запросто!

Человек в чёрном вдруг поднялся из-за стола порывисто, тряхнув кончиком белобрысой косички и взмахнув, как крыльями, полами плаща, и протянул прощально Танкову руку в облегающей плотно, кожи тонкой выделки перчатке:

— Рад был познакомиться. Надеюсь, наша с вами конфиденциальная беседа окажется взаимно полезной!

И вышел из кабинета, исчез как-то вмиг, словно здесь его и никогда небыло.

А Виктор Ильич Танков, ошарашенный внезапным визитом, остался сидеть в своём служебном кресле, которое вдруг показалось ему неудобным ужасно, как дыба.

И, утирая платком пот со лба, всё думал, думал напряжённо, до боли в висках.

Однако ни до чего додуматься так и не смог. Кроме одного.

Пока не замели, сжечь этот Заповедный бор к чёртовой матери.

17

Изолятор временного содержания для административно арестованных в Зеленоборске самым решительным образом отличался от подобных заведениях в больших городах.

В мегаполисах уголовных личностей самых разных криминальных специальностей обитало с лихвой, камеры были забиты разного рода «блатняком», «ништяками». В то время как в провинциальном зеленоборском ИВС, где томились по большей части далёкие от тюремных понятий местные забулдыги, царили патриархальные нравы.

А потому подвергнутые административному аресту за нарушение паспортного режима на десять суток Семён с Соломоном оказались в полупустой, тихой камере. В ней, кроме близнецов, валялся с видимым удовольствием на непривычно чистой для него постели пожилой бомж, да жались в уголке два нелегальных гастарбайтера — таджик и узбек, прихваченные полицией у местных фермеров.

Кормили арестантов сносно. Довольствие для них полицейские закупали в сохранившейся ещё с советских времён сельповской столовой, где готовили пищу хотя и без изысков, но сытную и полезную.

Правда, споро хлебая ложкой из алюминиевой миски, борщ со свининой, гастарбайтеры оглядывались пугливо по сторонам — видит ли Всевышний их прегрешения?

Что касается Семёна и Соломона, то они и вовсе не привередничали, уписывая порционные щи да кашу. И маялись явно от непривычного, наступившего вдруг впервые за много-много наполненных неустанными трудами лет, вынужденного безделья.

Из скупых объяснений надзирателей следовало, что гастарбайтеров переведут вскорости в областной центр, где ожидают депортации на родину прочие нелегальные мигранты.

А вот с близнецами дело обстояло сложнее. Следовало сперва установить их личность, которая никак не идентифицировалась с имеющимися у них на руках давно просроченными паспортами.

По факту, судя по показаниям жителей села Колобродово, братья, обитавшие в уединённом имении, примелькались давным-давно. Многие сельчане преклонных годов божились, что видели этих дюжих, белобрысых парняг, сами пребывая ещё в детских летах. С тех пор сторожилы-колобродовцы успели безнадёжно состариться, а близнецы оставались всё такими же, здоровенными да хваткими, которым внешне по возрасту и сегодня ну никак не дашь более тридцати!

Славились Семён с Соломоном во всей округе как хорошие, безотказные мастера на все руки. Которых местные охотно подряжали частенько то баньку срубить, то сараюшку-развалюшку для скотинки подправить, а то и жилой дом построить — от фундамента до крыши, да ещё и с отделкой. А то, что в церковь парни не ходят, похоже, какой-то своей веры придерживаются — для колобродовцев дело десятое. Главное, не пьют, не курят, в работе хваткие, спорые, да и женихи — загляденье!

А начальник Зеленоборского горрайотдела полиции полковник Перегудов аккурат в эту пору на задах своего трёхэтажного коттеджа, во дворе, по границе которого речушка Чебенька протекала — не речушка точнее, так, ручеёк, перешагнуть можно, — надумал баньку построить.

Конечно, банька там и прежде была, как же без неё в сельском доме, но — без особого умения скатанная, из никудышного, как выяснилось позднее, леса, и там, где венцы, подгнила, и доски на полу провалились.

А поскольку Николай Петрович вошёл уже в зрелые, предпенсионные для службы в органах внутренних дел, лета, то все бытовые проблемы следовало именно сейчас закрывать. Ибо кем он станет после выхода в отставку в здешних краях? Да никем. Заслуженным пенсионером, ветераном труда, каких у нас пруд пруди. И обивать пороги, звеня медалями на груди, разных там собесов, кабинетов муниципальных чиновников он не намерен. Все бытовые дела нужно закончить сейчас, пока он при должности, в уважении да в силе. И прежде всего новую баньку поставить. Тем более, что и качественный на этот раз стройматериал припасён: брёвна лиственницы, вечной практически, доска липовая да кедровая для внутренней отделки, особо духмяная. Разве можно такой редкостный стройматериал местным шабашникам-неумехам доверить? Они ж, мастера тутошние, что ни день — то пьяные, то с похмелья. А тех, что одним топором, играючи, терема да церкви рубили, давно уж нет…

Кроме как, подсказали полковнику знающие люди, тех самых братьев, Семёна да Соломона, что куковали сейчас под административным арестом, пребывая в безделии в запертой камере.

А потому, коль скоро арестованных разрешалось привлекать к общественным работам, вследствие чего таджик и узбек с утра пораньше бодро шаркали мётлами, выметая мусор со двора отдела полиции и тротуар напротив главного входа, Перегудов приказал дежурному наряду доставить близнецов в свой коттедж.

Там самолично провёл парней на зады, указал на сложенные аккуратно брёвна и штабеля досок:

— Как, ребята, возьмётесь?

Разговаривал без гонора, по-свойски, с отеческой интонацией:

— Вы, я слышал, мастера по плотницкому да столярному делу знатные. Чего вам попусту, пока суд да дело, бока на нарах пролёживать? А тут — какое-никакое, а развлечение. Харчи хорошие я вам гарантирую, дочка сготовит. Вечером, после трудового дня, и стопку поднесу…

Близнецы придирчиво, постукивая костяшками пальцев, оглаживая доски шершавыми, натруженными ладонями, осмотрели стройматериал. Кивнули одобрительно разом. Заглянули в чертежи будущей баньки — вкривь и вкось, на глазок, самим полковником нарисованные — где должна быть парная, где полки да каменка, а где предбанничек, и согласились степенно:

— Оно чего ж… можно. В неделю, стал быть, управимся…

Николай Петрович, прикидывавший, что на строительство уйдёт вдвое больше, нахмурился:

— Мне спешка ни к чему. Всё равно на разбирательство, кто вы да откуда, месяц, не меньше, уйдёт.

— Оно, конешно, и так… — кивнули в унисон братья. — Сделаем всё честь по чести, как полагается. Со старанием и прилежанием…

На том и ударили по рукам.

Лето ещё не перевалило за середину, поднималось к самой макушке, ночи были коротки, а светлые дни тянулись долго, почти бесконечно, так что у братьев было время вдоволь помахать топорами.

Другим инструментом, к слову сказать, они и не пользовались почти, объяснив любопытствующему полковнику, что тёсаная доска да бревно гораздо более стойки в отношении гнили, ежели, к примеру, пилёные.

А потому Перегудов больше не вмешивался, предоставив полную свободу действия мастерам, и только поглядывал не без восхищения, как шустро, до рези в глазах, сверкают на солнце в умелых руках арестантов отточенные до белизны лезвия топоров.

Так же, играючи, близнецы вовсе не лёгкие брёвнышки из вечного дерева — лиственницы, не гниющей, а каменеющей от воды с годами, с руки на руку перекатывали, подтёсывали, постукивая обушком, в рубленные вроде бы на глазок, но удивительно точные пазы подгоняли.

Кроме Перегудова, за работой мастеров наблюдала со второго этажа коттеджа, оставаясь дома во внеслужебное время, дочка полковника, Елизавета.

Она была девушкой современной, отучилась в школе полиции, постоянно пребывала в мужском коллективе, знала отлично, что детей не на огороде в капусте находят, даже несколько любовных приключений пережила, но замуж, к великому огорчению отца, всё как-то не выходила.

А посоветоваться по этому поводу, поделиться озабоченностью и тревогой Николаю Петровичу не с кем было.

Случилось так, что мама Елизаветы, когда дочка ещё в младенчестве пребывала, умерла в одночасье от тяжкой, навалившейся незнамо откуда, болезни. Отец в другой раз жениться не стал, сам воспитывал дочь, как мог, сообразно своим представлениям, но мужик есть мужик, и в сердечных делах чада — какой советчик?

Однако старался, как мог, пользуясь разными, казавшимися ему хитроумными способами, сводил накоротке Лизу с теми сослуживцами из молодых, кто на роль жениха ему подходящим казался, да всё бестолку. И это притом, что Елизавета по всеобщему мнению была вся в покойную мать — писаная красавица!

Вот и оставалась дочка по деревенским меркам в зрелых летах — двадцать шестой годок ей шёл отроду, незамужней да не рожавшей.

А тут эти парни из уединённой усадьбы! С русыми, непокорно вьющимися кудрями, голубоглазые, плечистые да мускулистые. Не так, как бодибилдеры нынешние, пустым, бройлерным мясом, накаченные. А с настоящей, рабочей, звероватой даже силой, которая чувствовалась в том, как топорами, словно невесомой палочкой дирижёрской неустанно помахивали, как без напряга, едва ли не одной рукой, неподъёмные брёвнышки перекатывали да к нужному месту на срубе прилаживали.

Лизе Соломон особенно приглянулся. Это на первый взгляд братья-двойняшки вроде бы одинаковые. А Елизавета сразу подметила: у Соломона, в отличие от Семёна, и черты лица вроде помягче, добрее будто бы, и румянец на щеках, симпатичной золотистой щетиной поросших, вроде как попунцовее, поярче. И глаза, казалось ей, у него голубее. И в работе Соломон вроде как половчее двигался, грациознее.

И вышло так, что Лиза, боясь признаться в этом даже себе, «запала», как говорится. Да на кого?! На арестованного! Что недопустимо, конечно же, и никакими правилами и должностными инструкциями не предусмотрено.

Хотя, с другой стороны, не жулик, не грабитель или, упаси Господи, не убийца же ей приглянулся! Всего-то нарушитель паспортного режима. Бумажка, тьфу, ничтожная не должным образом оформленная! И это притом, а капитан полиции Елизавета Перегудова это не понаслышке знала, что у настоящих-то злодеев, опасных преступников, все документы, удостоверяющие личность, как правило, в полном порядке оказываются.

А эти братья-близняшки жили себе тихо-мирно в уединённой усадьбе, трудились от зари до зари, обихаживая большое и справное, как приметила Лиза, хозяйство, и ни о каких прописках, паспортах, небось, и не думали.

На что это всё им в лесу-то?

Поскольку Елизавета была воспитана в деревенских, народных, смело можно сказать, традициях, то не стала долго предаваться бесплодным воздыханиям и созерцанию зазнобы из-за тюлевой занавески, а приступила к делу практически.

А именно — наварила борща из свиной грудинки, густого да жирного, так, как отец любит — чтоб ложка стояла. К нему — по куску мяса с кулак в каждую миску. Да сметанки — не покупной, магазинной, а с подворья, той, что ножом резать можно, да на хлеб мазать. А ещё — сальца солёного, чесночком щедро приправленного, салатик из огурцов, помидоров да лука зелёного — всё свеженькое, со своего огорода, напластала краюхи — ржаного да белого. И ко всему этому — графинчик «первача», соседкой, тёткой Дарьей по-совести, «для себя», выгнанного.

Полуденное солнце тягучим и липким зноем весь двор заливало, ни тени, ни ветерка. А потому Лиза накрыла стол, где попрохладнее — на сквознячке, на веранде, и пошла мужиков на обед приглашать.

И старая, раскатанная теперь по брёвнышку, банька, и новая, выраставшая споро, прямо на глазах, как гриб-боровик после проливного дождя, располагались у ручейка, который местное население гордо именовало речкой Чебенькой. Сейчас, посерёдке засушливого лета, здесь с бережка на бережок, не замочив ног, легко перепрыгнуть можно было. Тем не менее, скудный поток этот был чист, и служил надёжным источником воды для нескольких бань, чередой расположившихся вдоль мелководного русла на задах сельских домовладений. Он же исправно уносил прочь, дальше, в большую реку Боровку, мыльные стоки после помывок.

Здесь-то и тюкали весело топориками, скинув рубахи на солнцепёке и бронзовея мускулистыми, блестящими от пота торсами, братья-близняшки.

Заметив девушку, прервали работу, заулыбались конфузливо. Елизавета, преодолевая накатившую вдруг откуда ни возьмись, робость, будто не самолично командуя вооружённым нарядом, задерживала давеча близнецов, пряча глаза, предложила застенчиво:

— Пойдёмте обедать… э-э… — замялась, соображая, как следует к ним обращаться. С одной стороны, как находящиеся под арестом они — граждане. С другой — работали у полковника братья неофициально, по доброй, так сказать, воле. По именам — Семён да Соломон, вроде как совсем уж по-свойски. Дистанцию всё же блюсти нужно. И добавила, так ничего и не придумав, нейтральное: — Парни…

Выручил, помог преодолеть неловкость и скованность дочери отец, подкативший на своём служебном «Патриоте» с синей полосой на кузове как раз к обеду.

Ели братья, за одним столом с полковником, который самолично хотел, было налить им по рюмке — для настроения да аппетиту, но близнецы отказались решительно: «На работе не пьём».

Перегудов, нацелившийся было и сам опрокинуть под это дело стопочку, осёкся, а Лиза быстренько убрала со стола от греха подальше графинчик, назидательно взглянув на отца: учись, мол, у ребят ответственному отношению к делу!

А вечером, когда дежурный наряд увозил арестантов в решетчатой клетке патрульного УАЗа, капитан полиции Елизавета Перегудова поняла, что с нетерпением будет ждать следующего утра. При этом ей хотелось, чтобы братья не торопились с работой особо, строили баньку подольше. Потому что впервые в жизни влюбилась нежданно-негаданно в одного из близнецов.

А именно — в Соломона.

18

Сосед Глеба Сергеевича по лестничной площадке, Хусаин Иванович Цеков, всю свою жизнь связан был с водкой. И, выражаясь фигурально, прожил большую её часть с бутылкой в руках.

И вовсе не потому, что был горьким пьяницей. Хотя в трудовой биографии его был период, на раннем этапе, когда он прикладывался к «зелёному змию» регулярно и порой чрезмерно, едва не допившись до «белой горячки».

И опять же, этот прискорбный эпизод не был следствием его моральной распущенности, безответственного и праздного отношения к делу, а относился, скорее, к издержкам профессии.

Потому, что, закончив в советские ещё времена Московский государственный институт пищевой промышленности, факультет производства коньячной и винно-водочной продукции, Хусаин Иванович всю последующую жизнь трудился на должности главного инженера-технолога Южно-Уральского ликероводочного завода.

А когда водка вокруг тебя из огромных цистерн льётся рекой, наполняя позвякивающие на ленте конвейера бесчисленные бутылки, и по долгу службы ты обязан не только на цвет, запах, но и на вкус определять её качество, трудно удержаться, чтобы не отхлебнуть в течение рабочего дня этого напитка сверх положенной меры.

В зрелые лета, узнав точно, где в его организме располагается печень, Хусаин Иванович с употреблением спиртного завязал напрочь. Однако остался верен профессии.

Он даже отсидел дважды — недолго, год-полтора в колонии общего режима. Во времена СССР — за недолив, а в нынешние, пореформенные, можно сказать, «за перелив». То есть изготовление левой, неучтённой водки с фальшивыми акцизными марками.

И всякий раз после вынужденного перерыва возвращался на прежнюю должность. И его принимали охотно, потому что, невзирая на все издержки, Хусаин Иванович оставался непревзойдённым знатоком алкогольной продукции, способный по степени прозрачности, цвету, запаху, характерному пощипыванию языка определить состав, градус и качество любого горячительного напитка.

Достигнув пенсионного возраста, Цеков не оставил работы, тем более, что южно-уральская «ликёрка», как любовно называли ликёроводочный завод в народе, худо-бедно выдерживала конкуренцию с контрабандным, неподакцизным алкоголем, шедшим буквально железнодорожными составами из сопредельного Казахстана.

Не мудря лукаво, местный ЛВЗ, чтобы оставаться на плаву, выпускал продукцию попроще да подешевле. И Хусаин Иванович по собственной инициативе, так сказать, для души, разрабатывал всё новые и новые рецептуры спиртных напитков.

— Все добавки в водку, наливки да настойки, в заводских условиях предназначены для того, чтобы скрыть плохое качество спирта, — просвещал он соседа, Глеба Сергеевича, в часы их нечастых, но всё-таки регулярных встреч. — Когда спирт гонят из негожего сырья, плохо очищают, не пропускают многократно через специальные фильтры, да ещё водой какой ни попадя, из водопроводного крана, хлорированной, разбавляют. Потом бухнут какой-нибудь фруктовой эссенции, капнут пищевого красителя — вот тебе и настойка. Хочешь — перцовая, хочешь — лимонная, или там, например, абрикосовая. Есть специальные добавки — под виски, коньяк. Народ у нас в этом смысле неграмотный, на вкус, цвет и запах нипочём подделку не отличит. Особенно если в красивую фигурную бутылку налить, да этикетку на иностранном языке присобачить.

Дымокуров, хотя и был равнодушен к спиртному, слушал соседа с большим интересом. И, оказываясь изредка в компании сослуживцев по каким-то значительным поводам — юбилеям, а в последние годы, увы, всё чаще, поминкам, памятуя советы спеца, игнорировал любые экзотические, дорогостоящие напитки, не притрагивался ни к чему, кроме продукции южно-уральской «ликёрки». Местной водкой, как со знанием дела уверял Хусаин Иванович, пусть и имевшей отвратительные вкусовые качества вследствие упрощения и удешевления технологии производства, по крайней мере, хоть не отравишься…

Регулярно, ко всяческим праздникам, сосед одаривал Глеба Сергеевича плодами своих научно-технических изысканий — водкой самых немыслимых цветов и составов, с этикетками, названия для которых придумывал сам: «Степной родник», «Охотничья особая», «Огонёк в степи», «Белые росы», «Горячий ключ» и тому подобные.

— Настоящий профессионализм водочных дел мастера, — объяснял Хусаин Иванович соседу, — состоит в том, чтобы синтезировать такой спирт, и разбавить его в нужной пропорции такой водой, чтобы получить в итоге идеальную водку. Выпив которую, человек не скривится, как от хинина, не бросится занюхивать рукавом, а как бы отведает глоток чистой энергии — слегка обжигающей и приятной на вкус! Хорошую водку можно пить, не закусывая!

Однажды, год назад, сосед угостил Глеба Сергеевича странным, сильно газированным напитком.

Стоял жаркий летний полдень. Кирпичные стены старой «хрущёвки» так прокалились на степном, беспощадном к обитателям здешних широт солнце, что казалось, будто жить приходится внутри огромной, хорошо протопленной печки.

В такой час вынужденного пенсионного безделья, когда прогулка на солнцепёке невозможна, а мозг плавится, как топлёный воск, мысль растекается по своим таинственным бороздкам — извилинам, неспособная к концентрации, Хусаин Иванович пригласил Дымокурова к себе в квартиру — на минуточку, желая похвастаться новым изобретением.

— Водочки не желаете? — как бы, между прочим, поинтересовался сосед, проводив гостя на тесную кухоньку, заставленную, кроме обычной утвари, ещё и лабораторным оборудованием — штативами, колбами, горелками, компактным перегонным аппаратом из стекла и сверкающей нержавеющей стали. Похоже, было, что спиртовых дел мастер, живший бобылём, и дома не прекращал свои опыты.

— Да вы что?! — аж содрогнулся Глеб Сергеевич, с негодованием отвергая предложение радушного хозяина. — Водку?! В такую жару?!

— Ну, тогда водички. Холодненькой, с газом! — предложил Хусаин Иванович.

— Водички можно, — благосклонно кивнул Дымокуров. У него и впрямь губы пересохли от жажды.

Гостеприимный хозяин распахнул дверцу холодильника и извлёк пол-литровую пластиковую бутылочку.

— Вот, попробуйте. «Капля сладкой росы» называется. Особая минеральная. Сам изобрёл. — И зарделся от едва сдерживаемого торжества. — Технология моя. И название сам придумал.

— Вода местная? Артезианская? — изображая интерес, для приличия полюбопытствовал Глеб Сергеевич.

— А то! — с гордостью подтвердил Хусаин Иванович, свинтив с бутылки крышечку, налил в гранёный стакан и впрямь чистой, как роса, жидкости, мгновенно вскипевшей бурно пузырьками газа. Однако налил на удивление мало — едва ли не на донышко, на толщину пальца, не больше. — Угощайтесь!

Подивившись про себя прижимистости хлебосольного обычно соседа, Глеб Сергеевич легко, одним глотком, опрокинул в рот шипящую минералку. И впрямь необычную — терпкую, с едва уловимым солоноватым и одновременно сладковатым привкусом.

Поймав на себе вопросительный взгляд соседа, почмокал губами одобрительно:

— Водичка отменная. Только наливаете вы по чуть-чуть. И сами не пьёте…

— Я уж, того… напился в своё время, — смущенно покачал головой сосед. — А вам ещё могу налить. Только немного. А то развезёт…

— Развезёт? — удивился Дымокуров. Ему неожиданно как-то захорошело, и он махнул рукой бесшабашно: — С минералки-то?!

— С моей минералки! — с нажимом уточнил Хусаин Иванович, и плеснул из бутылки ещё — теперь на два пальца.

Дымокуров опять выпил — на этот раз, не торопясь, смакуя.

— Приятная водичка, — заключил он. — И жажду как хорошо утоляет! И бодрит… Прямо лечебная!

И действительно, некоторое отупение, тяжесть в голове, бывшие следствием многодневной жары, от которой плохо спасали кондиционеры, отступили вдруг, сменились подъёмом, приливом сил, вдохновением. Бойчее заработала мысль, забилось радостно сердце, прояснилось зрение. Словно при просмотре киносеанса, когда унылое чёрно-белое изображение на полотнище экрана сменилось неожиданно полноцветным, заиграло красками…

Он сдвинул стакан ближе к Хусаину Ивановичу:

— Повторим?

Однако тот решительно завернул пластиковую крышечку на бутылке, и покачал головой:

— Не советую. Со стакана этой минералочки у вас язык начнёт заплетаться, а со всей бутылочки, пожалуй, и под стол свалитесь… Забористая водичка получилась…

— Так это… — озарило Дымокурова.

— Водка, — подтвердил сосед. — Сорокоградусная. А пьётся — как вода. С приятным послевкусием.

— А как же… — всё не мог взять в толк отставной чиновник.

— Моё ноу-хау… — потупился скромно Хусаин Иванович. — Особая рецептура. Спирт высшей очистки, вода и вправду из минеральных источников. Ну, и, кое-какие ингредиенты, для улучшения вкуса, удаления неприятного запаха. Идеальная водка! Я над её изобретением двадцать лет бился. И вот — она перед вами, — тряхнул он бутылочкой. — Вы, можно сказать, первый дегустатор этого уникального, единственного в своём роде, напитка!

— И… где же эта… м-м… божья роса продаётся?

— «Капля сладкой росы», — уточнил Хусаин Иванович. И ответил со вздохом: — Пока нигде. Я в Росспиртпроме осторожно справки навёл. Тоже ведь, все карты-то сразу открыть нельзя! Вмиг изобретение сопрут, присвоят… Так вот, в этом ведомстве на меня руками в ужасе замахали. Дескать, у нас обычную-то водку, с противным вкусом, сверх меры пьют. Фуриками разными, от одного глотка из которых с души воротит, вдрызг упиваются! А ты хочешь приятную на вкус водку им поднести? Чтобы народ вообще в дрыбодан спился? Можно было, конечно, попытаться эту технологию на Запад продать. Но я, знаете ли, патриот! — И добавил, закатив глаза мечтательно: — Хотя, уверен, моё открытие по своей значимости для человечества на Нобелевскую премию, не меньше, тянет!

И спрятал початую бутылочку в холодильник.

И вот теперь, год спустя, Глеб Сергеевич, ранним утром, пробудившись от сна, вспомнил озарённо и пригрезившегося ему накануне вечером соседа, и его «идеальную» водку без вкуса и запаха.

Пока натягивал на себя спортивное хлопчатобумажное трико, пузырящееся на коленях, линялую футболку с логотипом «Единой России» и надписью «Только вперёд!», обувал старые, расшлёпанные, плоские, как блины, тапочки на босу ногу; пока умывался да брился в ванной, прислушиваясь краем уха к болтовне тётушек, гремевших на кухне посудой, мысль его, мелькнувшая смутно давеча на грани сна и бодрствования, сформировалась чётко и окончательно.

Ничего никому, не сказав, осторожно переступив через дрыхнувшего в прихожей Потапыча, Дымокуров покинул свою густозаселённую теперь, шумную, как цыганский табор, квартиру, и постучал в дверь Хусаина Ивановича.

По причине выходного дня в этот ранний час сосед оказался дома, и открыл сразу, встретив Глеба Сергеевича приветливой улыбкой. Так искренне радуются гостям одинокие, лишённые дружеского общения, люди.

— А я к вам, разлюбезный Хусаин Иванович, с просьбой, — с порога, без излишнего политеса, по-свойски начал разговор Дымокуров. — Помните, в прошлом году, кажется, вы меня занятной минералочкой угощали? По особому, секретному рецепту сработанной?

— Что, похмелиться желаете? — спросил сочувственно, поняв его на свой лад, сосед. — Дело знакомое. Чтобы синдром похмелья снять, нужно выпить сто грамм, не больше, хорошего алкоголя. И поесть — супчика наваристого, лучше всего — хаша. Слыхали про хаш? Это похлёбка такая, из свиных или бараньих запчастей — потрашков, ножек. Кавказское блюдо. Вроде русского холодца, только огненное, сварку, и перчёное — наперченное… А к нему пару рюмочек водочки — ледяной, из запотевшего графинчика… Ух, — зажмурился он от приятных воспоминаний, — красота! — И добавил радушно: — Хаша у меня, конечно же, нет, а вот чаркой водки всегда могу выручить. И капусточка квашеная, из холодильника, — тоже закуска отличная.

Отставному чиновнику после такого вкусного описания Хусаином Ивановичем борьбы с похмельем и впрямь вдруг захотелось шандарахнуть водки с утра, с холодной капусточкой, — и гори они, синим пламенем, все тревоги наступавшего дня… Однако он взял-таки себя в руки.

— Нет, моя просьба в ином заключается… — начал объяснять Дымокуров, несколько смутившись, ибо понял сейчас, что легенда, выдуманная им только что, прозвучит не слишком убедительно для проницательного, битого жизнью, соседа. — Есть у меня родственники… дальние, по отцовской линии… племянник мой. И он, э-э… жениться задумал. Да закавыка в том, что будущая жена у него — узбечка. А родственники, стал быть, сплошь правоверные мусульмане. И родня эта, со стороны невесты, настаивает, чтобы на свадебном столе небыло ни капли спиртного. Ну, им-то, правоверным, может, такой расклад и в самый раз, да свадьба-то у нас будет, в русской деревне. А что же за свадьба без водки? Друзья, односельчане, племянника моего не поймут. Сочтут себя оскорблёнными. Дело скандалом может кончиться. А то и, не приведи Господи, мордобоем.

Хусаин Иванович слушал внимательно, кивал понимающе.

— Вот тут-то я и вспомнил… — краснея от вынужденного вранья, как школьник, и отводя глаза, продолжил Глеб Сергеевич, — про вашу «идеальную» водку. «Божья роса», или как там она называется…

— «Капля сладкой росы», — напомнил изобретатель. — И много ли её вам потребуется? Дело в том, что себестоимость производства этого напитка пока раз в пять дороже, чем водки обычной. Я над этим работаю, но…

— Бутылочек сто… а лучше сто пятьдесят! — торопливо вставил Дымокуров. — Я, само собой, готов оплатить все издержки… С деньгами проблемы не будет! Назовите любую разумную сумму…

— Ну, двадцати тысяч рублей, я думаю, будет вполне достаточно…

— Что-то совсем дёшево получается, — удивился отставной чиновник. — Бутылка водки в магазине минимум двести рублей стоит!

— Так там, в цене заложена стоимость акциза, — пояснил сосед. — Плюс торговые накрутки. Я же только себестоимость сырья считаю, спирта высшей очистки, кое-каких… э-э… химических и природных ингредиентов, пластиковой тары. Опять же, этикетки в типографии заказать придётся.

— Да без вопросов, — подтвердил Глеб Сергеевич. — Я вам прямо сейчас деньги отдам.

— К тому же, — слегка нахмурился Хусаин Иванович, — если вы помните, напиток этот… э-э… в своём роде опасен. Человек, не подозревающий, что перед ним крепкий алкоголь, не чувствуя вкуса и запаха, невзначай упиться вдрызг может!

Дымокуров нашёлся:

— А мы на свадьбе кое-кому, из своих, шепнём, чтобы поосторожнее с «Каплей сладкой росы» были. Не пили стаканами. А перед гостями из Средней Азии вообще другую, обычную минеральную воду поставим!

Тем не менее, заметно было, что сосед сомневается:

— И всё-таки, Глеб Сергеевич, сдаётся мне, что вы совсем не свадьбу с моим напитком справлять затеяли…

Дымокуров опять покраснел, склонил голову покаянно:

— Ваша правда… А только, — вскинулся он, — клянусь Богом, чем угодно клянусь, что на благое дело, на пользу, можно сказать, всего человечества, ваше изобретение намерен использовать! Ну и, само собой, откуда взялся этот напиток, кем произведён, никто никогда не узнает…

Хусаин Иванович, поразмышляв минуту, кивнул, блеснув загорелой лысиной в венчике коротко стриженых седых волос:

— Хорошо. Договорились. Через три дня сто пятьдесят пол-литровых пластиковых бутылочек «Капли сладкой росы» будут готовы. Сегодня воскресенье… э-э… в среду подъедите к проходной завода с деньгами, на транспорте. Я вас встречу, и лично продукцию загружу. Что бы у охраны никаких вопросов не возникало. — И, помолчав, поинтересовался: — А позже… когда-нибудь, вы мне расскажете, на какое такое благое дело моя идеальная водка пошла?

— Обязательно! — воодушевлённо блестя глазами, подтвердил Глеб Сергеевич, представляя, как осуществит через несколько дней свой дьявольский план.

На том и расстались.

19

Несмотря на безмятежные уверения бабы Ягоды в том, что Яков не пропадёт, что этот лешак и не из таких передряг выходил, тот так и не появился спозаранку в квартире.

Осиротевший внезапно Потапыч ворочался беспокойно на коврике в прихожей, вздыхал, и только «чупа-чупс» — леденец на палочке, презентованный Глебом Сергеевичем, отвлёк ненадолго медведя от тяжких раздумий.

А Яков шагал бодро в это погожее утро «по-индейски», ступая с носка на пятку, так, как привык ходить в лесу, чтобы валежник под ногами не хрустел, по городским тротуарам, направляясь на окраину Южно-Уральска. Туда, где, как шепнул ему давеча сокамерник — старый уркаган, располагалась резиденция, а на жаргоне «блат-хата» Васи Копчёного.

Вася был вор-законник, но уже новой формации, а значит, не прошедший испытания каторжными лагерями и «крытыми» тюрьмами, вроде Соликамской, а значит, в глазах Якова настоящего авторитета не имел.

«Знаем эдаких-то, видели, — размышлял лесовик, не слишком вписывающийся в городской антураж своей линялой штормовкой, мятыми камуфляжными штанами и раздолбанными, порыжевшими от пыли солдатскими берцами. — На воле блатуют, понтуются, а на зоне, куда весь гонор девается? Пройдутся вохровцы разок-другой резиновой дубинкой по почкам, хребет вправят, потом суки попинают, да в шизо, в буре поморят с полгодика — глядишь, и заяву о вступлении в лагерный „актив“, на козлячью должность накатает. Одним словом — „апельсин“, а не урка, разэдак его мать!»

Хотя, и вне зоны этот самый Копчёный по воровским понятиям «накосячил» достаточно. Только за то, что «положенца» Яшу Лесного ментам сдал, натравил опергруппу, Васю на ножи ставить можно. Или в «петухи» перевести на вечные времена.

И он, Яков, такого не спустит. Разберётся с куморылым по старым арестантским понятиям!

А улицы в этот ранний час уже заполнялись народом, спешащим в свои конторы, офисы, к станкам и прилавкам. И никому дела особого небыло до странного, диковатого вида мужика, заросшего по самые брови смоляной бородой, и легко, упруго шагавшего вдоль забитого автотранспортом, с мигающими на перекрёстке светофорами, проспекта.

Миновав кварталы, застроенные домами-высотками в шестнадцать этажей, Яков свернул на боковую, сравнительно тихую улочку, спускавшуюся к темневшей вдали кронами деревьев пойме Урала.

Здесь ещё сохранялись кое-где купеческие, красного кирпича, дома старой, дореволюционной постройки. Но уже там и сям, тесня их, снося беспощадно, строились новые, в три этажа коттеджи. И богатые, кованной чугунной вязью заборы соседствовали с убогими хатами-развалюшками, с просевшими крышами, захламлёнными рухлядью дворами и гнилым, щербатым штакетником.

Потом началась промзона — вдоль улицы сплошняком потянулись бетонные ограждения с въездами на территорию мастерских автосервиса, гаражей, бесчисленных цехов по изготовлению пластиковых окон и прочих, востребованных развитой инфраструктурой города, производственных помещений.

Здесь-то, за высоченным, сложенным из серых железобетонных плит, забором, за раскрытыми настежь металлическими воротами с выкрашенным в красно-жёлтую полоску опущенным шлагбаумом и белёной будочкой охраны, располагалась резиденция Васи Копчёного.

Сторожевой пост в этот ранний утренний час пустовал, и Яков беспрепятственно прошёл во двор, поразительно контрастирующий с неказистым пейзажем окрестной промышленной зоны.

Здесь, за надёжным бетонным забором, будто райский уголок затаился.

Тянулись к небу стройные голубые ели, благоухали кусты роз, повсюду были разбиты густо поросшие экзотическими цветами клумбы, а в центре двора струился фонтан с бассейном, и в нём, вяло пошевеливая плавниками, переливались радужно красно-золотистые и лимонно-жёлтые, раскормленные японские карпы.

По земле, щедро сдобренной завезённым извне чернозёмом, протянулись выложенные метлахской плиткой дорожки, возле которых уютно разместились садовые скамеечки на подставках из чугуна художественного литья.

Прямо-таки цветущий оазис посреди прокопченной выхлопными газами, заваленной ржавым металломом и строительным мусором, промышленной свалки.

Садись на лавочку, отдыхай, предавайся приятным размышлениям… если только здешние хозяева — бандиты, тебя не зарежут.

А Якову, оглядевшему эту ландшафтную роскошь, вспомнилось вдруг, как на соликамской пересылке уставший, промёрзший до костей, этап из сотни зеков завели, наконец, в огромную, проледеневшую камеру с деревянными нарами в пять ярусов, уходящими под самый прокопченный потолок. Как расползлись, карабкаясь по ним неуклюже, прижимая к груди тощие «сидоры» — вещмешки со скудным скарбом голодные, измотанные арестанты. А молодой вор Саша Север спроворил где-то горсточку чая — как раз на «замутку», и они, «подняв» кипяток в мятой алюминиевой кружке на скудном огоньке клочка подожжённого суконного одеяла, пили чифир, мелкими глотками, обжигая губы и нёбо, передавая поочерёдно друг другу раскалённую кружку, и жмурясь блаженно от удовольствия…

Разве оценить нынешним, зажравшимся, вопреки всем воровским понятиям, погрязшим в роскоши блатарям, те маленькие радости, доступные узникам в суровых гулаговских лагерях…

Внезапно Яков почувствовал на себе чей-то тяжёлый, злобный и одновременно преисполненный безнадёжного отчаянья, взгляд.

Крутанув головой тревожно, он приметил в дальнем конце двора, за кустами цветущего буйно садового шиповника, под самой громадой бетонного забора, вольер — такие устраивают в зоопарках. Сложенный из красного кирпича, забранный спереди толстой металлической решёткой, не слишком просторный.

И там, за крепкими прутьями, метались беспокойно серыми тенями два волка.

Самец, поймав ответный взгляд человека, не отвёл жёлто-пронзительных глаз, остановился, и уставился с холодной ненавистью на незнакомца. Волчица продолжала кидаться прыжками из угла в угол вольера — два метра от стены до стены, тесного, словно карцер на «крытой».

Подойдя ближе, Яков разглядел приколоченный под решёткой лист фанеры, по которому красной масляной краской, вкривь и вкось шла явно придуманная каким-то местным острословом надпись: «Волчары позорные».

Хмыкнув недобро, он опять посмотрел волку в глаза. Зверь, уловив в этом взгляде понимание и сочувствие, потупился виновато, а потом заскулил по-щенячьи — тонко и жалобно.

— Подожди, волчок, — шепнул ободряюще Яков. — Недолго осталось. Вернусь — вас обязательно вызволю.

Удивительно, но звери будто поняли его и поверили незнакомому человеку. Перестали метаться, сели в клетке, подобрав по-собачьи хвосты, насторожив уши, и лишь чуть слышно повизгивали от нетерпения.

А Яков решительно зашагал к зданию, где, по наводке, обретался со своей братвой глав-шпан Вася Копчёный.

Косясь на свисавшие со стены у входа видеокамеры, распахнул рывком тяжеленную, обшитую листовым металлом, дверь, и вошёл внутрь.

И оказался в просторном холле, освещённом ярко, несмотря на божий день во дворе, огромной люстрой под высоченным потолком, и богато, с показной роскошью обставленном золочёной мебелью, застланный толстенным, скрадывающим шаги зелёным ковром, с картинами в тяжеленных багетах по стенам и зеркалами в резных, узорчатых рамах.

Это помещение никак не напоминало деловой офис. Скорее — будуар дорогостоящей шлюхи в элитном борделе.

— Устроились, вашу мать… — ругнулся сквозь зубы Яков, кривясь от презрения, и сплюнув прямо на роскошный ковёр.

В дальнем конце коридора, ведшего вглубь апартаментов, раздались шаги. В холл вышел битюг — огромный жирный парняга в чёрной униформе с надписью над нагрудным карманом: «Охрана». Здоровяк жевал на ходу, впиваясь зубами в куриную ножку. Видать, только что, оставив свой пост у ворот, побывал на кухне — разжился хавчиком.

Он без особой тревоги глянул на мужика бомжеватого вида, проникшего в святая святых, и бросил презрительно, работая челюстями и чавкая смачно:

— Ты чо сюда впёрся? Рамсы попутал? Пошёл вон, пока я тебя не отоварил!

Яков прикрыл клокастыми бровями свои пронзительные, цыганские глаза, забормотал притворно испуганно и смиренно:

— Мне бы, мил человек, Васю Копчёного повидать. По неотложному делу.

— Какое дело у тебя, тля, может быть до Васи? Ну-ка, быстро, сдёрни отсюда. Не порть воздух.

И протянул к Якову свободную от надкусанного окорочка руку.

К удивлению охранника, бородатый мужик, подавшись чуть в сторону, ускользнул буквально из-под пальцев, и мгновенно, неуловимым движением, ладонью мазнул слегка битюга по шее, где-то под ухом.

Парняга застыл недвижно, как изваяние, с нелепо вытянутой вперёд, на манер памятника Ленину, указующей в никуда, рукой.

— Постой так, — миролюбиво предложил охраннику Яков, — а я Васю вашего пока поищу…

И пошёл, ступая грязными берцами бесшумно по ворсистому ковру, поочерёдно заглядывая в двери на первом этаже офиса.

В конце длинного коридора, освещённого чередой укреплённых на стене и стилизованных под старинные свечи, бра, обнаружился прикрытый портьерами вход в просторный обеденный, а может быть, бери выше — банкетный зал.

Оттуда с хихиканьем выпорхнули две тощие длинноногие девицы, едва прикрывавшие наготу прозрачными пеньюарами, и прошелестели мимо, брезгливо шарахнувшись от затрапезного мужика, оказавшего в их покоях.

Проводив их тяжёлым взглядом, Яков откинул портьеры, и прошёл в зал, твёрдо ступая по паркетному полу, не торопливо и не таясь. И берцы его погромыхивали размеренно и неотвратимо, словно шаги ожившей статуи Командора.

За богато уставленным съестным и выпивкой столом сидели шестеро — все крепыши в спортивных костюмах с накаченной рельефно мускулатурой.

Яков усмехнулся презрительно. Даже внешне урка нынче пошёл другой, нежели ещё лет двадцать-тридцать назад. Разве можно было такие хари нажрать в прежних-то, «исправительно-трудовых» лагерях? Там зек был худой, жилистый. Зато выносливый. И ежели, к примеру, тогдашнего и нынешнего заключённого в тачку запрячь, теперешний-то за смену и половины нормы выработки не потянет — подохнет от напряжения.

В торце стола, явно за старшего, восседал этакий перец лет сорока. Холёный, гладкий и круглощёкий, с лисьими хитрыми глазками, облачённый в купальный халат. Судя по огненной, слегка присыпанной пеплом седины на висках, шевелюре, это и был Вася Копчёный.

Похоже, что компания не на ранний завтрак, обильный, с коньяком да винами, собралась, а ещё после ночных посиделок не расходилась.

Яков протопал прямо к столу, двинув резным позолоченным стулом с высокой спинкой, под ошарашенными взглядами блатарей, потрясёнными такой наглостью незнакомца, уселся, взял чистый прибор. Потом, цапнув, положил перед собой на тарелку изрядный кус жареной курицы.

— Ты… кто, твою мать? — чуть не подавившись непрожёванным шашлыком, изумлённо воззрился на него оказавшийся рядом парняга.

Яков впился крепкими зубами в куриное мясо, сказал, сытно чавкая:

— Хорошо устроились, пацаны! Хавчик отменный! — и обернулся к вопрошавшему: — Эй, братан, вон того салатика мне сыпани… Чо повёлся-то? Мне не в падло. Я и сам достану…

И, взяв в руки хрустальное блюдо, вывалил себе на тарелку горку чего-то благоухающего аппетитно — кажись, оливье.

Вася Копчёный, наконец, оправился от беспрецедентной наглости незваного гостя.

— Эй, кто-нибудь! Выкиньте на хер эту опойку!

Яков, орудуя ложкой и забрасывая в рот салат, и ухом не повёл. А когда ближайший парняга, привстав, взял его за воротник штормовки, попросил добродушно:

— Погодь. Тока что от хозяина откинулся. Не позавтракал, в камере-то…

Копчёный впился в наглого гостя пронзительным взглядом:

— Да ты кто, твою мать? Что за фрайер?

— Я тот, — не переставая работать челюстями (чавк-чавк!), словоохотливо пояснил Яков, — кого ты, сука куморылая, вчера ментам сдал!

— Ты… ты с кем такой базар повёл, дешёвка?! — задохнулся от ярости Копчёный.

— Это ты дешёвка, — невозмутимо сообщил гость, и, облизнув ложку, заметил удовлетворённо: — Вкусный салатик. И, главное, пользительный, с витаминами!

— Да я… на клочки тебя порву… как Тузик грелку… — засипел перехваченным от негодования горлом главшпан. — Ну-ка, парни, валите его!

Те дёрнулись было дружно, громыхнув стульями и звякнув посудой, но Яков скомандовал властно:

— Сидеть!

И что-то прозвучало в негромком приказе этого странного, бородатого мужика такое, что парняги подчинились, застыли, нависнув жирными животами над краем стола и переминаясь нерешительно с ноги на ногу.

— Слыхали про такого положенца — Яша Лесной? Так это я и есть. Коронован ещё тогда, когда вы, козьи морды, и на свет-то не появились…

— Да мне на-а-асрать! — бесновался Копчёный. — Я же сказал — вали его, пацаны!

Яков остался сидеть за столом, покачав головой сокрушённо:

— Ну, братва, я вижу, вы совсем припухли здесь, на воле-то. Я ж добром хотел потолковать, предупредить, чтобы не совались больше ко мне в Заповедный бор. Кто бы вас о том не просил, какие бы деньги за то не сулили. По-хорошему хотел предупредить. По-честному. А вы ментов на меня траванули… не по понятиям это, не по-людски…

Один из парней почесал задумчиво стриженый коротко затылок:

— Слышь, Василий… может, и вправду, того… перетереть с ним душевно? Всё-таки в авторитете человек…

Но Копчёный уже впал в неистовство:

— К-какой, мать вашу, авторитет? Авторитет нынче у того, у кого бабло есть! Я для вас авторитет! Сказал же — валите его! Или дайте кто-нибудь шпалер — я его сам завалю!

— У тю-тю-тю… — сочувственно покачал головой Яков. — Эк тебя растащило-то… — А потом, обернувшись к парням, предложил проникновенно: — Да не слушайте вы его, пацаны. Садитесь за стол, кушайте. Позавтракайте плотнее. А то когда ещё обедать придётся…

Вася Копчёный хрипел яростно, не произнося ни слова уже, и только наблюдал, вытаращив удивлённо глаза, как его «пехота» брякнулась вдруг послушно на стулья, и, тупо глядя перед собой, принялась сметать со стола всё съестное. Орудуя при этом руками, запихивая татуированными пятернями в пасти горстями салат, пожирая, давясь и чавкая, куски шашлыка, усиленно работая челюстями и хрустя перемалываемыми на зубах куриными косточками.

А бородатый «положенец» с ухмылкой следил за ними своими пронзительно-чёрными глазами из-под кустистых бровей, приговаривая:

— Давай, парни, налегай на хавчик-то… Еда — дело свинячье, как раз для таких, как вы… И водочкой, коньячком запивайте…

И парняги, оторвавшись на миг от тарелок, хватали грязными, перемазанными майонезом и жиром руками бутылки, щедро, с бугорком, наливали себе полные фужеры спиртного, и, не переставая жевать, глохтили водку и коньяк, выливали в жадные пасти фужерами, громко отрыгивали, и опять продолжали жрать…

До Васи Копчёного, наблюдавшего за этой обжираловкой ошеломлённо, что-то начало, наконец, доходить.

— Да ты… мужик, в натуре, и вправду — кто-о?! — уже с беспокойством повторил он вопрос.

А тот усмехнулся в бороду, сказал как бы, между прочим:

— Я бы, Вася, мог всех вас убить. Но — пожалею. До поры. А ты, пока ребята животы себе набивают, и в разговор наш не вникают, мне на два вопроса ответь: кто тебе на мою усадьбу в Заповедном бору наехать поручил? И здесь, в городе, вместо толковища ментам сдать?

Копчёный попытался было вернуть подрастерянное в последние минуты достоинство, вскинулся гордо:

— Про то тебе не обязательно знать!

А потом вдруг потянулся, взял со стола вилку и поднёс к правому глазу, уперся зубцами себе прямо в нижнее веко.

А бородатый мужик взирал на него беспристрастно сливовыми цыганскими глазами, и заметил сочувственно:

— Ежели не скажешь, то сам себя зрения лишишь…

Вася с ужасом скосил глаз на вилку, попытался отвести от лица, но, несмотря на видимые усилия, не смог.

Более того, рука его дрогнула, и зубцы вилки ещё глубже впились в веко.

— Ты… это… брось… — прохрипел он.

— Говори, — пожал плечами мужик.

Копчёный сдался.

— Ладно. Короче, хату твою в лесу сжечь красноглазый заказал. Кто такой, как на меня вышел — не знаю. Бабла за то авансом немеренно отвалил.

— Красноглазый тот — блатной или фрайер?

— Фрайер, однозначно. Но, блин, жутковатый такой… весь в чёрном, и глаза красные, кровью налиты…

— Ну-ну, — кивнул Яков. — А ментам меня сдать тоже он приказал?

— Да не-е… — осклабился Вася. — Это я сам. Ну, не валить же тебя? На то заказа не поступало… Ну, я и стуканул кентам в «уголовку». Дескать, надо мужичка одного, урку залётного, повязать! Удачно, что они у тебя волыну нашли. Было за что зацепить. А то пришлось бы наркоту в карманы подкидывать…

— Ну и кенты у тебя, — покачал головой осуждающе Яков.

— Общий бизнес, — пояснил Копчёный, и опять, помогая другой рукой, попытался отвести вилку от глаза.

— Вот времена пошли, — вздохнул обескуражено Яков. — У воров — общий бизнес с менами… — А потом предложил заботливо: — Ты, Вася, вилку-то убери от глаза. А то ещё поранишься невзначай!

Копчёный на этот раз легко оторвал от лица руку, швырнул вилку на стол, посматривая на неё с опаской.

А Яков обратился к чавкающей братве:

— Ну что, пацаны, перекусили? Теперь быстренько встали, построились вот здесь, — указал он на свободное пространство банкетного зала. — Ты, — кивнул он Копчёному, — замыкающим… Пойдём, прогуляемся…

— К-куда? — заплетающимся от страха языком, спросил тот.

— Да здесь недалёко, — пояснил скупо Яков.

И Вася, опять вопреки воле своей и желанию, на деревянных, негнущихся, будто ходули, ногах, прошёл и встал там, куда приказали.

— Левое плечо вперёд… на выход, во двор, ша-а-гом марш! — продолжал командовать Яков.

И братва шеренгой по одному, уставясь остекленелыми глазами в затылок друг другу, тяжело ступая и булькая набитыми под завязку животами, потянулась из банкетного зала, и дальше, по коридору, мимо очумевших от удивления, испуганно жавшихся в углу, девиц, сквозь главный выход, во двор.

По пути Яков шагнул к так и остававшемуся всё это время застывшим посреди холла изваянием с простёртой рукой охраннику. Мазнул его слегка по шее там же, под ухом, подтолкнул к напоминавшей шествие зомби из фильмов ужасов колонне:

— Пристраивайся, братан…

Так, гуськом, вышли в залитый приветливым утренним солнышком, благоухающий розами, двор.

— За мной! — продолжал командовать Яков, и, не оглядываясь, первым прошёл мимо бассейна с рыбками в дальний конец двора, к вольеру с волками.

Братва покорно плелась следом.

Волки настороженно, скаля клыки, следили за приближавшейся процессией.

— Стоять! — приказал Яков у клетки, и вопросил строго: — У кого ключ?

Охранник, тупо глядя перед собой в одну точку, словно сомнамбула, пошарил в нагрудном кармане своей униформы, извлёк и протянул ключ на засаленной тесёмочке.

Яков отпёр навесной замок на дверце вольера. Отодвинул металлическую щеколду, распахнул:

— А ну, Волчёк, бери даму, и — ко мне!

Поняв его, волк с волчицей одним прыжком оказались наружи.

— Сидеть! — приказал им Яков, и звери послушно уселись у его ног по-собачьи, скалясь и рыча на недавних мучителей.

А те стояли, отрешённо взирая перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами.

— Теперь вы! — обратился к ним Яков. — В клетку, по одному, марш!

Команда Васи Копчёного, включая своего лидера, послушно забралась в вольер. Из-за низкого потолка дюжим парням пришлось встать при этом на четвереньки.

— Во-от, — удовлетворённо протянул, закрыв дверцу, задвинув щеколду, и запирая замок, Яков. — Здесь-то вам, дешёвкам, самое место. В зоопарке. — И прочёл вслух надпись на фанерке: — «Волчары позорные». Надо бы дописать ещё: «куморылые». Да недосуг…

Широко размахнувшись, он зашвырнул ключ от навесного замка подальше, через забор, где, судя по доносящемуся приглушённо рокоту двигателей, располагалась какая-то автобаза.

Потом хлопнул себя ладонью по бедру, обращаясь к волкам:

— Айда со мной!

На пустынной улице он остановился. Звери послушно застыли, насторожив уши, рядом.

— Там, — пристально глядя в глаза вожаку, указал на темнеющий вдали лесной массив Яков, — пойма реки Урал. Дуйте быстрее туда. И — лесом, лесом, подальше отсюда!

Волки слушали внимательно, понимая.

— И глядите, — назидательно предупредил, потрепав по загривку самца, освободитель, — в другой раз людям на глаза не попадайтесь. Поганые, скажу я вам, существа, эти люди… — Потом, подумав, добавил: — Не все, конечно. Но в большинстве своём — довольно поганые. Даже урки, и те ссучились. Не в обиду вам, мадам, — слегка поклонился он волчице, — будет сказано…

И проследил удовлетворённо, как звери дружно, прыжками, устремились к спасительной пойме Урала, вон из страшного города. А сам зашагал в противоположную сторону.

20

Не дождавшись поутру Якова, ближе к полудню, около десяти часов, Глеб Сергеевич с тётушками решили, не откладывая дела в долгий ящик, от греха подальше, доставить поскорее документы на право владения усадьбой адвокату Емельянову.

Оказавшегося временно как бы бесхозным, без лесовика-вожатого, Потапыча, в соответствии с общим мнением, постановили с собой не брать. Хлопотное это дело — разгуливать по городу с живым, настоящим медведем.

Во избежание встречи с карманниками и прочими злоумышленниками добираться до адвокатской конторы в этот раз решили на такси. Кроме того, тётушки самым решительным образом вознамерились дать отпор любому, кто вздумает покуситься на гербовые бумаги, теперь уложенные аккуратно и бережно в потёртый ридикюль.

Василиса Митрофановна прихватила с собой неразлучную трость с увесистым серебряным набалдашником, а баба Ягода схватилась было за метлу, заявив, что это оружие тоже действенное, испытанное временем. Однако Дымокурову удалось убедить воинственную тётушку, что с помелом наперевес на улицах города она будет похожей на слоняющуюся без дела дворничиху.

Тогда баба Ягода вооружилась короткой, но толстенькой скалкой, которую легко припрятала в складках всё той же, зашитой наскоро после разреза третьего дня воровкой-карманницей, юбки.

Предварительно постучав себя осторожно по темени, и кивнув удовлетворённо:

— Годится. Ежели какой супостат накинется — как дам ему по кумполу! Так у него все рольмопсы и перепутаются!

— Ты хотела сказать — рамсы попутаются? — привычно поправила сестру Василиса Митрофановна, и пояснила племяннику, несколько оторопевшему от фразеологических изысков бабы Ягоды. — Это она у Якова блатных словечек нахваталась. Теперь иногда, к месту и не к месту, по фени ботает…

Глеб Сергеевич, не без скепсиса взиравший на эти приготовления, ничем подобным, колюще-ударным, запасаться не стал, заявив, что в центре города, средь бела дня, открытое нападение злоумышленников маловероятно.

Насыпав Потапычу, чтобы не скучал, объёмистую миску собачьего корма, троица покинула квартиру.

При этом Василиса Митрофановна одной рукой крепко прижимала к груди ридикюль с документами, а другой стискивала трость с набалдашником, помахивая её довольно угрожающе, и громко стуча наконечником по кафельному полу подъезда.

Покидая своё жилище, отставной чиновник запер входную дверь на два врезных замка — один турецкий, надёжный, с тремя крепкими ригелями, другой отечественный, попроще, как говорится, от честных людей.

Выйдя на улицу, где их ожидало заказанное по телефону такси, троица огляделась тревожно. Однако никаких злоумышленников поблизости не просматривалось.

Эти утренние часы до полудня, когда трудовой люд занял уже свои рабочие места, детвора пробежала вприпрыжку в школу, а пенсионеры разбрелись по стариковским надобностям — в поликлиники и собесы, оставив без пригляда родные жилища в многоквартирных домах, были излюбленными для профессиональных воров-домушников.

Один из них, по прозвищу Коля-верхолаз, припарковав неприметную старенькую «девятку» у торца «хрущёвки», в которой обитал Глеб Сергеевич, покуривал, поглядывая в тонированное окошко, ждал терпеливо, когда схлынет, разбежится по делам из пятиэтажки народ. И, главное, покинет свою квартиру отставной чиновник, на хату которого и дал наводку красноглазый, жутковатого вида, но щедрый заказчик.

Ближе к одиннадцати часам утра из подъезда вышла троица, соответствующая описанию красноглазого: пожилой, лысеющий мужчина с брюшком в белом льняном костюме и старомодной шляпе из плисовой соломки, а с ним две бабки. Одна высоченная, баскетбольного роста, в зелёном брючном костюме, с тяжёлой тростью в руке, что делало её похожей на думского боярина, другая — попроще, одетая по деревенской, извечной старушечьей моде — в кофточку в мелкий синий цветочек и чёрную, до пят, юбку. Коротко стриженая дылда оставалась простоволосой, а сельского обличья бабушка покрыла голову белым платком.

Проследив за тем, как троица села в поджидавшее такси, и укатила прочь со двора, Коля-верхолаз не дернулся заполошно, а остался на месте.

Ещё в малолетстве, начиная карьеру жулика по причине тогдашней тщедушности с профессии «форточника», умудряясь бесстрашно взбираться по водосточным трубам и карнизам на верхние этажи, за что и получил свою кликуху среди кентов — «Верхолаз», Коля усвоил и развил в себе главное качество квартирного вора — терпение.

Не мельтешить, не суетиться, идя на дело, а терпеливо и тщательно изучить и сам объект предстоящей кражи, и обстановку вокруг — пути проникновения и отхода, наличие сигнализации, видеокамер в подъезде, распорядок дня жильцов и их соседей, и ещё множество мелочей.

Однако даже эта сверхосторожность не спасала порой от неожиданностей, проколов, и пару раз на своём веку Коля загремел на зону. Правда, ненадолго. Ибо, считая себя профессионалом, оружия на «дело» никогда не брал, а будучи задержанным оба раза с поличным, не отпирался, признавал вину и искренне каялся. А потому, за квартирную кражу «без отягчающих обстоятельств», получал минимальный срок.

И всё-таки после этих пусть не долгих, по два-три года «командировок» в места не столь отдалённые, он стал ещё осторожнее. На пустяки уже не разменивался, подбирал «хаты» для «скока» так, чтобы было, что взять, и, реализовав добычу барыге, выпасть затем на полгодика в осадок, залечь на дно. Скататься на отдых в Турцию или Египет, а в нынешнее лето, к примеру — во вновь обретённый Россией Крым.

— Красть, так миллион, — наставлял он кентов из молодых, начинающих. — Чтоб хотя бы было, за что сидеть. А не так, как вы, дураки. Хапните на гоп-стопе, да ещё угрожая ножом, мобилу, которой цена в скупке — пятьсот рублей. А потом паритесь по семь лет на зоне по статье за вооружённый грабёж!

Вот и за этот «скок» красноглазый заказчик ему «лям», миллион, то есть, рублей посулил. А всего и делов-то — найти в хате папочку с документами на право владения домом и земельным участком в Заповедном бору. Шмотки, что поценнее, тоже нужно забрать — чтобы не складывалось у «терпил» впечатления, будто жулик исключительно из-за этой папочки квартирку ту «подломил». Папочку с бумагами нужно будет красноглазому фрайерку в обмен на бабло отдать, а барахлишко себе оставить — вроде как премию.

Правда, разведку доскональную на этот раз, против обыкновения, Коля-верхолаз провести не успел. За срочность ему хорошие бабки и посулили. По уверению красноглазого, в хате той проживают сейчас трое — мужик и две женщины, все преклонного возраста. Был ещё четвёртый, но того менты по какому-то делу замели, и он сейчас в уголовке парится.

Так что, дождавшись, когда троица пенсионеров покинула подъезд, Коля понял, что пришло его время.

А вот про медведя, как выяснилось позднее, красноглазый не знал. «Домушник» тем более…

А Потапыч тем временем, оставшись в одиночестве, принялся на свой лад хозяйничать в оказавшемся временно в полном его распоряжении, жилье.

Это мы, люди, со свойственным нам высокомерием в отношении «братьев меньших», полагаем, что зверьё полностью лишено интеллекта. Что оно не способно к мыслительной деятельности, что в мозгах животных — сплошные безусловные и условные рефлексы, выработанные в ходе эволюции либо длительной дрессировки. Вроде капающей послушно слюны при звяканье алюминиевых мисок в часы раздачи корма в виварии.

На самом деле звери очень даже в состоянии размышлять. Правда, руководствуясь при этом несколько иной логикой, нежели мы, вчерашние приматы, вставшие с четверенек.

Вот и Потапыч, оставшись единовластным хозяином нового для него, необычно просторного логова, полного чужеродных предметов и запахов, начал соображать, как бы обустроиться в нем поудобнее.

Людскую речь он, понятное дело, не разумел, за исключением простейших понятий. А потому знать не знал, надолго ли покинули его те, кого он считал включёнными в свою стаю, вернуться ли когда-нибудь, а может, случилось так, что сгинули они навсегда?

Однако жизнь — с людьми, без них ли, для него, Потапыча, продолжалась, и следовало для начала хорошенько обследовать эту доставшуюся ему в единоличное пользование берлогу.

Выросший в лесу, он, конечно же, не знал предназначения большинства заполнявших окружающее пространство предметов.

Многие казались ему абсолютно лишними, не имеющие смысла.

Например, громоздкие деревянные сооружения вдоль стен, тесно заставленные бумажными кирпичами, которые люди называли «книгами», разнокалиберной стеклянной дребеденью — «посудой», или миниатюрными изображениями животных и человечков из глины, которые даже медвежонку для игры не подходят — проглотит невзначай и подавится.

Или большой, отвратительно пахнущий тёплой пластмассой и несъедобными проводами ящик, в котором время от времени зажигалось вдруг окошечко, звучали голоса и мелькали движущиеся картинки. И люди, вместо того, чтобы заняться чем-то полезным, например, поесть самим и заботливо покормить живущее рядом животное, могли заворожено, часами просиживать напротив вонючего агрегата, слушать и рассматривать эту хрень.

Однако были, были в человеческом логове и предметы очень даже потребные для него, Потапыча!

Взять хотя бы тот же белый, высокий шкаф из металла на кухне. В нём, несмотря на окружающую жару, непостижимым образом царила зимняя стужа.

Этот занятный шкафчик Потапыч ещё в первый день пребывания в городском логове вмиг вычислил.

Там хранилось то, что можно было съесть.

Вот и сейчас, оставшись «на хозяйстве», он деловито закосолапил к этим припасам.

Распахнув лапой дверь, сунул морду в холодное, порытое налётом изморози нутро.

Безошибочно, несмотря на полиэтиленовую упаковку, определил по запаху изрядный кус мёрзлого, каменной плотности, говяжьего мяса. Однако разве для Потапыча, раздиравшего клыками зимой припрятанную от чужих глаз в сугробе тушу оленя, это проблема? Жамкнул в два укуса.

Там же нашлась и тушка курицы, заботливо очищенная кем-то от перьев, последовавшая вслед за говядиной так стремительно, что только косточки на зубах захрустели.

Очистив заиндевелое пространство, ловко подцепив когтями, распахнул дверцу пониже.

И там съестное нашлось в изобилии.

Расплескав на пол, выхлебал суп из кастрюли. Съел, кривясь от отвращения, шмат солёного, сильно сдобренного чесноком и наперченного сала. Закусил всё это пачкой сливочного масла в станиолевой обвёртке. Из-за неумения развернуть, проглотил вместе со станиолем.

При этом зверь, понятное дело, кое-что из содержимого шкафчика отверг, бросил на пол — например, порвавшийся прямо в его лапах пакет с молоком, овощи — огурцы, помидоры, редиску, которые можно было доесть позднее.

Пошуровал в других местах кухни — но там ничего интересного не нашлось: мука, крупы, сырая картошка…

Сытно рыгнув, Потапыч покинул кухню, и отправился изучать другие помещения своей новой берлоги.

Несмотря на то, что медведи считаются одиночками, Потапыч хорошо знал законы, по которым живёт звериная стая, и человеческая — не исключение.

В любом сообществе, по его представлению, должен был быть вожак. Самый сильный, опытный, способный одним грозным рыком подчинить себе остальных.

Таким в их небольшой своре, несомненно, был Яков. А он, Потапыч, как ближайший друг отсутствовавшего временно вожака, занимал второе место в иерархии. Ибо кто, как не он, парой оплеух мог бы навести в стае порядок, указать каждому его место, при неподчинении задав изрядную трёпку. Ну, ни этот же толстячок, которого даже ненароком лапой перешибёшь, что давеча его, Потапыча, на поводке справить нужду во двор выводил! Причём медведь только делал вид, что подчиняется — из уважения к Якову.

И было абсолютно неправильным, несправедливым то, что именно Яков, как и его первый друг и помощник, медведь, спали в этом логове на жёстком полу. В то время как другие члены стаи возлежали на возвышении, на мягких подстилках! Да ещё в самом тихом, удобном для сна и отдыха закутке, именуемом «спальной».

Цепляясь когтями за ворсистый палас, Потапыч проследовал туда, оставляя белые следы от рассыпавшейся невзначай по всему полу кухни муки, и осмотрел придирчиво лежбище.

Как раз то, что надо! На этом широком топчане они с Яковом, как два вожака, плечом к плечу, очень даже уместятся.

Взгромоздившись на скрипнувшее под ним жалобно ложе, медведь аж заурчал от удовольствия.

О, как здесь уютно, спокойно и мягко! Как в тёплой, выстланной подсохшей травкой и палой хвоей родной берлоге зимой!

Надо только дать понять остальным, занимающим подчинённое положение в стае, что отныне это их с Яковом, место.

А потому, поворочавшись с боку на бок, Потапыч улёгся поудобнее, расслабился. И, ощущая приятную сытость в набитом под завязку желудке, решил: что бы ни случилось, как бы ни пытались согнать его с комфортного лежбища эти рядовые, много возомнившие о себе члены своры — толстенький мужичёк и заполошные старушки, не покидать этого достойного настоящих вожаков, места.

А поскольку в открытую конфронтацию с ними, людьми, помня поварёшку Марии, которой та запросто угощала его — с размаху, пребольно, промеж ушей, вступать всё же опасался, — Потапыч решил схитрить, и притвориться спящим. Пусть кричат, ругаются, даже черпаками дерутся, а он будет лежать на этом топчане, не шевелясь, словно влитой!

И, когда он услышал, что, скрежетнув поочерёдно двумя замками, с едва уловимым скрипом распахнулась входная дверь, то решил, что это вернулись всё те же, пребывавшие на вторых ролях в их сообществе, домочадцы. А потому, следуя избранной тактике, крепко зажмурил глаза, изображая, что спит.

21

Ах, какую идеальную жизнь для любого пишущего человека вёл молодой поэт Гриша Кулешов, обретаясь в Доме творчества на опушке Заповедного бора близь села Колобродово!

В распахнутое настежь окошко его комнатки, бывшей некогда гостиничным номером, а теперь, по причине отсутствия гостей, приспособленной под писательский кабинет, открывался чудесный вид на густой ельник с приметными, уводящими в чащу, тропками, и вливался крепко настоянный на целительной хвое воздух.

Чирикали радостно, возвещая наступление нового дня, птички. На подоконник скакнула стремительно белка, села на задние лапки, молитвенно сложив на груди передние, с тонкими пальчиками, почти человеческие, уложила на гибкую спинку пушистый хвостик, и застыла так, уставившись глазками-бусинками на склонившегося над письменным столом поэта. Дескать, не будь жадобой, угости животное чем-нибудь вкусненьким…

Однако Гриша был занят, и думал сейчас об ином. Он увлечённо щёлкал по клавиатуре ноутбука, сочиняя очередной стих.

Свечечка, мерцая,

Осветила лик.

Тёплыми устами

Я к нему приник.

Помоги мне, Боже,

Свергнуть эту рать!

Дай им всем по роже,

И начни терзать.

Выдави им очи,

Вырви языки,

Потому что очень

Дерзкие они.

Перебей им ноги,

Распори живот,

Чтоб я по дороге

К Храму идти мог!

Чтоб я стал единственный

В мире сем поэт,

Чтоб меня таинственный

Озарял твой свет.

Гни их всех в салазки,

Вырви им кишки…

Дальше напрашивалась рифма «сказки» и «стишки», однако Гриша прервался, и распрямил согбенную над столом спину.

На сегодня хватит, пожалуй. Творческий принцип «ни дня без строчки» он соблюдал свято, а нынче вон сколько, много выше нормы в приступе вдохновения, навалял.

Он замахнулся кулаком на белку — нагадит ещё на подоконник, зараза! — и та стремительно прыснула, исчезла, радуясь, небось, хотя бы тому, что ноги вовремя унесла…

А поэт перекрестился истово на икону Николая Угодника в «красном» углу, под которым мерцал умиротворяюще, благоухая ладаном, огонёк лампадки.

Гриша был человеком глубоко верующим, воцерковлённым, не пропускающим ни одной воскресной службы в храме, прихожанином. При этом он искренне считал Господа кем-то вроде своей «крыши», наладив с ним взаимовыгодное сотрудничество. Он Богу — почитание, молитвы и свечечки, а Отче ему — божественное своё покровительство. Да такое, чтобы никому неповадно было на молодого пиита покуситься. Ибо кара за то последует беспощадная. Так как Боже, по представлениям Кулешова, мог обидчикам запросто, словно крышующая торговую точку братва, руки-ноги битой переломать для острастки, а понеже этого мало будет — так и голову прострелить.

И под такой надёжной, высшей защитой, Гриша чувствовал себя вовсе неуязвимым. Надо было только молиться и блюсти неукоснительно все церковные ритуалы…

Вот уже третий год он жил в этой тесной, похожей на монастырскую келью, комнатке в сумрачном, прохладном летом и плохо протапливаемом зимой, Доме творчества, числясь в учениках, а на самом деле пребывая в услужении у маститого, обладающего обширными связями в литературных кругах, престарелого поэта Ферапонта Сбруева.

Всевышнему было угодно так, что он попустил для Гриши Кулешова от самого момента появления на свет страдания — врождённую хромоту.

Заботами мамы и докторов-педиаторов, с годами она несколько уменьшилась, но всё равно при ходьбе он кренился то влево, то вправо, помогая себе держать равновесие, размахивал обеими руками, от чего напоминал в движении этакого крабика на суше. Довольно шустрого, впрочем, и очень даже сообразительного такого, крабика.

Однако, как водится в подлунном мире, нет худа без добра.

Явные, бросающиеся в глаза всякому, признаки убогости гарантировали ему в наш пресвящённый, гуманный и политкорректный век, заботу, сочувствие и дружеское расположение окружающих. А государственная пенсия, положенная как инвалиду детства, позволяла, не заморачиваясь поисками хлеба насущного, целиком и полностью отдаваться литературным занятиям.

Ещё в раннем детстве, проводя его, в отличие от здоровых сверстников, гонявших во дворе футбольный мяч, за чтением книг, Гриша решил, что станет писателем.

Правда, придумывать и рассказывать благодарным читателям какие-то истории, наблюдая жизнь преимущественно из окна квартиры или больницы, совсем не просто.

Не хватало, как говорят профессиональные писатели, фактуры, знания достоверных деталей, реалий человеческого бытия.

К тому же, прагматично размышлял Гриша, написание романов и повестей требует каждодневного, многочасового напряжения, кропотливого труда, который растягивался на долгие месяцы, а то и годы, да ещё с непредсказуемым результатом!

Уж лучше и в самом деле научиться сапоги тачать — за это хоть гарантированно деньги платят.

Другое дело — поэзия. Стихотворение можно написать на одном дыхании, в один присест, потратив всего пару часов с последующей отделкой.

И, что немаловажно, как понял Гриша, вращаясь с младых ногтей в окололитературных кругах, в качестве поэта в общественном сознании утвердиться гораздо проще.

И это при том, что, сочиняющих рифмованные строки, называющих себя поэтами, даже если верить публикациям в Интернете, нынче — не десятки даже, а сотни тысяч, и число их перевалило за миллион.

Казалось бы, шансов стать заметным, утвердиться в этом безбрежном океане виршеплётов, среди которых есть, конечно, и, безусловно, талантливые, практически нет.

Однако Гриша не зря был смышлёным, в общем-то, юношей.

И сообразил, что в наше суматошное время, когда сограждане заняты в основном своими проблемами, бесконечными кредитами, ипотеками, напрягами на работе, бытовыми проблемами, художественную литературу мало читают. А стихов не читают совсем.

А это значит, что места поэтов на литературном Олимпе, без учёта мнения читателей, ибо такового просто не существует, распределяют сами писатели.

И, если заручиться поддержкой литературных мэтров, критиков, которые признают тебя, поддержат, оценят высоко твоё творчество — ты уже в дамках!

А окружающие, не читавшие ни твоих стихов, ни каких либо иных кроме тех, с которыми ознакомились по школьной программе, с авторитетным мнением легко согласятся. Дескать, талант, так талант, гений, так гений, ну и ладно. Нам-то какая разница?

Вот почему Гриша набился сперва в ученики, а затем и в друзья, соратники, и единомышленники, к престарелому мэтру южно-уральской поэзии Ферапонту Сбруеву.

И не ошибся в расчетах.

Ничем не выдающиеся среди прочих того же ряда вирши «начинающего» поэта Кулешова, изобилующие свечечками, церковками и лампадками, замелькали на страницах газет, с лёгкой руки обладающего обширными литературными связями мэтра, появились в альманахах, коллективных сборниках, «толстых» журналах.

И через пару лет поэт Григорий Кулешов, стихов которого никто из публики особо не знал, не читал, утвердился в литературных кругах!

И теперь всё чаще задумывался над тем, что престарелый мэтр выполнил свою функцию, а региональные рамки для него, Кулешова, уже тесны. А потому следуя логике всякого стремящегося выжить, паразитирующего организма (увы, увы, именно в этом качестве молодой поэт существовал в литературе, и в этом следовало хотя бы самому себе без утайки признаться), пора поменять носителя. То бишь наставника, старшего товарища — «толкача», и выходить на федеральный, общероссийский уровень.

Ему давно опостылел и этот лес, вид за окном с вечными ёлками, и эта комнатушка в Дому творчества, да и сам дряхлый мэтр — довольно мерзкий, неряшливый и жадный, говоря по правде, старик. Который в последнее время совсем сбрендил. Строчил откровенно графоманские стишки, как из пулемёта, бегал с ними по библиотекам и творческим вечерам, рассылал знакомым в журналы, не обращая внимания на многозначительное молчание в ответ или вежливые отказы.

Однако Гриша не мог не принимать во внимание ещё одного душевного качества ветхого пиита — его злобной, доходящей до исступления, мстительности.

И отчётливо понимал: если он под каким-то, даже самым благовидным предлогом покинет вдруг пакостного старика, тот приложит все силы к тому, чтобы опорочить своего недавнего фаворита. Развернёт в прессе компанию травли, организует какие-нибудь уничижительные рецензии на стихи Кулешова, которые, Гриша и сам это признавал скрепя сердце, были и впрямь малоталантливы и вполне заурядны. По определению неспособные привлечь хоть сколь-нибудь значительную читательскую аудиторию.

Потянувшись, и отбросив тягостные мысли, молодой поэт покинул комнатку, и длинным коридором, по скрипучим, кое-где провалившимся половицам, вышел во двор. Поджав скорбно губы, огляделся окрест

Утро в бору разгоралось погожее, подрумяненное июльским солнышком, жаркое. Озаряло самые тенистые, потаённые уголки лесной чащи, высвечивая палую хвою, редкие травинки у толстых комлей деревьев, блеклые, невзрачные, будто в погребе распустившиеся цветы, над которыми, тем не менее, кружились какие-то мелкие, такие же белесые и неприметные, бабочки.

Во дворе Дома творчества царили такие же, как и в самом этом учреждении, хаос и запустение.

Почерневшая от времени беседка, в которой любили некогда сиживать отдыхавшие здесь писатели, и вести под водочку разговоры о судьбах отечественной литературы, накренилась на один бок угрожающе, а в крыше её зияли пробоины на месте сгнивших досок.

В жидких кустах шиповника ржавел совсем неуместный здесь, оставленный кем-то остов автомобиля «Москвич-412».

Хозяйственные постройки — сараи, кладовые, банька, тоже пришли в упадок, темнея просевшими крышами, зияя разбитыми окнами и пустотами на месте сорванных с петель дверей.

Нужник давно переполнился окаменевшим от времени содержимым, и «до ветру» поэты бегали в заросли черёмухи, на зады. А зимой пользовались помойным ведром, выливая его по мере наполнения едва ли не под двери главного входа, и окрашивая сугробы вокруг Дома творчества в жёлтые, пивные цвета.

И отчётливо видно было, что этот горевший некогда весело «очаг культуры», вверенный под присмотр утратившему талант поэту Сбруеву, доживает последние дни.

И если Гриша не хочет истлеть в забвении среди этих руин, ему следует немедленно бежать отсюда — в город, в людскую толчею, на любезный сердцу и такой удобный для передвижения, ни в пример лесным колдобистым тропкам, асфальт.

Во дворе, как и во всём Доме творчества, было пустынно и тихо. Наставник Сбруев в этот час по обыкновению посещал колобродовское кладбище — сводил счёты с мертвецами, осыпая проклятиями их могилы.

Гриша как-то проследил, чем занимается учитель на деревенском погосте, и содрогнулся. Старик и впрямь совсем из ума выжил! Всё это только укрепляло в мысли о необходимости скорейшего бегства.

— Какое великолепное, напоённое поэзией, утро! — услышал вдруг молодой пиит за спиной.

Вздрогнув от неожиданности, Гриша обернулся.

Перед ним стоял невесть откуда взявшийся, будто из хвойного, пропитанного целебными фитонцидами воздуха материализовавшийся, человек.

Впрочем, вероятнее всего, он вынырнул из лесной чащи, прибрёл одной из многих тропок, протоптанных в окрестностях Дома творчества за долгие годы существования. А ореол таинственности незнакомцу предавал его вычурный, абсолютно чуждый окружающей действительности, вид.

Несмотря на июльский зной, он был облачён в длиннополый, до пят, чёрный, тонкой материи, плащ, и того же цвета траурную шляпу с широкими полями.

На затылке раннего визитёра торчала белесая, вызывающая для человека в зрелых летах, в которых, несомненно, пребывал незнакомец, перетянутая красной аптекарской резиночкой, косичка. Глаза надёжно скрывали зеркальные очки в золочёной оправе.

Гриша сразу насторожился, заподозрив в незваном госте либо навязчивого автора, ищущего признания, графомана, само собой, коих немало ошивалось вблизи влиятельного в литературном мире Ферапонта Сбруева, а с недавних пор — и вокруг него, Григория Кулешова, тоже приобретшего некоторую известность в творческих кругах. Либо, что больше соответствовало странному обличью незнакомца, религиозного деятеля — протестантского пастора, например, а то и того хуже — сектанта. В отношении которых, Гриша, как человек глубоко православный, был особо непримирим.

И, стремясь сразу дистанцироваться, буркнул нелюдимо неопределённое:

— Да уж…

Гость, игнорируя демонстративную замкнутость собеседника, продолжил с ноткой восторга:

— Прошу извинить за любопытство, однако подтвердите мою догадку: уж не известного ли поэта, литературного критика и православного публициста Григория Кулешова имею счастье я лицезреть?

Гриша, который в дополнение к виршам, опубликовал за последние месяцы ещё и несколько рецензий на романы столичного литературного генерала, чем привлёк благосклонное внимание маститого прозаика (пригодится когда-нибудь), и пространную статью о святости царя-великомученика, последнего из Романовых, и на этом основании считавший себя отныне и критиком, и пламенным публицистом, зарделся невольно. И, погасив самодовольную улыбку, глянул на визитёра уже гораздо доброжелательнее:

— Да, я Григорий Кулешов. Чем обязан?

Незнакомец, тронув рукой в перчатке поля шляпы, отрекомендовался чопорно:

— Зовите меня Люций Гемулович. Я советник министра культуры Российской Федерации по вопросам взаимодействия с творческими организациями и, в частности, с писательскими союзами…

Вот те на! Гриша чуть в обморок не упал. Аж сердце захолонуло. Такой человек! В таком месте?! А он-то, придурок, дорогому гостю ещё и козью морду состроил!

И мигом, извиваясь всем телом, загулил подобострастно и с придыханием:

— Это так неожиданно… сочту за честь… — И пригласил, спохватившись. — Да вы в дом проходите, хотя у нас, знаете ли, не прибрано…

— Давайте здесь… пообщаемся, — отказался мягко человек в чёрном. — Москва, знаете ли, стала городом, малопригодным для жизни. Иное дело здесь, у вас, в российской глубинке, на природе… Хотя, увы, так уж сложилось, что все административные, важнейшие для судеб страны решения принимаются в мегаполисах, в столицах… А здесь — ах, красота. Лес, птички поют… деревеньки, церковки… душа отдыхает! — А потом вдруг перешёл на серьёзный тон. — А я к вам, молодой человек, по делу…

— К-ко мне? — вконец растерялся Гриша, — или к моему наставнику, поэту Ферапонту Сбруеву?

Люций Гемулович поморщился слегка.

— Сбруев… ну, что Сбруев? Его время давно ушло. Ни читателей не осталось, ни творчества. Как говорится, здравствуй, племя, молодое, незнакомое! Вот нам с вами в самый раз сейчас познакомиться… — А потом огляделся по сторонам, вздохнул сожалеючи: — Увы, в нищете и запустении пребывают нынче лучшие литературные силы России…

У Гриши аж уши запылали от удовольствия. Вот оно, долгожданное признание. И в чьём лице? Советника федерального министра по вопросам культуры! Это вам не хухры-мухры! Теперь провинциальные писателишки, которые Гришу, как поэта, ни в грош не ставили, считая кем-то вроде приживалки при одряхлевшем мэтре, подохнут от зависти!

А Люций-свет-Гемулович продолжал щедро поливать елеем иссохшуюся, истомившуюся в людском небрежении душу стихотворца Кулешова:

— Я, знаете ли, давно отслеживаю все ваши, увы, пока немногочисленные публикации в центральных литературных изданиях. Всё ваше творчество, все ваши стихи пронизаны волшебным светом истинного таланта, божественного вдохновения. Порой они бездонны в философской, не по годам развитой у вас мудрости, и чеканны в гениальной своей простоте. Взять хотя бы вот эти, можно сказать, программные строки: «Я не поддамся обмирщению, сакрализуюся в стихах!» Великолепно!

Люций Гемулович долго жил на свете, среди людей, и знал, что нет в человеческом сообществе, да и в пределах Вселенной, чувств, сильнее материнской любви. И сравниться с ней может разве что любовь автора к своему творению, в данном случае, к литературному детищу. А потому врал без запинки, не опасаясь разоблачения, зная, что ему безоглядно поверят. Тем более, такой тип, как Гриша Кулешов, которого без особых ухищрений и специфических методов исследования вроде рентгеноскопии и магнитно-резонансной томографии, видно было насквозь.

— О-о, — продолжал между тем человек в чёрном, посуровев лицом — я читал и вашу великолепную публицистику! Например, эссе, опубликованное на днях в патриотической газете «Послезавтра». То самое, где вы сравниваете печально знаменитую Ганину яму, в коей большевики-безбожники сокрыли святые останки убиенной ими злодейски царской семьи, со своим духовным окопом. Да, это ваш окоп, в котором даже увечные и убогие, (при этих словах Гриша, болезненно относившийся к своему физическому недостатку, невольно дёрнулся), покрытые коростой и язвами, сжимая в руках священный хоругвь, займут последнюю линию обороны. И не отступят ни шагу под натиском лютого ворога, вторгшегося в наше духовное пространство со своей чуждой идеологией, со своими прогнившими ценностями!

Говоря так, Люций Гемулович внешне преобразился. Теперь он уже не напоминал смиренного протестантского пастора. Сорвав с головы шляпу, сняв очки, пламенел взглядом, воинственно тряс косичкой, простирал руку в лайковой перчатке к облакам, будто призывая небесную рать в стан православного воинства для защиты от лютых ворогов, и походил на монаха-аскета, благословлявшего войско на святую, последнюю битву.

Гриша, придав своему лицу соответствующее моменту возвышенно-гневное выражение, усиленно кивал, соглашаясь.

А Люций Гемулович наслаждался моментом. Именно они привносили разнообразие в его многотысячелетнюю жизнь, придавали ей хоть какой-то смысл.

Он хорошо знал типажи, сродни самоназванному поэту Григорию Кулешову. Никогда путём нигде не работавший, не служивший по причине врождённого увечья в армии, вечный инвалид, отлично усвоил и воспринимал подобную, воинственно-победоносную риторику. Не требовавшую от него, в общем-то, иных, кроме сотрясания воздуха, усилий, и стяжающую в последнее время всё большую популярность в сознании склонной к безделью и демагогии патриотически настроенной общественности.

Готовой и впрямь послать неисчислимую рать на битву с врагом. Впрочем, понятное дело, мобилизованную не из их собственных рядов, не из их мужей и сыновей. А поднявшихся, как это было уже не раз, жертвенно настроенных, воинов из глубинной России.

— Вы только представьте, — вещал патетически человек в чёрном, — православное воинство, отважно бросающееся под кинжальный огонь вражеских пулемётов! И умирающее с осознанием исполненного до конца перед любезным Отечеством долга, с блаженной улыбкой и стихами Григория Кулешова на остывающих покойно устах!

Ох, как веселился Люций Гемулович, изрекая с пафосом этакие благоглупости, при этом изо всех сил скрывая змеящуюся на кроваво-алых губах улыбку, и наблюдая исподтишка, какой эффект производят его слова на писателя-недоумка. И очевидно было, что придурковатый стихоплёт этот и впрямь повёлся, запунцовел щеками, вздёрнул спесиво подбородок — свершилось, мол! Вот оно, долгожданное признание из уст высокопоставленного единомышленника!

А Люций Гемулович, продолжая витийствовать, метать, как говорится, бисер, отчётливо понимал, что, и в самом деле, когда таких никчёмных дураков, вроде Гриши соберётся вместе изрядное количество, они и впрямь способны двинуть неисчислимые рати на исполнение своих безумных идей, как это уже не раз бывало в истории человечества. И вот тогда и на его, Люция Гемуловича, улице, наступал долгожданный праздник! Торжество смерти, апофеоз войны…

Но пока дурак-стихотворец должен был исполнить одну гораздо менее значительную, чем мировой пожар, но тоже чрезвычайно важную в данный момент и в данном месте, функцию.

А потому человек в чёрном не без сожаления прервал свою велеречивую тираду, и перешёл на деловой, будничный тон.

— А вообще-то, засиделись вы, голубчик, в провинции. Помните, как у Маргариты Агашиной? «И коль поэт чего-то стоит, он всё равно сбежит в Москву…»

Кулешов, конечно, не помнил никакую Агашину, и стихов её никогда не читал, но чувствовал, чувствовал всем нутром своим, что встреча с человеком в чёрном окажется судьбоносной. Перевернёт всю его жизнь! И переполнялся, наливался по самые уши чувством собственной значимости…

— У меня к вам предложение, — продолжил между тем Люций Гемулович. — Я и мои единомышленники… а нас, поверьте, немало в окружении президента, члены известного вам «Ратоборского клуба», задумали издавать «толстый» литературный журнал. Его незыблемыми принципами должны стать Державность, Православие и Народность. Именно так, с большой буквы. А отличие от уже существующих изданий будет заключаться в том, что публиковать он будет исключительно молодых авторов. До тридцати лет. Проза, поэзия, публицистика, литературная критика. По нашей задумке, этот журнал, которому и названия-то ещё не придумали… ну, скажем, «Ковчег»? …или что-то в этом роде… должен стать стартовой площадкой для творчества подающих самые большие надежды, самых талантливых начинающих авторов России.

«Опубликуют подборку моих стихов? — судорожно размышлял Гриша. — Вряд ли столичный гость такого ранга тащился бы в Южно-Уральскую область, за тридевять земель, ради какого-то автора. А может быть, заведовать отделом предложат? Поэзии, например?!»

А советник министра культуры прямо с языка снял:

— Мы долго искали кандидатуру главного редактора этого уникального, стабильно финансируемого из государственного бюджета, заметьте, издания. И остановились на вас.

«Вот оно! Свершилось!» — задохнувшись от восторга, сообразил Гриша. Однако постарался не выказать радости, а умудрился напустить на чело лёгкую тень сомнения — мол, предложение интересное, но надо подумать…

А Люций Гемулович наседал:

— Поэт, публицист, литературный критик, тридцати лет — новое поколение. Ну, где мы найдём кандидатуру главного редактора молодёжного журнала, достойнее вашей?!

И Гриша вынужден был согласиться важно: и впрямь, нигде!

А человек в чёрном, водрузив на белобрысую макушку пасторскую шляпу, капнул вдруг чуток дёгтя в пролитую только что на поэта Кулешова бочку медоречивых похвал:

— Правда, есть одна закавыка…

Гриша разом насторожился. Начинается, твою мать!

Люций Гемулович продолжил невозмутимо:

— Поэт Сбруев. Учитель, мэтр. Завистливый, мстительный. Он обязательно расценит ваш переезд в Москву как предательство. Начнёт всячески гадить, писать подмётные письма, организует волну уничижительной критики творчества молодого поэта Кулешова… этот момент, прямо скажу, нежелательный. Надо бы этого Сбруева… э-э… как-то нейтрализовать…

«Убью старую сволочь! — в отчаянье подумал Гриша. — Собственными руками придушу гада!»

— Было бы совсем хорошо, — рассуждал вслух между тем человек в чёрном, — если бы ваш отъезд в столицу был вызван… э-э… естественными причинами…

— Безвременной кончиной мэтра? — хриплым от волнения голосом предположил Гриша.

— Ну, когда человеку стукнуло восемьдесят лет от роду, вряд ли кто сочтёт его кончину безвременной… — подметил с грустной улыбкой Люций Гемулович. — однако я не об этом.

«Не об этом?! Он что, понял, что я готов придушить старого мерзавца ради обещанной должности?!» — ошарашено соображал поэт Кулешов.

А советник министра вдруг оборотил задумчивый взор на присевший от ветхости Дом творчества. Покачал головой с сожалением:

— Да, в удручающем порой состоянии у нас пребывают порой очаги… э-э… культуры! Того и гляди полыхнут и впрямь синим пламенем, так, что одни головёшки останутся… В здании, небось, и электропроводка ни к чёрту. Того и гляди перемкнёт где-нибудь, заискрит, и тогда — вспыхнет ваш дом, как порох! У вас, кстати, в случае такого прискорбного события, есть, где жить? Ну, вы-то, понятное дело, в Москву переедете. А Сбруев?

— У него это, квартира… в Южно-Уральске. Он её пока квартирантам сдаёт. А сам уже много лет здесь, в бору, проживает, — замороченный стремительными переходами Люция Гемуловича с темы на тему, пояснил сбивчиво Гриша.

— Ну, вот и славненько, — тряхнул удовлетворённо сивой косичкой человек в чёрном. И засобирался вдруг: — К сожалению, мой юный друг, мне пора. Жду вас через неделю в Москве. Самое позднее — дней через десять. Надеюсь, к тому времени вы решите все ваши… э-э… внутренние проблемы. Вот вам телефон. — Он протянул Кулешову белую визитку, на которой было написано просто, без должностей и регалий: «Люций Гемулович». И номер мобильного — только три первых цифры разные, остальные — сплошные нули. Такой номер сотового телефона мог быть, наверное, только у президента России. Ну, или, у самого Господа. — Советую не затягивать!

И, не прощаясь, шагнул с тропинки, растворился в кустах пожухлой сирени, и стал удаляться, невидимый, хрустя валежником и декламируя громко:

— Помоги мне, Боже,

Свергнуть эту рать!

Дай им всем по роже,

И начни терзать.

Выдави им очи,

Вырви языки,

Потому что очень

Дерзкие они…

Гриша вслушивался в строфы стихов собственного сочинения, и всё никак не мог взять в толк — где их мог прочесть и даже наизусть запомнить таинственный Люций Гемулович? Ведь эти, нынешним утром, рожденные поэтические строки, хранятся только в компьютере поэта Кулешова, причём в единственном экземпляре! И пока нигде не опубликованы.

22

Как и предполагал Коля-верхолаз, турецкий замок «повышенной секретности» даже не на «раз-два-три», а на «раз!» отмычкой открылся.

Эти ригели из нержавеющей стали действительно надёжные, если в помещение с помощью кувалды или «болгарки» ломиться. А стоит ковырнуть нежненько крючочком, где надо, проникнув тонкой спицей в нутро замка, то ригели эти сверхпрочные с лёгким щелчком из пазов сами выскакивают. И никакой дурной силы не нужно прикладывать.

Второй замок, будто с нетерпением своей очереди дожидался, при малейшем нажатии отмычкой, вмиг отворился. Подобным впору не входные двери, а кухонные шкафчики запирать, сладости от детей прятать.

Проникнув, таким образом, бесшумно в квартиру, Коля быстро провёл по косяку ладонью в тонкой перчатке из латекса — нет ли датчиков охранной сигнализации? — и, шагнув за порог, остановился в тесной прихожей, огляделся по сторонам.

Типичная двухкомнатная «хрущёвка». Судя по внутренней отделке — белёным потолкам, дешёвеньким бумажным обоям на стенах, стандартной ширпотребовской мебели из ДСП — владелец явно не богатей. Если бы не заказ, не наводка, Коля на эту «хату» и внимания бы не обратил. Даже если бы хозяева двери распахнутыми настежь оставили — не вошёл бы, побрезговал. Он, чать, все-таки профессиональный вор, а не бомж-теплотрассник какой-нибудь, что б у стариков, нищих пенсионеров, мелочь тырить.

Хотя, справедливости ради, следует учитывать то, что в наше время всё зачастую не то, чем, кажется. У старушки-пенсионерки вполне вероятно, миллион рублей, скопленных на «чёрный день», под периной припрятан, а у внешне «крутого мена» с дорогущей тачкой — одни долги да кредиты, и ни копья наличности дома…

Та-ак… что мы тут имеем? — соображал, озираясь, Коля. Направо — дверь в совмещённый санузел, дальше — кухня. Прямо по курсу — зал. Из него прикрытая неплотно дверь ведёт в спальную. Вот, собственно, и вся жилплощадь, всё, так сказать, поле деятельности.

Осторожно ступая, жулик прошёл на кухню. Что-то на первый, мельком, взгляд, ему там не понравилось.

Так и есть! Дверца холодильника — настежь. Содержимое полок частично свалено на пол. Белая лужа молока из разорванного полиэтиленового пакета. Какие-то рваные обёртки, закупоренная бутылка оливкового масла под ногами катается. Кто же, интересно, здесь так насвинячил? Кроме хозяев, некому. Они же только-только, несколько минут назад, на глазах у Коли, квартиру покинули. Это ж надо так торопиться, чтобы в таком состоянии кухню оставить, и даже холодильник за собой не прикрыть!

Домушник с осуждением покачал головой. Вот ведь народ пошёл, даже женщины! Даже пенсионеры! Такой срач в собственном жилье развести! Это куда же, интересно, страна наша катится?!

Коля скривился от возмущения. Ещё на него, грешным делом, подумают!

Конечно, были и среди его брата-домушника такие, что в обобранной хате всё вверх дном переворачивали, разор и хаос после себя оставляли. Но Коля не из таких. Не из хамов. Аккуратность, уважительное отношение к «терпилам» — вот его, можно сказать, профессиональный, фирменный почерк.

Зачем, рассуждал он здраво, обворованным людям, и без того убытки понёсшим, учинённым разгромом ещё и психологическую травму наносить? Замочки вскрыл бережно, пошарил, где надо, взял, что нужно. Остальное, как было, всё на место сложил, по возможности, ещё и дверь за собой запер, и — дай бог ноги!

Был в этой Колиной воровской вежливости ещё и трезвый расчёт. Не заметив следов взлома, хозяева, глядишь, не сразу похищенного и хватятся. «Домушника» ведь как чаще всего ловят? Либо прямо на хате, с поличным, либо сразу после, «по горячим следам», с краденым барахлом, задерживают.

А так, пока потерпевший расчухается, поймёт, что обчистили его, пока обратится в полицию — время пройдёт, жулик успеет залечь на дно, от сворованного добра избавиться…

На цыпочках, стараясь не наступить в молочную лужу, Коля прошёл на кухню и в расхлябанный холодильник всё-таки заглянул. Есть умники, что ценности — чаще всего ювелирные изделия, золотишко, в морозильной камере прячут. Дескать, где дураку-жулику до такого хитроумного потайного места додуматься!

Впрочем, здесь морозилка зияла девственной пустотой.

Нетерпимый к беспорядку и хаосу, Верхолаз дверцы холодильника, тем не менее, прикрыл.

Маловероятно, конечно, что главный предмет его поисков — документы на дом и земельный участок, владелец засунет в нутро морозилки. Бумаги, всё-таки.

А вот в других секретных, «потаённых», на взгляд хозяев местах, которые «домушники» с младых ногтей, только-только начиная осваивать воровское ремесло, прекрасно знали, пошарить стоило.

Под матрацем, под подушками, в стопках постельного белья в шкафах, между книжными страницами, и даже за решёткой дымохода на кухне, в смывном бачке унитаза, а то и просто за ковром на стене, за картиной или иконой, если таковая в доме имеется, ценности нужно было искать в первую очередь.

А вот ещё хорошее новшество последних лет — домашние сейфы. Или в стенку встроенные, или просто в уголок где-то задвинутые. Сделанные, как правило, из металла, не толще и не крепче консервной банки, с бесхитростным «мебельным» замочком. Даже шарить по квартире не нужно, подходи, не теряя времени, к такому сейфу, и выгребай семейные сокровища — все оптом…

Красную пластиковую папочку, в которой предположительно, со слов заказчика — фрайера в чёрном, должны храниться нужные документы, Коля углядел сразу, только войдя в зал. Она лежала на самом видном месте, на столе, покрытом зелёной плюшевой скатертью с аляповатыми алыми розами.

Жулик цапнул её вожделённо, но тут же отбросил разочарованно — папочка оказалась пуста.

Вот чёрт!

Верхолаз постарался пригасить вспыхнувшее вдруг раздражение. Ну, не вышло с налёта, бывает. Ты же профессионал! За обещанный «лимон» придётся и поднапрячься…

Вздохнув, подтянул резиновые перчатки, и приступил к методическим поискам.

Та-ак… где обычные люди хранят свои документы — паспорта, трудовые книжки, свидетельства о браке, разные там удостоверения — вроде «Ветерана труда», страховые медицинские полисы, свидетельства о праве собственности на жильё, гаражи и дачи? Да, не мудрствуя лукаво, в ящиках мебельной стенки, письменного стола, тумбочке под телевизором…

Шагнув к стенке, и выдвинув первый же ящик под стеклянными полками с хрустальной посудой, тарелками от «праздничного» сервиза, фаянсовыми статуэточками в виде собачек и балерин, Коля тут же наткнулся на искомое.

Толстенькую пачку документов в прозрачном полиэтиленовом файле: паспорт, пенсионное удостоверение, сберегательная книжка, и — вот они, свидетельства права собственности на жильё на гербовой бумаге с фиолетовыми печатями.

Вытряхнул содержимое файла на дно ящика, принялся перебирать судорожно.

Есть! Вот она — гербовая бумага с печатями: «Свидетельство о праве собственности…» Блин, не то. Это — на «двушку», в которой он сейчас шуровал. А нужно — на дом в Заповедном бору и земельный участок.

— Чёрт, чёрт, поиграй, да отдай, — забормотал Коля.

Так в детстве учила бабушка, полагавшая, что потерянную вещь чёрт «хвостом прикрыл». И надо попросить его, умаслить, глядишь — и вернёт, выкажет…

Однако на этот раз нечистый был неумолим, и требуемые документы всё не обнаруживались никак.

Попадалась разная полезная мелочёвка — обручальное колечко, две запонки, зажим для галстука в шкатулке палехской росписи — всё из золотишка, пустяки, конечно, но хоть что-то…

Верхолаз высыпал содержимое шкатулки себе в карман, утёр со лба пот рукавом рубахи.

А, вот ещё тумбочка тёмной полировки под телевизором. Распахнул — опять ничего. Стопка видеокассет, подшивка журналов — «Огонёк», «Юность», «Крокодил» — всё за 80-е годы. В другое время Коля журнальчики старые с удовольствием бы полистал, особенно «Крокодил» со смешными картинками, но сейчас не до того было.

А время между тем поджимало. Верхолаз уже минут тридцать возился в этой хате, где, казалось, и прятать-то нечего, да и негде…

А потом озарённо хлопнул себя по затылку. Ну, конечно же! Если за документы «красноглазый» готов «лимон» отвалить, значит, и хозяин об их ценности представление имеет. И по стариковскому обыкновению где-нибудь «в надёжном месте», под матрацем в спальной припрятал. Ну, или в платяном шкафу в стопке белья…

Ринулся в соседнюю комнату, распахнул рывком настежь дверь…

Потапычу, изображавшему изо всех сил безмятежно спящего на своём законном месте медведя, шибанул в нос чужой, незнакомый запах.

Коля тоже застыл в изумлении на пороге.

Как так? Ведь по наводке, и его собственным наблюдениям, в хате этой не должно было находиться сейчас ни души!

А тут дрыхнет кто-то на деревянной кровати, да ещё покрытый в такую жару толстенным меховым одеялом?! Кто-то, довольно крупный, с физиономией, заросшей по самые брови густой бородой чёрно-коричневого оттенка.

В растерянности Коля подался назад, поспешил было ретироваться, но тут под его ногой громко скрипнула половица.

И лежавшая на койке туша стремительно взлетела, приземлившись в мгновение ока на обе ноги… лапы…

Господи, да это ж медведь?!

Огромный, выше Коли на целую голову!

Стоя на задних лапах, выпрямившись во весь свой гигантский рост, зверь взревел оглушительно.

Коля аж писькнул в трусы от ужаса.

И, крутанувшись, опрометью бросился вон из спальной.

Но куда?

Тут-то и подвернулась ему оставленная открытой хозяевами дверь на балкон.

Гигантская зверюга позади с грохотом обрушилась на все четыре когтистые лапы, рыкнув, прыгнула следом.

Коля, словно пушечное ядро, пробил противомоскитную сетку, прикрывавшую выход на балкон, и, почувствовав, как жуткие когти образины, едва не дотянувшись, скребнули его по мокрой от пота спине, не раздумывая ни секунды, перемахнул через перила балкона.

Только в полёте, раскинув, как лягушка, руки и ноги, сообразив с ужасом, что квартирка эта растреклятая расположена на четвёртом, мать его, этаже…

А в то самое время наша троица, без приключений на этот раз добравшаяся до офиса адвоката, и, откатав предварительно десяток заверенных копий, оставив у него те самые документы, которые так безуспешно искал в покинутой хозяевами квартире Коля-верхолаз, возвращалась домой.

На подходах они столкнулись с Яковом, так что вся компания оказалась в сборе, и в полном составе лицезрела, как с балкона квартиры Глеба Сергеевича спланировал, растопырив руки и ноги в полёте, некто в синих джинсах и спортивной курточке-разлетайке.

Летуну повезло, и он с глухим стуком шлёпнулся не на покрытый асфальтом тротуар, а угодил в полисадничек под окнами, засаженный чахлыми кустиками акации и неприхотливыми петуньями вполне патриотических, красно-бело-синих цветов, на относительно мягкую, взрыхлённую землю.

Четвёрка родственников в унисон проводила падающее тело изумлёнными взглядами, сперва задрав дружно головы, а потом разом опустив их вниз, уставившись на место финиша отважного планериста, и получилось, что вроде бы они ещё и кивнули, одобряя падение: так, мол…

Яков же был, пожалуй, единственным, кто при всём притом ещё и успел заметить шкодливую морду Потапыча, выглядывающую сквозь балконную решётку на улицу, туда, куда только что ускользнул от его лап чужак.

И, быстренько проанализировав ситуацию, сразу же сообразил, что к чему.

Подбежал к десантировавшемуся таким бесстрашным способом незнакомцу, и, убедившись, что тот жив, и лишь постанывает от испуга, склонившись над ним, вопросил негромко:

— Кто тебя на хату нашу навёл?

— Да пошёл ты… — попытался было корчить из себя героя Верхолаз.

Яков быстренько провёл руками под курточкой поверженного, без труда обнаружил связку отмычек, «фомку» из сверхпрочного титанового сплава, и, окончательно убедившись, кто перед ним, зашептал:

— Мы тебя не сдадим. Менты подъедут — скажешь, что ты… э-э… связист, кабель телефонный на крыше проверял, ну и сверзился. А мне можешь вообще ничего не говорить, кивни только, если я угадал: тебя красноглазый фрайер на дело послал? Небось, документами на дом и земельный участок интересовался?

Коля едва заметно кивнул и зажмурил глаза:

— Больно, блин… Всё нутро отбил…

— Херня, заживёт, — успокоил Яков, и махнул рукой бабе Ягоде. — Гляньте, маманя…

Старушка, поддёрнув юбку, шустро перескочила чугунную оградку палисадника, присела, ощупала пострадавшему руки и ноги:

— Здесь больно? А если вот так? Пошевели пальцами… ноги согни… — и обернулась к племяннику: — Да вроде не поломал ничего, и позвоночник цел. Ну, ушибся маненько… так по делам вору и мука! Будет знать, как в чужом дому шарить!

Со всех сторон к месту происшествия потянулся народ.

— Я в «скорую» позвонил, — громко сообщил кто-то. — И полицию вызвал. Это ж надо — с такой верхотуры, с пятого этажа сверзиться! И, главное дело, живой!

— О том, что он в нашей квартире шуровал, — молчок! — предупредил Яков шёпотом домочадцев. — Нам к себе привлекать внимания полиции ни к чему. Опять же, Потапычем заинтересоваться могут. Да и ступа бабы Ягоды, если менты шмон затеют, начнут место происшествия осматривать, вопросы вызовет…

Глеб Сергеевич глянул украдкой на свой балкон. Медведь спрятался благоразумно в глубине квартиры, а вот ступа громоздилась, едва прикрытая старым половичком, на виду, и к этому нелепому в городском жилье агрегату полиция действительно могла проявить интерес.

И, кстати, вот она, подъехала раньше «скорой». И объявилась в лице молоденького, в аккуратно выглаженном мундире, юного лейтенанта с торчащими из-под форменной фуражки в растопырку чистыми, до розовой прозрачности, ушами.

Шагая прямо по петуньям, полицейский приблизился к потерпевшему:

— Что здесь случилось?

— Инцест! — со знанием дела выдала баба Ягода. — Это ж яснее ясного.

— Инцест?! — вытаращил глаза служивый.

— Она хотела сказать — суицид! — пояснила ошарашенному лейтенанту Василиса Митрофановна.

— Да не-ет… — подал голос, пытаясь встать, жулик. — Я связист. На крыше работал. Это… антенну параболическую хотел поправить. Ну и, загремел… в натуре, гадом буду, не вру, гражданин начальник…

Яков только досадливо крякнул. Уж лучше б молчал, конспиратор!

— Разберёмся… — многозначительно протянул полицейский.

В это время как раз подъехала «Скорая помощь», и прибывавший в сомненьях лейтенант уступил место у поверженного докторам.

А Яков торопливо потянул за рукав бабу Ягоду, и подмигнул домочадцам — пойдёмте, мол, скорее отсюда.

Глеб Сергеевич ещё раз исподтишка обозрел свой балкон, вздохнул тяжко. Ну, на что это похоже?! Мало того, что, как в детской загадке, «полна горница людей», живой дикий медведь в комнатах обитает, так ещё и жулик залез! Во что, Господи, превратилась его совсем недавно такая тихая, уютно обставленная квартирка?

А потом махнул рукой в отчаянье: да чёрт с ней! Пусть всё идёт, как идёт! Снявши голову, по волосам, как известно, не плачут…

23

Полковник Перегудов был ментом с тридцатилетней выслугой, прошагавший по всем ступеням карьерной лестницы, начиная с младшего лейтенанта — сельского участкового. Служба развила в нём, кроме прочих, и такое качество, как наблюдательность.

А потому он, конечно же, не мог не заметить, что разлюбезная его сердцу доченька Елизавета запала на одного из близнецов. А именно на Соломона, хотя чёрт знает, как она этих здоровенных, белобрысых, похожих друг на друга, как две капли воды, парняг, различала?

Но Лизонька, поди ж ты, отличала их запросто. А Николай Петрович не без тревоги наблюдал, как старательно готовит дочь обеды для братьев-громил, как потчует, норовя подложить орясине-Соломону лучший кусочек, как прохаживается по двору, вроде бы по хозяйственной надобности, в коротком лёгком халатике, мимо увлечённых трудом работяг.

Правда, и вкалывали братья споро, без напряга, с азартом, играючи будто, с отменным мастерством и без халтуры сложив сруб в три дня, покрыв баньку тесовой крышей, и теперь занимались внутренней и внешней отделкой, любовно, как для себя. Обшивали парную кедровой, особо духмяной, доской, складывали каменку из дикой гальки-окатыша, устанавливали котёл для нагрева, что-то подстругивали, подпиливали.

Орудуя долотом и стамеской, коротким и острым, как бритва, сапожным ножом, вырезали чудные узоры на дверных косяках, оконных наличниках, украшали баньку затейливыми, порождёнными собственной фантазией, финтифлюшками в виде цветов, диковинных птиц и зверей.

Прямо терем сказочный из-под их умелых рук выходил, а не заурядная баня!

И таких-то мастеров он, полковник Перегудов, можно сказать, задарма получил!

Конечно, с использованием служебного положения, что вовсе не поощрялось в правоохранительных органах. Однако, зная, какие делишки проворачивают его коллеги — «силовики» из других ведомств, пользуясь должностными полномочиями, о такой мелочи, как строительство баньки, можно было не заморачиваться.

Вообще, полковник умудрился прослужить три десятка лет, оставаясь в ладу с собственной совестью. Кого требовалось по закону — сажал, того, кто нуждался в защите от преступных посягательств — защищал. Однако делать это, оставаясь не замаранным, с каждым годом становилось всё сложнее. И начальник полиции от греха подальше засобирался на пенсию.

А что? Послужил он достаточно, жизнь, можно сказать, удалась.

Домину он себе отгрохал в два этажа, триста квадратных метров полезной жилплощади. Есть фруктовый сад, огород, сарайчики для живности — кур, поросёнка. Гараж на две машины, да и сами машины — хорошие, новые почти, «Лексус» парадный и «Нива» отечественная для разъездов по сельскому бездорожью. Теперь вот и банька… ах, какая банька! Одно загляденье!

Живи, да радуйся на склоне лет!

Однако угнетало Николая Петровича одиночество Лизы. И на фиг ему, пенсионеру, такие хоромы, если не будут звучать в них голоса внуков, если не будет под боком дочери — счастливой мамы, и зятя — работящего, рассудительного. С которым можно и по хозяйству что-то плечом к плечу сработать, и на рыбалку в выходной день съездить, и рюмочку за компанию вечерком, после трудов праведных, за ужином пропустить…

И мечты эти осторожные у Перегудова всё никак не сбывались.

Уж и сослуживцев из тех, кто помоложе, да не женатых, в доме своём привечал. И в Академию МВД Лизоньку пристроил заочно учиться — думал, там заприметит кого, да дело к свадьбе и сладится…

Ан нет! Влюбилась, незнамо в кого, в мужика, у которого даже паспорта не было!

Хотя, положа руку на сердце, следовало признать: и мастерового отменного, и трезвого да рассудительного, как и грезилось Николаю Петровичу, и красавца на загляденье!

Однако и сомнения крепкие остаются. А тут ещё давеча, третьего дня, к полковнику в кабинет на приём по личным вопросам Рукобратский, краевед местный, человек в районе известный, пожаловал.

И разложил перед ним на столе содержимое своей папочки — ксерокопии старых, некоторые — ещё дореволюционных изданий, газет, с мутными, плохо различимыми фотографиями.

— Вот, — не без торжества в голосе краевед подвинул поближе к начальнику полиции и указал на смазанные распечатки. — Полюбуйтесь, что я раскопал в архивах — и в нашем, районном, и в областном…

Перегудов взял в руки один листочек с отксерокопированным старинным, ещё через «ъ», текстом, и тёмным, будто лицо негра, фотографическим портретом некого мужчины. Впрочем, человека, судя по всему достойного — на груди, затянутой в царский мундир, отчётливо различимы были ордена — георгиевские кресты числом аж чётыре штуки!

Полковник вопросительно глянул на Рукобратского.

— Я наших земляков, уроженцев Зеленоборского района, отличившихся в боях Великой Отечественной войны, разыскивал, — пустился в разъяснения краевед. — Не тех, кого мы знаем и помним, чьими именами улицы в городах и посёлках названы, а неизвестных, забытых. Есть, есть, к сожалению, и такие героические имена!

— Что ж, это дело хорошее, — благостно кивнул начальник полиции. — Если вам какое содействие нужно… по нашим, так сказать, каналам, поможем…

— Да я кое-что и сам разыскал! — воскликнул Рукобратский. — Вот, — протянул он полковнику очередной листочек, — уроженец Зеленоборского района Южно-Уральской, а в то время Чкаловской области, Соломон Кащеевич Ведунов. Награждённый за отличие в боях тремя орденами Славы! Полный кавалер! По статусу приравнен к Герою Советского Союза! О его подвигах на фронте в июле 1943-го года наша областная газета «Чкаловская коммуна» писала. А у нас о нём никто ничего не знает! Вот вам и «никто не забыт, ничто не забыто…»

— Так это же здорово, что вы его нашли, — с энтузиазмом похвалил краеведа полковник, вспоминая между делом, что слышал уже, причём совсем недавно вроде бы, это имя и фамилию — Соломон Ведунов. А потом спросил в свою очередь: — Так он, этот герой, погиб, что ли?

— Да вы подождите, — азартно перебил его Рукобратский. — Тут всё самое интересное только и начинается! — и продолжил взахлёб. — Ведунов этот, как сообщается в заметке, родом из села Колобродово. Вы на его фотокарточку в газете внимательнее посмотрите…

— Да не видно тут ни черта, — посетовал Перегудов.

— Видно, если присмотреться. Лет тридцати. Широкоплечий, волосы светлые. Правильные, волевые черты лица… Орёл, одним словом! А вот, — краевед потянулся, и взял листочек, который уже раньше разглядывал полковник, — полный георгиевский кавалер, герой первой мировой войны, солдат Соломон Перегудов. Четыре креста Святого Георгия — высшая награда для рядового состава. За особую доблесть, проявленную в боях, присваивался. Об этом газета «Губернские ведомости» за сентябрь 1916-го года писала. Гляньте на фотографию…

— Ну-ну, — протянул полковник, дальнозорко отодвинув от себя, и рассматривая на вытянутой руке тёмный, смазанный снимок отважного героя с крестами.

— Тот же человек, вы не находите? — возбуждённо, отчего-то понизив голос, зашептал краевед. — Я это фото сквозь лупу разглядывал. Он самый. Тот, о котором четверть века спустя «Чкаловская коммуна» писала! Широкоплечий, волосы светлые, лет тридцати. И зовут — Соломон Кащеевич Ведунов. Довольно редкое, надо признать, для простого совпадения имя и отчество!

— Да ну, ерунда какая-то, получается, — возразил начальник полиции. — Мало ли у нас геройских семей? И дед, и отец, и сыновья, стал быть, мужики отважные, бойцы знатные. На Руси так испокон веков повелось… Да-а, был народ в прежние времена… нечета нынешним!

— Может, оно, конечно, и так, — вкрадчиво согласился краевед. — А только я думаю: не тот ли это единый в трёх лицах Соломон Ведунов, который вам сейчас с братом-близнецом баньку рубят?

— Какую баньку?! — нахмурился Перегудов.

— Да бросьте, Николай Петрович, — отмахнулся Рукобратский. — О том весь район знает. Подумаешь… Раз вы начальник — так вам и положено. Никто и не возмущается уже, народ попривык…

Полковник только крякнул досадливо. Вот черти! Ничего от них не утаишь!

— Меня другое волнует, — опять перешёл на заговорческий шопот старенький краевед. — Как это один и тот же человек… с героической притом биографией, остаётся… э-э… сто лет спустя всё таким же молодым, крепким, тридцатилетним?

— Разберёмся-я… — протянул неопределённо начальник полиции, ещё не определившийся, как относиться к этим, прямо скажем, довольно интригующим сведениям.

— И это ещё не всё! — опять принялся рыться в своей папочке Рукобратский. — Вот. Полюбуйтесь, — протянул он очередную ксерокопию Перегудову. — Это — всё из той же «Чкаловской коммуны», сентябрь 1942-го года. Цитирую: «Пенсионер-пчеловод из села Колобродово Зеленоборского района Еремей Горыныч Ведунов передал на нужды Красной армии, личные накопления, которых хватило на покупку боевого самолёта-истребителя». И — снимок этого пчеловода. В преклонных летах, заметьте. Вот он — высокий, худощавый, лысый, возле подаренного им самолёта, в обнимку с лётчиком. Лицо на фото плохо различимо, но я больше, чем уверен, что это всё тот же Еремей Горыныч Ведунов, который и сегодня, семьдесят пять лет спустя, пребывает в добром здравии и в том же почтенном, но отнюдь не дряхлом возрасте. — И воскликнул победно: — Ну, разве не чудеса, а?!

— Чудес не бывает, — хмуро покачал головой полковник.

— Вот и я, убеждённый материалист, считаю, что не бывает, — подхватил краевед. — А по факту-то они вроде как есть!

— А хозяйка имения? — продолжил шпионским шёпотом Рукобратский. — Не менее странная особа. На моей памяти она уже дважды умирала. И всякий раз на её месте якобы сестра объявлялась. Тоже пенсионного возраста, и внешностью — ну, вылитая покойница…

— Разберёмся… — всё больше беспокоясь по поводу выбора Лизы, буркнул опять Перегудов.

— Секта! — не унимался в своих предположениях краевед. — Или тайный орден какой-нибудь. Глубоко законспирированный. Сейчас об этом много пишут. Ни пьют, ни курят. Чужих в дом к себе не пускают. Я уж и так, и эдак… пытался их как-то в общественную жизнь села вовлечь, — так ни в какую. В церковь тоже не ходят… Потомки тамплиеров, или масоны какие-нибудь!

Полковник усмехнулся:

— Ну, с формальной точки зрения, побольше бы нам таких масонов! Сами же говорите — не пьяницы, работящие. Воевали вон как — геройски. На свои кровные сбережения самолёты для фронта покупали… В церковь, как я понимаю, вы, коммунист, тоже не ходите. Да и я, к сожалению… не то, чтобы принципы какие-то… а так, не получается как-то. И времени на то совсем нет. А то, что у них с документами, удостоверяющими личность, бардак — так это верно. Хотя, положа руку на сердце, грех не велик. Не преступление, а всего лишь административное правонарушение, за которое штраф положен. Братьям, Соломону и этому, как ему, второму… да, Семёну, мы десять суток административного ареста впаяли. С привлечением, — Перегудов бросил косой взгляд на собеседника, — к общественно-полезному труду. Вот с нарушениями паспортного режима в этой семейке мы сейчас и разбираемся…

— Да уж разберитесь… — не без толики ехидства бросил на прощание краевед. — А то так-то и агентов иностранной разведки у себя под боком проспать можно. — И покинул кабинет, оставив в распоряжении полковника заветную папочку с компроматом, предупредив. — Пользуйтесь. Я себе ксерокопий в достаточном количестве откатал…

Начальник полиции проводил шустрого визитёра недобрым взглядом, крякнул досадливо. Ну, надо же! Только-только сообразил, как из ситуации с братьями выйти — заставить их написать заявления об утере паспортов, да выписать новые. И вся недолга! Живут себе парни тихо, в лихие дела не встревают, работают — загляденье… а то, что бумажки у них не в порядке, просрочены — так не шпионы же они, в самом деле! К тому же Лиза… Глядишь, дело к свадьбе с этим, как его… Соломоном, и сладится!

А если эти, в бору, на отшибе живущие, веры какой-то иной придерживаются — так что с того? Полковник и сам давно ни в бога, ни в чёрта не верил. За тридцать лет службы таких страстей, такого зверства людского, а вместе с тем и благородства, самопожертвования, отваги насмотрелся… И верил свято: человек сам себе и Бог, и дьявол, и сатана, и праведник. А уж какую сторону для себя выберет — то ни от кого, кроме него самого, человека, и не зависит…

Однако всё ж таки полюбопытствовать, что там, в усадьбе этой уединённой твориться, не откладывая дела этого в долгий ящик, следует.

А потому на исходе рабочего дня, который выдался в эту пору разморившей всех, даже потенциальных правонарушителей, жары, на редкость спокойным, начальник полиции, оседлав свой «командирский» джип с синими, федеральными номерами, газанул в направлении Заповедного бора.

Ему и раньше доводилось бывать в окрестностях усадьбы, напоминавшей помещичье имение с господским домом позапрошлого века.

Правда, со здешними обитателями не пересекался прежде, хотя, если судить по Семёну и Соломону, по тому, что узнал в последнее время, люди они, похоже, достойные.

Полковник пересёк залитую беспощадным, огнедышащим, будто вулканическая лава, солнцем, сонную и пустынную в этот предвечерний час, главную улицу Колобродово, и, выехав на окраину, покатил по дороге, уходящую вглубь, в тенистую чащу подступающего к селу, бора.

Джип мягко переваливался на ухабистой колее, проложенной давным-давно в этом песчаном, плотно утрамбованном, грунте.

Никаких развилок, поворотов на пути не встречалось, а потому, не плутая, через четверть часа неторопливой езды он оказался на присыпанной гравием стоянке у ворот имения, где сохранились ещё врытые в землю с незапамятных времён дубовые столбики коновязи.

Заглушив двигатель, и нарочито громко хлопнув дверцей, полковник — высокий, грузный, основательный, при полном параде — в белой рубашке со сверкающими погонами, в форменной фуражке с сияющей кокардой, чёрных брюках со стрелками, отглаженных старательно дочкой Елизаветой, зашагал к выкрашенной в приветливый голубенько-жёлтый цвет металлической калитке.

Та завизжала пронзительно на плохо смазанных, тронутых ржавчиной петлях, лучше всякого звонка предупредив обитателей дома о внезапном визите.

Однако на крыльцо, сложенное из тёсаного дикого камня, со ступенями, отполированными тысячами прошагавших по ним некогда ног, встречать гостя никто не вышел.

И хотя двери в дом были распахнуты, и тюлевые занавески при входе — от мух, приветливо колыхались на спасительном в такой зной сквознячке, Перегудов не пошёл в помещение.

Вместо этого полковник прошагал по аккуратно отсыпанной речным гравием дорожке на зады просторного, рубленного из вековых брёвен лиственницы, главного здания.

Здесь его искушённому в сельском быте взору предстал широченный, соток на пятьдесят, не меньше, двор. С огородом, уходящим вдаль, под сень обступивших имение сосен, двухэтажным, слегка скособоченным от древности, флигелем — не иначе, как бывшим когда-то «людской». С хозяйственными постройками — конюшней, коровником, свинарником, птичником. С крепкими, под кровельным железом, и наверняка под завязку заполненные припасами, амбарами.

Перегудов, оглядевшись, одобрительно, с уважением, крякнул. Крепко живут! Таким никакие катаклизмы большого мира, финансовые кризисы да дефолты, даже войны и революции не страшны — всё своё, полный, можно сказать, суверенитет, продовольственная безопасность и экономическая независимость. Или, к примеру, природная катастрофа планетарного масштаба, коими нынче так пугают время от времени обывателя, вдруг случись! То астероид гигантский из космоса столкновением с Землёю грозит, то Йелоустонский супервулкан в США того и гляди взорвётся…

И если будет хотя бы малейший шанс у человечества уцелеть — в таких вот местах, вроде уединённого имения, это и станет возможным.

Дрова в лесу, вода в колодце, еда в огороде, на скотном дворе, в амбарах да погребах — а что ещё человеку, по большому счёту, для выживания надо?!

Не то, что в городе, в мегаполисе. Там в двадцатиэтажке, к примеру, просто канализацию отключи — и в три дня жизнь закончится…

Мало кто из окружающих мог бы заподозрить в грозном, хмуром по большей части, милицейском полковнике Перегудове мечтателя и фантазёра. А между тем, так оно и было в некоторой, тщательно скрываемой толике его натуры. О том лишь Елизавета знала, со снисходительной улыбкой прибирая в коттедже оставленные недочитанными отцом фантастические романы, или видя, как увлечённо он прилипает к экрану телевизора, когда там демонстрируются программы вроде «Самые шокирующие гипотезы», «Загадки Вселенной», «Тайны истории», или ещё чего-нибудь в этом роде.

Николай Петрович, приподняв козырёк фуражки, утёр платком пот со лба, и неспешно, прогулочным шагом, направился к сараю, дверь которого была распахнута настежь.

С любопытством заглянул внутрь.

Сухое, устланное некрашеными и почерневшими от времени, но крепкими досками, просторное помещение, пахнущее вековой пылью и забитое антикварным, но необходимым и сегодня в деревенском укладе, инвентарём. От прялок, ручной мельницы с двумя каменными жерновами, до керосиновых ламп, глиняных и чугунных горшков, кос и серпов на полках по стенам.

В глубине сарая, склонившись над фанерным ящиком вроде тех, в которых в прежние времена отправляли почтовые посылки, увлечённо рылся, позвякивал, перебирая, какими-то мелкими железками высокий, худой, лысый, крепкий старик.

Полицейский, неслышно ступая, подошёл, встал за спиной, глянул через плечо. В ящике, как у всякого хорошего хозяина, у которого всякая мелочь рано или поздно сгодиться, были навалены гнутые, приржавевшие слегка, гвозди, болты, шайбы и разнокалиберные гайки.

У Николая Петровича у самого был такой же ящик в сарае, куда он складывал годами всякий подобранный во дворе гвоздик, или вывернутый, но ещё годный для повторного употребления, шуруп.

— Бог в помощь, хозяин! — молвил негромко начальник полиции, опасаясь напугать своим неожиданным появлением старика.

Однако тот, не дрогнув плечом, будто глаза на затылке имел, не стушевался нисколько, ответил спокойно:

— Бог-то бог, но и сам не будь плох! — а потом, обернувшись, растянул безбородое и даже безбровое, испещрённое глубокими морщинами лицо, в приветливой улыбке: — Чем обязан, товарищ полковник?

— А то ты, такой прозорливый, не догадываешься? — усмехнулся, сразу перейдя на «ты», Николай Петрович. Впрочем, вышло у него это как-то необидно, по-свойски.

— Догадываюсь, — кивнул старик. И представился: — Ведунов, Еремей Горыныч… да, вы, наверное, знаете…

— Я тоже догадливый, — хмыкнул полковник. И предложил: — Нам бы перетолковать с тобой где-то… гражданин Ведунов, он же Мудров, а может, и Борис Годунов? Разговор наш, чую, долгим получится.

— А пойдём в дом, — предложил радушно хозяин. — Ты ж, небось, прямо со службы? Голодный. Перекусим, а заодно и потолкуем.

Оказавшись за обеденным столом, полицейский сразу же взял быка за рога, положив перед хозяином стопку газетных ксерокопий:

— Ну, и как вы мне это, гражданин как-там-ваша-настоящая-фамилия, объясните?

…Два часа спустя, когда за окном смеркалось уже, они всё ещё сидели за богато уставленным снедью столом. Мария меняла третий лафитничек, Еремей Горыныч щедро, с бугорком, подливал в рюмку гостю, не забывая себя, охотно, в подробностях, рассказывал полицейскому, и, сдаётся, будущему свату, секреты долголетия обитателей усадьбы. И про свежий, целебный, хвойный, воздух. И про здоровое питание. И про физический труд. И про пользу от доброй чарки хорошего самогона, на кедровых орешках настоянного, во время ужина. А посему предлагал полковнику, не откладывая, полечиться ото всех хворей загодя, прямо сейчас, и выпить на посошок ещё одну рюмочку.

Прощаясь, совсем затемно уже, Перегудов вогнал в краску Марию, предложив, слегка заплетаясь языком:

— М-может быть, я как-нибудь ещё заеду на днях, и мы с вами прогуляемся по окрестностям? Или в райцентр прокатимся, в кино сходим?

24

Заседание Законодательного собрания Южно-Уральской области для всех обитателей Дома Советов было особым днём.

Торжественно-праздничным с одной стороны, потому что на него съезжались все сорок семь депутатов, представлявших собой, как ни относись к нынешним народным избранникам, политическую элиту края.

С другой стороны, для чиновничьего люда это был невероятно суматошный и хлопотливый, наполненный неотложными делами и непременной нервотрёпкой, день.

Размеренная и неторопливо текущая жизнь аппарата этого представительного органа государственной власти субъекта федерации нарушалась безнадёжно по таким числам, летела в тартарары.

И госслужащие, в обычное время такие вальяжные, рассудительно-важные, шныряли заполошно, как мальчики на побегушках, по домсоветовским коридорам. Носились с вытаращенными озабоченно глазами, с толстыми пачками документов, крепко прижатыми к груди, что-то утверждали, досогласовывали, ксерокопировали и размножали на перегревшихся принтерах, брошюровали проекты законов и постановлений, привычно и ловко, будто карточные шулера, тасовали пачки бумаг, и раскладывали по пластиковым папочкам — персонально для каждого депутата.

А была ещё рассадка в Колонном зале народных избранников по фракциям, тщательный отбор приглашённых на заседание областного парламента представителей региональных министерств и ведомств, проверка электронного оборудования системы голосования, заморочки с перечислением на банковские карточки депутатов компенсационных выплат командировочных расходов на проезд, питание, проживание…

А ещё парламентарии, вырвавшись в областной центр из своих медвежьих углов, тьму-тараканских провинций, норовили непременно всем скопом, заявиться в свои комитеты, набивались гурьбой в тесные кабинеты так плотно, что становилось трудно дышать. И каждого из них требовалось приветить, усадить, поделиться новостями и сплетнями из жизни аппарата регионального парламента и правительства, ближайшего губернаторского окружения, напоить кофе или чаем, а то и втихаря, пошарив в холодильнике, похмелить…

И всё это — на фоне беспрерывных трелей телефонов — стационарных и сотовых, вводных команд вышестоящего начальства, неотложно требовавшего что-то уточнить, исправить — немедленно, сию секунду, прямо сейчас…

Согласитесь, было от чего человеку, не закалённому в административных боях, растеряться, а то и сойти с ума…

И, понятное дело, что при такой суете, всеобщей запарке, чиновный люд не заморачивался особо, не отвлекался на такие мелочи, как, например, доставка и расстановка на местах в Колонном зале перед всеми приглашёнными на заседание стаканов и бутылочек с минеральной водой.

Хотя и этот момент был детально отработан и отточен в ходе многочисленных предшествующих заседаний областного парламента.

За обеспечение депутатов и приглашённых питьевой водой отвечала хозяйственная служба аппарата Законодательного собрания.

Накануне утром её руководитель отряжал водителя, всегда одного и того же, пожилого, предпенсионного возраста, управлявшего грузовым пикапчиком, на местный ликероводочный завод. Там шофёр в соответствии с проведённой по бухгалтерии предоплатой получал по накладным несколько упаковок минеральной воды местного разлива.

В день заседания заксоба на начальника хозяйственного отдела навалилась одновременно тысяча дел, а потому он отмахнулся досадливо от попытки водителя пикапа поведать о странном происшествии, случившемся с ним при выезде с территории ЛВЗ.

А заключался этот малозначительный, абсолютно неинтересный высокому начальству эпизод в следующем.

Сразу за воротами «ликёрки» под колёсами пикапа, груженного упаковками пластиковых бутылок с минеральной водой, едва не оказалась дряхлая старушка примечательной внешности — с большим крючковатым носом, согбённая годами в спине, повязанная белым платочком, в пёстрой цветастой кофте и длинной, колоколом, юбке. При этом отчего-то босая.

Старушенция эта вынырнула будто ниоткуда, внезапно, прямо перед капотом пикапа, так что водитель едва успел ударить по тормозам, слегка задев-таки бабку передним бампером.

Та упала на асфальт, кубарем покатилась по проезжей части, а шофёр — седовласый, грузный, хватаясь за сердце, выскочив из кабины, бросился к ней.

И тут началось!

Чёртова карга, судя по её прыти, серьёзно не пострадавшая, вскочила шустро, и набросилась на водителя с кулаками, вопя истошно:

— Убил, язви тя в душу сибирка! Покалечил! Задавил насмерть!

Проезд у ворот ликёроводочного завода был довольно глухим, прохожих поблизости не наблюдалось, и на крик бабки подоспела лишь её товарка — тоже в преклонных летах, рослая, крепкая, будто баскетболистка в отставке.

В крупной по-мужски руке она сжимала увесистую клюку с серебряным набалдашником, коим и принялась угрожающе размахивать у лица ошалевшего шофёра, буравя его пронзительно взглядом васильковой синевы глаз, и бормоча завораживающе:

— Ты что ж это, голубчик, спишь за рулём? Сестру мою престарелую, хворую, чуток не задавил, окаянный?! Дома спать надо! Вот представь себе: ты дома, в тёплой постельке… подушечка мя-а-гонькая… тебе так уютно, тепло, никто тебя не ругает… совесть твоя чиста… покой… тишина… веки тяжелеют… прямо свинцом наливаются… глаза закрываются… спа-ать… спа-ать…

Что было дальше, пожилой водитель не помнил. Когда очнулся через пару минут — ни старухи с клюкой, ни её пострадавшей сестры, та, что босая, рядом небыло.

Стряхнув с себя сонный морок, шофёр потёр озабоченно грудь. Сердце вроде бы ровно билось. Скорее бы на пенсию, а то так и от инфаркта недолго скопытиться. При нынешнем-то автомобильном потоке, дураках-водителях на дорогах и сумасшедших, возникающих внезапно, будто из-под земли, прямо под колёсами, пешеходах…

Глянув мельком в кузов пикапчика, и убедившись, что немудрёный груз — два десятка полиэтиленовых упаковок с пластиковыми бутылками на месте, испытывая облегчение от того, что всё обошлось, никто вроде бы не пострадал, инцидент исчерпан, вернулся в кабину, хлопнул дверцей, газанув, покатил к Дому Советов, неспешно, на малой скорости, от греха.

Старый водила не был бы так безмятежно спокоен, если бы узнал, что во время его общения со странными бабками сзади к его грузовичку подскочили два мужика — один толстенький, лысоватый, в годах, другой кряжистый, основательный, заросший смоляной бородой по самые брови, — и шустро, в мгновение ока, вытащили из кузова стоявшие там упаковки с бутылками. И заменили, водрузив на их место другие, такие же, внешне не отличимые.

Может быть, водитель и поведал бы об этом происшествии начальству, но выслушать его рассказ в этот суматошный для Законодательного собрания день было решительно некому.

Таким образом, будучи доставленными к «чёрному ходу» в торце здания, а именно, предназначенному для хозяйственных нужд подъезду Дома Советов, бутылки с таинственным содержимым перекочевали без задержки прямо в Колонный зал, на столы депутатов, включая президиум, и всех приглашённых на заседание министров областного правительства.

Пока чиновники из орготдела под сводами просторного, гулкого помещения расставляли именные таблички участников заседания, проверяли электронную систему голосования, раскладывали папочки с набором документов, подлежащих рассмотрению, сами народные избранники толпились в фойе.

Общались между собой, обнимались радушно при встрече, раздавали интервью журналистам, кружившим здесь же, озвучивая повестку дня предстоящего заседания и своё видение решения наиболее насущных для региона проблем.

Впрочем, труженики пера, газетчики и телевизионщики, интересовались точкой зрения только определённой части депутатов, входящих в проправительственную фракцию. Прочие парламентарии, причисленные к оппозиции, прибывая в меньшинстве, стояли здесь же, в стороночке, рдели щеками, как невесты на выданье, тоже горя желанием высказать своё мнение. Однако к ним никто из представителей СМИ не подходил, не совал под нос микрофон, не наводил объектив телекамер, вопросов не задавал, и вообще ни о чём этих отщепенцев не спрашивал.

Наконец, где-то под высоченными потолками Дома Советов прозвучала раскатистая трель звонка, и народные избранники важно и чинно, преисполненные чувства собственной значимости, прошествовали в Колонный зал.

Аккредитованные на это мероприятие журналисты, волоча за собой штативы, треноги, микрофоны и камеры, сталкиваясь в проходе, гурьбой устремились следом.

И уже по опустевшему фойе проследовала, чуть задержавшись по обыкновению, выждав, пока в зале все рассядутся и угомоняться, троица из президиума — губернатор Александр Борисович Курганов, председатель Законодательного собрания Олег Матвеевич Горячев и главный федеральный инспектор — представитель полпреда в Приуральском федеральном округе по Южно-Уральской области Гаврила Семёнович Верхоглядов. Последний — мужчина чрезвычайно высокий, прямой, как рельс, худощавый, жилистый и крепкий, как бы олицетворяющий собой наглядно выстроенную в стране президентскую вертикаль.

Все трое, согласно дресскоду подобных официальных мероприятий, в чёрных, несмотря на жару за толстыми стенами Дома Советов, в душных костюмах.

При их появлении в Колонном зале мигом повисла напряжённая, почтительная тишина.

Троица первых лиц области медленно, будучи преисполненной сознанием важности порученной им государственной миссии, поднялась по ступенькам на подиум. Расселась за напичканный электроникой с мониторами, дисплеями и стебельками микрофонов стол президиума, дружно опустившись в обшитые чёрной кожей кресла с высокими, удобными для облокачивания спинками.

Горячев привычно приблизил губы к оливковой ягодке микрофона, и оглядел исподлобья собравшихся. Представшая его взору отсюда, из президиума, картина, напоминала концертный зал, заполненный до отказа зрителями, которые замерли недвижно, позволяя себе лишь лёгкое покашливание, в ожидании захватывающего представления.

— Уважаемые друзья, депутаты и приглашённые! — с интонацией опытного конферансье поприветствовал председатель заксоба публику. — Из сорока семи депутатов на заседании областного парламента присутствует сорок четыре. Трое отсутствуют по уважительной причине. — Помолчал, а потом продолжил воодушевлённо, с нотками торжества: — В работе Законодательного собрания принимает участие губернатор Южно-Уральской области Александр Борисович Курганов! — и, сделав паузу, чтобы все присутствующие поняли, кто здесь настоящий хозяин, выдал уже будничной скороговоркой: — А так же Главный федеральный инспектор аппарата Полномочного представителя Президента Российской Федерации в Приуральском Федеральном округе Гаврила Семёнович Верхоглядов.

В концертном зале в этом месте по рядам зрителей непременно должна была прокатиться овация, однако в Колонном зале на подобных мероприятиях аплодировать было не принято.

А потому Горячев произнёс с пафосом:

— Внеочередной, пятьдесят шестое заседание Законодательного собрания Южно-Уральской области объявляется открытым!

И тот час под сводами зала величественно зазвучали первые такты Государственного гимна.

Все присутствующие торопливо вскочили, громыхнув дружно креслами, задевая животами столы и запахивая полы пиджаков, опуская руки по швам и замирая по стойке смирно, придав лицам, выражение подобающей случаю возвышенности и одухотворённости.

Некоторые даже пели, широко открывая рты. Однако если бы кто-то удосужился вслушаться в их голоса, то не уловил бы ни звука. Ибо, не зная слов Гимна, парламентарии немо, по-рыбьи, шевелили губами, позволяя отдуваться за себя исполнителям с магнитофонной записи — профессиональному хору. При этом демонстрируя, тем не менее, окружающим, а главное, объективам телевизионных камер, свои высоко патриотичные, верноподданнические чувства.

Когда Гимн отгремел, умолк, растворившись где-то под высоченными, лепными в стиле «сталинский ампир» потолками Колонного зала, спикер опять завладел микрофоном.

— Уважаемые коллеги! — провозгласил он, не сводя глаз с бумажки, подготовленной загодя в аппарате Законодательного собрания, с «речёвкой», и чётко, по пунктам, с указанием времени, прописанным сценарием заседания. — Мы с вами собрались сегодня в таком вот… э-э… срочном, я бы сказал, порядке, с тем, чтобы решить единственный вопрос, включённый в повестку дня. Вопрос, не терпящий отлагательства, и, не побоюсь этого определения, судьбоносный для нашего края. Речь идёт, как вы понимаете, о том, чтобы вернуть в собственность Южно-Уральской области Заповедный бор, являющийся в настоящее время Национальным парком, и подведомственный, таким образом, федеральному центру. — Горячев извлёк из кармана пиджака большой клетчатый платок, и утёр пот со лба — в зале становилось всё жарче.

Кондиционеры, жужжащие тихо под потолком, явно не справлялись с нагрузкой. И если там, на балконе, где размещались обычно журналисты, помощники депутатов, и прочий второстепенный люд, ещё было прохладно, то в партере, где сидели депутаты и члены правительства, от тёплого дыхания сотни человек, над головами собравшихся сгустилась, будто в парной, ясно различимая дымка.

А потому спикер счёл вполне уместным, чуть отойдя от прописанного сценария, заявить:

— Думаю, суть обсуждаемого сегодня вопроса всем присутствующим предельно ясна. Целесообразность передачи Заповедного бора в региональную собственность обсуждалась на заседании областного правительства, в профильном комитете Законодательного собрания. Все доводы изложены в пояснительной записке, приложенной к проекту постановления, которое нам сейчас предстоит принять. Предлагаю работать оперативно, и завершить заседание в течение часа… Слово для доклада предоставляется председателю комитета областного парламента по вопросам экологии и природных ресурсов Николая Романовичу Подберёзкину… — и когда грузный, лысый мужчина привстал, сжимая в руках синюю папочку с текстом выступления, намереваясь пройти к трибуне, Горячев махнул рукой: — Можно с места… — и, обращаясь к секретариату: — Включите микрофон депутату Подберёзкину!

Тот, поёрзав и устраиваясь поудобнее в кресле, с готовностью забубнил, зачитывая текст обращения к президенту и правительству страны, и без того известный всем народным избранникам, лежащий перед ними в стопке раздаточных материалов к текущему заседанию. А потому коллегу никто не слушал.

Все устремили взгляды на губернатора, который, покосившись с досадой под потолок, где надрывалась, пыхтела из последних сил сплит-система, пытаясь хоть чуть-чуть охладить раскалённый воздух в помещении с запертыми плотно окнами, принялся стягивать с себя душный пиджак.

И все находившиеся в зале, как по команде, тоже принялись расстёгивать и снимать жаркие пиджаки, оправляя прилипшие к потному телу рубашки.

А когда Курганов, взявшись за стоявшую перед ним пластиковую бутылочку с минеральной водой, с лёгким треском свернул с её горлышка крышечку, все тоже схватились за расставленные загодя по столам бутылочки, защёлкали крышечками.

Губернатор, вальяжно откинувшись в кресле президиума, налил полный, до краёв, гранёный стакан воды. И медленно, с наслаждением, шевеля в такт глоткам острым кадыком на тщательно выбритой шее, выпил до дна.

И все, находившиеся в партере, депутаты и чиновники областного правительства, тоже, запалено дыша, хватили по стакану изготовленного водочных дел мастером Хусаином Ивановичем по секретному рецепту и спецзаказу слегка подслащенного и минерализованного, крепко газированного напитка под ничего не говорящим неискушённому потребителю названием: «Капля сладкой росы».

25

Пока народные избранники решали в областном парламенте вопрос о ведомственной принадлежности Заповедного бора, жизнь в реликтовом зелёном массиве и его окрестностях шла своим чередом.

Его исконные обитатели, сельчане, имели свой, практический взгляд, на дарованный им судьбой и природой лес.

Одним из уроженцев, аборигенов здешних мест, был Степан Кузьмич Выводёров.

Крупный, толстый, лысый, с апоплексическим румянцем на отвислых к пятидесяти годам, как у пса породы шарпей, щеках, был он человеком решительным, резким. От всей внушительной фигуры его веяло скрытой агрессией, готовностью, несмотря на возраст и солидное по меркам селян, социальной положение, пустить в ход кулаки.

А если совсем коротко, бизнесмен средней руки Выводёров относился к той категории внешне добропорядочных граждан, кои возят в салоне своего автомобиля бейсбольную биту, и без особых раздумий используют её в случае возникновения дорожных конфликтов.

Он давно и безраздельно чувствовал себя настоящим, а не по каким-то там бумажкам с гербовыми печатями, хозяином Заповедного бора.

Лет тридцать назад, в юности, когда Выводёров мог застёгивать ширинку на брюках не на ощупь, как теперь, не видя этой детали одежды из-за объёмистого живота, а был поджар, вынослив и лёгок на ногу, он служил в реликтовом лесу егерем.

В ту пору он вдоль и поперёк исходил зелёный массив, знал все стёжки-дорожки, включая звериные тропки. Мог едва ли не с бухгалтерской точностью назвать численность обитающего здесь зверья — медведей, лосей, кабанов, косуль, и прочей представляющей охотничий интерес дичи, знал её повадки, лёжки, места кормления и водопоя.

Вследствие чего организованные им охоты оказывались, как правило, на редкость добычливыми, а потому и у начальства молодой егерь был на хорошем счету.

Несведущие граждане часто путают егерей с лесниками, то бишь с лесничими.

Но лесничий — это, так сказать, «синий воротничок», специалист лесного дела с высшим образованием, как бы заведующий всем лесным хозяйством. В то время как егерь — низовое звено, чернорабочий зелёной отрасли, отвечающий за свой, ограниченный участок леса, со всей растительностью и обитающим там зверьём. И следящий по долгу службы за тем, чтобы никто без ведома высшего начальства и соответствующего разрешения не вторгался в поднадзорные владения, не охотился там, или, не приведи Господь, не срубил дерева для хозяйственных нужд.

Однако к зрелым летам Степан Кузьмич понял, что не зверьё, даже такое экзотическое, как благородный олень, запущенный в Заповедный бор на излёте советской власти с целью восстановления утраченной популяции, представляет главную ценность в плане получения потенциальной прибыли. А именно деревья — сосна, дуб, ясень, липа, берёза и прочий, годный для переработки строевой лес.

К тому времени как раз грянула «перестройка», пошли косяком зарождаться кооперативы.

И Выводёров, бросив свою хлопотливую, и, увы, низкооплачиваемую должность егеря, переориентировался с охраны леса на его, скажем так, потребление.

Тем более что в неразберихе начала девяностых годов, наступившей вследствие пошатнувшейся российской государственности, властям всех уровней стало не до лесов. И кооператив Степана Кузьмича не знал недостатка в сырье, вырубая безжалостно реликтовый бор гектарами.

В степной зоне Южного Урала лесоматериалов не хватало всегда. С давних пор испытывалась нужда во всём — от дров (по причине их нехватки печи в домах отапливались частенько кизяком — сухим навозом), до строительного леса — оцилиндрованного бревна, пилёной доски, бруса, фанеры и рейки.

Всё это начал выпускать на созданном им деревообрабатывающем предприятии Степан Кузьмич.

Оборудовал лесопилку, где наёмные мужики пластали и стругали половую доску, потом — мебельный цех, в котором изготавливал немудрёную мебелишку, всегда потребную в сельских домах — табуреты да лавки, обеденные столы, кухонные шкафчики. А ко времени описываемых здесь событий развернул производство сборных дачных домиков, банек, садовых беседок и даже дощатых будочек с вырезанными на дверце отверстиями в виде сердечек — наружных клозетов.

Впрочем, в последние годы предприятие его заметно сбавило обороты, хирело. Проблема заключалась в нехватке основного сырья — леса. С укреплением российской государственности рубить его в Заповедном бору становилось всё сложнее. Появилась масса надзорных органов, которые изводили проверками, и каждому — дай. Иначе оштрафуют, отключат рубильник, прикроют. А возить лес из расположенных по соседству регионов — Башкирии, Свердловской области или Пермского края было дорого. Продукция выходила по цене золотой, и не могла достойно конкурировать с крупными производителями.

А потому предприниматель Выводёров всё чаще прибывал в дурном расположении духа. Сократив до минимума с целью экономии фонда заработной платы персонал, часами сиживал в гордом одиночестве в своём офисе — одноэтажном рубленом доме. Обозревая со злобной тоской в окно безлюдный двор с горами опилок и стружки, пустующими цехами и молчащую мёртво, а некогда визжащую победно на всю округу ленточными и циркулярными пилами, лесопилку.

Злобствовал Степан Кузьмич ещё и потому, что знал точно: несмотря на все запреты, лес в Заповедном бору рубили во всю ивановскую, увозили вагонами, но лишь те предприниматели, что трудились с благословения и под «крышей» регионального министерства экологии и лесного хозяйства. А Выводёрова отодвинули от этой кормушки. Его, родившегося в окрестностях реликтового леса, выросшего, можно сказать, в нём, и имевшего, если на то уж пошло, на правах местного, своего, гораздо больше прав на дефицитную древесину, нежели какие-то залётные фрайера, пусть и из ближайшего губернаторского окружения!

И вот в один из таких дней, проводимых в тяжких раздумьях, Выводёров увидел в окно, что в распахнутые настежь ворота во двор его предприятия вплыл величественно, шурша колёсами по гравию, огромный, чёрный, как катафалк, джип, и затормозил, подняв лёгкое облачко пыли.

Мигом сообразив, что абы кто на таких автомобилях не ездит, Степан Кузьмич сразу заподозрил в неизвестном визитёре солидного, состоятельного заказчика. Однако не дёрнулся, не помчался в подобострастном полупоклоне навстречу, а наоборот, плотнее уселся в кресле, схватил и прижал к уху телефонную трубку, зашуршал кипой пожелтевших от времени бумаг на столе, изображая чрезвычайную занятость.

При этом он вынужден был отвратить взор от окна, и не увидел, кто именно вышел из роскошного автомобиля представительского класса.

А потому замер от изумления, позабыв даже на мгновение изображать бурную деятельность и кричать что-нибудь эдакое, производственное, в трубку мёртво молчащего в ухо телефона, когда нежданный негаданный посетитель возник на пороге.

Ибо таких гостей в этом провинциальном офисе ещё не бывало.

Прихлопнув за собою обитую обожженной и полированной рейкой дверь, в кабинет шагнул некто в чёрном.

— Разрешите? — неживым, механическим каким-то, как у биоробота в фантастических фильмах голосом вопросил этот некто, замявшись на миг у порога.

И, дождавшись растерянного кивка Выводёрова, шагнул в офис — в чудной, нелепой в летнюю жару, пасторской шляпе, в траурном, до пят, плаще, посверкивая ртутными озерцами зеркальных очков в тонкой золочёной оправе.

Впрочем, Степан Кузьмич, который, бывалыча, по молодости в одиночку и на медведя ходил, расшевелив того, спящего в зимнюю пору, слегой в берлоге, не стушевался нисколько перед возникшим вдруг странным визитёром, мигом пришёл в себя, пробормотал, извиняясь:

— Прошу… Закрутился совсем, знаете ли, с делами… Чем обязан?

— Мне нужен руководитель ЗАО «Лесдревпрома», — без запинки, словно по бумажке прочёл, сообщил посетитель.

— Он перед вами, — поднимаясь из-за стола, растянув одни складки на мясистом лице, и сморщив другие, как у скалящегося пса-питбуля, что означало приветливую улыбку, представился хозяин офиса. — Степан Кузьмич Выводёров. Предприниматель.

— Люций Гемулович, — отрекомендовался в свою очередь гость, но руки не подал, а лишь приложил в знак приветствия два пальца к полям пасторской шляпы. И тут же перешёл к делу: — Мне тут… в ваших краях, подсказали, что у вас деревоперерабатывающее предприятие… С хорошей деловой репутацией.

— Так точно! — рявкнул Степан Кузьмич. И предложил радушно: — Присаживайтесь…

— Нет-нет, — мотнул белобрысой косичкой таинственный визитёр. — Я, с вашего позволения, хотел бы ознакомиться с образцами вашей продукции.

— А вы… заказчик, или…

— Заказчик, — успокоил Люций Гемулович. — Представитель крупнейшей международной фирмы, занятой в сфере… э-э… туриндустрии, — и протянул Выводёрову невесть откуда появившуюся у него вдруг в руке белую, с золотым обрезом, визитную карточку.

Степан Кузьмич цапнул визитку, глянул мельком — но без очков, да ещё из текста, по-английски, похоже, написанного, ничего не понял. Однако собрался, сконцентрировался, изобразил физиономией доброго пса, и зачастил:

— У нас, видите ли, продукция крупногабаритная, на полку в кабинете, х-хи, образцы не поставишь. Извольте пройти во двор… ознакомиться, так сказать, воочию… — И провёл гостя через другую дверь на зады просторного, огороженного частоколом двора, где не без гордости обвёл рукой пространство вокруг. — Вот, все наши изделия. В натуральном, так сказать, исполнении…

Здесь на травке, опираясь на подставки из дикого камня, высились рядком рубленные из брёвен, сложенные из бруса дачные домики — и простенькие, эконом-класса, деревенские избы-пятистенки, и двухэтажные, с мансардами, террасами и верандами теремки, украшенные по фасаду затейливой деревянной резьбой.

Чуть поодаль располагались образцы банек — тоже из дерева, на любой вкус — от маленьких, чуть больше собачьей будки, размером, до просторных хором с помещениями для парилки, сауны, бассейна, с богато отделанными предбанниками, где можно было расслабиться, отдохнуть, пообщаться душевно, выпить и закусить в чесной компании.

Потенциальный заказчик, шагая по колено в некошеной давно, и засохшей за жаркое лето, ломкой и пыльной траве, осмотрел придирчиво каждое строение, с видом знатока обстукивая брёвна, ковыряя пальцем пазы, стыки, заходя внутрь, притоптывая и покачиваясь на пружинистых полах.

— Это же, как вы понимаете, черновая отделка, — с беспокойством в голосе, опасаясь, что клиенту что-то не понравится, объяснял Выводёров. — Полы неотциклёванны, доски рассохлись чуть-чуть, играют… Кстати, в качестве заполнителя меж брёвен и бруса мы только натуральные материалы используем — паклю, мох, пеньку. Никакого пластика, никакой химии…

Человек в чёрном слушал внимательно, придерживая шляпу, задирал голову вверх, разглядывая стропила, кровельное железо, шифер и черепицу на крышах. Потом обернулся к предпринимателю:

— И сколько таких вот домиков, если заказ и предоплата поступят, вы способны… скажем, за три месяца построить? — и указал на приглянувшийся ему, судя по всему, больше других образец — двухэтажный терем с резными наличниками, террасой и просторной верандой.

— Ну-у… — задумался на миг Выводёров, — пару штук срубим. Можем и три, если чуток за срочность приплатите. Опять же, стройматериал закупить нужно…

Визитёр похлопал рукой в перчатке по бревенчатой стене теремка:

— Сколько у вас такой домик стоит?

Степан Кузьмич назвал цифру, завысив изрядно, и, чтобы не вспугнуть богатенького клиента, торопливо поправился:

— Но, ежели оптом, конечно, дешевле получится…

— Мне нужно пятьдесят таких домиков, — отрезал заказчик. — И ещё столько же банек. Вон тех. С парилкой, сауной и бассейном.

— Пя-я-атьдеся-ат… — протянул Выводёров, поражённый размахом клиента.

— Да. А ещё штакетник для изгороди с воротами и калитками, соответственно, беседка в каждую вновь выстроенную усадьбу, сарайчик для хозинвентаря, собачьи будки, наружные туалеты, в общем, всё, что во дворе сельского дома иметь полагается.

Степан Кузьмич аж задохнулся от жадности. Такой грандиозный заказ обеспечит полную загрузку его дышащего сейчас на ладан предприятия, принесёт огромную прибыль, вот только… насколько это реально? И не канет ли человек в чёрном, посулив столько, затем в безвестность?

А тот, будто разгадав опасения предпринимателя, принялся вещать, не повышая голоса, чётко, доходчиво, развеивая сомнения:

— Чтобы вы лучше представляли масштабы нашего будущего сотрудничества, скажу вам строго по секрету. Вы секреты хранить умеете? — слепо уставился он ртутными линзами очков на Выводёрова.

— Могила! — подтвердил тот, и отчего-то провёл большим пальцем по горлу.

Люций Гемулович хмыкнул, а потом продолжил:

— Существует проект по изменению статуса Заповедного бора. Этот зелёный массив, наконец, должен начать пополнять региональный и федеральный бюджеты, а значит, приносить реальную пользу людям. Согласно проекту, на территории бора будут выделены несколько рекреационных зон, где построят дома отдыха, санаторий, турбазы. Отведено место под застройку элитного дачного посёлка. С такими вот, — огладил он бревенчатую стену, — теремками, отлично вписывающимися в лесной ландшафт. Средства на обустройство Заповедного бора выделяются значительные. Есть… э-э… очень серьёзный частный инвестор, имя которого пока не подлежит разглашению. И вы можете стать главным подрядчиком грандиозного, невиданного прежде в этих местах, строительства!

Степан Кузьмич, конечно же, не вчера родился. А потому хорошо знал правила игры, принятые во всяком бизнесе:

— А ваши… э-э… Люций Гемулович, интересы, при таком раскладе каким образом будут учтены?

Тот снял, наконец, свои зеркальные очки, но лучше бы он этого не делал! Выводёров содрогнулся, поймав на себе прожигающий насквозь взгляд рубиново-красных глаз.

— Вы, любезный деревянных дел мастер, не понимаете, с кем вам предстоит сотрудничать. Привыкли здесь, в провинции, все вопросы через взятки да откаты решать. А у нас, той компании, которую я имею честь здесь представлять, другой уровень!

Степан Кузьмич понурился вроде бы пристыжено, а про себя соображал с досадой: сколько же эта красноглазая сука потребует, ежели про «другой уровень» речь повёл? А человек в чёрном вещал торжественно-обличающе:

— Вам, наверное, невдомёк, что есть люди, искренне болеющие душой за общее дело! Вот представьте: вам для исполнения большого заказа, который предполагает сотрудничество с нашей фирмой, потребуется расширить производственные площади. Ещё один цех, к примеру, построить, оборудование… э-э… пилорамы какие-нибудь дополнительно закупить и смонтировать. Как вы поступите? Пригласите лучших строителей, специалистов, наладчиков, каких только удастся найти. А если перед вами, — обвиняюще ткнул пальцем в грудь собеседника Люций Гемулович, — будет стоять задача сляпать побыстрее бутафорию, деньги украсть, и скрыться?! Вы созовете своих, проверенных, не взирая на их профессиональные качества! Так у нас, к сожалению, на всех уровнях — и во власти, и в бизнесе, сплошь и рядом и поступают!

Выводёров потел, пыхтел и краснел, переминался с ноги на ногу в пожухлой траве, внимая заморочено негаданному заказчику.

— Так вот, — продолжил тот. — Мы с вами должны исполнить порученное нам дело, и щедро оплаченное, между прочим, добросовестно, качественно и точно в отведённые сроки! Понятно?!

— Да конечно… я ж понимаю… да без проблем… — согласился с готовностью Степан Кузьмич.

На том и ударили по рукам, оговорив предварительно сроки подписания договоров, предоплаты, и прочие технические детали.

— Я понимаю, что вам предстоит в срочном порядке оживить своё пребывающее нынче в сомнамбулическом состоянии производство, — проницательно заметил на прощание Люций Гемулович. — Набрать штат работников, запастись лесом, стройматериалами. Советую не затягивать. Через месяц вы должны будете приступить к строительству первых домов. Деньги получите сразу же, как только мы убедимся, что у вас всё готово к работе.

Тронул двумя пальцами поля своей диковинной шляпы, сел за руль чёрного джипа с тонированными стёклами, и, урча хорошо отлаженным двигателем, укатил со двора.

А Выводёров остался, пребывая в тяжких раздумьях.

Вернувшись в кабинет, он первым делом извлёк из шкафчика письменного стола объёмистую бутылку водки, набуровил всклень гранёный стакан, и медленно, с громким ульканьем, выпил до дна. Поморщился слегка, не закусывая, и тут же плеснул ещё, теперь треть посудины — догнаться.

Несколько раз, глубоко вздохнув, ахнул и эту порцию — дело-то предстояло серьёзное, требующее ясности ума и чёткости мысли. А подобное состояние мыслительных процессов уже лет двадцать как пьющему крепко Степану Кузьмичу удавалось достигнуть, только приняв на грудь граммов триста.

Теоретически рассуждая, думал он просветлённо, предложенный странным заказчиком объём работ, если загрузить все имеющие производственные площади под завязку, в три смены, его «Лесдревпром» выполнить мог. Проблема кадров — рабочих на лесопилку, плотников, столяров тоже была решаема. Кое-где по деревням оставались ещё знающие мужики, умеющие держать в руках топор, пилу и рубанок. На должности «подай-принеси» он таджиков-нелегалов наймёт. И дёшево, и специалисты среди них неплохие попадаются тоже.

Всё упиралось в стройматериалы.

Если, к примеру, заказать прямо сейчас несколько вагонов леса в Перми, то когда-то ещё они подойдут?! Опять же, предоплата нужна. А на счету его фирмы — ни копейки, одни долги да просроченные кредиты…

Дешёвый, дармовой практически лес, можно было получить и другим путём. Не зря, ох, не зря полыхали все последние годы по Руси лесные пожары. Конечно, какая-то часть из них и впрямь была вызвана неосторожным обращением с огнём охотников да рыболовов, туристов и любителей шашлыка на природе. Или сухой грозой, молнией, что тоже, конечно, случалось.

Однако не так часто, не с таким удручающим постоянством и географической всеохватностью.

Дело заключалось в том, что горелый, после пожара, лес — тоже лес. В смысле, древесина. Та, что тронута огнём, всё-таки вполне годилась на обработку. Хотя цена горелого леса становилась существенно ниже.

Тут ещё важно, какой пожар, верховой или низовой, по лесным урочищам проходил.

Верховой, что шёл по макушкам, кронам, стволы, конечно, изрядно обугливал. А вот низовой повреждал лишь корни да комли, не затрагивая самой древесины. Такой на торфяниках чаще всего случался. Идеальный для лесозаготовителей. Деревья, стволы все целенькие, но мёртвые.

Причём по санитарным нормам, принятым в лесоохране, рубить горелый лес требовалось как можно скорее. Ибо в погибшем дереве мигом начинали размножаться всяческие зловредные микроорганизмы, паразиты, жучки короеды, перекидывающиеся потом и на здоровое дерево.

Так что с разрешением на вырубку лесных участков после пожара надзорные ведомства не затягивали.

Цена такого горелого леса была бросовой, ибо считалось, что изделия из него недолговечны, подвержены скорому гниению. Но это для тех, кто понимает. Для обычного же, не сведущего человека, москвича какого-нибудь с косичкой, в дурацкой шляпе — дерево, оно и есть дерево. И ошкуренные брёвна, пилёные на доски стволы гарью, как ни принюхивайся, не пахнут. Так же, как и вырученные за продажу таких лесоматериалов деньги.

Лесопромышленники об этом прекрасно осведомлены, а потому там, где есть потребность в дешёвом сырье, и случаются чаще всего лесные пожары.

В Заповедном бору место, где мог в любое время вспыхнуть низовой пожар, тоже имелось. В урочище Сухой лог. Почва там торфяная, а сосна — огромная, столетняя, строевая. Есть и берёза, и липа, и дуб.

На то, чтобы обеспечить исполнение заказа человека в чёрном леса вполне хватит.

А пожар… Что ж, пожар — дело непредсказуемое, стихийное.

Сколько нынче по бору, несмотря на запреты в связи с летним сезоном повышенной пожароопасности, народу шастает — и грибники, и туристы. Один не затушенный окурочек, костерок, разведённый каким-нибудь недоумком на сухом, прогретом июльским солнцем торфянике — и вот, на тебе, возгорание!

А он, Степан Кузьмич, в шоколаде.

Причём Выводёров лично знал даже того недоумка, который окурочек не затушенный в Сухом логу бросить может. Или костерок развести.

Были у него свои, надёжные люди…

26

Надежда Игоревна Барановская с утра пребывала в дурном расположении духа.

Ибо, проснувшись по обыкновению спозаранку, в своей роскошно обставленной итальянской мебелью, но, увы, одинокой спальне, и, встав на напольные весы, обнаружила с ужасом, что прибавила в весе почти килограмм.

Что, при неукоснительном соблюдении ею в последние годы строжайшей диеты, наверняка обуславливалось излишним употреблением жидкости в эти жаркие дни.

А потому, несмотря на воцарившуюся в Колонном зале духоту и мучительную жажду, к бутылочке с минеральной водой, в отличие от прочих участников заседания, не притронулась. Сидела, окаменев, плотно сжав пересохшие губы, с омерзением ощущая, как из выбритых чисто подмышек стекают по телу струйки противного пота, и зорко наблюдала за происходящим вокруг.

Расположившаяся рядом с ней по ранжиру министр краевой культуры Валерия Евгеньевна Кобзарёва, самая молодая в региональном правительстве, и даже недавно ставшая мамой, родив на зависть прибывавшем преимущественно в бальзаковском возрасте товаркам, чудесного малыша, и нисколько при этом не располневшая, напротив, считала, что обилие жидкости полезно для организма. Омолаживает кожу. Препятствует появлению на лице ранних морщин.

А потому, раздражая Барановскую, то и дело прикасалась пухленькими губками к стаканчику с минеральной водой.

А в это время докладчик, пару раз для прочистки горла, приложившись к бутылочке, то и дело, утирая платком обильно выступавшую на лбу испарину, бубнил, склонившись низко над микрофоном и вперив взгляд в листок с текстом обоснования проекта постановления:

— Поскольку отдельные объекты федеральной с-собст… сти…, в соответствии с федеральным зак-кон… ством… мо… могут, э-э… перд… пердаваться в собстность э-э… субъектов Российской Федер… рации, а именно, краёв, облстей, м-му… муниц… пальных образований…

Его не слушал никто. Участники заседания, видимо, пообвыкшись в духоте, оживились заметно. Переговаривались между собой шепотом, то и дело брались за бутылочки, булькали минералкой.

Губернатор, вольготно откинувшись в кресле, обводил депутатов и приглашённых повеселевшим, даже шалым каким-то взглядом.

По-видимому, эта жара в Колонном зале подействовала на всех возбуждающе, — решила Надежда Игоревна.

А докладчик, вновь щедро смочив горло, жахнув полстакана воды, будто лыка уже не вязал:

— В-в-э… областной соб-с-сти… могут нах… ся… земельные участки… э-э… иные при… природные об… объекты. Исходя из выше… выше из… изложенного, с учётом п-пере… перечня природных об… объектов… включающих… уф-ф… ос… Ос! Ос? А-а… Ос-собо! Ос-собоохр… хр… хра… ранаяе… мые тер… тьфу, ритории… в собсность… Южно-Ура… уральской облсти м-может быть пер… редано гос… дарственное учрждение… нацио… национальный парк, име… именуемый в дальше… в дальнейшем… З-заповедный б-бор…

Наконец, мучительное чтение закончилось. Председатель комитета по вопросам экологии и природных ресурсов с облегчением отложил документ в сторону, и, торопливо налив себе полный стакан минералки, с наслаждением, большими глотками, так, что ульканье в его горле благодаря включенному микрофону, разнеслось по всему залу, выпил. Крякнул удовлетворённо, а потом вдруг в бессилии уронил голову на стол.

«Плохо ему, что ли? — встревожилась Барановская. — Может, инфаркт?!»

— Есть вопросы к докладчику? — строго поинтересовался спикер парламента.

Председатель экологического комитета встрепенулся к облегчению Надежды Игоревны, оторвал голову от стола, и выдал в микрофон молодецки:

— У ма-атросов нет вопросов! — и опять, стукнувшись лбом о стол, затих было. А потом по залу разнёсся усиленный динамиками явственный храп.

«Вот придурок! — с негодованием подумала вице-губернатор. — Он что, пьяным на заседание заявился, что ли? Это ж скандал!»

Однако настоящий скандал, как выяснилось позднее, был ещё впереди…

— Есть! — крикнул с места лидер фракции коммунистов депутат Новичков. — Есть вопросы! Точнее, у меня только один вопрос. Для чего вся эта затея с передачей Заповедного бора? В пояснительной записке к проекту постановления сказано, что с целью привлечения инвестиций в этот природный особо охраняемый объект. Для создания в нём полноценной рекреационной зоны, развития внутреннего туризма, и обеспечения в соответствии с этим дополнительных налоговых поступлений в бюджет области. Но это означает фактическую передачу бора в частные руки! — Произнося всё это, представитель оппозиции тоже заглядывал в бумажку. Судя по всему, текст его заявления был составлен заранее, проработан, согласован и утверждён на заседании фракции, как это было принято у коммунистов, и теперь их представитель лишь озвучивал мнение товарищей по партии.

— Вопрос понятен… — попробовал было урезонить выступающего председатель заксоба, однако лидер коммунистов только-только вошёл в раж, и уже рокотал во весь голос, не обращая внимания на замечания из президиума.

— В то же время мы в стране уже имеем грустный опыт передачи некогда всенародной собственности в частные руки! — обличающе крыл коммунист. — Нас уверяли в начале девяностых годов, что если приватизировать, передать частнику, акционерам, фабрики и заводы, сельскохозяйственные предприятия, они обретут новое дыхание, станут конкурентоспособными на внутренних и внешних рынках. Обещали, что новые эффективные собственники модернизируют производство, повысят благосостояние работающего персонала и населения страны в целом. А что мы имеем в итоге?

— У вас не вопрос, а выступление! — укорил Новичкова Горячев. — По регламенту заседания у нас сейчас следуют вопросы, и только потом — выступления в прениях…

Однако, оказавшийся в центре внимания многочисленной аудитории, да ещё под прицелом телекамер, коммунист не знал удержу.

— А потому, — дорвавшись до микрофона, торопился изложить позицию фракции коммунист, — мы уверены, что и Заповедный бор после передачи частному владельцу в конце концов постигнет та же судьба! Начнётся бесконтрольная вырубка леса, будет погублена уникальная экосистема…

— Отключите микрофон депутату Новичкову, — распорядился спикер, обращаясь к двум операторам, сидевшим здесь же, в углу зала, за пультом, управляющим электронной системой голосования.

Те мгновенно исполнили указание, и в ту же секунду, будто его придушили, сдавив беспощадно горло, голос коммуниста прервался, перешёл на невнятное, плохо различимое в просторном зале бормотание.

Однако с места вскочил вдруг другой представитель оппозиции — депутат от ЛДПР Стукалов с красным, блестящим от пота, будто только что из парной, лицом. Он гаркнул запальчиво, тыча пальцем в президиум, во всю лужёную глотку, так, что не потребовались динамики:

— Да они вконец область разворовали, растащили, теперь последнее норовят продать. То единственное, что у народа осталось пока: землю, реки, леса. И воздух, господа коррупционеры, воздух! Торгуйте им. А вырученные деньги пилите между своими!

Оживление, царившее до того в зале, сопровождавшееся характерным шумком, производимым чьим-то ёрзаньем в кресле, разговорами полушепотом, смешками, покашливанием и позёвыванием, бульканьем газированной минералки, льющейся в стаканы так часто, что бдительные чиновники из обслуги кое-где на столах меняли уже пустые бутылочки на полные, разом вдруг стихло.

Все испуганно посмотрели на губернатора.

Барановская тоже глянула на своего шефа тревожно. Обычно тот, по статусу обязанный присутствовать на заседаниях Законодательного собрания, если не удавалось, сославшись на уважительную причину, свинтить с этих тягомотных, многочасовых посиделок, подставив вместо себя первого зама Борькина, выполнявшего в областном правительстве представительскую роль этакого свадебного генерала, отмалчивался в президиуме.

Сверлил тяжёлым взглядом парламентариев, списки которых накануне избирательной компании, согласовывая, кому из них в конечном итоге и быть депутатом, утверждал самолично, хмыкал, подмечая наиболее говорливых, всем своим видом предупреждая: мол, погоди, сукин кот, я после с тобой разберусь, без лишних свидетелей и телекамер…

На этот раз, поскольку передача Заповедного бора в областную собственность была запланирована свыше, глава региона не мог пустить обсуждение этого важного вопроса на самотёк.

Понятно, что вопрос о целесообразности передачи бора обязательно заинтересовал бы доверенных, допущенных в Колонный зал журналистов. Развёрнутый ответ на него губернатор должен был дать по окончанию заседания в ходе традиционного «подхода к прессе». Текст ответа, набранный крупным, шестнадцатым шрифтом, чтобы Курганов мог прочесть его, не одевая очков, был составлен заранее и заботливо вложен в папочку губернатора всё той же предусмотрительной Барановской.

Однако что-то пошло не так, и отмалчиваться сейчас первому лицу области было никак нельзя. Но и полемизировать, вступать в свару с голоштанной оппозицией тоже было ниже губернаторского достоинства. А потому самое время раскрыть заветную папочку, достать заготовленный загодя ответ, и спокойно, по пунктам, не теряя лица, не опускаясь до взаимных упрёков и оскорблений, озвучить доводы, свидетельствующие о необходимости передачи реликтового лесного массива из федеральной в региональную собственность.

Что, к удовлетворению Надежды Игоревны, Курганов и сделал.

Он пошарил в папочке, достал нужный листок, склонился к сидевшему по правую руку Горячеву, что-то шепнул на ухо. Тот, с готовностью согнув стебелёк микрофона, приблизив губы к поролоновой бомбошке, торжественно объявил:

— Слово предоставляется губернатору Южно-Уральской области Александру Борисовичу Курганову!

Журналисты, до того дремавшие на приставных стульчиках на балконе и на задах партера с блокнотами на коленях, проснулись мигом, клюнули кончиками авторучек в чистые листы, операторы, топтавшиеся отрешённо возле штативов, разом припали к окулярам видеокамер, наводя объективы на главу региона.

В принципе, сейчас от Курганова требовалось немного: не мудрствуя лукаво, прочитать с выражением заготовленный текст, не запинаясь и не поря отсебятины, сопровождавшейся обыкновенно нечленораздельным «эканьем» и «мыканьем», что с губернатором частенько случалось, однако что-то в выражении лица шефа насторожило Надежду Игоревну.

Ахнув одним глотком полстакана воды, он глянул мельком в листок, усмехнулся недобро, и отложил его в сторону.

Значит, будет говорить от себя, своими словами.

У Барановской ёкнуло сердце.

И, оказалось, не зря.

— Тут некоторые нищеброды, которых мы на помойке нашли, от грязи отмыли, рядом с собой в Колонном зале в кресла мягкие усадили, министерские зарплаты определили, теперь нам же ещё и козьи морды строят. Интересуются: зачем передавать Заповедный бор в собственность области? — выдал без запинки, на одном дыхании, губернатор. — Почему? Да по кочану! Вам же, оппозиции, чем хуже дела у нас обстоят, тем лучше! Визжите на всех углах — дескать, Курганов экономику края разрушил, развёл безработицу. Что Южно-Уральская область по оттоку населения в другие регионы — в России на первом месте. А когда мы реальные инвестиционные проекты начинаем внедрять — ту же добычу нефти, или, вот как сейчас, превращение этого вашего бора занюханного в рекреационную зону для развития внешнего и внутреннего туризма, что означает создание дополнительных рабочих мест для сельского населения — первыми орать начинаете: «Ах, природа! Ах, экология!». Чуханы!

Зал охнул. А потом взорвался негодованием.

Депутаты проправительственной фракции аплодировали шумно, хохотали мстительно, тыча пальцем в редких представителей оппозиции, кричали: «Вон! Удалить их из зала! Отобрать депутатский мандат!»… Кто-то даже свистнул заливисто.

Однако и «оппозиционеры» не отмалчивались. Размахивали грозно кулаками, рвали стебельки отключенных микрофонов, вопили в них, брызгая слюной, — багровые от ярости, что-то неразборчивое… Слышнее других были вопли элдэпээровца Стукалова:

— Ворюги! Всех в Сибирь! На Колыму!

— От… Отключить микр… крофон депутату С-стукалову! — крикнул из президиума спикер.

— Не выйдет! — орал элдэпээровец, — будет ещё всякая губернаторская подстилка мне рот затыкать!

Барановская, вскочив с места, подлетела к сидевшей поодаль начальнице орготдела заксоба Скрынниковой, закричала ей в ухо, стремясь перекрыть всеобщий ор и гвалт:

— Ты чего расселась, твою мать?! Быстро — журналистов в шею из зала! Очистить балкон от всякой шпаны! — И сама, не дожидаясь, пока расчухается отвечающая за порядок в зале чиновница, бросилась к пульту управления электронной системы голосования: — Выключить микрофоны! Прервать прямую трансляцию!

Оказалось, однако, что её приказ обращён в никуда.

Один оператор валялся без чувств под столом, сжимая в руках порожнюю бутылочку минералки, другого и вовсе небыло.

В это время в президиуме нетвёрдо, пошатываясь, поднялся Горячев.

— Д-друзья! Д-друзья! Давайте б-будем поллитр… поллитр… корректными!

Но его не слушал никто.

Журналистская братия, едва ли не подталкиваемая в спину дежурными по залу — мелкими клерками, с недоумением пожимая плечами, нестройной толпой покидала зал.

Так же шерстили, прогоняя с насиженных мест, всех, устроившихся на балконе.

Барановская обратила свой взор на президиум. Губернатор, откинувшись на спинку кресла, обозревал зал весёлыми, шальными глазами. Казалось, что всё происходящее его забавляет. Главный федеральный инспектор, держась прямо, вытянувшись, как каргалинская верста, сидел смирно, сжимая в руке недопитый стакан, и только вращал удивлённо глазами — словно обладающий стробоскопическим зрением хамелеон, в противоположные стороны разом.

Горячев рыдал, размазывая по щекам слёзы, и обиженно всхлипывая во включенный микрофон:

— Меня на заводе так ув-ва-жали… Я там, м-между прочим, двадцать лет на доске по… по-о-чёта висе-е-ел…

Обстановку несколько разрядила министр культуры Валерия Евгеньева Кобзарёва.

— Мужики! — задорно крикнула она с места. — Ну, вас на фиг, с вашей политикой! Давайте лучше споём!

И затянула своим сильным, хорошо поставленным меццо-сопрано, перекрывая всеобщий шум, прочувственно, так, что сердца присутствующих захолонуло:

— До-олго бу-удет Карелия сни-иться,

Будет сниться с этих пор…

О-о-строконечных елей ресницы,

Над голубыми глазами о-о-зё-ор!

Зал подхватил вразнобой, нестройно.

Губернатор встал во весь рост, и рявкнул без микрофона так, что стало ясно, кто в этом доме хозяин:

— Прекратить базар! Слушать меня! Всем налить!

Барановская, бессильно опустившись в чьё-то пустующее кресло, схватилась за голову.

Внеочередное заседание Законодательного собрания Южно-Уральской области непостижимым образом перерастало в грандиозную пьянку.

27

Вечером того же дня Глеб Сергеевич узнал с удовлетворением из выпуска новостей, что внеочередное заседание регионального парламента признано несостоявшимся по техническим причинам — из-за сильной жары, установившейся по всему Южному Уралу, в Колонном зале Дома Советов перегрелась и вышла из строя электронная система голосования.

Посчитав свою миссию в городе на данном этапе завершённой, гости засобирались домой.

Причём, если Василиса Митрофановна, Яков с Потапычем намеревались отправиться восвояси рано утром, зафрахтовав для этих целей «Газель», то бабе Ягоде надлежало стартовать в своей ступе, дабы не привлекать стороннего внимания к необычному летательному аппарату, уже нынешней ночью.

Накануне днём Дымокуров изрядно побегал, сопровождая тётушек по магазинам женского платья, бутикам с бижутерией и косметикой, и даже в парикмахерский салон, где сёстры застряли особо надолго.

Возвратились в квартиру, когда смеркалось уже, нагруженные набитыми разным шмотьём: полиэтиленовыми пакетами, коробками с обувью и дамскими шляпками.

А баба Ягода, едва переступив порог, не выдержала, и, поддёрнув юбку, хвастливо показала племяннику отмытую добела ступню с ровненькими, подточенными и вызолоченными ногтями:

— Во, видал? Педи… педикулёз? Нет, не педикулёз называется… Педе…

— …раст! — хмуро подсказал Яков.

— Ну, так, кажется… — неуверенно согласилась старушка.

— Охальник! — с укоризной глянула на бородатого племянника Василиса Митрофановна. И напомнила сестре: — Педикюр!

— Да хоть птеродакль! — отмахнулась та. — Главное, красиво! Я и лака для ногтей себе вот, впрок, прикупила, — продемонстрировала она Глебу Сергеевичу горсть разноцветных пузырьков. — И красненький, и золотой, и даже зелёненький… Василисе тоже ногти и на ногах, и на руках намазали… Вась, покажи!

Но та, неожиданно смутившись, зарделась, словно девчонка, пробормотала сконфуженно:

— Да ладно тебе…

А Яков сплюнул в сердцах:

— Тьфу! Бабы есть бабы! Даже если одна из них — баба Яга!

Как ни странно, но почему-то именно от этой сцены сердце отставного чиновника захолонуло, и он заявил решительно:

— Я с вами поеду. Чего мне одному здесь, в четырёх стенах, куковать? Если вы, конечно, не возражаете…

— Конечно, не возражаем! — подхватила радостно баба Ягода. — Ты только одежонку тёплую прихвати. Лето красное быстро пройдёт. Не успеешь оглянуться — ан зима уж катит в глаза, с морозами да метелями!

А Василиса Митрофановна проницательно улыбнулась:

— А я всё ждала, когда ты об этом скажешь. Хотела предложить — да, чаяла, Глебушка наш сам до того додумается…

В этот раз Глеб Сергеевич собирался в дорогу основательно, понимая подспудно, что вернётся в эту квартиру нескоро. Сложил в горку одежду на все сезоны, даже дублёнку, тёплые, на меху, ботинки и норковую шапку-«обманку» прихватил — вышло два чемодана.

На прощанье подарил комнатные цветы — чайную розу, герань и кактус в пластиковых горшочках Хусаину Ивановичу.

— Ну, как свадьба прошла? — вскользь поинтересовался тот.

Поскольку стараниями Барановской, по поводу истиной причины срыва заседания Законодательного собрания в средства массовой информации не просочилось ни слова, Дымокуров с лёгким сердцем показал большой палец соседу:

— На высшем уровне! Повеселились на славу!

С наступлением ночи баба Ягода, предварительно загрузив ступу кое-какими вещами, гостинцами для Еремея Горыныча, братьев-близнецов и Марии, стартовала с балкона удачно, не побеспокоив соседей, и бесшумно взмыв в непроглядно-чёрное, беззвёздное из-за хронического смога в городе, небо.

…Со странным чувством покидал на следующий день Дымокуров свою квартиру, где после развода с женой прожил в умиротворяющем одиночестве почти четверть века.

У него зародилась и окрепла твёрдая уверенность в том, что расстаётся он со своим комфортным жилищем очень надолго, если не навсегда. И что страницы его предыдущего существования на белом свете дописаны до конца, перевернуты безвозвратно, и пришло время начинать новую главу, содержание которой он пока совершенно не представлял.

Однако, как ни странно, эта неизвестность не тяготила, не тревожила Глеба Сергеевича. Наоборот, возбуждала приятно сознанием того, что в шестьдесят три года жизнь вовсе не кончилась, обещала новые, волнующие, будоражащие воображения впечатления и события.

А это, согласитесь, совсем не то, нежели унылое пенсионное «дожитие» под присмотром органов социального обеспечения престарелых и инвалидов!

Ветер странствий, как принято писать в романах, свежий и ободряющий, ворвался в его квартирёшку несколько дней назад через балконную дверь вместе с бесстрашной лётчицей — бабой Ягодой. Подхватил, понёс отставного чиновника в синею, пахнущую прелой хвоей и грибной сыростью, лесную даль, прочь из душного, провонявшего выхлопными газами, перенаселённого и постылого, города!

В родовое имение Глеб Сергеевич с родственниками отправился рано утром, едва рассвело.

Водитель заказанной по этому случаю «Газели», разглядев огромного медведя в числе пассажиров, тяжко вздохнув, промолчал — всяких, судя по всему, навидался клиентов.

Василису Митрофановну, как матрону почтенного возраста, усадили впереди, рядом с шофёром.

Глеб Сергеевич, Яков с Потапычем разместились в салоне, заставив пространство между сиденьями дорожным скарбом: чемоданами Дымокурова, сумками с обновами тётушек и даже ящиком с новым электронасосом для перекачки воды из колодца, купленным по наказу Еремея Горыныча.

Потапыч, тоже не оставшийся без подарка — для него был приобретён целый мешок импортного, высококалорийного и витаминизированного собачьего корма, дремал всю дорогу, положив голову Якову на колени.

Ехали молча, думая каждый о своём.

Глеб Сергеевич, например, с неожиданным для себя, едва сдерживаемым ликованием и азартом, размышлял о том, что очередную схватку за сохранность Заповедного бора они, похоже, и на этот раз выиграли. Надолго ли? С учётом неторопливости и неповоротливости государственной административной системы, возможно, на несколько лет. А там, глядишь, и усадьбу в реликтовом лесном массиве с помощью ловких адвокатов узаконят, и жизнь в ней потянется так же неторопливо, как и прежде, ещё долгие годы… Насколько долгие? Может быть, целый век. А может, тысячелетие…

Впрочем, так далеко Дымокуров, с учётом своего пенсионного возраста, не заглядывал…

Неожиданно он вспомнил, что, собираясь, не захватил с собой никакие лекарства. Ни прописанных доктором таблеток от повышенного артериального давления, ни сердечных капель — «Корвалол». Пузырёк с ними так и остался стоять на прикроватной тумбочке в спальной.

Более того, за всё время пребывания в его доме гостей, находясь в хлопотах, Глеб Сергеевич не пил вообще никаких лекарств. И чувствовал себя, несмотря на усталость, постоянную нервотрёпку и круговерть последних дней, вполне удовлетворительно.

…Бор встретил подуставших путешественников долгожданной тишиной и прохладой. Когда «Газель», миновав сомлевшее, разнежившееся под полуденным зноем село Колобродово, нырнула на узкую грунтовую дорогу, петляющую под сенью вековых сосен, пассажиры повеселели. Даже Потапыч проснулся, и закрутил башкой, щенячьим повизгиванием встречая родные места.

На площадке перед усадьбой все шумно выгрузились, выволокли из салона чемоданы, ящики, сумки.

Водитель, отказавшись от радушного предложения отобедать, заторопился обратно, в областной центр, где его, конечно же, ждали неотложные дела и пустопорожняя беготня в беличьем колесе, которую так ловко умеет устраивать для своих обитателей любой мегаполис.

Рассчитавшись за поездку, Глеб Сергеевич на прощанье посмотрел на него с сожалением.

Встречала путников вся оставшаяся в имении «на хозяйстве» дворня: Еремей Горыныч с Марией, Семён с Соломоном, отпущенные после задушевной беседы домоправителя с полицейским полковником, баба Ягода, благополучно приземлившаяся в родных пенатах накануне ночью, и успевшая, судя по всему, поведать домочадцам о приключениях в городе.

Даже Потапыча, шуганувшего квартирного вора, встречали как героя, и Мария, против обыкновения, хлебосольно, поднесла ему здесь же, во дворе, ведёрную лохань овсяной каши на свином сале, присовокупив к ней отварную баранью лопатку с изрядным куском мяса.

Путешественников тоже ждал праздничный обед. Просторный стол ломился от яств.

Глеб Сергеевич, которого усадили как бы во главе застолья, в торце, напротив Василисы Митрофановны, конфузился, как блудный сын, раскаявшийся и вернувшийся после долгих мытарств, и выглядел именинником.

Спустя пару часов, отяжелевший от обильной трапезы, слегка пьяненький, он, искренне счастливый состоявшимся возвращением, вновь обретённой большой и дружной семьёй, отправился в сопровождении Еремея Горыныча восвояси.

Для постоянного проживания ему предложили на выбор две комнаты. Одна — рядом с домоправителем, выходящая окнами на «задний двор», на огород, за которым стеной поднимался бор.

Другая — в мансарде, под крышей, куда вела крутая, красного дерева, резная лесенка, с видом на подъездную площадку к имению.

Глеб Сергеевич, не колеблясь, выбрал мансарду.

Здесь, под скошенным по углам, обшитым тёсаной липовой доской потолком, располагалась односпальная солдатская койка с жёстким пружинным матрацем и платяной шкаф. У круглого, как корабельный иллюминатор, окна, — письменный стол старинной работы, обшитый зелёным, с пятнами от позабытых ныне чернил, сукном.

Во многом из-за такого занятного окна, напоминавшего иллюминатор в каюте океанского лайнера, Дымокуров и остановил свой выбор на этом жилище.

Сидя за письменным столом, можно было обозревать окрестности — площадку перед парадным крыльцом господского дома, далее — частокол исполинских сосен и дорогу, пролегающую меж ними. Ту самую, что и привела отставного чиновника, в конце концов, в этот зелёный рай…

Кроме уже упомянутой мебели, в углу комнатки высился рукомойник — этакий «Мойдодыр» в виде шкафчика на ножках с плоским баком для воды, полочкой для мыла и пасты, зубной щётки сверху, раковиной из нержавейки и пустым ведром для слива внизу, за дверцей.

Хотя в мансарде, по заверениям Еремея Горыныча и зимой было довольно тепло, на выходе из комнаты, у самой двери, была установлена пузатая печурка чугунного литья с оцинкованной трубой, выходившей куда-то под крышу.

Глеб Сергеевич сразу же представил, как будет топить её долгими зимними вечерами, постреливающими от жара сосновыми полешками, сидя на приставленной рядом, судя по всему, для этих самых целей, низенькой табуреточки, прикрытой подушечкой, сшитой из старого стёганого ватника. Смотреть при этом пристально в огненное нутро, помешивать кочергой пышущие жаром угольки, и думать о чём-то серьёзном, основательном, вечном…

Вечером, когда солнце утонуло где-то в дебрях Заповедного бора, а Дымокуров даже задремал на часок поверх суконного одеяла, не разбирая постели, в дверь его комнатки постучала Василиса Митрофановна и предложила погулять перед ужином по окрестностям.

Глеб Сергеевич следуя за тётушкой, спустился по лесенки из своей «каюты», вышел во двор.

Василиса Митрофановна переоделась на походный лад — в брюки цвета хаки, той же окраски ветровку, перетянула лоб зелёной косынкой — банданой. На ногах у неё были кроссовки — новые, купленные давеча в городе.

— Господи, хорошо-то как! — воскликнула тётушка после того, как углубилась с племянником по широкой тропе, подсвеченной полной, сияющей добродушно в эту пору луной, в чащу бора. — Прямо дышать полной грудью хочется. Всю гадость, что на городских улицах в лёгких осела, вычистить! И как ты столько лет в этом бедламе прожил?!

— Не я один… — пожал плечами отставной чиновник. — Миллиарды людей, почитай, большинство человечества, нынче в городах проживают!

— Оттого-то и все напасти, — заметила Василиса Митрофановна. — Оторвались от природы, в искусственно созданной среде живут — вроде обитателей зоопарка, в вольере, за прочной решёткой. Ну, или за стеклом, как в аквариуме или террариуме… впору с ума сойти! Да и сходят…

— А ещё болеют, — хмыкнул Глеб Сергеевич, — и, как некоторые, по три тысячи лет не живут…

— А чего ж не жить долго, пребывая в ладу с собой и окружающим миром? — пожала плечами тётушка. — Я надеюсь, что на этот раз ты, Глебушка, сделал сознательный выбор. Вот, подожди, через недельку-другую в наш ритм втянешься. Вставать и ложиться не по часам, а по солнышку, месяцы отсчитывать по фазам луны, а не как вы — от зарплаты до зарплаты. Календарь вести по временам года. А не от отпуска до отпуска. Вы, гомо сапиенсы, вечно спешите. Торопитесь повзрослеть, вырасти. Школу закончить. В институт поступить. Жениться. Доработать до пенсии. Бежите, мчитесь со всех ног — вроде бы жить — а на самом деле, всё ближе к смерти…

Дымокуров, много думавший в последние дни примерно о том же, согласился с тётушкой:

— Мне, конечно, нелегко было сразу, просто на веру принять вашу… э-э… реальность, — признался он. — А потом я прочёл в интернете множество научных и не очень, статей, о разных видах человеческих особей, появлявшихся в разное время на нашей планете. И почему бы не допустить, что хотя бы одна из них, отличная от гомо сапиенса, сохранилась, и существует, до сей поры? Если отбросить всяческую ерунду о сошествии инопланетян, их экспериментах по культивированию человека разумного, то всё выглядит довольно убедительно. Без мистики и чудес.

Тётушка глянула на племянника искоса, улыбнулась.

— Да уж, с чудесами у нас напряжёнка. Всё больше руками да горбом работать приходится, хлеб насущный для пропитания добывать. Никаких волшебных палочек, никаких тебе: «По щучьему велению, по моему хотению…». Мотыгу, топор в руки, и вперёд…

— Рукотворные чудеса! — согласился Глеб Сергеевич, и хмыкнул, вспомнив такой «чудесный» для Заповедного бора итог заседания областного парламента.

— А что касается твоего скепсиса в отношении инопланетян… — продолжила Василиса Митрофановна, — вот, представь себе: существует где-то в безбрежных просторах океана затерянный остров. Но это для нас, для современной цивилизации, он затерянный. А дикари, обитающие на острове, даже не подозревают о нашем с тобой, Глебушка, всей цивилизации современной, существовании. Живут в своё удовольствие. Добывают огонь трением, бьют острогой с каменным наконечником рыбу, и в штиль даже отплывают на утлых плотиках, из тростника связанных, на пару сотен метров от берега, оставляя его в пределах видимости. И посему эти островитяне считают себя очень продвинутыми, умными, изобретательными и отважными…

Дымокуров слушал внимательно, уже поняв, к чему клонит его премудрая тётушка.

А та рассуждала вслух:

— Иногда, в хорошую погоду, самые зоркие из дикарей могут разглядеть где-то далеко на горизонте, другую землю. До которой им на убогих плотиках, конечно же, никогда не добраться. А потому островитяне могут только фантазировать о тех недостижимых для них краях и их обитателях. И полагать, что если даже на тех далёких землях и живут какие-то люди, то, во-первых, до нашего острова им ни в жизнь не добраться. А, во-вторых, если такое маловероятное событие когда-нибудь и произойдёт, вооружённое до зубов каменными топорами, кремниевыми ножами, и даже новейшим изобретением — луками со стрелами, племя, легко отобьет любоё нашествие. И, за отсутствием общего врага, дикари на острове мордуются регулярно между собой, меряются писунами, бесконечно выясняя, кто из них сильнее, длиннее, а стало быть, и главнее…

Глеб Сергеевич внимал саркастическим рассуждениям Василисы Митрофановны, и от души веселился.

А тётушка вещала невозмутимо:

— Иногда мимо острова проплывают океанские лайнеры, в небе наблюдаются самолёты, однако наши аборигены считают эти явления миражами. Или чем-то вроде бесплотных духов. Ибо, по их разумению, подобные объекты никак не могут быть творением рук человеческих. И уж тем более, невдомёк бедным и наивным дикарям, что существует где-то такое оружие, как автоматы «Калашникова», пушки, танки и даже межконтинентальные баллистические ракеты… Тебе, Глебушка, эти островитяне человечество в целом не напоминают?

Отставной чиновник застыл на тропе:

— То есть, вы хотите сказать… инопланетяне, то есть, жизнь в Космосе существует?!

Василиса Митрофановна в ответ лишь потаённо хмыкнула, пояснила туманно:

— Сам увидишь… когда-нибудь.

И пошла дальше, постукивая о землю посохом.

Глеб Сергеевич, старательно перешагивая через упавшие ветки и пучившиеся из-под песчаной почвы корни, поспевал следом.

— И всё-таки, — после некоторой паузы продолжил он разговор, — мне непонятна до конца ваша… ну, то есть наша теперь, смею надеяться, функция. Предназначение, так сказать. Бор вот этот вот защищать? Дело, конечно, благородное, но уж больно… э-э… мелковатое перед лицом вечности.

Тётушка вместо ответа остановилась вдруг, посмотрела вверх, в неразличимые за кронами сосен небеса, потом оглянулась вокруг:

— Ты вот, Глебушка, сейчас по этой тропке вполне уверенно радом со мною ступаешь, не споткнулся ни разу…

— Так под ноги смотрю, — пожал Дымокуров плечами.

— А луна между тем давно скрылась, и здесь, в чаще бора, темно, хоть глаз выколи…

— Как так? — удивился отставной чиновник. — Я же отчётливо вижу. И тропу, и коряги, что под ноги время от времени попадаются…

— А означает это, дорогой племянничек, что генетическая трансформация твоя уже началась. За сердце ты уже, как я заметила, не хватаешься. Теперь вот способность видеть в кромешной тьме приобрёл…

Отставного чиновника словно палой шишкой по темени вдруг пристукнуло. А ведь и в самом деле, чёрт побери! Луны-то и впрямь не видать. А лес перед ним — как на ладони. Ну, может, картинка затуманена слегка, зеленоватым отсвечивает, словно он в прибор ночного видения обозревает окрестности…

— И впрямь… очуметь! — со смешенным чувством восторга и страха воскликнул он.

— То ли ещё будет… — загадочно пообещала тётушка, чем окончательно смутила племянника.

В кого он, в конце концов, э-э… трансформируется? В монстра?!

— Не переживай, — успокоила, угадав его мысленные опасения, Василиса Митрофановна. — Я же обещала, что под влиянием здешних мест в тебе дремавшие до поры, наши, наследственные, гены проснуться. Организм кое-какие дополнительные способности приобретёт. От старых болезней избавишься… А то как же тебе, хворому-то, три тысячи лет рядом с нами прожить?

— Но для чего? — стоял на своём Дымокуров.

Тётушка сдалась, призналась со вздохом:

— Мы, Глебушка, Хранители. Именно так, с большой буквы. Много тысячелетий назад, видя, в каком направлении развивается ваша, гомо сапиенсов, цивилизация, и не в силах противостоять её агрессивному напору, мы поставили перед собой цель сохранить хотя бы то, что оставалось. Природу, животный мир, знания…

— Знания?

— Да, знания. Будучи старше человечества на несколько сотен тысяч лет, живя на протяжении многих веков в ладу с природой, мы не калечили планету, стремясь подладить её под себя, перестроить. Или, как люди выражаются, покорить. И все эти сотни тысяч лет мы думали. И кое до чего, поверь мне на слово, додумались. То, что ты видел здесь — ступка летающая, клубочек-навигатор у бабы Ягоды, посох мой вот этот вот, — покачала она своей неразлучной тростью с серебряным набалдашником перед носом племянника, — позволяющий энергию мысли с силовыми электромагнитными волнами Земли воссоединять, концентрировать и усиливать… Да ещё много чего, у Хранителей в разных местах по планете рассредоточенных и оберегаемых нами тщательно… Однако человечество недостойно пока этих знаний. А потому мы храним их, сберегаем в тайных, недоступных местах…

— И много вас… нас, таких?

— Мало, — скорбно призналась тётушка. — Совсем мало осталось. Большинство погибли в неравной схватке за сбережение планеты. Нас и на крестах распинали, и на кострах сжигали, и, как врагов государства, расстреливали… Мы вот, община наша, здесь, в бору, и ещё несколько таких же в разных странах мира… И Заповедный бор этот, Глебушка, для нас вроде окопа на последней линии обороны. И мы его, даже если поляжем здесь все, до единого, не сдадим…

28

Сразу же после скандального заседания Законодательного собрания, на котором так и небыло принято обращение к главе государства по поводу передачи Заповедного бора в областную собственность, губернатора вызвали в Москву.

В Кремль, на встречу с Президентом России.

И хотя звонок из столицы с настойчивым приглашением, отказаться от которого было немыслимо, прозвучал накануне поздно вечером, а вылетал Курганов первым же авиарейсом «Южно-Уральск — Москва» в пять часов утра по местному времени, никого не известив о том, кроме Барановской, и отключив все имеющиеся у него мобильные телефоны, весь Дом Советов к началу рабочего дня, к девяти ноль-ноль, знал уже об этом тревожном факте.

Более того, искушенные во внутренней политике клерки сразу же решили, что губернатора вызвали для того, чтобы снять.

О, какая нервозность и дрожь охватила едва ли не поголовно всех обитателей домсоветовских этажей!

Сразу припомнилось вдруг, как недавно, всего-то восемь лет назад, триумфально входила команда вновь назначенного губернатора в главное административное здание области.

Как беспощадно, с мстительно-презрительной ухмылкой победителей, вышвыривали из кабинетов членов команды прежнего главы области, зачищая от них региональные министерства и ведомства, беспощадно, почти поголовно, вплоть до уборщиц, этаж за этажом, освобождая для себя, своих ставленников, жизненное пространство.

Как азартно делили должности, подбирали помощников, непременно из числа своих, проверенных, ни мало не заботясь об уровне их деловых и профессиональных качеств.

Главный критерий — преданность и надёжность, а ещё — способность лизнуть вышестоящее начальство так, чтобы оно сомлело от удовольствия…

А профессионализм… Что ж, давно известно, что не боги горшки обжигают. Тем более, что горшков было много, казалось, нескончаемое количество, и по поводу того, что в итоге неумелого обращения изрядное их число оказалось разбитым — никто особо не заморачивался. И черепков не считал.

Годы при власти миновали удивительно быстро, мгновенно почти, и теперь Дом Советов гудел, как растревоженный улей, чиновники суетились, мельтешили, перепархивали из кабинета в кабинет, шептались меж собой, страшась и не веря — неужели это всё? Неужто — конец?!

Конец огромным зарплатам, спецобслуживанию, служебному автотранспорту по первому требованию?

Конец щедрым подношениям, которые стекались со всех сторон, и складывались у их ног — ног победителей? И часто — даже не за какую-то конкретную услугу, протекцию. А — просто так, из боязни и уважения, из благоговейного трепета перед ними, за общее покровительство…

Конец подобострастным поклонам и заискивающим улыбкам всех нижестоящих?

В том, что вновь назначенный вместо Курганова губернатор поступит с его окружением так же беспощадно, как и они в своё время с предшественниками, сомнений ни у кого из клерков не вызывало.

Поскольку подобные «команды», состоящие исключительно из «своих», были сформированы ныне по всей России, занять подходящую должность, перебравшись, к примеру, в другой регион, для чиновников вышедшей в тираж администрации оказывалось недостижимо.

Ах, если бы можно было угадать, предвидеть, кто будет следующим! Подсуетится, подластится, переметнуться… Увы. Кадровая политика президента страны оставалась непредсказуемой, решения о назначениях глав регионов принимались в глубокой тайне, где-то в кабинетах кремлёвской администрации, и просчитать их небыло никакой возможности.

А ешё, понимая, что после официального объявления отставки счёт времени пребывания в нынешних должностях у членов губернаторской команды пойдёт на часы, нужно было в эту краткую пору экстренно доделать недоделанное, обстряпать недостряпанное, разворовать недоразворованное, кое-где обрубить концы, или спрятать их в воду…

Вот почему на фоне всеобщего уныния и подавленности на всех пяти этажах Дома Советов ощущалась и лихорадочная, нервическая суета.

Больше всего опасались ареста вызванного в столицу главы региона. В новейшей истории подобное случалось не раз. Ибо все понимали — есть за что. Потому что нынешняя система власти выстроена так, что выжить в ней, не будучи вписанным в некие «схемы», в значительной части противозаконные, просто нельзя.

А тогда волны уголовного расследования пойдут вглубь и вширь, то могут захлестнуть и потопить любого. Поскольку кто сегодня, пребывая в высоких кабинетах, в больших чинах, да без греха?!

Согласитесь, было от чего прийти в уныние и отчаянье теперешним обитателям Дома Советов!

В таком вот подавленно-раздражённом настроении застал утром на рабочем месте вице-губернатора Барановскую пожаловавший вдруг некстати с визитом Люций Гемулович.

Первой же мыслью, промелькнувшей в гладко причёсанной головке Надежды Игоревны в тот миг, когда незваный гость, по обыкновению, замявшись на пороге кабинета, поинтересовался смиренно: «Можно?», было — рявкнуть на него в сердцах категоричное: «Не-ет!».

Ей сейчас ещё только общения с этим красноглазым гомиком не хватало!

Однако, будучи человеком выдержанным, привыкшим скрывать истинные эмоции, чиновница растянула губы в вымученной улыбке:

— Да Господи! Да, конечно же! Как я рада вас видеть!

Шагнув за порог, гость, так ни разу и не сменивший, на памяти Барановской, своего траурного одеяния, мигом утратил покорную вежливость.

Вошёл стремительно, так, что полы чёрного плаща взвились, рывком отодвинул кресло от приставного столика, и, небрежно пожав холёную ручку хозяйки кабинета, без приглашения удрюпался на мягкое сиденье с весьма решительным видом. Снял пасторскую шляпу, водрузил её бережно, полями вниз, на полированную столешницу.

А потом, уставившись слепо на собеседницу зеркальными линзами солнцезащитных очков, поинтересовался развязно:

— Ну что, разлюбезная Надежда Игоревна? Как в одной народной песенке поётся, недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал?

Барановскую, давно отвыкшую от разговора с ней в таком тоне, и терпевшей хамство лишь от своего главного работодателя — губернатора, аж передёрнуло всю. Кровь прилила к щекам, ярость комом встала у горла.

Однако она вовремя вспомнила, что перед ней не кто-нибудь, а советник полпреда Президента, а это, согласитесь, не хухры-мухры.

А потому она сдержала себя, окаменев лицом, повела неопределённо плечами:

— Даже не понимаю, о чём это вы…

А гость, не сводя с неё страшных зеркальных глаз, принялся развивать свою мысль, выговаривая каждое слово тщательно, размеренно, неторопливо, будто гвозди в крышку гроба вбивал:

— Вообще-то, недолго — это как посмотреть. Фрайер танцевал целых восемь лет, и вы с ним в обнимку. За это время экономика Южно-Уральской области упала на четверть, безработица выросла вдвое, ежегодный отток населения, перебирающегося в другие края в поисках лучшей доли, достигает ста тысяч человек. Агропромышленный комплекс практически полностью разрушен, основные продукты питания — муку, мясо, молоко, картофель, завозятся к вам преимущественно из других регионов. Какое уж тут импортозамещение, какая продовольственная безопасность?!

Надежда Игоревна внимала визитёру с застывшим, словно профиль древнегреческой богини на мраморной гемме, лицом.

— Конечно, манипулируя статистическими данными, вы сохраняли видимость благополучия на вверенной вам в управление территории, — продолжал меж тем Люций Гемулович. — Более того, вы со своим фрайером-губернатором танцевали так самозабвенно, что завалили важнейшее поручение федерального центра — передачу в областную собственность Заповедного бора. Не говоря уже о повальной пьянке, устроенной вами на заседании Законодательного собрания. Это вообще что-то новенькое, невиданное прежде в истории постсоветской России!

Барановская, не прерывая и не оправдываясь, слушала внимательно, покусывая пухлую губку, а гость в чёрном резал правду-матку, с которой, как ни крути, приходилось соглашаться.

— Завтра… нет, вероятнее всего, послезавтра, когда официально, по всем информационным каналам, будет объявлено об отставке губернатора Южно-Уральской области, и молите бога, что бы ни с формулировкой «за утрату доверия», президент назначит нового исполняющего обязанности главы региона. Не исключено, что того же депутата Государственной думы Карасонова. А что? Он молодой технократ, вхож в высшие круги власти. А ведь вы ему, углядев в нём главного конкурента Курганова на выборах губернатора несколько лет назад, изрядно крови попортили! Угадайте с первого раза, как этот Карасонов, вступив в должность, лично с вами поступит?

Надежда Игоревна, найдя в себе силы, гордо вскинула подбородок, усмехнулась высокомерно — мол, тоже мне, напугали! Не пропаду!

Однако улыбка вышла какой-то кривой, жалкой, да и губы подрагивали предательски, а в уголках глаз блеснули скатившиеся некстати слезинки.

А Люций Гемулович добивал вице-губернатора беспощадно:

— Вас не просто вышибут в два счёта из этого мягкого, согретого теплом вашего жаркого тела, кресла. С большой долей вероятности, против вас возбудят ещё и уголовные дела. Сами понимаете — был бы человек, а статья найдётся! А дальше, — увлечённо блестя очками, вещал советник полпреда, — получив соответствующую команду, «силовики» вцепятся намертво. Начнутся повальные обыски и у вас дома, и прежде всего вот здесь, на рабочем месте. Выемка документов, изъятие опечатанных компьютеров. Следователи в самые первые дни, когда свежи ещё будут воспоминания о вашем прежнем статусе, начнут разговаривать с вами вежливо. Потом, со временем, всё резче и резче. И однажды, после очередного допроса, вас выведут из кабинета следователя уже в наручниках. Отвезут в автозаке, в зарешеченной клетке, в следственный изолятор. И водворят в одну камеру со старыми зечками, татуированным отребьем, с нарушенной в результате многолетней изоляции от мужского общества сексуальной ориентацией…

Помолчав, и дав возможность вице-губернатору во всей полноте представить картину грядущего грехопадения, завершил монолог совсем уж безжалостно:

— Таким образом, вы, Надежда Игоревна, словно боевой конь почившего в бозе полководца, будете похоронены ритуально в одной могиле со своим визави-губернатором. Вчерашние лизоблюды, стремясь потрафить новому начальству, нанесут на эту братскую могилу много мусора. И никакой ветер истории никогда не развеет его!

И тут Барановская не сдержалась всё-таки, стукнула по столу кулачком, побелев от гнева лицом:

— Вы… вы что себе позволяете?! Что за ахинею вы мне плетёте?! Про арест, сокамерниц нетрадиционной ориентации… Сам, твою мать, педрила несчастный!

Однако Люций Гемулович на вспышку собеседницы отреагировал неожиданным образом.

Он захохотал — мелким, квакающим, но искренним смехом. Хохотал так, что голова его затряслась, запрыгала на затылке седая косичка, зеркальные очки чуть не слетели с носа, и ему пришлось придерживать дужки пальцами, затянутыми в чёрные, мягкой кожи, перчатки.

— Ох, Надежда Игоревна, голубушка, уважили, повеселили, — молвил он с лёгкой одышкой сквозь смех, продолжая тонко, по-бабьи, всхлипывать. — Выпустили коготки, показали волю, характер… как раз то, что нам нужно!

Барановская, только что оскорбившая советника полпреда, и сжёгшая таким образом, как думала она, за собой все мосты, выпустив пар и пригасив гнев, поинтересовалась уже другим тоном, прищурившись подозрительно, с усмешкой человека, которому терять нечего:

— Кому это — вам?

Люций Гемулович, посерьёзнев мгновенно лицом, и даже сняв солнцезащитные очки, глянул пронзительно на вице-губернатора своими рубиновыми глазами.

— Прежде всего, нам — с Президентом России. Ну и народу, страдающему от некомпетентных, безвольных, безынициативных руководителей территорий.

— Вам… — хмыкнула, пожав плечами, Надежда Игоревна. — Где вы, а где Президент…

— Не так уж далеко, как вы полагаете, — учтиво склонил белобрысую голову советник полпреда. — Можно даже и так сказать: в моём лице он в данную минуту находится здесь. Точнее, я, его доверенное лицо, нахожусь сейчас здесь по его поручению.

«… Вот те на…» — Барановскую чуть удар не хватил. — «Это ж надо было так нелепо подставиться! Выйти из себя, сцепиться, и с кем?! С особо доверенным лицом главы государства?!»

В том, что Люций Гемулович не врёт, она почему-то не сомневалась. До неё, чиновницы, пусть и высокопоставленной, но всё-таки провинциального уровня, иногда доходили слухи о кремлёвских интригах, «войне башен», «равноудалённых» и особо приближённых к президенту страны персонах, среди которых порой встречались самые странные, экстравагантные личности. А потому и не удивилась тому, что и этот, красноглазый, оказывается, из них…

К тому же чувствовалась, чувствовалась в этом типе какая-то потаённая, безмерная, потусторонняя сила, непостижимые для обычного человека, секретные знания, самоуверенность, граничащая с наглостью, непозволительная для простых смертных…

Нарвалась, дура!

Тайный советник вождя!

А Люций Гемулович продолжал вещать вполголоса, размеренно, сухо, словно костяшки домино поочерёдно на стол перед собою выкладывал:

— Я пребываю в данный момент здесь по заданию главы государства с тем, чтобы определиться с будущей кандидатурой губернатора Южно-Уральской области…

— И?! — задохнулась от волнения Барановская.

— И вы, Надежда Игоревна, по основным критериям нам вполне подходите.

Сказал, и тем самым вогнал собеседницу в ступор.

29

А в это время Курганов уже прилетел в Москву.

В аэропорту Домодедово его встретил водитель постпредства правительства Южно-Уральской области в столице — пожилой, улыбчивый афганец с золотыми коронками на передних зубах.

Рассказывали, что этот старик был некогда министром транспорта республики Афганистан при режиме Наджибуллы, удрал вовремя вместе с покидавшими раздираемое войной государство советскими войсками, обосновался в Москве, и теперь при всякой встрече напоминал собою губернатору о бренности славы, почёта, и высоких постов.

Впрочем, водителем он был отменным — привык, видать, ещё в молодости гонять по родимому бездорожью под обстрелом и визгом пуль.

Само постоянное представительство, несмотря на громкое официальное название, было на поверку скромным двухэтажным домиком дореволюционной постройки, чудом сохранившимся в пределах Садового кольца, с выгороженным высоким каменным забором двориком, прочными, закрытыми вечно наглухо воротами, и малым штатом, состоящим из уже упомянутого водителя, двух горничных и поварихи.

Заведовал всем этим хозяйством, по сути, являющимся всего-навсего гостиницей для прибывающих в столицу по служебным делам южно-уральских чиновников из ближайшего окружения губернатора, отставной генерал — друг Курганова с давних, юношеских ещё времён.

Генералов, тем более отставных в Москве — как собак нерезаных, высоким званием здесь никого не удивишь, солидных должностей на всех запасников, конечно же, не хватает, а потому заведовавший постпредством, бывший военноначальник, местом своим дорожил.

И Курганов не сомневался, что к приезду губернатора в резиденции всё будет подготовлено в лучшем виде.

И, что немаловажно, о прибытии хозяина не узнает никто из посторонних.

Александр Борисович всерьёз опасался ареста.

А пока глава области подрёмывал на пути из аэропорта, прикрыв усталые от недосыпа глаза, на заднем сиденье чёрного «Мерседеса» представительского класса, и довольно мрачно размышлял о своём.

Ещё в аэропорту Южно-Уральска он отключил все мобильные телефоны, оставив в рабочем состоянии только один, самый заветный и значимый — прямой, защищённый от прослушки, для связи с Кремлём.

Однако по прилёту в Домодедово сделал-таки один очень важный звонок — своему визави, «равноудалённому» ныне олигарху, империя которого зиждилась на сталелитейной промышленности, и который в своё время и поспособствовала тому, чтобы ничем ни примечательный мэр заштатного городка, далёкий от публичной политики даже в региональном масштабе, был назначен президентом губернатором всей Южно-Уральской области.

Где у олигарха имелось в собственности несколько металлургических и медеплавильных комбинатов, а значит, были и свои интересы.

Однако олигарх на звонок не ответил, сотовый его оказался недоступен, что Курганов тоже счёл нехорошим, тревожным признаком.

«Так-то вот, — угрюмо размышлял Александр Борисович, прикрыв тяжёлые веки, — и рождается, и помирает человек в одиночку. А между двумя этими важными событиями целая жизнь пролегает. Вроде бы насыщенная, наполненная тысячами значимых, неотложных дел. А оглянешься — вспоминаются на выходе всё какие-то пустяки, пустопорожняя, не оставляющая ни малейшего следа в душе, суета…»

За восемь лет губернаторства он привык к всеобщему уважению своего статуса, а со стороны чиновного люда, разного рода проходимцев и политиков, кормящихся из рук власти — обожанию и неприкрытому раболепию.

Да и то — как не считай, в первую сотню главных людей государства вошёл! Сколько там у нас регионов в России? Восемьдесят пять? Вот, восемьдесят пять, значит, губернаторов. Ну, ещё десятка два министров, глав федеральных ведомств. Всего сто человек, ну, может, чуть больше. И в их числе он, Курганов.

А ещё он единовластный, по сути, правитель, хозяин богатого недрами и хлебными урожаями края, главный распорядитель всех финансовых потоков, идущих в регион из федерального центра, и растекающихся затем ручейками по городам и весям Южно-Уральской области.

И у каждого такого ручейка, даже самого малозаметного, его люди. И от него, губернатора, зависело, куда эти финансовые потоки направить, и сколько из них зачерпнуть…

И как здорово, как хорошо тогда, восемь лет назад, начиналось всё это!

Сложилось так, что предприимчивый земляк, ловко прибравший к рукам в пореформенной России едва ли не все металлургические предприятия Южно-Уральской области, вознесясь к столичным, и даже международным высотам, не забывал своей «малой родины».

Наведывался периодически, любил, ностальгируя, скоротать вечерок на берегу древнего Урала, послушать баян, а то и самому сыграть, неуверенно тыча потерявшими сноровку пальцами в клавиатуру, похлебать простецкой ушицы, изрядно выпить, и закусить лакомством своей молодости — знаменитым «старгородским» пирожком с ливерной начинкой.

Эти-то фирменные, славящиеся в народе отменным вкусом и дешевизной пирожки ещё с советских времён, в специальных ящиках-термосах, чтоб не остывали, и поставлял ему мэр города Курганов, порой отправляя с оказией в адрес земляка-олигарха самолётом прямо в Москву.

Этим ли, другим чем, Курганов тронул-таки душу мультимиллиардера.

И как-то раз тот, будучи с очередным визитом на «малой родине», в минуты обильного застолья, встал со своего места во главе стола, подошёл к притулившемуся скромно на углу дальнего конца Курганову, пребывавшему в ежесекундной готовности куда-то сбегать, чего-нибудь подать, принести (те же «старгородские» пирожки, будь они неладны!). И, хлопнув его по плечу, заявил с хмельной решительностью во всеуслышание:

— А что, друзья, не двинуть ли мне Сашку Курганова в здешние губернаторы?!

И тут же сидевшие за столом прихлебатели и лизоблюды олигарха, имевшего, как знали все, некое влияние в Кремле, и даже числящегося в приятелях у самого президента страны, загалдели послушно, закричали дружно, изображая восторг:

— Конечно же, двинуть! Лучшей кандидатуры и не найти! Курганова — в губернаторы!

Дело прошлое, подумал тогда Александр Борисович, что это — пьяный, ничего не значащий и ни к чему не обязывающий разговор, секундная блажь вельможного земляка, и за нечаянным предложением тем на трезвое утро ничего не последует.

Однако земляк недаром стал олигархом, богатейшим человеком планеты, входящим в какую-то там верхнюю строчку списка долларовых мультимиллиардеров журнала «Форбс».

Ничего просто так он не говорил и не обещал, даже по пьянке.

И через месяц назначение вдруг состоялось!

Конечно, не в одночасье, не с бухты-барахты.

Сперва Курганова пригласили на личную встречу с президентом страны, отдыхавшим в ту летнюю пору в своей резиденции в Сочи.

Александр Борисович прилетел в курортный город в пассажирском «Боинге». Самолёт был под завязку наполнен отдыхающими, и претендент на должность губернатора нелепо, чужеродно выделялся из их безмятежных рядов своей сосредоточенностью, официальным, чёрным костюмом-тройкой, белой рубашкой и «патриотическим» красным галстуком в золотую искорку.

А потом полдня ожидал аудиенции, прохаживаясь под бдительными взглядами телохранителей сначала по выложенной метлахской плиткой дорожке под пальмами, а затем уже в самой вилле.

Потел, утирал пот с лысины, волновался несказанно, сидя в приёмной, обшитой изнутри полированной дощечкой ливанского кедра, и напоминающей больше предбанник роскошной сауны, нежели рабочий кабинет.

Готовясь к беседе с главой государства, повторял про себя, заглядывая в шпаргалку, основные показатели социально-экономического развития региона. Путался всё время в цифрах поголовья, надоях и суточных привесах крупного рогатого скота, посевных площадях на территории области, урожайности яровых, и, будь они неладны, озимых культур.

А президент, появившись внезапно на пороге, одетый вольно, в белую тенниску и того же девственного цвета шортах, с махровым полотенцем в руках, свежий и отдохнувший, атлетически сложенный, поздоровался с приглашённым за руку, будто со старым приятелем, на бегу. И не стал слушать заготовленную накануне Кургановым тираду по поводу осознания оказанного ему главой государства высокого доверия, безмерной ответственности за многонациональный регион, и бла-бла-бла, а спросил просто и коротко:

— Губернатором хочешь быть?

— Э-э… — растерявшись на миг, проблеял Александр Борисович, а потом, вскочив и вытянув руки по швам, отрапортовал по-военному чётко и твёрдо:

— Так точно. Хочу!

— Ну, давай, действуй, — кивнул президент. — Указ о твоём назначении уже подписан…

И — всё. Никаких тебе наставлений, напутствий. Сказал так, и вышел, спеша куда-то по своим президентским делам.

Кандидат в губернаторы даже оторопел слегка от такого пренебрежительного к себе отношения. А потом догадался: да его, Курганова, прежде чем президенту представить, спецслужбы наверняка изучили досконально негласно, просветили насквозь, вывернули наизнанку потаённые потроха, ознакомили главу государства с объективной информацией о прошлом и настоящем претендента. А, изучив досконально, сочли: годиться!

Так чего ж лясы точить, рассусоливать, вести пустопорожние разговоры?

И Александр Борисович, вступив в должность, начал действовать.

И ведь не боялся на первых порах ни черта!

Подтянул в областной центр на министерские должности своих, проверенных.

Хапнули из государственной казны раз — сошло с рук. Никакие проверяльщики-контролёры не набежали, а те, что появлялись всё-таки изредка — входили с согбенной спиной в его кабинет, и лишь намекали изыскано-вежливо: делиться, мол, надо. Понятное дело, не абы с кем, а только с теми, кто на самом верху…

Он и делился, не жадничал. И с местными федералами, и с теми, что обитали в столичных офисах. Тем более, что и столичные чиновники зависели от губернаторов на местах. Они тоже люди, тоже кушать хотят, а откусить лакомый кусок бюджетного пирога без содействия глав регионов не представлялось возможным.

Александр Борисович с помощью толковых помощников, обретших сноровку и набивших руку в таких делах ещё в мэрии, легко вписался как в существующие до него «схемы» распределения денежных средств, трансфертов из федерального центра, и прочее, так и поучаствовал в создании новых.

Позже, когда удалось реформировать местное самоуправление, и по всем городам и весям вместо всенародно избранных, рассадить своих, «рекомендованных», всё заработало и вовсе отлично. И его безграничная в регионе власть губернатора получила весомое, материальное, так сказать, подтверждение, в виде бесчисленных чемоданчиков с деньгами, ценных подарков, от дорогущих часов с инкрустированными бриллиантами корпусами до элитных автомобилей лучших мировых производителей и квартир на имя родственников в Первопрестольной.

И он принимал всё это, как должное, как некое приложение к высокой должности, своеобразный «бонус» и подтверждение значимости своего статуса.

А ещё как неформальную плату за верность.

И то! Сколько раз, молча, брал он под козырёк, исполняя беспрекословно и в срок самые бредовые указания столичных чиновников — асфальтовых стратегов, видевших реальную жизнь лишь из окна своих правительственных лимузинов, проносившихся с мигалками и эскортом сопровождения в пределах Садового гольца!

Приказывали ему, например, провести «оптимизацию» здравоохранения и образования, в целях экономии бюджетных средств закрыв сельские малокомплектные школы, участковые больнички и фельдшерско-акушерские пункты в области — и он выполнял.

А ведь возникшие вслед за этим дикие очереди на приёмы в городские и районные поликлиники, умершие по дороге в роддом роженицы, или дети, бредущие по пояс в сугробах с топорами наизготовку, чтобы отбиваться от степных волков, в школу в соседнем селе — вызывали негодование местного населения и били по нему, губернатору. По его авторитету и имиджу «отца родного» для населения.

Но население — чёрт с ним! Курганов знал, что у него есть лишь один бог, на которого следует молиться — президент страны. И чтобы не думал там о нём так называемый «электорат» — мнение его не имело никакого значения. Одобрит глава государства — и будет он, Курганов, «рулить» регионом и дальше. Решит вдруг снять — снимет, и о прежних заслугах не вспомнит. И уж, тем более, ни у какого «электората» не спросит…

К тому же Александр Борисович хорошо понимал, что выпавший на его долю, скажем прямо, уникальный таки шанс, позволял уже сейчас заложить основы будущей финансовой империи Кургановых, обеспечить благополучную, безбедную жизнь не только детям, подрастающим внукам, но и их далёким потомкам.

И не обязательно в этой стране, где всё, как известно, наперекосяк, то войны, то революции, то голодуха. А в какой-нибудь другой. Европейской, уютной и тихой, в той, где правят «старые» деньги, и накопленные состояния плавно, без потрясений, перетекают от одного поколения обитателей фамильных замков к другим…

И Александр Борисович даже представлял себе воочию этих благодарных потомков, многочисленных, спустя столетие сидящих дружно за огромным столом, за которым пировали некогда средневековые рыцари. В зале с высоченными сводами, с камином, в котором при желании можно было бы зажарить быка целиком. А на одной из увешанных старинными гобеленами стен красуется его, деда и прадеда, основателя династии, так сказать, портрет. В полный рост, непременно в царственной горностаевой мантии, где он изображён кистью какого-нибудь выдающегося художника современности вроде Шилова или Никаса Сафронова. С мудрым взглядом и снисходительно-умиротворённой улыбкой на преисполненном достоинства, строгом лице.

Два внука Курганова уже осваивали западное направление, набираясь премудрости в тамошних университетах, и постигая на самом надёжном, бытовом уровне, иностранный язык.

А потому заветные чемоданчики, как с отечественными рублями, так и с валютой, переправлялись бережно до поры в надёжное место, о котором не знал никто, кроме особо доверенной Барановской, без которой, увы, в этих делах никак было не обойтись. Не самому же губернатору то и дело мотаться по городу с плотно набитыми банкнотами кейсами!

Так и рулил он вверенным ему в управление регионом, угождая и потакая во всём тем, кто был выше его в государственной иерархии, и, затыкая рты нижним, чтобы не вякали.

И всё шло хорошо, а потом как-то разладилось вдруг.

Что-то пошло не так, сбилось, заскрежетало в отлаженном государственном механизме, застучало поршнями, клапанами и шестеренками.

То кризисы мировые экономические, то санкции. Тех, с кем требовалось отныне делиться, становилось всё больше, а того, чем делиться, всё меньше. И пошёл, покатился по просторам Отечества гигантским катком невидимый для неискушённого обывателя большинства передел.

И много попало под тот каток и губернаторов, и мэров, глав федеральных ведомств и даже министров.

И вот, похоже, дошла очередь и до него, Курганова.

«Тут может быть два варианта, — размышлял, прикрыв глаза, Александр Борисович. — Снимут тихо, поблагодарив за успешную работу, и даже какую-нибудь федеральную должность пожалуют. Не слишком значимую, само собой, не хлебную — таких в столице и без него не хватает на всех желающих. Но всё-таки с кабинетом, секретаршей, штатом клерков и служебным автомобилем. А, главное, со статусом. И другой вариант — снимут с треском, с жёсткой формулировкой „за утрату доверия“, образцово-показательно, чтоб другим неповадно было, бросят на растерзание толпе, как швыряли в прежние времена бояр с царского крыльца для умиротворения бунтующего народа. И тогда — трое в штатском где-нибудь на выходе из Кремля, вежливое „пройдёмтесь“, недолгая поездка по городу, и вот она — Лубянская площадь со своими подвалами. А может быть, люди те будут и не в штатском, а в чёрной униформе, как одевается группа захвата, в касках, бронежилетах, с масками на лице. И совсем не вежливо шваркнут об асфальт мордой, защёлкнут за спиной туго наручники, бросят в автозак, как опасного государственного преступника, и на ту же Лубянку… Это после губернаторства-то!»

Курганов поёжился, приоткрыл глаза, глянул искоса на водителя. Тот крутил баранку сосредоточенно, пригнувшись низко и втянув голову в плечи, будто у себя на родине из-под обстрела на тяжёлом бэтээре по горному серпантину, подгоняемый стуком свинцовых градин — пуль о броню, уходил.

И подумал, успокаивая себя: «Нет, ежели бы арест грозил — на встречу бы с президентом не пригласили. Повязали бы тихо ещё в аэропорту. По прибытию».

И тут во внутреннем кармане пиджака, у сердца, ожил единственный не выключенный мобильник — украшенный государственным гербом, прямой связи с администрацией президента.

Александр Борисович судорожно нашарил его, торопясь, поднёс к уху, едва попав трясущимся пальцем в нужную кнопочку, сказал, прохрипел от волнения:

— Слушаю…

Звонил помощник президента. И сообщил сухо, с ничего не выражающей интонацией в голосе, что встреча с главой государства переносится на завтра, на два часа пополудни.

«А вот это совсем плохо», — скис мигом Курганов.

Может быть, его всё-таки ждёт вариант с группой захвата?

И свесил на грудь повинно обречённую голову.

30

А Барановская пребывала в это же самое время в растерянности и в смятении чувств.

Визитёр в чёрном, выговаривая тщательно букву за буквой, будто молоточком по листу мягкой меди постукивал, выковывал витиеватый узор из размышлений и доводов.

— Вы, Надежда Игоревна, несомненно, знаете, какое значение кадровой политике придаёт наш президент, — вещал он. — Во главе регионов ему нужны люди молодые, креативные, одновременно имеющие опыт работы в государственных или крупных бизнес-структурах. А посему, — Люций Гемулович, постукивая пальцами в чёрных перчатках по лакированной столешнице, глянул на собеседницу пристально, — решение по кандидатуре временно исполняющего обязанности губернатора Южно-Уральской области взамен отправленного в отставку Курганова, будет принято в ближайшие часы. Вероятнее всего, завтра утром. Значит, в нашем распоряжении есть вторая половина сегодняшнего рабочего дня, вечер и ночь. И действовать предстоит оперативно.

Он прервался, задумался, будто прикидывая что-то, подсчитывая в уме.

— Я… от меня что-то нужно? — вроде бы вслух сказала, а на самом деле прошелестела едва слышно губами растерявшая мигом всю начальственную спесь Барановская.

Однако человек в чёрном услышал.

— Прежде всего, — отчеканил он, — вам надлежит прямо сейчас, без особых раздумий, дать мне чёткий и ясный, недвусмысленный ответ: вы хотите стать губернатором?

— Д-да… — пролепетала, пересилив себя, Надежда Игоревна.

— Не слышу! — требовательно заявил гость, пронизывая её разгорающимся всё ярче взглядом. Будто где-то там, в недрах его удлинённого, странной формы, словно у киборга, черепа, по ту сторону зрачков, на нити накаливания подали более высокое напряжение, и они засветились, раскалились рубиново, просвечивая сквозь хрусталики.

Барановскую от этого взгляда словно адовым пламенем опалило. Всем нутром своим она вдруг почувствовала, поняла, что настал тот судьбоносный, самый главный во всей её жизни миг, который называют «моментом истины».

Словно перед смертью, а на самом деле перед новой, непрочитанной пока страницей её, в общем-то, удавшейся жизни, промелькнули в памяти вице-губернатора последние годы.

Ах, как хорошо, как многообещающе тогда, восемь лет назад, всё начиналось!

С каким триумфом входили в ту пору они, наспех сколоченная команда новоиспечённого губернатора в непреступные прежде для них стены Дома Советов!

С каким наслаждением и ликованием вышвыривали из кабинетов своих предшественников, подтягивая в помощь себе из заштатного городка прежних сослуживцев, друзей и родственников.

С какой барской щедростью жаловали им должности, устанавливали штатные оклады выше высших пределов, полагая, что область от того не обеднеет. Настоящий пир победителей, а победителей, как известно, не судят.

Позже, конечно, как после всякого праздника, наступили суровые будни. И жизнь оказалась не такой сладкой, как чудилось на первых порах. Пока ехали на старом горючем, механизм управления регионом, отлаженный прежней администрацией, худо-бедно работал. Но потом, когда все должности раздали своим, дилетантам, начались сбои.

И вот тут-то, если бы не Барановская, разлюбезного губернатора со товарищи народ в клочья бы разорвал.

И за банкротящиеся, закрывающиеся одно за другим промышленные и сельскохозяйственные предприятия. И за «оптимизацию» до нуля, а, по сути, закрытие на селе учреждений образования, здравоохранения и культуры. За снижение социальных выплат инвалидам, пенсионерам и малообеспеченным семьям.

Народ роптал возмущённо, провожая малышей-первоклашек в студеную пору в школы, до которых везли их старенькие автобусы за полсотни вёрст по сельскому бездорожью.

Гомонил в переполненных поликлиниках, в которых не хватало не только специалистов, но уже и простых участковых врачей.

Свирепели мужики, потерявшие работу на закрывшихся предприятиях, и крестьяне разорённых, а некогда процветавших коллективных хозяйств.

Копили злобу пенсионеры, которым урезали и без того «монетизированные» льготы на оплату за пользование электроэнергией, газом, прочих жилищно-коммунальных услуг.

Пошла в разнос молодёжь, не видящая для себя перспектив из-за плотно сомкнувшегося у наиболее привлекательных для карьеры должностей строя родственников и друзей прибывавших ныне у власти чиновников.

Всё это недовольство росло, набухало гнойными нарывами в обществе, но — порознь, будучи рассредоточенным по маленьким городкам, райцентрам, деревням, спальным микрорайонам и рабочим окраинам, и до поры не прорывалось наружу.

Во многом благодаря Барановской. Никто иной как она, проявив дальновидность и смётку, загодя, сразу по приходу во власть, зачистила самым жесточайшим образом все региональные средства массовой информации, поставив во главе них на должности редакторов своих, давно прикормленных журналистов.

Те и сами против действующей власти не вякали, и другим не давали.

А ещё, дождавшись ближайших выборов, основательно почистила депутатский корпус региона на всех уровнях, от сельсоветов до Заксобрания и Государственной думы, ещё на старте завалив наиболее агрессивных, принципиальных, «не гладившихся» кандидатов.

Так что и в политике критиков-крикунов в изрядном числе уменьшилось.

Это она, Барановская, переломив всех несогласных через колено, разработала, а потом протащила через областной парламент закон, запрещающий утраивать митинги, демонстрации и пикеты в «исторической части города», на площади Ленина у Дома Советов, отправивший всех бузотёров и несогласных выказывать своё недовольство в малолюдные парки на окраине города. Туда, где эти оппозиционные мероприятия мало кто видел и мог посетить вследствие удалённости и отсутствия транспортных маршрутов.

И наступила в Южно-Уральском крае тишь, гладь да благодать. Внешне, конечно. Если верить цифрам официальной статистики, читать прибранные к рукам газеты и финансируемые правительством области телеканалы. А других-то практически не осталось!

Тревожил, правда, Интернет со своим вольнодумством и неподконтрольностью информации, особенно в социальных сетях. Но и те в какой-то мере нейтрализовали проплаченные Барановской «боты», которые гнали «позитив», лаялись в комментариях с оппозиционно настроенными пользователями, обзывая их «диванными аналитиками», «офисными хомячками», «пятой колонной» и «либерастами».

Вот как высокопрофессионально сработала Барановская в те годы, когда остальные члены команды губернатора наслаждались беззаботно вновь открывшимися возможностями, и набивали безоглядно бюджетными деньгами собственные карманы!

Да, если уж быть совсем откровенной перед собой, то она, пожалуй, единственная из всего «ближнего окружения» главы региона, кто честно отрабатывал свой хлеб, а не просто толкался, повизгивая от удовольствия, и громко чавкая, у казённой кормушки.

И было бы несправедливым её, профессионального управленца, смести вместе с отставленным губернатором в мусорную корзину, туда, куда выбрасывают разный ненужный хлам.

И то, что где-то там, в заоблачных властных высотах федеральной власти, это поняли, не могло не воодушевить и не обрадовать искренне.

Да и разве не набралась она опыта, не созрела для самостоятельной работы здесь, в области?

Если честно, то Курганов, как губернатор, ей в последнее время не столько помогал, сколько мешал. Говорил и делал не то, водил дружбу не с теми. Держал возле себя присосавшихся, как пиявки, к должностям, любимчиков, старых друзей и прочую никчёмную шушеру.

Надежда Игоревна, была бы у неё настоящая власть, мигом бы тут шороху навела. Разогнала бы, к чертям собачим, всю эту бесполезную шелупонь, и набрала бы настоящих специалистов. Особо доверенных, само собой. Тех, с кем можно безбоязненно проворачивать любые дела.

Она воочию представила себя владычицей и единовластным самодержцем этого совсем немалого, с иное европейское государство, площадью, уральского края. Увидела себя заседающей где-нибудь в Госсовете, рядом с Президентом, в Кремле.

Вообразила себя выступающей с высокой трибуны, с пламенной речью. Уж она бы не блеяла, не мычала, не подглядывала в написанную другими бумажку, как Курганов, а говорила чётко, кратко, по существу.

И, глядишь, и деловыми качествами, и молодостью своей, обратила бы на себя особое внимание главы государства. А там, на столичных просторах, на федеральных широтах, такое поле деятельности открывается, что от перспектив дух захватывает!

Всё вышесказанное, пространно изложенное здесь, на бумаге, на самом деле в один краткий миг промелькнуло в умной головке Надежды Игоревны.

И секунду спустя она ответила на вопрос Люция Гемуловича твёрдо и чётко:

— Да, я хочу стать губернатором Южно-Уральской области. И оправдаю оказанное мне доверие.

Человек в чёрном удовлетворённо кивнул:

— Иного, Надежда Игоревна, я от вас и не ждал.

Впрочем, Барановская ещё в начале своей трудовой деятельности, будучи юной секретаршей у провинциального олигарха — владельца кирпичного завода, старого похотливого козла, поняла, что дармовых пирожных в принципе не бывает. За ту работу, особое отношение олигарха, оплатившего её обучение в коммерческом ВУЗе с сомнительной репутацией в научных кругах, она рассчиталась ранним абортом и последующим бесплодием.

А потому, не отводя взора от мерцавших рубиново глаз собеседника, поинтересовалась деловым тоном:

— Что я должна для этого сделать?

Люций Гемулович кивнул благосклонно:

— Рад, что вы всё правильно понимаете. Делать, как вы изволили выразиться, то есть влиять на положительное решение президента по вашей кандидатуре, буду в данной ситуации я. Однако… — он выдержал паузу, глаза его вспыхнули красным, словно индикаторы на панели электронного оборудования, заработавшего с повышенной нагрузкой, — вы должны осознать отчётливо, что, возглавив регион, автоматически попадаете в число избранных. Становитесь, э-э… скажем так, членом довольно ограниченного и закрытого для посторонних, э-э… элитарного клуба. Членство в котором подразумевает следование неким… э-э… неписанным правилам. И первым из них является финансовый взнос.

«Ну вот, — не без удовлетворения подумала Барановская. — Дошёл до главного. А то всё — бла-бла-бла… Интересно, в деньгах это сколько?»

А тайный президентский советник объяснял терпеливо:

— Думаю, вы понимаете, что порой у главы государства, в интересах страны, возникают… э-э… некие неотложные нужды. Для их удовлетворения необходимы финансы, порой значительные. Наш президент кристально чист, честен и особо щепетилен во всём, что касается использования бюджетных средств. Для этого нами, его верными соратниками, и был создан внебюджетный фонд. Пожертвования в который, само собой, исключительно на добровольной основе, делают только особо приближённые, входящие в команду главы государства, люди.

— И — сколько? — судорожно прикидывая в уме свои финансовые возможности, нетерпеливо поинтересовалась вице-губернатор.

— Относительно немного, — успокаивающе улыбнулся ей Люций Гемулович. — Двадцать миллионов.

— Рублей? — с надеждой уточнила Барановская.

— Что вы, голубушка, — огорчённый её недогадливостью, развёл руками человек в чёрном. — Конечно же, долларов. Причём, поскольку по времени мы с вами находимся в цейтноте, наличными, и прямо сейчас.

«Ни фига себе!» — охнула в мыслях Надежда Игоревна.

А собеседник с милой улыбкой, жутковато смотревшейся на его алебастровом, бескровном лице, на котором кровенели только алые, сочные губы, объяснил:

— Этот вступительный взнос является ещё и неким э-э… тестом на состоятельность кандидата, если хотите, на профпригодность будущего губернатора. Зачем, скажите, нам во власти пустопорожние болтуны? У которых ничего, ни копейки нет за душой?

С этим-то как раз Барановская легко соглашалась. Она и сама, дело прошлое, при назначении глав городов или районов Южно-Уральской области, следовала в оценке претендента на должность подобным критериям. Зачем им, действительно, нужны неспособные заработать даже себе на жизнь, нищеброды? Ну, или не обладающие связями с бизнес-структурами, способными выделить патрону в нужный момент крупную сумму?

И потому кандидаты накануне назначения безропотно доставляли в Дом Советов чемоданчики с наличными деньгами, которые перекочёвывали затем в секретное хранилище, именуемое губернатором Кургановым со свойственными ему «пацанскими» замашками «общаком».

Но сумма… Нет, кое-какие накопления у Надежда Игоревны, конечно же, были. Часть — вложенные в недвижимость, домики в Чехии, Македонии, Крыму и Подмосковье, пару земельных участков в исторической части областного центра — не на себя, конечно, оформленные, а на родную сестру, маму и дядю, маминого брата, не слишком надёжного по причине хронического алкоголизма. Была и «наличка» — миллионов пять в долларах и евро, пожалуй, набралось бы, в последнее время как-то не пересчитывала… Но двадцать «лимонов»?! Было над чем задуматься.

Впрочем, думай, не думай, а без того, чтобы нырнуть в кургановский «общак», не обойтись. Тем более что доступ к этим деньгам у неё был.

Правда, брать оттуда деньги прежде ей ни разу не доводилось, этой «чёрной кассой» Курганов распоряжался единолично. Однако, с учётом форс мажорных обстоятельств, того, что сутки спустя, губернатор превратится в пустое мести, в ничто, взять необходимую сумму оттуда следовало. Хранителю она объяснит всё с точностью до наоборот. Дескать, валюта потребна для передачи в Москву с целью сохранения главы региона в прежней должности. А после… что ж, победителей не судят. Пусть только осмелиться кто-то вякнуть, напомнить про долг — она его в порошок сотрёт!

И потому, глянув мельком на запястье, на часики с инкрустированным бриллиантиками корпусом, пообещала твёрдо:

— Деньги будут. Через два часа устроит?

— Вполне, — кивнул сухо Люций Гемулович. И, нырнув куда-то за пазуху, в нутро своего плаща-разлетайки, достал оттуда непостижимым образом не смятый нисколько пластиковый файл. Извлёк из него документ на двух страничках, протянул собеседнице. — Вот, Надежда Игоревна, небольшая формальность. Чтобы вы не подумали, упаси боже, что имеете дело с каким-то аферистом…

Барановская энергично замотала головой — нет, мол, что вы!

— Возьмите, — с нажимом произнёс человек в чёрном, — прочтите и распишитесь! Зная, что вы человек слова и дела, я заранее подготовил платёжное поручение о переводе всей суммы — двадцати миллионов долларов, через европейские банки по назначению.

— По назначению? — подняла аккуратно подбритые бровки Барановская.

— Да, эти средства сразу же будут переведены мною, и поступят на счёт одной благотворительной организации в Великобритании.

— А… а почему там? В Англии?

— А вы хотите, чтобы мы конфиденциальный президентский фонд в Сбербанке России хранили? — тонко улыбнулся в ответ советник.

Надежда Игоревна кивнул смущённо, и впрямь почувствовав себя круглой дурой.

Потом рассмотрела платёжку внимательно. И не поняла ни черта.

— Здесь же всё по-английски!

Люций Гемулович сочувственно хмыкнул:

— Не беспокойтесь, я переведу. Хотя весь текст вам читать и не нужно. Если коротко, то в документе сказано, что гражданка Российской Федерации Надежда Игоревна Барановская, находясь в здравом уме и ясной памяти, добровольно, жертвует означенную сумму — а именно, двадцать миллионов долларов, британскому негосударственному благотворительному фонду «Лайф индер зе рейнбоу». Ну, и ещё там говорится, что вы поступаете так, исходя из принципиальных соображений, поддерживая благие цели, на которые направляет финансовые средства вышеназванный фонд. Так что те, кому я предъявлю этот документ, — человек в чёрном многозначительно устремил взгляд на потолок кабинета, — поймут, что свою задачу вы выполнили. Ну, а указанные здесь ваша фамилия, паспортные данные и личная подпись будут содействовать тому, что тот, кому следует, — он опять возвёл очи долу, — узнает, так сказать, имя героя…

Несколько удивлённая тем, что у советника оказались её паспортные данные, уже вписанные в документ, хотя, если подумать, где она их только не оставляла, сколько анкет в кадровых службах разных организаций только не заполняла, Надежда Игоревна росчерком пера подписала бумагу.

…Когда два часа спустя при помощи водителя она перегрузила в багажник чёрного джипа Люция Гемуловича два неподъемных чемодана, под крышку набитых пачками долларов, то почувствовала неизведанный ранее прилив энергии.

Ещё бы! Она находилась на пороге новой, насыщенной событиями, жизни.

И подумала, что сейчас в самый раз было бы перепихнуться с каким-нибудь красивым, крепким, накаченным мужиком. Однако сдержала себя. Всё это, и ещё многие другие удовольствия, ждали её впереди, в совсем недалёком будущем. А сейчас, накануне судьбоносного назначения, следует быть особенно разборчивой в связях. Она же не Волочкова какая-нибудь, чтоб с шоферами своими спать!

И потому поехала в тренажёрный зал, где полтора часа изнуряла себя физическими упражнениями.

Потом, оставаясь верной особенно здоровой, так называемой «средиземноморской диете», вкусно поужинала в суши-баре.

Настроение её было отличным.

Оно, пожалуй, подиспортилось бы изрядно, если бы Надежда Игоревна вспомнила ветхозаветную истину: дьявол только сулит золотые горы. А потом всегда оставляет прельстившихся с битыми черепками…

31

На следующий день, ранним утром, едва рассвело, Заповедный бор загорелся сразу с чётырёх сторон.

Сперва, ещё затемно, полыхнул Дом творчества. Такие старые, высушенные временем деревянные строения, горят как спичка. И причины схожи — как правило, это ветхая электропроводка, приводящая к короткому замыканию.

Не оклемавшийся толком со сна поэт Ферапонт Сбруев, подгоняемый пламенем, едва успел выскочить из спальной в одних подштанниках, и метался теперь, белея босыми ногами, вокруг пожарища, заламывал руки, видя, как пожирает беспощадный огонь его имущество. А самое трагичное — библиотеку, которую пиит, томик за томиком, собирал всю жизнь.

Очевидным было, что погорелец Сбруев оставался в итоге гол, как сокол.

Чего не скажешь о его ученике, Грише Кулешове. Даром что хроменький, он непостижимым образом успел расторопно одеться довольно тепло, с учётом ночной прохлады натянув на рубашку шерстяной джемпер. При этом сжимал в одной руке чемоданчик с личными вещами и документами, в другой — ноутбук в чехле, в электронном нутре которого хранились все его поэтические и прозаические произведения.

От занявшегося дружно строения по лежалой хвое, опавшим сучьям огонь сноровисто перебежал, перекинулся на ближайшие сосны.

С рассветом отчётливо потянуло дымком с противоположной стороны лесного массива, от торфяников Сухого лога.

Пламя здесь не вставало стеной, а таилось, перебиралось шустро, охватывая всё новые и новые площади, в горючих недрах, выбрасывая на поверхность то там, то здесь, струйки дыма, и показывая порой алые, казавшиеся безобидными, язычки.

Тем не менее, распространялся торфяной пожар стремительно, расходился вширь, словно круги по воде от увесистого камня, брошенного в гладь лесного пруда, крепчал, набирался силы, спекая метровой толщины слои торфа в раскалённый шлак, выжигая корни травы, кустарника и остававшихся внешне не тронутыми исполинских деревьев.

А потом вдруг, словно за компанию, занялась, затрещала, запылала незаконная, неучтённая ни в каких реестрах, лесопилка в центре Заповедного бора. И здесь огонь занялся дружно, разом поглотив и пилораму, и бытовку для работников рядом, перекинулся на штабеля свежепилёных досок, леса-кругляка, оцилиндрованных брёвен, горы опилок и щепы, сожрал мгновенно, превратив их в неосязаемый пепел и головёшки, которые ни к одному уголовному делу о противозаконных лесозаготовках не подошьёшь.

Четвёртым очагом возгорания в этот злосчастный, погожий и, к счастью для поднятых по тревоге огнеборцев со всей округи, безветренный день, стала расположенная уединённо в чаще бора усадьба.

Сообщения о возгораниях в реликтовом лесном массиве поступили начальнику отдела полиции Перегудову одновременно с подразделениями МЧС.

И пока три боевых расчёта местной, маломощной пожарной части на трёх стареньких автоцистернах-ЗИЛах отправились, завывая сиренами, по трём адресам, полковник, подняв в ружьё весь личный состав райотдела, откомандировал их для поддержки и усиления эмчеэсников.

По опыту прежних пожаров, случавшихся время от времени в бору, он знал, что автоцистерны выплюнут скудные запасы воды за несколько минут, а потом, при отсутствии источников водоснабжения, придётся действовать в основном топорами да лопатами, отсекая горящие участки от нетронутого пламенем леса противопожарными ровиками и просеками. А на этой адовой работе каждый человек на счету.

И кто лучше полицейского сможет поднять, мобилизовать, а то и принудить на борьбу со стихией местное население?

Сам же Николай Петрович, поручив оперативное руководство силами и средствами по ликвидации чрезвычайной ситуации начальнику штаба, опоясался портупеей с кобурой, достал из сейфа служебный «Макаров», и как был, в белой парадной рубашке, сияющей золотом погон, оседлав «джип», газанул в сторону имения, где, по неподтверждённым пока данным, вроде бы тоже загорелось.

Потому что знал точно — Лиза с утра, воспользовавшись отгулом после суточного дежурства, гостила сейчас там, общаясь с одним из братьев, любезным её сердцу Соломоном.

Промчавшись, не снижая скорости, по улицам Колобродово, с удовлетворением отметил, что народ и здесь зашевелился, забегал.

Бил в набат самый большой и тяжёлый колокол на отреставрированной, наконец, сияющей новыми золотыми куполами, церкви.

Возле поселковой администрации глава сельсовета при поддержке полицейского выстроил в одну шеренгу десятка два мужиков с топорами, баграми да вёдрами.

Местный батюшка, отец Александр, на которого здешние прихожане не могли нарадоваться — так изменился тот за последний год в лучшую сторону, стал таким скромным да благочестивым, — благословлял, окропляя святой водой, добровольных огнеборцев на сражение со стихией.

Здесь же молотили двигателями два стареньких трактора «Беларусь». К одному была прицеплена цистерна с надписью «Молоко», к другому — чётырёхрядный плуг для опахивания почвы за пределами очага возгорания.

На подворьях, чуя недоброе, беспокойно мычали коровы, квохтали куры, блеяли овцы. Лаяли надсадно собаки, а те, что были не на привязи, носились возбуждённо вокруг людей, высунув от напряжения влажные языки, и ожидая команды: куда бежать?

А надо всем растревоженным посёлком нависали зловеще тянувшиеся со стороны бора, заволакивающие рассветное небо, клубы чёрного дыма.

Полковник похвалил про себя поселкового главу Амена. Даром, что пьяница, но дело своё знает, с народом управляться умеет, и внезапно огонь Колобродово не накроет.

Джип свернул на лесную дорогу, помчался, мягко переваливаясь, по ухабистой, разъезженной в непогоду, колее.

Опустив стёкла на боковых дверцах, Перегудов отчётливо уловил запах дыма и гари.

И небыло привычной в бору, звенящей, умиротворяющей тишины.

В салоне автомобиля хрипела, транслируя отрывистые команды, перемежаемые четырёхэтажным матом, рация, настроенная на эмчээсовскую волну.

Испуганно стрекотали сороки, каркали заполошно вороны, щебетали вразнобой какие-то мелкие пичужки, невидимые в кронах сосен.

Несколько раз дорогу прямо перед автомобилем пересекли стремительно улепётывающие от надвигающегося пожара зайцы, грациозно, в два прыжка, перемахнули косули, промчалось, сметая всё на своём пути, стадо свирепых и неудержимых, как танки, повизгивающих яростно кабанов.

А гарью всё отчётливее пахло. Вот уже и глаза начали слезиться от едкого дыма.

И страшно было представить полковнику, сколько менее расторопных, чем зайцы да кабаны, живых существ, вроде ежей, ящериц, белок, птенцов, не вставших ещё на крыло, прячущихся по таким надёжным, казалось бы, убежищам, как норки, гнёзда и дупла, одномоментно гибло сейчас, сгорая в испепеляющем пламени?!

А насекомые? Все эти жучки-паучки, стрекозы да бабочки, которых мы и не замечаем обычно, но которых Бог тоже создал для чего-то на этом свете, пропадали сейчас, наверное, миллионами!

Страшен пожар в лесу.

А страшнее, горше всего Перегудову было от осознания того, что бедствие это, наверняка, рукотворное.

И за всем этим ужасом, смертями стоит либо чья-то дурь, безалаберность, либо злая воля и трезвый, циничный расчет.

О том, как скрывают рукотворными пожарами следы незаконной вырубки, как пускают в дело, извлекая прибыль, горелый лес, полицейский прекрасно знал.

Другое дело, что руки его почти всегда оказывались коротки, чтобы добраться до всех этих, кормящихся вокруг бора, прикрытых надёжными административными крышами, нелегальных лесозаготовителей.

И зачастую, прихлопнув деятельность кого-то из «чёрных лесорубов», собрав доказательную базу, он слышал от своего непосредственного полицейского начальства из УВД приказ. Отданный, правда, в устной форме, но который невозможно было ослушаться:

— Дело, докладываешь, сшили? Ну, а теперь расшивайте!

А, как объяснял когда-то рядовому-«срочнику» Перегудову незабвенной памяти ротный старшина Пугаченко, воинские команды не обсуждаются, а исполняются беспрекословно и в срок. При этом, если бойцу что-то не нравилось, ему разрешалось возмущённо шевелить большим пальцем ноги внутри сапога.

И нынешний пожар, вспыхнувший сразу в четырёх, отдалённых друг от друга десятками километров, местах, был результатом умышленного поджога, в чём полковник нисколько не сомневался.

Наконец, джип вырулил на присыпанную гравием площадку перед воротами усадьбы. И, едва Перегудов заглушил двигатель, как услышал частые выстрелы.

Бухали басом, в разнобой крупнокалиберные охотничьи ружья. Им отвечали сухо из пистолета: «Тах… тах… тах!!!»

Выкатившись кубарем из салона автомобиля, присев, чтобы не угодить под шальную пулю, полковник, прошедший за время службы не одну «горячую точку», сразу оценил ситуацию.

Крыша усадьбы дымилась, хотя пламени пока было не видно.

Из ружей палили со стороны бора, с опушки, подступающей вплотную к имению, высекая картечью и жаканами щепки из рубленых стен господского дома, звеня осколками оконных стёкол.

Прячущимся в кустах стрелкам отвечала Лиза. Стоя на открытом пространстве двора, закусив от напряжения нижнюю губу и держа пистолет двумя руками, она методично, как в тире, посылала в невидимых нападающих пулю за пулей.

Других обитателей усадьбы невидно было.

Перегудов отметил мимолётно, что вырядившись на свидание «по гражданке», в облегающий плотно фигуру синий брючный костюм, дочь прихватила-таки табельное оружие, которое прятала в кобуре, прикрытой полой жакета.

— Пригнись, твою мать! — в отчаянье крикнул ей Николай Петрович, выхватывая из кобуры свой «Макаров», однако дочь в грохоте пальбы его явно не слышала.

Отец, сложившись в три погибели, чему изрядно мешал отросший на полковничьих харчах, солидный живот, тяжело, с одышкой, засеменил на полусогнутых к Лизе, в отчаянье бормоча: «Вот засранка! Ведь подстрелят же засранку такую! И вся недолга!»

Из-за ближайших кустов, словно граната, вылетела бутылка с хвостом вырывающегося из горлышка пламени, не попав в стену, упала на землю, разливая вокруг какую-то горючую жидкость и опаляя пожухлую травку.

Однако пара таких бутылок своей цели достигли, если судить по очагу возгорания на скате крыши и в одном из оконных проёмов.

Лиза тут же перенесла огонь в направлении неизвестного злоумышленника, обстреляв кусты так, что листья и ветки посыпались: «Тах-тах-тах!»

Там кто-то взвыл, чертыхаясь.

Отстрелявшись, Лиза отступила за угол дома. Прижавшись спиной к стене, она перезарядила «Макаров», выщелкнув пустой магазин и вставив новый.

Только тут она заметила приближавшегося в странной, скрюченной позе отца.

Лицо её оставалось спокойным, на губах блуждала чуть виноватая улыбка.

Перегудов, хватаясь за поясницу, и проклиная застарелый радикулит, доковылял-таки до дочери, оказавшись за спасительной стеной дома, выпрямился во весь рост, кряхтя, вопросил строго:

— Елизавета! Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Что за стрельба, с кем воюете?

Та, передёрнув затвор, и дослав патрон в ствол пистолета, ответила чётко, как на службе учили:

— Отражаю вооружённое нападение на гражданский объект. Неизвестные лица пытаются поджечь дом. Забрасывают его бутылками с зажигательной смесью. Нападающих человек пять. Скрываются в кустарнике на опушке. Ведут беспорядочный ружейный огонь. Пока, вроде бы, ни в кого не попали…

В этот миг, словно в подтверждение её слов, со стороны бора дважды бабахнули оглушительно. Заряд картечи угодил в угол дома, за которым скрывались отец с дочерью. Сверху им на головы и плечи посыпались щепки и древесная труха.

— А почему ты, соплюха, одна за всех отдуваешься? — тоже передёрнув затвор, в раздражении поинтересовался полковник. — Где вся дворня? Попрятались?

— Соломон, Семён и Яков пошли в обход. Сейчас в спину, с тыла по нападающим ударят. Остальные пожар в комнатах тушат. А я веду перестрелку, отвлекаю на себя внимание противника! — выдала без запинки Лиза.

— Вояки, вашу мать! — ругнулся Перегудов. — Мне ещё только трупов здесь не хватало! Потом не отпишешься! Понаедут следователи, прокуроры… Нет. Пора на пенсию уходить… — ружья с опушки опять грянули дружно — раз, другой, третий. Зазвенели оконные стёкла. — Ну, и где там твои родственнички? Что-то они не спешат бандитов нейтрализовывать. Сейчас эти гады весь дом разнесут!

В этот момент грохнул ещё один выстрел. Взревел яростно медведь — Потапыч, должно быть. Послышались хлёсткие удары, ругань. Кто-то завопил тонко, испуганно:

— Ой, ой, отпусти, сдаюсь…

Потом наступила тишина.

— Ну, вот и всё, — объявила Лиза, выходя из укрытия. — Пойдём, глянем, кого там братья повязали!

— Уж больно ты самоуверенная, — хмыкнул полковник, опасливо выглянув из-за угла дома, и осматривая двор и окрестности. — А если бандюганы верх взяли?

— Да ни в жизнь! — отмахнулась дочь. — Братья и дядька ихний знаешь, какие бойцы? Мне Соломон рассказывал. Они столько войн прошли, в таких переделках бывали, в таких сраженьях участвовали, и нигде — ни царапины. Пойдём пленных принимать!

— Ну-ну, — ревниво буркнул отец, подчиняясь. — Я тоже про геройства твоих будущих родственничков наслышан…

Елизавета вскинулась было строптиво при упоминании о «будущих родственничках», но повела лишь независимо плечами, и, завернув за угол дома, зашагала на середину «заднего» двора.

Полковник, задумчиво глянув на пистолет в своей руке, не стал до поры прятать его в кобуру, а поспешил, подчиняясь невольно «соплюхе», следом.

Из распахнутых, а кое-где и выбитых картечью окон усадьбы раздавались встревоженные голоса, что-то плескалось, шипело и звякало — находящиеся внутри дома гасили пламя.

По двору, едва не столкнувшись с полковником, довольно шустро в направлении колодца промчался, нелепо хлопая по пяткам шлёпанцами, седенький, невысокий толстячок в синем спортивном хлопчатобумажном трико с двумя пустыми вёдрами.

За ним семенила с порожней шайкой согбённая годами старушка в длинной, путавшейся в ногах, тёмной юбке, кофточке в блеклый мелкий цветочек, и пёстрой косынке на голове.

Бабуля была боса, и на искривлённых артритом, сухоньких ножках её вызывающе сверкал на солнце, нелепый в такой ситуации, золотой педикюр.

На появившегося во дворе рядом с Елизаветой полковника водоносы никак не отреагировали — не до того было.

— Воды! Несите больше воды — командовал зычный голос в глубине дома.

Перегудов узнал своего давешнего собеседника и, чего уж греха таить, вышло так, что и собутыльника, Еремея Горыныча.

Однако битва за сохранность имения, как оказалось, ещё не закончилась.

И, хотя с опушки больше не доносилось выстрелов, смолкли крики, в голубом, чуть подёрнутом синим дымком от пожарища небе над усадьбой вдруг промелькнуло нечто, напоминающее дельтаплан.

На землю прямо перед полицейским от неизвестного летуна упала чёрная, скользящая быстро, зловещая тень.

Полковник задрал голову вверх. Прямо над двором беззвучно парил, стремительно передвигался в потоках воздуха некий аппарат, широко распростёрший чёрные крылья.

Приглядевшись, щурившийся от солнца полицейский с удивлением понял, что там, в небе, нарезает круги над крышей дома какой-то человек, напоминающий своим облачением гигантскую летучую мышь.

— А эт-то ещё, что за хрень?! — воскликнул в негодовании Перегудов.

В это время «хрень», ловко планируя, заложила там, в небе, крутой вираж, и вдруг исторгла из себя, шандарахнула по крыше, метнув что-то, похожее на шаровую молнию.

— Бабах!

Громкий хлопок — и кровля в месте попадания светящегося сгустка озарилась, полыхнула ярким пламенем, занялась, задымилась горящей краской.

Лиза, не раздумывая, подняла пистолет, и дважды выстрелила в чёрного летуна.

Без особого, впрочем, эффекта.

Дельтапланерист, или чёрт знает что, там, в небе, сделав круг, вновь спикировал на крышу, и метнул ещё один плазмоид. Тот угодил, озарив бело-синим пламенем, в кровлю возле дымоходной трубы.

Лиза опять выстрелила.

И тут случилось вовсе невероятное.

Из распахнутого настежь окна дома на встречу атакующему, словно снаряд из переносного зенитно-ракетного комплекса «Стрела», метнулось другое крылатое создание!

Напоминающее дракона, каким изображают его в иллюстрациях к детским сказкам — с крокодильей зубастой мордой, удлинённой шеей, туловищем и лапами динозавра, крупной чешуёй с зеленоватым отливом, но, главное, ити ж твою мать, с перепончатыми, огромными крыльями!

Тут уж Перегудов совсем очумел. Тряхнул головой заморочено, и молча, следил за схваткой, разворачивающейся между двумя чудовищами в дымном небе.

А гигантская «летучая мышь» тут же запулила в «дракона» шаровую молнию, возникшую, как успел заметить полковник, таинственным образом, где-то между передними лапками, напоминающими человеческие руки. И даже, кажись, затянутыми в чёрные перчатки.

Уклонившись от попадания ловким маневром, «дракон» выплюнул в ответ, словно из огнемёта, из ощеренной клыками пасти струю жаркого пламени! Опалив крылья агрессивной, бомбардирующей дом зажигательными плазмоидами, мыши.

И тут же, из того же окна, вслед за первым драконом, столь же стремительно стартовал второй. Впрочем, летел он как-то неуверенно, взял сильно правее, но там развернулся, неуклюже перекувыркнувшись в воздухе через голову, и, показалось, едва не шлёпнулся оземь. Но потом выправился, махнул пару раз крылами, и подоспел на помощь собрату, тоже дохнув на чёрного агрессора струйкой пламени — тонкой, прерывистой, неуверенной.

И вот уже над усадьбой закружились, схлестнувшись в схватке, сразу три чудо-юдо.

Испуская из пастей языки пламени, швыряясь во все стороны шаровыми молниями, взрывавшимися в воздухе, словно ручные безосколочные гранаты, невообразимые создания кувыркались, вертелись в небе, то взмывая свечкой под облака, то сваливаясь в штопор, проносясь низко над самым двором, обдувая ветром и едва не задевая крыльями ошеломлённых, зачарованных наблюдателей.

— Охренеть — не встать! — только и молвил полковник, заворожено взирая на происходящее. — Что здесь твориться?!

Лиза, несколько раз безуспешно попытавшись прицелиться в «чужого», опустила пистолет, без особого удивления, с восторгом, глядя на поднебесную битву.

А потом, обернувшись к отцу, объяснила:

— Да всё нормально идёт. Это Еремей Горыныч, и, сдаётся мне, Глеб Сергеевич упыря отгоняют…

— Дык, — только и смог выдавить из себя Перегудов, и, не найдя слов, ткнул пальцем в небо, где кружилась сошедшаяся в воздушном бою невообразимая нежить, а потом беспомощно развёл руками.

— Ничего особенного, — пожала плечами Лиза. — Никакого волшебства, мистики. Просто генетическая трансформация, только мгновенная. Ты же по телевизору «Секретные материалы» смотрел? Ну, про агентов ФБР Малдера и Скалли? Там тоже серия про такого человека-монстра была. Только здесь всё взаправду…

— У-ф-ф… — шумно, словно пробитый автомобильный баллон, выдохнул полковник. И, обессилено присев на травку, мотнул обескуражено головой: — Парк юрского периода, динозавры… Чужой против хищника… Голливуд, твою мать! — А потом, помолчав и осмысливая увиденное, посетовал: — Ну, Елизавета! Нашла, понимаешь ли, нам родственничков…

32

А для измаявшегося неопределённостью в столице губернатора Курганова наступил, наконец, судьбоносный час встречи с главой государства.

Закончились невероятно долгие сутки томительного ожидания, проведённые Александром Борисовичем в домике областного постпредства, без телефонной связи, в полном одиночестве и в режиме секретности самого факта пребывания в Москве по соображениям безопасности.

Конечно, в такой ситуации было бы благоразумным запастись с вечера бутылкой хорошего коньяка, а лучше двумя, и провести время, попивая и расслабляясь.

Однако президент известен был своей трезвостью, и заявиться к нему на следующий день с запахом перегара, красными глазами, и следами тяжёлого похмелья на помятом, отёчном лице, было немыслимым.

Собираясь на встречу, губернатор облачился в свежую белоснежную рубашку, тёмно-синий, нежаркий, но вполне официальный костюм, чёрные итальянские туфли. Извлёк из портфеля кожаную папочку бордового цвета с золотым орлом — краткий доклад президенту о социально-экономической ситуации в Южно-Уральской области на двух страничках, выдержанный, конечно же, в позитивном, оптимистичном ключе.

И так, налегке, не выспавшийся, встревоженный, но внешне подтянутый, энергичный и бодрый, отправился на машине постпредства в Кремль.

В нескольких кварталах от Красной площади, где сейчас, в полдень, всё равно припарковаться было решительно негде, вышел, отпустил водителя с лимузином, и, приказав быть на связи, сам, чтобы собраться мыслями, сосредоточиться, настроиться на нужный лад, отправился пешком по улицам.

Как написали бы в сходной ситуации в старинном романе, навстречу судьбе.

Всякий раз, бывая в первопрестольной, он поражался не столько густонаселённости мегаполиса, плотному транспортному потоку на дорогах с бесконечными пробками, сколько обилию различных контор, ведомств, офисов, которые в центре шли сплошняком, перегораживая все въезды во дворы шлагбаумами и воротами с бдительной охраной, так, что свернуть с тротуара не представлялось возможным. Оставалось только двигаться вперёд в толпе пешеходов, в надежде, что улица приведёт, в конце концов, к намеченной цели.

Ибо известно, что в России все дороги ведут в Москву, а в самой Москве, соответственно, в Кремль.

А вся столица представлялась ему этаким гигантским учреждением, состоящим из тысяч, нет, пожалуй, что миллионов кабинетов, занятых разномастными служащими, управляющими жизнью огромной, раскинувшейся на одной шестой части суши, страны.

И всё остальное, с различной степенью комфортности, обжитое согражданами пространство России, трудится, терпит лишения и невзгоды, лишь для того, что бы елось слаще и мягче спалось тем, кто сподобился иметь вид на жительство здесь, в Москве.

Миновав ворота Спасской башни, где подтянутые, вышколенные, предельно вежливые сотрудники ФСО внимательно рассмотрели его документы, сверяясь с какими-то своими списками, Курганов, наконец, вступил на территорию святая святых.

Здесь, за высоченной древней стеной, было тихо и малолюдно.

Александр Борисович шагал по тщательно выметенным асфальтовым дорожкам к нужному ему административному корпусу. Мимо аккуратненьких, словно искусственных, с одного заводского конвейера, сошедших ёлочек, ровно подстриженных, без единой соринки, или засохшей травинки, газонов, благоухающих экзотическими цветами клумб, и не без грусти думал о том, что, возможно, видит всё это в последний раз.

А ещё через четверть часа, миновав очередной пост охраны, рамку металлоискателя, оставив на специально предназначенной для этого полочке и без того отключенный со вчерашнего дня мобильный телефон, сопровождаемый каким-то клерком с невероятно торжественно-важным выражением на лице, Курганов на ватных ногах, с колотящимся сердцем, вошёл в приёмную президента.

Ему и раньше доводилось бывать здесь — не часто, всего дважды за весь восьмилетний период своего губернаторства, — и всякий раз его охватывало благоговейное чувство сопричастности к чему-то великому, грандиозному, к тому, что вершит судьбы не только страны, но и целого мира.

После минутной заминки в приёмной, Курганову предложили пройти через высоченную, резного дуба с царскими вензелями и позолотой, дверь, в помещение, предназначенное для аудиенции с главой государства.

Александр Борисович шагнул за порог, и… будто в телестудии оказался.

Сразу у входа в просторный, как поле для тенниса, кабинет, расположились операторы с видеокамерами на массивных треножниках, фотокорреспонденты с фотоаппаратами, снабжёнными мощной цейсовской оптикой, журналисты с диктофонами наизготовку — толпа человек в двадцать, выстроенная, впрочем, по ранжиру, не галдящая и не суетящаяся, а застывшая в молчаливом почтении.

Перед этой разношерстной шеренгой, топорща пшеничного цвета, с рыжеватым отливом, усы, вышагивал, словно командир перед строем, знакомый по своим растиражированным изображениям пресс-секретарь президента.

Несерьёзный какой-то, всегда напоминавший Александру Борисовичу повадками героя гоголевской комедии «Ревизор» Хлестакова.

Однако главе государства, терпевшего его в своём ближнем окружении, конечно, видней.

Обернувшись, пресс-секретарь глянул своими бараньими, на выкате, шельмовскими глазками, на замявшегося у порога Курганова, и вновь принялся вполголоса объяснять что-то представителям СМИ, указывая на широкую белую черту, проходящую по надраенному до янтарного свечения паркетному полу. Черту, переступать которую корреспондентам из президентского пула, судя по всему, запрещалось.

Чуть поодаль, у широченного, прикрытого тяжёлыми портьерами окна с пуленепробиваемым, не иначе, стеклом, да что там пуленепробиваемым — снарядом, и то, небось, непрошибаемым, застыли столбами, сложив руки внизу живота в области паха, как футболисты, выстроившие «стенку» возле родимых ворот, два телохранителя. Стояли недвижно, буравили Курганова и журналистов тяжёлыми, парализующими будто, взглядами.

А у губернатора и без того ноги подгибались, отказывали от волнения. Повинуясь указанию сопровождающего клерка, он нетвёрдо, неестественно выпрямившись и не шевеля руками, чтобы охранники, упаси господи, не заподозрили его в каких-то дурных намерениях, шагнул к приставному столику, опустился, скрипя окостеневшими от страха суставами, в «гостевое» кресло, тоже всё в позолоченных вензелях, положив перед собой бордовую папочку — осторожно, будто взрывоопасную.

Ни напротив него, ни за президентским столом — широким, карельской берёзы, обитым зелёным сукном, где стоял знакомый по бесчисленным фотографиям, малахитовый письменный прибор в виде башен Кремля, эпохи чернильниц и перьевых ручек, со стаканом, набитым идеально заточенными «простыми» карандашами, никого небыло.

Курганов приметил, что рабочее место главы государства оставалось девственно чистым. Никаких папок, стопок бумаг, кип документов.

Мерцал экраном с готовностью монитор включенного компьютера, рядом, на тумбочке, выстроились в ряд телефоны с золотыми российскими гербами там, где у обычных аппаратов располагаются диск или кнопочная панель для набора номера.

Александр Борисович, оставаясь недвижным, скосив глаза, глянул в другую сторону.

Представители СМИ пребывали в полной боевой готовности, нацелив на него объективы своих фотоаппаратов и телекамер.

Сопровождавший клерк испарился куда-то.

Только пресс-секретарь оставался по стойке «вольно», заложив руки за спину, и шевеля усами многозначительно.

Неожиданно все присутствующие напряглись, подобрались, даже телохранители будто втянули животы и выпятили грудь, замерев на вздохе.

В задней стене кабинета распахнулась неприметная, под цвет умиротворяюще-изумрудных шёлковых обоев, дверь, и оттуда шагнул, как всегда энергичный, со спортивной выправкой, президент.

В левой руке он держал зелёную папку — ту самую, знаменитую, в которой подшивались обращения граждан к главе государства в ходе «прямых линий» с народом. Содержание этих обращений, как правило, составляли жалобы населения того или иного региона на разного рода непорядки, и, будучи озвученными в устах президента, они всякий раз вгоняли губернаторов соответствующих территорий в холодный пот.

И моментально защёлкали, застрекотали пулемётными очередями ускоренные пуски фотоаппаратов, засверкали блицы фотовспышек.

Озарённый этим пульсирующим, будто праздничный салют, сиянием, глава государства подошёл к вскочившему расторопно губернатору, протянул ему руку, и слегка тряхнул её, поздоровавшись.

И всё-таки, несмотря на всю торжественность, величавость момента, президент вовсе не выглядел этаким небожителем.

Невысокий, лысоватый, он словно случайно вошёл сюда, оказался в святая святых, невзначай привлёк к себе всеобщее внимание и почтение.

Казался простым, человечным, доступным.

Чем и подкупал окружающих, заставляя их забывать на мгновенье, что лишь по мановению его руки, по шевелению брови, окружающая первое лицо челядь, сшибаясь в запарке лбами, броситься выполнять любое его указание, исполнит какую угодно прихоть.

Вот и сейчас он бросил гостю по-свойски, запросто:

— Присаживайтесь, Александр Борисович! — и сам опустился в кресло напротив.

В свою очередь, положив перед собой зелёную папочку, на корешке которой, как не был взволнован Курганов, углядел-таки наклеенную бумажечку с надписью мелким шрифтом: «Южно-Уральская область».

Выдать, такого цвета папочек, по числу регионов, было много у президента.

— Ну, как дела? — будничным тоном поинтересовался глава государства.

Александр Борисович извлёк листочки с докладом, и, поглядывая сквозь очки то на бумагу — сосредоточенно, то, подобострастно и с обожанием — на президента, быстренько оттарабанил основные статистические показатели, свидетельствующие о том, что в экономике и в социальной сфере на вверенной ему в управление территории всё обстоит в полном порядке.

Ещё загодя сопровождавший его на встречу с президентом клерк шепнул Курганову, что глава государства, вероятнее всего, поинтересуется ситуаций с обеспечением местами дошколят в детских садах.

И точно!

Довольно равнодушно выслушав бодрый самоотчёт губернатора, не вникая особо в оптимистические цифры, цену которым наверняка знал, президент оживился, когда речь зашла о дошкольных учреждениях.

— В молодых семьях Южно-Уральской области есть проблемы с оформлением ребёнка в ясли, в детский сад? Очереди большие? — спросил он.

На что Курганов выдал не без нотки торжества в голосе:

— Никак нет! Очереди в детские дошкольные учреждения мы ликвидировали окончательно ещё в начале года!

И это было чистой правдой.

Ибо, хотя в реальной жизни в детский сад или ясли в Южно-Уральской области мог попасть далеко не каждый ребёнок — мест на всех катастрофически не хватало, губернатор устным распоряжением, словно предчувствуя, что эта тема может всплыть на самом высоком уровне, строго настрого запретил главам городов и районов, сельских поселений, составлять списки нуждающихся, создавать какие-то очереди.

И муниципалы просто отказывали обратившимся с подобной просьбой гражданам — не разводя лишней бюрократии, не объясняя причины.

— Очень хорошо, — удовлетворённо кивнул президент.

А представители СМИ усиленно стрекотали камерами, полыхали фотовспышками, фиксируя и увековечивая этот момент.

Пресс-секретарь подал какой-то неуловимый сигнал, и вся эта какофония звуков, сверкание ламп мигом прекратились.

Работники СМИ мгновенно свернули аппаратуру, и чинно, рядком, не толпясь и не топая, беззвучно и слаженно покинули кабинет.

А Курганов понял, что сейчас и начнётся самое главное.

Проводив прессу косым взглядом, враз посуровев лицом, президент в упор посмотрел на губернатора — раздражённо и, о господи! — даже гневно.

Раскрыл зелёную папочку, и с отвращением протянул собеседнику какой-то листок.

— Что это за херня, Александр Борисович?!

Курганов трясущимися руками принял бумагу, вперил в неё свой взор.

От волнения глаза его заслезились, стёкла очков запотели мигом, буквы расплывались, и он не мог прочесть предложенный документ.

Наконец, разглядел кое-как, что текст был составлен на английском. Или ещё на каком-то, пёс его задери, тарабарском, незнакомом Курганову, языке.

— Ли-фе… ундер… тхе… тшэ… — силился он произнести вслух, выговаривая по слогам набранную латинскими буквами, выделенную жирным шрифтом поверху страницы, «шапку» документа. А потом признался в бессилии: — Я н-не понимаю…

— Это я не понимаю! — недобро усмехнулся глава государства. — Не понимаю, откуда такая наглость и борзота! Вы что, там, в своих вотчинах, совсем охренели?!

33

Ах, как хорошо начинался для Дымокурова этот ласковый, наполненный ароматом луговых цветов и трав, будто свежезаваренный, хорошо настоявшийся зелёный чай, июльский день!

С утра в гости к Соломону пожаловала невеста — да не простая, а капитан полиции, местная участковая.

В гражданской одежде — будто со старинных русских миниатюр сошла, красавица писаная!

И не беда, что не в сарафане с кокошником, а в брючном костюме, простоволосая.

Зато коса русая, с золотым отливом, толщиной с руку — до пояса. Брови тёмные, не выщипанные по нынешнему обыкновению, а густые. Что называется, соболиные.

Глаза голубые, словно лесные озёра глубокие, да с искоркой серебристой — прямо надо признать, чарующие глаза!

А сама — невысокая, ладная, гибкая. И при всём при том, хотя и в цивильное обряженная — при пистолете! Этакая воительница звёздноокая. Повезло ж Соломону!

Заметившим оружие обитателям усадьбы пояснила скупо, что полицейский — всегда на службе. Даже в выходной день. А уж участковый — тем более.

Глебу Сергеевичу, как и всей дворне, судя по первой реакции при встрече, невеста Соломона определённо понравилась. Отставной чиновник, будь он лет на сорок моложе, и сам безоглядно влюбился в такую-то.

О настоящем возрасте братьев-близнецов, и в пятьсот лет выглядевшие на свои вечные тридцать, Дымокуров как-то и не подумал. Тем более, как признался родне Соломон, он честно поведал невесте историю своей необычной семьи и собственную родословную.

На что Лиза отреагировала совершенно спокойно. И то, широких взглядов, лишённая предрассудков, современная девушка!

Отец её, не хухры-мухры какой-нибудь, а целый полицейский полковник, с которым имел продолжительную беседу за лафитничком, да не одним, доброй кедровки Еремей Горыныч, против того, чтобы породниться с обитателями усадьбы, тоже не возражал.

Завтрак в имении в то утро, с учётом появления желанной гостьи, выдался, таким образом, против обыкновения поздним и праздничным.

Собралась вся будущая родня Лизы, даже Мария, закончив метаться между столовой и кухней, выставляя всё новые и новые угощения, сняв белоснежный, накрахмаленный до хрусткости, передник, присела на краешек общего стола.

На что баба Ягода не преминула заметить:

— Плохая примета. До сорока лет замуж не выйдешь!

И все добродушно прыснули, потому что сорок Марии исполнилось четыреста лет назад. И замуж она так и не вышла.

Однако бессменная кухарка, кулинар, повар и скромница тут же удивила Глеба Сергеевича.

Потчуя гостью, подкладывая ей в тарелку лучшие кусочки, Мария поинтересовалась буднично, между прочим, как чувствует себя Лизин отец. И не собирается ли в скором времени посетить усадьбу?

На что баба Ягода понимающе хмыкнула, а Василиса Митрофановна посмотрела задумчиво.

Вообще, как отметил про себя Дымокуров, тётушка, восседавшая на правах старшей во главе стола, была сегодня явно не в настроении.

Поулыбалась приветливо Лизе, вроде бы поддерживала общий разговор, а сама будто прислушивалась к чему-то, то и дело, бросая настороженные взгляды в окно.

И, когда все отвалились от стола сыто, поднялась первой, давая тем самым понять, что завтрак закончен.

А ещё четверть часа спустя, когда мужики, переодевшись в рабочее, собрались на хоздвор, Василиса Митрофановна и баба Ягода повели в покои Лизу посекретничать по своим женским делам, а Мария, снова облачившись в фартук, принялась за мытьё посуды, в окно кухни со страшным грохотом влетела первая бутылка с зажигательной смесью.

Пламя занялось сразу, охватив большую часть помещения.

Чудом не пострадавшая Мария с воплем выскочила в столовую.

Глеб Сергеевич, как раз собравшийся подняться к себе на мансарду, так и застыл с занесённой над ступенькой ногой.

Он решил сперва, что на кухне рвануло что-то — газовый баллон, например, хотя, как вовремя вспомнил, газом в усадьбе сроду не пользовались, топили печи по старинке — углём да дровами.

А потом где-то во дворе забабахали выстрелы, зазвенели, разлетаясь вдребезги, оконные стёкла, а в бревенчатые стены дома словно кувалдой замолотили: бух! бух!

Отставной чиновник, сколь ни далёк он был от воинского опыта, как-то сразу сообразил, что это — пули. Тяжёлые такие пули, крупнокалиберные.

Мужики как раз подзадержались в прихожей, и услыхав пальбу, Яков рявкнул возмущенно:

— Это ещё что, мать твою, за Пирл-Харбор?! — А потом скомандовал: — Семён, Соломон, за мной!

Тут и тётушки с Елизаветой подбежали, засуетились.

— Там кухня горит! — сообщил слегка задохнувшийся от быстрой ходьбы и волнения Глеб Сергеевич. — С улицы в окно запулили чем-то. Вроде коктейля Молотова.

— Женщины — быстро кухню тушить, — принял командование на себя быстро сообразивший, что к чему, Еремей Горыныч. — Ты, Глеб, с ними. Яков, давай с близняшками на улицу, гляньте, кто там так безобразничает!

Дымокуров, несколько обиженный тем, что его в этом разворачивающемся сражении отправляют в «женский батальон», предложил строптиво:

— Я лучше по комнатам пробегу. Посмотрю, не горит ли ещё где!

— Действуй! — одобрил Еремей Горыныч.

Лиза выхватила из кобуры пистолет, шагнула решительно к Якову:

— Я с вами!

В это время в прикрытую входную дверь угодил очередной заряд. Однако тяжёлые, сработанные на века дубовые створки не пробил, а будто горохом осыпал.

— Картечью бьют, — со знанием дела отметил Яков и проинструктировал кратко свою команду: — Пойдём через чёрный ход. Выйдем со двора, и — задами, в обход. Эти гады, видать, с опушки стреляют. Мы им в тыл зайдём, и прихватим!

— А я прикрою! — крикнула Лиза, и, выскочила на парадное крыльцо так стремительно, что остановить её никто не успел.

И тут же оттуда послышались частые пистолетные выстрелы: тах-тах-тах!

Соломон подался было за нею, но Яков остановил его, схватив за плечо:

— Давай действовать по плану! Ментовка твоя хорошо придумала. Она нас огнём прикроет, а мы с тыла шороху наведём! Сдаётся мне, что напали на нас вояки не бог весть, какие. Мы мигом с ними управимся!

«Группа захвата» бросилась на кухню, из которой дверь вела на задний двор.

А Глеб Сергеевич поинтересовался опасливо:

— Что ж это они… с голыми руками на вооружённых?

— Справятся. Не в первой, — отмахнулся Еремей Горыныч. — Пойдём-ка, Глеб, залезем на чердак, глянем. Сдаётся мне, с крыши дымком потянуло…

Радуясь, что оказался тоже востребованным, при деле, Дымокуров поспешил за домоправителем, которого, несмотря на все перемены в своём мировоззрении, случившиеся с ним за последнее время, так и не смог принять, как отца.

Удивительно, но Глеб Сергеевич даже не испугался свиста пуль, выстрелов.

Ещё месяц назад, пожалуй, окажись он в подобной ситуации, забился бы в какой-нибудь укромный уголок, под кровать, и выжидал, затаившись, чем дело закончится, и когда подоспеет подмога.

А сейчас раздухарился, расправил плечи, выказывая готовность к самым решительным действиям.

Пробегая по коридору, услышали, как в спальной Василисы Митрофановны грохнуло со звоном окно. Распахнув дверь, Дымокуров увидел, что и туда влетела бутылка с зажигательной смесью. Но не разбилась, а покатилась по полу, по туркменскому ковру старинной ручной работы, оставляя за собой тонкий огненный ручеёк.

Отставной чиновник отважно кинулся ликвидировать возгорание, набросив на бутылку толстый плед, сорванный с кресла, и топча домашними шлёпанцами, не занявшееся как следует, пламя.

А во дворе между тем разворачивалось яростное сражение. Бухали, осыпая дом картечью, ружья невидимых злоумышленников. Им отвечали сухие пистолетные выстрелы.

Глеб Сергеевич глянул в окно. Заметил бесстрашную Елизавету, стоящую во весь рост, не сгибаясь, как суворовский гренадер под ураганным огнём врага, и стрелявшую беспрестанно из своего, такого несерьёзного, казалось бы, в сравнении с крупнокалиберными ружьями, пистолетика.

Увидел бабу Ягоду, отважно, под выстрелами, просеменившую с пустой шайкой к колодцу — за водой для тушения.

Метнувшись в прихожую, схватил стоявшее там пустое ведро, и помчался следом.

Качнув коромысло «журавля», зачерпнул воды, и тем же манером, опасливо втянув голову в плечи, под выстрелами, вернулся в спальную, принялся плескать на огонь.

А потом узрел вдруг в небе прямо над окном нечто чёрное, ширококрылое, парящее низко, едва не касаясь макушек деревьев. Что-то, уже смутно знакомое отставному чиновнику, виденное как будто бы раньше — может быть, в дурных снах?

— Во! И этот, зараза, уже тут как тут! — услышал Дымокуров голос Еремея Горыныча, который приблизился неслышно и встал рядом, обозревая ту же картину.

— Кто?! — со страхом рассматривая то ли гигантскую птицу, то ли, размерами с человека, летучую мышь, спросил Глеб Сергеевич.

— Упырь, — в сердцах бросил Еремей Горыныч. — Тебе ж с ним и раньше знакомиться доводилось! Сдаётся мне, что он, гнида, всю эту бойню с нападением на нас и поджогом устроил!

И точно! Присмотревшись, отставной чиновник узнал в чёрном, парившем в небесах, и бросавшем на землю зловещую тень, существе, того красноглазого типа с алебастровым лицом, который во время оно представлялся ему, как Люций Гемулович.

Только с гигантскими крыльями и маленькими в сравнении с ними, как у птеродакля, лапками на груди. И этот преобразившийся, воздухоплавающий Люций Гемулович не просто летал. А извлёк вдруг из складок своих чёрных, полоскавшихся на ветру, одеяний, некий светящийся шар. И запулил его с верхотуры в сторону дома!

Слышно было, как этот плазмоид с оглушительным треском взорвался где-то на крыше, так, что с козырька посыпались вниз искры — раскалённые до бела, словно брызги напалма.

— Ну, а теперь моё время пришло, сынок! — услышал Дымокуров Еремея Горыныча.

И опять это родственное, глубоко личное, интимное даже — «сынок», покоробило Глеба Сергеевича.

Он не без раздражения оглянулся на Еремея Горыныча.

Но того, собственно говоря, и небыло уже рядом с ним.

По крепкому, совсем не стариковскому телу домоправителя прошла вдруг волна судорог. Мышцы его — на груди, на плечах, на бёдрах бугрились, и выпирали, как у бодибилдера — культуриста. Потом начало изменяться лицо — кожа на нём прямо на глазах стала грубеть, приобретать зеленовато-медный оттенок, покрываться струпьями, вроде чешуи. Не рыбьей, а такой, какая бывает у рептилий — крокодилов там, или змей.

Нижняя челюсть принялась вытягиваться, то же происходило и с верхней частью лица, носом, надбровными дугами, пока они не вылепились непостижимым образом в некое подобие рептилоидной хари. С огромными и острыми, будто кинжалы, загнутыми внутрь пасти, клыками. Пальцы на руках удлинились, тоже покрылись грубой чешуйчатой кожей.

При этом одежда того, кого вновь обретённая родня называла батюшкой Глеба Сергеевича, трещала по швам, не выдерживая давления распиравшего изнутри, растущего тела.

И вот уже на месте, где только что находился домоправитель, стояло нечто, столь же жуткое, сколь и парящий в небесах над усадьбой человекообразный монстр.

Наконец, рубашка, вздувшаяся на спине Еремея Горыныча, словно там внезапно образовался горб, лопнула, и из прорехи вымахали, развернувшись едва ли не во всю комнату два огромных, перепончатых, явно годных для полёта, крыла.

Взмахнув ими так, что с этажерки какие-то фарфоровые безделушки, сметённые вихрем, посыпались, ещё пару минут назад такой домашний, рассудительный, кругом положительный, если подумать, домоправитель, преобразившийся теперь чёрт знает, в кого, вылетел, стартовав бесшумно, в распахнутое настежь окно.

Не забыв, между тем, дёрнув за шпингалеты, заботливо, как рачительный хозяин, распахнуть обе створки рамы.

Глеб Сергеевич, как не поражён был увиденным, бросился следом. Пренебрегая опасностью быть подстреленным, отставной чиновник высунулся в оконный проём едва ли не по пояс. И, задрав голову, старался разглядеть то, что происходило сейчас в небесах.

Он с неожиданным для себя азартом, восторгом даже, наблюдал за тем, как сошлись там, в воздушном бою, словно два лётчика — аса, два создания, напоминающих самолёты только наличием крыльев.

Один из них, несомненно, был упырём, каким их изображают в фильмах про Дракулу. Другой — Змеем-Горынычем. Или драконом. Или, если смотреть на это существо с научной точки зрения, то, скорее всего, летающим динозавром. Птеродаклем каким-нибудь.

Только, в отличие от своих собратьев по юрскому периоду, огнедышащим.

Выписывая в небе немыслимые виражи, монстры сражались каждый своим оружием.

Упырь норовил подбить противника, швыряясь в него раскалёнными плазмоидами наподобие шаровой молнии, дракон — дышал пламенем, выбрасывая из пасти, словно из огнемёта, огненную струю.

Пару раз он достал-таки чёрного соперника, опалив тому крылья. А в ответ получил заряд плазмоида в грудь, впрочем, особо не пострадав. Ибо дракона, судя по всему, защищала надёжно толстая чешуйчатая броня.

С бесстрашием и хладнокровием, коих Глеб Сергеевич не подозревал сроду в себе, он застыл в оконном проёме, не обращая внимания на доносившуюся со всех сторон стрельбу, и наблюдал за схваткой, переместившейся теперь выше, под самые облака — редкие, белесые, знойные, не сулящие спасительного для горящего бора дождя.

Впрочем, определение «хладнокровно», относилось, пожалуй, только к опасности, которую представляла стегавшая по бревенчатым стенам усадьбы вражеская картечь и жужжавшие едва ли не над головой свирепыми, смертоносными шмелями, убойные свинцовые пули — жаканы.

А вот кровь отставного чиновника как раз-таки и вскипела, разлилась, побежала бойчее, запульсировала со жжением и зудом по всему телу, вызывая лёгкую боль, и не испытанную прежде ломоту в суставах и мышцах.

И вот уже на нём распёрло лёгкую хлопчатобумажную рубашку в синюю клеточку, сначала в плечах, а потом и груди.

Засвербело в носу, зачесался лоб, стала меняться кожа, грубея на глазах и покрываясь чешуёй медного цвета.

А на спине, где-то под лопатками, словно ещё одна пара рук выросла.

Дымокуров взмахнул ими, и обнаружил, почувствовал, что это и не руки вовсе, а огромные, и в то же время удивительно лёгкие, такие же, как у Еремея Горыныча, перепончатые крылья.

Казалось бы, Глеб Сергеевич в ужас должен был придти от случившихся перемен с его телом, и даже лишиться чувств, однако никакого страха он не испытывал. Напротив, на него накатила вдруг первобытная, дикая ярость, которая таится, как горят учёные, в древних, подкорковых участках мозга, доставшихся нам, людям, в наследство в ходе эволюции от далёких-далёких предков — рептилий.

И ярость эта неистовая была направлена на противника, на общего их с Еремеем Горынычем неприятеля — гигантскую летучую мышь, упыря.

Не слишком ловко перевалившись через подоконник, ощущая, как шуршат за спиной непривычным довеском сложенные до поры крылья, вывалившись на улицу, Глеб Сергеевич расправил их, взмахнул для пробы — раз, другой, и легко преодолев земное притяжение, взлетел.

Издав благодаря изменившимся, трансформированным голосовым связкам боевой клич — что-то среднее между вороньим карканьем и орлиным клёкотом, взмыв в воздух, он решительно бросился на врага!

34

Пожалуй, впервые за много-много лет, Василиса Митрофановна пришла в отчаянье.

Прожив безмерно долгую, по человеческим меркам, жизнь, она видела всякое.

И опустошительные войны, уносящие жизни огромного числа обитателей этой совсем не великой, по космическим масштабам, тесноватой, в общем-то, даже, страшно уязвимой планеты.

И ужасающие эпидемии, моры, выкашивающие регулярно ещё больше людей, чем разворачивавшиеся то тут, то там, по поводу и без, баталии.

И гибель представителей рода человеческого каждодневно и ежечасно в несметном числе, в результате взаимоотношений внутри социума, на бытовом, так сказать, уровне, вследствие порочной натуры самих гомо сапиенсов, их звериного естества, присущей им подлости и варварства, скрывающихся до поры под маской цивилизации, показной морали, богобоязненности.

На протяжении тысячелетий Василиса Митрофановна как-то пыталась ладить с людьми, направлять их поистине неуёмную энергию и агрессию в правильное, созидательное русло.

Даже рассорилась насмерть по этому поводу с третьей своей родной сестрой, Медоусой. Та, впав в отчаянье, возненавидела весь род людской, и настаивала на его полном уничтожении, как неудачной ветви земной эволюции.

Сдружилась уже тогда с бесчинствовавшим в миру упырём.

Вместе с ним Медоуса, обладавшая даже большей способностью, чем Василиса, концентрировать и управлять земными энергиями, разрушила два величайших царства, две цивилизации, существовавших в ту эпоху на планете Земля — Гиперборею и Атлантиду.

А потом сама пала от руки соплеменника, оставшегося в истории человечества под именем Персея.

Память о том конфликте сохранилась теперь разве что в легендах, в которых потомки первобытных гомо сапиенсов Медоусу окрестили Медузой Горгоной, а Василису чтут, как Премудрую и Прекрасную.

Что не помешало, впрочем, их далёким праправнукам, напрочь игнорировать просветительские потуги Василисы Митрофановны.

Получая новые знания, навыки, развивая науку, создавая всё более и более хитроумные механизмы, человечество направляло все эти достижения на одни и те же, в общем-то, цели. Увеличивая площадь среды своего обитания, одновременно опустошали, перестраивали и переиначивали под себя завоёванные пространства.

Безжалостно уничтожая, вырубая и выжигая, леса, распахивая степи, истощая недра, загаживая озёра и реки, убивая зверьё, да и себе подобных аборигенов, попадавшихся им на пути.

И всё-таки едва ли не до последнего времени Василиса Митрофановна верила в животворящую силу всеобщего просвещения.

Ходила, обрядившись в рубище, а то и в звериные шкуры, по диким племенам. Проповедовала, учила добру, то под сенью креста, то под полумесяцем ислама.

Однако и эти, изначально гуманистические, религии, усвоив поверхностно, люди переиначивали на свой лад.

Подхватывали, и распространяли, несли дальше, насаждали огнём и мечём, подвергая самым страшным истязаниям и казням «неверных».

В последний раз Василиса Митрофановна предпринимала подобные попытки в прошлом столетии.

Открыла при усадьбе в Заповедном бору школу, где бесплатно учила грамоте всех окрестных детей, больницу, в которой чудодействовала, пользуя страждущих, баба Ягода.

Еремей Горыныч ходил по сёлам, объяснял крестьянам, как правильно обрабатывать землю, какие культуры сажать, как вести севооборот, и даже растолковывал пользу совместного труда, кооперации, чем снискал у волостного начальства репутацию вольнодумца и потенциального бунтовщика.

Однако и эта попытка народного просвещения закончилась полным крахом.

Однажды, в начале двадцатого века этот народ, который образованная, либерально настроенная общественность представляла не иначе, как трудолюбивого и богобоязненного, бесхитростного, угнетённого мужичка в берестяных лапоточках, ворвался в усадьбу.

Пропорол «сплотатору» Еремею Горынычу живот вилами так, что баба Ягода его впоследствии едва отходила. Порывался «уконтропупить» и «барыню» Василису Митрофановну. Сжёг к чертям собачьим и школу и больницу. Имение тоже намеревался спалить, да Яков, старый каторжанин, по-свойски урезонил-таки предводителей бунтовщиков, ухлопав не дрогнувшей рукой пару-тройку самых активных.

Позже от репрессий и раскулачивания обитателей усадьбы, как «контриков», спасло лишь уединённое месторасположение и всё тот же Яков, умевший разговаривать с новым начальством «по фени», на социально близком, понятном им языке.

С тех пор ни Василиса Митрофановна, ни её домочадцы, не высовывались, не приставали к окружающим со своими нравоучениями, а затаились, жили уединённо и тихо.

Однако, справедливости ради надо отметить, что даже в самые беспокойные времена всеобщей революционной смуты и хаоса гражданской войны, последующих за тем периодами НЭПа, индустриализации и повальной коллективизации, Заповедный бор оставался, по большому счёту, в неприкосновенности.

Нет, конечно, и строевой лес валили, и дрова заготавливали, и зверьё постреливали, но так, что бор легко восстанавливался, быстро затягивая рубленые раны молодой порослью.

А сегодня всё было не так. Она помнила ещё Землю, какой та была две, три тысячи лет назад.

С тех пор уничтожались тотально не только леса. Распахивались девственные степи и прерии, перекрывались реки, воду и атмосферу загрязняло бесчисленное количество предприятий. Из недр выкачивались, вычерпывались полезные ископаемые, которые тратились безоглядно, по большей части сжигались недуром, либо превращались в токсичный мусор, отравляя пространство вокруг.

Василиса Митрофановна устала. Все попытки её соплеменников хоть как-то, исподволь, повлиять на человечество, заканчивались провалом.

Впору было, уподобившись сестре Медоусе и упырю, Люцию Гемуловичу, развернуть тотальную войну с людьми, уничтожать их разными способами, как смертельно опасную для живого организма инфекцию, тем самым спасая планету.

Однако это претило её натуре, было невозможно в принципе!

А значит, оставалось, словно капитану тонущего корабля, отстоять честно, не покидая рубки, последнюю вахту, выполнить до конца свой предначертанный свыше долг, а затем погрузиться в бездонную пучину вместе с обречённым на гибель судном и экипажем…

Вот почему она и домочадцы её, тоже отчётливо понимавшие, к чему дело идёт, цеплялись так отчаянно за этот последний клочок первозданной планеты — Заповедный бор, выстоявший, как и его хранители, на протяжении стольких тысячелетий. И ныне обречённый, тем не менее, судя по тому, как разворачиваются события, на полное уничтожение.

А потому она не удивилась особо, когда бор заполыхал утром сразу с четырёх сторон.

Ещё накануне её терзали тяжёлые предчувствия, превратившиеся с рассвета в уверенность.

На неё словно обрушилась волна… да что там волна, цунами боли, гибельного ужаса, предсмертной тоски, исходящих разом от всех живых существ — деревьев и травинок, животных и насекомых, обитавших в бору, и корчившихся сейчас мучительно в адовом, рукотворном пламени.

И на утренних смотринах невесты Соломона — девушки и впрямь редкостной красоты, и столь же выдающихся, Василиса Митрофановна сразу почувствовала это, душевных качеств, сидела, ёрзая, как на иголках, вяло поддерживала разговор, рискуя показаться невежливой и равнодушной. А сама размышляла неотрывно, что следует предпринять в такой ситуации, как спасать реликтовый лес?

Прежде всего, прямо сейчас, используя ментальную силу всех, находившихся в доме, следовало провести обряд вызывания дождя. Однако для того, чтобы редкие белесые облака сошлись в чёрные грозовые тучи и низверглись на бор спасительным дождём, требовалось время.

Часа три-четыре при благоприятном состоянии атмосферы.

А оно вовсе небыло благоприятным. Едва ли не на тысячу километров кругом раскинулся, завис над Предуральем, иссушающий, не сулящей ни капли влаги, антициклон. Принёсший с собой безоблачное небо, палящее солнце, давящую жару.

В такую пору сосновые, пропитанные янтарной смолою леса, вспыхивают, как порох, и горят бездымно почти, словно спички.

Кое-как соблюдя приличия, Василиса Митрофановна дождалась окончания трапезы, и в этот миг в дом полетели бутылки!

И надо было первоочерёдно спасать уже усадьбу, да ещё под выстрелами невидимых нападавших!

То, что Яков, Семён и Соломон, да и вечно отиравшийся неподалёку Потапыч, справятся с налётчиками, не вызывало у Василисы Митрофановны ни малейших сомнений.

А вот с упырём, чьё присутствие она тоже отчётливо ощущала, повозиться придётся.

И здесь вся надежда была на Еремея Горыныча, не в первый раз вступавшего в схватку с главным ненавистником Заповедного бора.

А вот трансформация, случившаяся с племянником, принявшим самое деятельное участие в развернувшемся в небе сражении, поразила приятно.

Не зря, не зря, подозревала она в Глебушке эти, а возможно, и другие, доставшиеся ему от отца по наследству, столь же уникальные, и скрытые до поры, способности!

Вдвоём они мигом упыря обуздали, прогнали, изрядно подпалив тому крылья.

Да и невеста на высоте оказалась!

Не дрогнула, не испугалась, не заголосила заполошно по-бабьи, а вступила бесстрашно в перестрелку с бандитами, позволив близнецам с дядькой осуществить задуманный обходной маневр.

Через несколько минут битва и на земле, и в воздухе закончилась.

Упырь упорхнул, троих забрасывавших дом бутылками с зажигательной смесью супостатов, Яков с братьями вывели из леса, отобрав ружья и запасы горючего, усадили на корточки во дворе — побитых, с исцарапанными о колючие ветви, испуганными физиономиями.

Последнего, визжавшего по-поросячьи от ужаса, как выяснилось чуть позже, главаря, прикатил, толкая перед собой, перекидывая с лапы на лапу, словно гигантского колобка, Потапыч.

Тут и отец Лизы, полицейский полковник, подоспевший в разгар сражения, сгодился.

— Граждане бандиты! — объявил он громогласно, прохаживаясь вдоль помятых, выглядевших довольно жалко, и казавшихся сейчас совсем не опасными, преступников. — Вы задержаны за вооружённое нападение, незаконное ношение огнестрельного оружия, умышленный поджог и покушение на убийство! Прошу следовать за мной! — и пояснил сгрудившимся вокруг обитателям усадьбы: — Сейчас я их в машине в клетке запру. Потом доставлю в отделение, там разберёмся…

Однако тут выступил вперёд Яков:

— Погодь, служивый. Не ты их задерживал. А значит, не тебе и судьбу их решать. И хотя эти, — пренебрежительно кивнул он в сторону бандитов, — не пацаны, а суки куморылые, небыло случая, чтобы Яша Лесной братву ментам сдавал! — И скомандовал: — Ну-ка, встали быстро! Баба Ягода, — обратился он к тётушке, — выдай им вёдра. Поставь их в ряд от дома и до колодца. Пусть воду набирают и по цепочке передают. Хата-то горит! Будем пожар тушить. А Потапыч присмотрит, чтобы ни один из них не сбежал. От общественно-полезного труда, так сказать, не уклонился!

Перегудов подумал с минуту. И махнул рукой, соглашаясь:

— И то, правда. Сами подожгли — пусть сами и тушат! Я ими потом займусь. — И, углядев рядом опалённого, с перепачканным копотью лицом, в разорванной в клочья одежде, Еремея Горыныча, не удержавшись, похвалил восхищённо: — Ну, ты, сват, и даёшь! Отличный у тебя лётный костюмчик. Дашь примерить? Может, и я, эдак-то, в небеса полететь смогу?

При этом глаза полицейского поблескивали тревожно и вопросительно. Видно было, что в существование некоего спецкостюма, технического приспособления, вполне вероятно, секретного даже, с помощью которого можно летать, поверить ему было гораздо проще, чем в какую-то немыслимую, невозможную «генетическую трансформацию».

Еремей Горыныч не возражал:

— Обязательно полетаем! — а потом призвал озабоченно: — Всё, хватит разводить тары-бары! Давайте дом тушить. Вон, как крыша-то уже занялась!

И впрямь, если огонь во внутренних помещениях усадьбы Марии с бабой Ягодой, ещё удалось загасить, то кровля полыхала вовсю. В наступившей внезапно тишине отчётливо слышно было, как трещит пламя, охватившее высушенные временем доски и брёвна стропил, сизый дым опять заволок небо, закрыл солнце, и во дворе стало сумрачно.

Между тем полковник, командуя, уже расставил понурых пленников цепью от колодца до дома, и они принялись покорно передавать друг другу вёдра, наполненные до краёв, стараясь не расплескать.

Больше других суетился их главарь, Вася Копчёный.

Он тоже втиснулся в общий ряд, покрикивая на своих подельников:

— Давай, давай, не зевай! — и заискивающе оглядывался то на Якова, то, опасливо, в сторону Потапыча, который расселся тут же, поддавшись общей тревоге, вертел башкой, и порыкивал, раскрывая слюнявую клыкастую пасть.

Соломон и Семён уже притащили откуда-то длинную деревянную лестницу, прислонили её к стене дома, и, забравшись на крышу, орудовали баграми, принимали вёдра, и выплёскивали их на огонь.

Никто не остался без дела.

Василиса Митрофановна прихватила за руку Глеба Сергеевича, который тоже метнулся, было, в горящий дом — переодеться для начала — его очень смущали лохмотья, в которые превратилась одежда.

Он был явно ошарашен случившимся — и нападением внезапным, и пожаром, и неиспытанной ранее произошедшей с ним трансформацией, которая кого угодно, тётушка это понимала прекрасно, способна напугать до обморока.

Вот и племянник то и дело посматривал на свои руки, ощупывал бока, лицо, будто не веря, что приключившиеся с ним перемены прошли без следа.

— Стой здесь! — распорядилась тётушка, и позвала громко: — Еремей Горыныч! Баба Ягода! Идите ко мне! Будем дождь вызывать!

И пристукнула по земле неразлучным посохом с серебряным набалдашником.

А потом встала посреди двора, не обращая внимания на всеобщую суету и треск пламени, приказала сбежавшимся на её призыв домочадцам:

— Расположитесь вокруг меня. Возьмитесь за руки. Смотрите в небо. Представьте себе, что в нём сгущаются, наползают со всех сторон тёмные грозовые тучи. Вообразите проливной дождь. Думайте об этом. Сконцентрируйтесь. Посылайте, в небеса мысленные сигналы, не отвлекаясь!

Глеб Сергеевич, подчиняясь, встал рядом с тётушкой. Ощутил в правой руке крепкую ладонь Еремея Горыныча, в левой — сухонькие пальчики бабы Ягоды.

Уставился напряжённо, как напутствовала тётушка, задрав голову, стараясь разглядеть за сизой дымкой небо и представить себе дождевые тучи.

Сама Василиса Митрофановна, оказавшись в центре, воздела свой посох острым концом вверх, и замерла так. А потом заговорила вдруг нараспев, речитативом:

— Свод небес, затянись, заволокись, заклубись, туча с тучей сомкнись! Дождь на землю накликаю, ливень бурный вызываю! — И далее: — Приди, приди туча тёмная, туча водяная, туча плодная! Из-за дремучего леса, из-за высокой горы, из-за широкой реки, из-за моря-окияна, из-за острова Буяна! Да пусть будет так. Аминь!

Прошла минута, другая.

У Глеба Сергеевича от дыма отчаянно слезились глаза. Но он добросовестно таращился вверх, и впрямь вдруг вообразив отчётливо грозовое небо, тяжко ворочающиеся там чёрные тучи, нависающие низко над землёй своим серым, волглым, словно мокрая вата, торчащая из разодранной телогрейки, подбрюшьем…

И у них получилось!

Сперва на лицо отставного чиновника упала одна крупная капля. Потом вторая, третья. Он почувствовал, что спасительная влага охладила всё ещё зудевшие после пережитых изменений тела плечи и спину, пропитала висевшую на нём клочками рубашку.

И вот уже единичные капли зачастили, забарабанили бойко, а затем слились в низвергнувшийся с неба поток.

И перед этим, шедшим стеной, ливнем, не в силах было устоять никакое пламя!

Оно скворчало, плевалось в отчаянье искрами, исходило паром, словно кто-то в бане плеснул холодной водой на раскалённую каменку, шипело испуганной змеёй, отступая и уползая, норовя схорониться в недоступных влаге норах и закутках, но дождь доставал огонь повсеместно!

Окрестности только что полыхавшего бора, затянул белый, остро пахнущий гарью, туман.

Все, принимавшие участие в тушении пожара, даже супостаты-поджигатели из команды Васи Копчёного, вымокнув мгновенно до нитки, приветствовали ливень восторженными криками.

А баба Ягода совсем не по-старушечьи, довольно бодро, поддёрнув длинную юбку и шлёпая босыми ногами с нелепым золотым педикюром, по вмиг наполнившимся лужам, принялась приплясывать, распевая с залихватским подвизгиванием:

— Дождик, дождик, пуще!

Дам тебе я гущи!

Выйду на крылечко,

Дам огуречка!

Дам и хлебца каравай,

Сколько хочешь, поливай!

И-и-их!

Вдруг непроглядное от дыма небо над головой ликующих огнеборцев засияло каким-то неземным, таинственным, перламутровым светом.

Ливень прекратился мгновенно.

Усадьбу — и дом, и двор, будто что-то накрыло сверху непрозрачным, гигантским фосфорицирующим колпаком.

А потом на то место, где располагался огород, прямо на картофельную ботву, бесшумно, величаво и плавно, в ореоле голубого сияния, опустилась, блистая округлыми серебристыми боками, летающая тарелка.

35

— Я… э-э… по английски не понимаю… — блеял между тем в ужасе Курганов. — Читаю и… э-э… перевожу со словарём…

— Понятно, — взирая на него с величайшим презрением, выдернул из его рук злосчастную бумагу президент. — Я переведу. Но прежде скажите мне: у вас вице-губернатор, некая Барановская, есть?

— Е-есть… — заморочено подтвердил Александр Борисович.

— Так вот, как следует из этой вот платёжки… копию которой мы получили… мнэ-э… скажем так, по своим каналам, следует, что эта мадам Барановская перевела сегодня ночью в качестве пожертвований двадцать миллионов долларов!

— П-пожертвований? Н-ничего не понимаю… кому? — полуобморочно не мог взять в толк губернатор. — Да и откуда у неё столько денег — двадцать миллионов? Долларов?! — и тут же прикусил язык.

Как не был он испуган, расстроен и ошарашен, сообразил мигом, что такую сумму Надежда Игоревна могла получить только из одного источника — из «общака». Из его, чёрт бы её побрал, «общака»!

— Об этом мы чуть позже поговорим, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, пообещал глава государства. — А пока я жду от вас объяснений вот по этому поводу! — он тряхнул бумагой, и, брезгливо отставив её на вытянутой руке, щурясь дальнозорко, сверяясь с текстом, сообщил: — Означенную сумму, а именно, двадцать миллионов долларов, гражданка России Барановская Эн. И., находясь в здравом уме и ясной памяти, перечислила в Британский некоммерческий благотворительный фонд под названием «Life under the rainbow». И сейчас об этой новости все мировые СМИ с восторгом трещат, а социальные сети прямо-таки взорвались от негодования!

— Господи… да что ж это такое-то? — помертвевшими губами лепетал губернатор.

— Я вам скажу, что это такое, — прищурившись, словно беря собеседника на мушку в прицел, посулил президент. — Название этого фонда переводится, как «Счастливая жизнь под радугой»! Это вам о чём-нибудь говорит?

— Н-нет… — Курганов мотнул головой.

— Этот некоммерческий фонд оказывает финансовую помощь тем, кто, сменив свою сексуальную ориентацию, желает поменять и пол. Хирургическим путём. Такие операции и оплачиваются из средств фонда.

Александр Борисович застыл с разинутым ртом.

— Об этом пожертвовании российской гражданки, крупнейшем за всю историю существования фонда, сразу же сообщили все мировые информационные агентства. С пометкой «срочно». Под заголовками вроде: «Российская чиновница подаёт пример гендерной толерантности». Каково?! Интернет-сообщество кипит от негодования. Дескать, российская власть выше крыши уже наворовалась, деньги девать некуда, и теперь разным там педерастам и лесбиянкам их жертвует!

Потом, помолчал, произнёс, размышляя:

— Может, и впрямь для вас, как советуют многие, тридцать седьмой год устроить? А то вы там, на местах, совсем оборзели. Нет, не расстреливать, конечно. Пока. А пересажать для начала всех, скопом, к чёртовой матери? Народ, я уверен, меня в этом поддержит…

Курганов только круглил в ужасе глаза на главу государства, молчал предынфарктно, хлопая беззвучно, по-рыбьи, губами.

— Эта… мнэ-э… Барановская, она, чем у вас занимается? — взяв себя в руки, и вновь приняв невозмутимый, государственный вид, полюбопытствовал президент.

— В-вице… в-вице-губернатор по внутренней политике… — выдавил из себя Александр Борисович.

— Она что, сумасшедшая?

— Д-да… то есть, вроде бы, нет…

— Ладно, — отодвигая документ в сторону, вздохнул глава государства. — Надеюсь, эти двадцать миллионов долларов — не бюджетные деньги?

— Н-нет, точно нет! — чуточку придя в себя, горячо заверил Курганов.

— Хорошо. Сегодня же, как губернатор Южно-Уральской области, дайте разъяснения в федеральные средства массовой информации, что чиновница регионального правительства… гм-м… сошла с ума. Ну, только помягче как-нибудь. Дескать, состояние её психического здоровья внушает серьёзные опасения, сейчас ею занимаются лучшие врачи-психиатры… И о происхождении этих денег. Сумма немалая, особенно в глазах обывателя. Кстати, где эта ваша мадам их взяла?

— Э… мнэ-э… — замялся Александр Борисович.

— Ясно, — проницательно глянув на него, подытожил президент. — Объясните общественности, что в распоряжении чиновницы оказались средства, собранные социально-ответственными предпринимателями на поддержку многодетных и малообеспеченных семей. И что правительство Южно-Уральской области предпримет все меры для того, чтобы восстановить эту сумму. И восстановите, так? — он опять посмотрел на убитого в конец губернатора. — И действительно направите на озвученные мною цели. О чём доложите мне. Лично. В кратчайшие сроки.

А Курганов клокотал про себя, думая о Барановской:

«С-сука! Вот ведь сука! Без штанов оставила, падла! И где я теперь двадцать лимонов „зелёных“ вот так, прямо сразу, возьму?!»

И одновременно в голове его билась, пульсировала ликующе мысль:

«Доложить лично… в кратчайшие сроки… Значит, не снимет?!»

— И вот ещё что, — пряча роковой документ в зелёную папочку, глава государства пошелестел другими, подшитыми там страницами. — Что это у вас за история вышла на днях с заседанием Законодательного собрания? Мне доложили — там у вас до хорового пения дело дошло!

Курганов — красный, предынсультный, с колотящимся сердцем, нашёлся-таки:

— День был жаркий. А система кондиционирования в Колонном зале как раз испортилась. Ну и… некоторых депутатов от духоты сморило…

Президент вздохнул, кивнул обречённо, как человек, не ждущий от собеседника уже ничего путного. Сказал только:

— Ну-ну… я понимаю. Нужно, конечно, укреплять взаимодействие между всеми ветвями власти, выстраивать рабочие отношения с представителями всех политических партий, депутатским корпусом, но не до такой же степени!

Александр Борисович благоразумно помалкивал. После скандала с безумной выходкой Барановской опасаться ему было нечего. Всё самое плохое уже свершилось.

Из-за неприметной потайной дверцы президентского кабинета возник вышколенный служащий, облачённый в строгий чёрный костюм, бесшумно приблизился, встал за спиной у главы государства, шепнул что-то на ухо.

— Сейчас, я уже освободился, — сказал тот.

И Курганов понял, что аудиенция закончена.

Увидев, что президент встаёт, он тоже вскочил, набрался храбрости, и поинтересовался, пламенея щеками:

— А со мной-то как? Готов понести любое взыскание. Вплоть до отставки.

Президент усмехнулся:

— Отставки? — и, перейдя на «ты», по-свойски уже, пожурил: — Ишь, натворил делов, и в кусты? Пусть другие расхлёбывают? Иди и работай. И что бы я с сегодняшнего дня никакой негативной информации о Южно-Уральской области не слышал!

И протянул на прощание руку.

Александр Борисович выдохнул окрылено:

— Да я… рад стараться!

— Вот и старайся, — напутствовал глава государства. И, уже покидая кабинет, задержался у потайной дверцы, оглянулся. — Совсем забыл…

У Курганова опять сердце упало. Что там ещё?!

— Мне только что доложили, что у вас там, на Южном Урале, реликтовый бор горит. Примите все меры к тушению. Возьмите ликвидацию чрезвычайной ситуации под личный контроль. И вообще. Что вы там за ритуальные камланья вокруг этого заповедника устроили? То нефть собираетесь добывать, то приватизацию затеваете. Оставьте этот лес в покое! Он десять тысяч лет простоял, и ещё столько же простоит. Если вы свои шаловливые ручонки протягивать к нему не будете…

С тем и вышел.

…Покинув Кремль, Александр Борисович первым делом включил мобильник.

Тот пискнул, будто обрадованный, и тут же выдал на дисплее длиннющий перечень неотвеченных вызовов. Среди них Курганов сразу же углядел три или четыре от держателя секретного «общака». И хотя звонить этому человеку в целях конспирации на телефон губернатора категорически воспрещалось, он, судя по всему, решился-таки в экстренной ситуации выйти на связь. И впрямь. Ещё бы не экстренно, если эта сука Барановская едва ли не все деньги из хранилища утащила!

При мысли об этом у Александра Борисовича испортилось, было, настроение.

Впрочем, ненадолго. Он снова возликовал.

Президент, славящийся непредсказуемостью своих решений, вновь продемонстрировал это качество.

Разом пресёк все слухи и домыслы о грядущей отставке губернатора одним коротким приказом: «Работайте!»

Главное — Курганов остаётся в должности главы региона. Держитесь теперь все, кто даже в мыслях списывал его со счетов! Уж он-то их скрутит в бараний рог, уж он им покажет! Вытрет ноги, по земле размажет, и плюнет! А деньги — дело наживное. Придётся, правда, кое-кого обложить дополнительной данью, усиленно подоить… но ничего. Им не впервой. Сдюжат!

В аэропорту Южно-Уральска его встречали как триумфатора.

У трапа самолёта собралась вся региональная элита — чиновники, бизнесмены, политики.

Все улыбались счастливо, кланялись низко. Самые приближённые — норовили обнять, потёршись щекой о щеку.

Небыло среди них лишь вице-губернатора Барановской.

Ещё накануне, когда глава региона находился на борту авиалайнера, в воздухе, её прямо из кабинета Дома Советов забрала специализированная психиатрическая бригада скорой медицинской помощи.

От обычного экипажа «неотложки» она отличалась тем, что была доукомплектована двумя дюжими санитарами.

Впрочем, применять физическую силу, использовать «смирительную рубашку» к больной не потребовалось.

Состояние психики Барановской ни у кого из видевших её в эти минуты, не вызывало сомнений.

Надежду Игоревну медики застали за рабочим столом.

Она, глядя отстранённо перед собой, не дрогнув лицом, прядь за прядью, вырывала волосы из своей головы, и складывала на полированную поверхность стола.

К приезду психиатров этих вырванных волос, кое-где тронутых внезапно появившейся сединой, образовалась уже изрядная кучка.

Барановская безропотно и безмолвно проследовала за докторами.

…Поскольку на страницах этого повествования у автора не будет больше повода коснуться дальнейшей судьбы Курганова, следует, забегая вперёд, сказать, что глава государства своим указом отправил его в отставку лишь месяц спустя.

Александр Борисович узнал об этом, как все прочие, далёкие от какой-либо политики, граждане, из средств массовой информации.

А уже на следующий день в Южно-Уральск прибыл новый губернатор — молодой технократ, о котором в области раньше никогда даже не слышали.

И опять кавалькада чёрных лимузинов, несущих в своём нутре представителей высших слоёв местной элиты, помчалась в аэропорт.

В наступившей затем лихорадочной суете с перетасовкой кадров в аппарате регионального правительства, увольнениями не вписавшихся в структуру новой власти, и переназначениями немногих счастливчиков, о Барановской никто и не вспомнил.

Рассказывали, что, увидев по телевизору, который больным разрешалось смотреть в строго определённое время под приглядом медперсонала в холле отделения для буйно помешанных, в выпуске новостей сюжет о вступлении в должность нового губернатора, Надежда Игоревна пришла в страшное возбуждение.

Вновь попыталась рвать на себе волосы, но, будучи подстриженной «под ноль», только расцарапала голову.

Её пришлось зафиксировать, пристегнув ремнями к койке, и вколоть двойную дозу успокоительного.

Лекарство подействовало. Через час пациентка угомонилась, её освободили от пут.

И она принялась заниматься тем, чему посвящала в больнице всё незаполненное лечебными процедурами время.

Сидя в кровати, выковыривала пальцем из носа козюльки, сосредоточенно рассматривала их, поднеся близко к лицу, а затем размазывала по суконному солдатскому одеялу.

36

Глеб Сергеевич, привыкший уже не удивляться ничему, с чем довелось сталкиваться здесь, в усадьбе, в глубине Заповедного бора, в том числе и собственным метаморфозам, тем не менее, вовсю таращил глаза на летающую тарелку.

То, что это был летательный аппарат неземного происхождения, при всей рациональности мышления отставного чиновника, не возникло ни малейших сомнений.

Бесчисленное количество раз видел он что-то подобное в художественных фантастических фильмах, в телевизионных научно-популярных передачах, читал в журналах и книгах, повествующих о гипотетических контактах с внеземными цивилизациями.

И вот теперь сподобился лицезреть наяву.

И мерцающее зеленоватым, чётко различимое силовое поле, которым накрыл пространство вокруг себя, включающее двор усадьбы вместе с огородом, сараями и пронзительно пахнущим гарью домом; и овальная, приплюснутая форма, что делало его похожим на гигантскую пилюлю, с вращающимся стремительно, светящимся синими огнями, поясом как раз посерёдке; и размеры — приблизительно с автобус «Пазик» величиной; а так же полное отсутствие чего-либо, напоминающего иллюминаторы, бесшумный полёт, — всё свидетельствовало о том, что это ни есть творение рук человеческих.

Дымокуров, как не был заворожён представшим его глазам зрелищем, бросил-таки по сторонам быстрый взгляд.

Все обитатели усадьбы, включая Лизу, её отца и привлечённых к общественно-полезному труду раскаявшихся урок, сгрудились вокруг таинственного агрегата, пялились на него зачарованно.

Только Василиса Митрофановна не казалась удивлённой особо.

Поймав на себе взор племянника, она усмехнулась, и ткнула своим великанским посохом в небесного гостя:

— Вот тебе, Глебушка, и ответ на столь мучающий человечество вопрос: есть ли жизнь на Марсе? Хотя этот аппарат, сдаётся мне, вовсе не с Марса. А из глубин дальнего, неизведанного пока людьми, космоса…

Казавшаяся монолитной стенка тарелки, как раз на уровне мигающего часто синими огоньками, как ёлочная гирлянда, вращающегося кольца, разомкнулась вдруг беззвучно, образовав овальное отверстие в рост человека.

И тут же от его основания развернулась, коснувшись земли, узкая, зыбко, как марево, фосфорицирующая тускло, дорожка-трап.

А по ней, возникнув поочерёдно в дверном проёме, неторопливо стали спускаться две призрачные, напоминающие человеческие, фигуры.

Если бы подобные кадры демонстрировались в каком-нибудь фантастическом кинофильме, то в этом эпизоде почти наверняка с экрана зазвучала бы величавая, вероятнее всего, органная музыка.

В нашей же реальности послышался хриплый голос одного из урок — с физиономией, перепачканной сажей, с заплывшим от багрового кровоподтека глазом:

— Петь! Эт чо, менты, што ли?

Его приятель, чьё обличье было столь же живописно расцвечено синяками от затрещин и оплеух, полученнымх от защитников усадьбы, пожал в недоумении плечами:

— А может, пожарные?

У спускавшихся по трапу пришельцев, подсвеченных как бы изнутри слабым зеленоватым сиянием, лица были неразличимы. А вот руки пусты, в них небыло ничего, похожего на оружие. Более того, гости из космоса протягивали открытые пятипалые ладони, что во все века и у всех народов означало мирные намерения.

Тем не менее, Глеб Сергеевич заметил краем глаза, что стоявшая неподалёку от него Лиза осторожным движением положила руку на пистолетную кобуру.

— Мы пришли с миром! — заговорила вдруг одна из зелёных фигур, подняв правую руку на уровень плеча.

Его напарник синхронно повторил этот миролюбивый жест.

Голос пилота летающей тарелки казался механическим, слегка трескучим, звучал, будто из динамика селекторной связи.

Василиса Митрофановна шагнула вперёд, и тоже протянула руки навстречу гостям, произнесла торжественно:

— Мы рады приветствовать Координаторов на нашей грешной, многострадальной Земле! — А потом добавила уже будничным тоном: — Давненько мы с вами не виделись…

На что баба Ягода не преминула добавить сварливо, без всякой почтительности и трепета:

— А они, как всегда, к шапошному разбору!

— Да это ж инопланетяне… итить твою мать! — воскликнул удивлённо кто-то из урок.

Перегудов не был бы полицейским с тридцатилетней выслугой, если бы не вмешался, вопросив строго:

— Может быть, у этих граждан… мнэ-э… инопланетян, и документики, удостоверяющие личность, имеются?

— Па-па! — укоризненно пресекла его служебное рвение Лиза.

Полковник осёкся, но продолжал взирать на таинственных гостей сурово и испытующе.

Глеб Сергеевич, который после перенесённых метаморфоз и драки с упырём в воздухе ни бога, ни чёрта уже не боялся, не выдержав, тоже поинтересовался:

— А вы, прошу прощения, с какой планеты будете? Из Солнечной системы? И вообще — вы, так сказать, в физическом смысле здесь, или нам только кажетесь?

Мерцающие фигуры, посмотрев друг на друга, разом коснулись ладонями места на груди, где обычно располагается сердце.

Ореол зеленоватого свечения, облегающий их фигуры, внезапно погас.

И видно стало отчётливо, что это — люди, чуть выше среднего роста. Только облачённые в ладно подогнанные металлизированные костюмы, похоже, скафандры.

Лица космических путешественников прикрывали прозрачные, отливающие золотом, гермошлемы, что создавало впечатление, будто вокруг их головы парит невесомо золотой нимб.

Один из пришельцев носил длинные, забранные на затылке в косичку, русые волосы, имел аккуратную «чеховскую» бородку. Другой, напротив, был гладко выбрит и лыс.

— Защитное поле, — ответил на немой вопрос присутствующих тот, что с бородкой, обведя рукой вокруг себя. И представился: — Для тех, кто не знает, меня зовут Ис. А это — мой напарник, Ал. Тоже Координатор. — А потом добавил с безмерной печалью: — Это, дети мои, наш последний к вам, землянам, визит…

Василиса Митрофановна шагнула на правах старшей вперёд:

— И с чем это связано? Что там, в вашей небесной канцелярии, произошло?

— Вы, уважаемая, совершенно правильно уловили суть дела, — доброжелательно ответил ей Ис. — Это не наше, не Координаторов, решение. Это волеизъявление, скажем так, высших галактических сил. С этой минуты на планету Земля накладывается карантин. А это значит, что мы вынуждены прервать с её обитателями контакты любого рода и уровня.

— Подумаешь! — фыркнула баба Ягода. — Семь лет мак не родил, и голоду небыло!

— А ты всё так же строптива, матушка, — оборотил на неё взор Ис. — Разве не учил я тебя смирению и кротости?

— Так ведь, батюшка, в наших Палестинах живи — не зевай! — нашлась старушка. — Архаровцы, вроде энтих, — мотнула она головой на скучковавшихся поодаль уголовников, — мигом на шею залезут! Вон, давеча в автобусе документы на имение и деньги спёрли. Юбку новую, ненадёванную почти, разрезали…

Второй инопланетянин, Ал, обернулся к напарнику:

— Вот, и опять говорю я тебе: нет пророков в своём Отечестве!

Ис возвёл очи долу, и с безмерным терпением продолжил:

— Тем не менее, все Хранители, работавшие в поте лица своего здесь, на Земле, как подвижники и праведники, подлежат эвакуации. То есть вас, други мои, отсюда мы вывезем.

— Куда? — осведомилась хмуро Василиса Митрофановна.

— В более спокойное, безопасное, экологически чистое место. Вознесём на иную, не тронутую цивилизацией, девственную планету. По условиям жизни напоминающую почти один в один вашу.

— Это в рай, что ли? — подал голос полковник.

Ис глянул на него строго:

— А вам, гражданин Перегудов, по этому поводу можно не беспокоиться. Моё предложение касается только Хранителей.

Полицейский повёл плечами обижено:

— Вот всегда у нас так! Пока служишь, три десятка лет без выходных, отпусков и отгулов, с ненормированным рабочим днём, тебя только подпинывают: дескать, давай-давай!

Лиза пыталась окоротить отца, дёргая его за некогда белую, а сейчас перепачканную копотью форменную рубашку, но того понесло:

— У меня по службе за все годы сорок взысканий и ни одной благодарности! А как отдыхать после трудов праведных, льготами какими-нибудь на пенсии обеспечить, или, к примеру, в райские кущи для дальнейшего места жительства определить — так извините, подвиньтесь! С калашным рылом, мол, в рай, не пускают!

Тут уж напарник Иса, Ал, не выдержал, ткнув обличающе в полковника пальцем:

— Нет, вы только посмотрите на него! Узнаю человеческую натуру! Самые что ни на есть примитивные представления о Рае, как бесконечном счастье! Которое, в их понимании, заключается в безделии, праздном времяпрепровождении. Там, вишь ли, в их грёзах, реки, по которым течёт сладкое, хмельное вино, с кисельными берегами. Сады, изобилующие сладкими фруктами. Дармовые барашки на зелёном лугу для плова и шашлыка. Стройные гурии с высокой грудью и тонкой талией, танцующие без устали. А вы, человеки, валяетесь в тени под оливами, и ни черта, на вечные времена, не делаете! Как у вас говорят: сыт, пьян, и нос в табаке…

— Я вообще-то о пенсии, о заслуженном отдыхе, здесь толкую, — стоял на своём Перегудов. — Почему человеку хотя бы на склоне лет не пожить в своё удовольствие? Тем более, после смерти…

— Друзья мои! — поднял правую руку с раскрытой ладонью Ис, — время нашего пребывания на Земле ограничено! Предлагаю немедленно начать эвакуацию праведников. Вас, Глеб Сергеевич, это тоже касается, — неожиданно обратился он к отставному чиновнику. — Никаких вещей с собой брать нельзя. Так что сборы будут недолгие. Прошу Хранителей взойти на корабль!

— Эй, погодь! — встряла опять баба Ягода. — И чем мы на другой планете займёмся?

— Да, в сущности, тем же самым, — приветливо улыбнулся ей Ис. — Там в результате эволюции появилась колония разумных амфибий. Они только-только начинают осваивать сушу. Ваша задача — поддержать их на первых порах, привить навыки земледелия, сорганизовать в гуманное, созидательное сообщество. В отличие от людей, они не плотоядны, и совсем не агрессивны.

— А с Землёю что будет? — спросила Василиса Митрофановна.

— Ну… — замялся Ис. — Если уж следовать логике, признав эксперимент с человечеством неудавшимся, следовало бы повторить всё с начала… так сказать, начать с чистого листа…

— Всемирный потоп, штоль, нашлёте? Или ещё какой… какаклизьм? — полюбопытствовала баба Ягода.

Василиса Митрофановна даже не стала поправлять привычно оговорку сестры, смотрела на космических визитёров сурово и испытующе.

— Надо бы… — ворчливо заметил Ал.

Однако Ис успокоил:

— Руководствуясь соображениями гуманности, мы не будем больше вмешиваться в путь развития человеческой цивилизации, корректировать его каким-либо образом. Проще говоря, мы предоставляем землян собственной участи. И вам самим отныне предстоит решать, будете ли вы, как гуманоиды, существовать дальше, или в короткий срок окончательно угробите планету — свою колыбель, и исчезните как вид, навсегда. Однако мы приложим все усилия к тому, чтобы опасные генетические мутации гомо сапиенсов — такие, как врождённая агрессия, злоба, алчность, стремление доминировать, или, как принято у вас выражается, «покорять» всё и вся, не вышли за приделы атмосферы Земли, небыли привнесены в открытый Космос. В этом и будет заключаться суть карантинных мероприятий. И все попытки человечества по достижению других планет, тем более, иных звёздных систем, будут обречены на провал! — И предложил вновь: — А теперь предлагаю Хранителям следовать с нами.

И указал рукой на летающую тарелку.

Инопланетяне разом расступились, освободив светящуюся дорожку, которая, паря невесомо в воздухе, вела в таинственное нутро космического корабля.

Однако никто из обитателей усадьбы не тронулся с места.

— Эй, погодьте! — выступил вперёд Яков, и, ткнув пальцем, указал куда-то на границу светящегося силового поля вокруг. — А этот Упырь — он что, здесь, с нами останется?

Глеб Сергеевич глянул в том направлении, и только сейчас разглядел в полумраке мрачную фигуру в широкополой пасторской шляпе и обвисшем, словно перебитые крылья, плаще.

— А-а, Люц? — будто только сейчас вспомнив, обернулся к человеку в чёрном Ис. — И крикнул: — Эй, Люц! Не надоело тебе злодействовать?

Тот, кого на Земле звали Люцием Гемуловичем, тронул указательным пальцем поля шляпы:

— Приветствую братьев по разуму! — а потом простёр указующий перст в сторону столпившихся во дворе усадьбы. — Зло не во мне. Зло — в них. Я лишь срываю с них маску, человеческую личину, обнажая истинную, звериную суть. Существ, способных, к примеру, ради успеха, карьерного роста, отца родного продать. Правильно я говорю, Глеб Сергеевич? — неожиданно обратился он к отставному чиновнику.

Того словно жаром обдало. Вспомнив, как, не терзаясь угрызениями совести особо, сдал, что называется, с потрохами всю новообретённую родню ради престижного, тёплого местечка в Доме Советов, Дымокуров залился краской.

А Люций Гемулович покачал головой:

— Летите без меня. Я здесь ещё… поработаю.

И растворился во тьме, став невидимым.

А Ис огладил руками бороду, молвил задумчиво:

— Что ж, ты, Люц, сделал свой выбор… — И повторил собравшимся: — Прошу!

— Нет-нет, стойте! — возразил Перегудов. — А с нами, остающимися, что будет? Мы ж вас, так сказать, воочию лицезрели. И о том всем рассказать можем. А это ж, наверно, большой секрет? Ну, то, что инопланетяне прилетали на землю. И что вы вообще… существуете! Вы нам, небось, память сотрёте?

— Да грохнут они нас, и здесь, в лесу, где-нибудь прикопают! — подал голос какой-то урка.

А главшпан уголовников Копчёный преданно заверил:

— Мы, граждане инопланетяне, никому не скажем о том, что видели. Век воли не видать, мамой клянусь!

Ис развёл руками обескуражено:

— Да что вы говорите такое?! Как можно о таком даже подумать?! Ничего мы с вами делать не будем. Рассказывайте сколько угодно, кому угодно. Всё равно вам никто не поверит. А будете настаивать — так непременно в психбольнице очутитесь…

— Ну, всё! Время! — нетерпеливо окоротил его Ал. — Нам пора! Хранители! Следуйте за нами!

Вдруг подал голос, молчавший до сих пор Соломон:

— Я, это… короче, с вами не полечу. Здесь останусь.

— Это почему же? — удивлённо вопросил Ис.

— Без Елизаветы не полечу, — потупился парень. — Я её, такую, как она, можно сказать, триста лет искал…

— Ну, тогда и я остаюсь, — положил руку на плечо брата Семён. — Куда ж я без Соломона?!

— Я тоже не полечу, — буркнул Яков. — Отродясь друзей не бросал! Мне, в натуре, по жизни такой расклад не канает!

И погладил по крупной башке притулившегося у его ног, погрустневшего, будто понимавшего, что речь идёт о разлуке, Потапыча.

— Я, пожалуй, присоединюсь к остающимся, — изрёк Еремей Горыныч. — Не в тех я летах, чтоб так вот, запросто, менять местожительство. Опять же, хозяйство. Овощи вон, в огороде созревают. Помидоры в самой поре. Огурцы, так вообще отходят уже. Надо продукты на зиму заготавливать. Скотину кормить некому будет.

— А я с консервированием затеялась! — спохватилась Мария. — Пятьдесят банок огурцов уже закрутила, да столько же — помидоров. Ещё неделя-другая, и капусту солить пора. А там, у амфибий этих, небось, и готовить нечего!

— Если крикнет рать святая:

Кинь ты Русь, живи в раю!

Я скажу: не надо рая,

Дайте Родину мою!

— озорно сверкнув глазами, продекламировала вдруг без запинки есенинские строки баба Ягода.

— Ну вот, — подытожила Василиса Митрофановна. — Мнение всех вы слышали. Да, Глеб, ты-то как? — обернулась она к племяннику.

— А я вообще в инопланетян не верю, — упрямо набычился Глеб Сергеевич. — Может, они — кивнул он на летающую тарелку, — всего лишь наша коллективная галлюцинация. Или шпионы иностранные, таким вот образом в космонавтов переодетые…

— Так что, как вы понимаете, мы все остаёмся, — обратилась она к пришельцам. — Летите без нас. А мы уж тут без вашего пригляда, сами как-нибудь, повоюем…

На что Ис, не споря и не уговаривая, кивнул понимающе:

— Я, откровенно говоря, и предполагал нечто подобное. Не буду настаивать. Удачи вам в ваших земных делах.

Космические путешественники тронули невидимые кнопки в области сердца, их тотчас окутало мерцающим зеленоватым свечением.

Подняв руки в прощальном жесте, они повернулись дружно лицом к кораблю, и принялись неторопливо восходить по висящему в воздухе трапу.

И здесь Глеб Сергеевич решился.

— Постойте! — крикнул он, подавшись следом. — Извините великодушно. Но если вы и впрямь посланцы из космоса, ответьте мне только на один, самый главный вопрос. Если жизнь после смерти?!

Одна из светящихся фигур обернулась.

Раздался механический, искажённый силовой защитой скафандра, голос, прогремевший, будто с небес:

— А это смотря, после какой жизни! Если жизни достойной, праведной — то после смерти для души всё только и начинается!

Сказал так, и шагнул вслед за напарником в отверстие люка.

После чего дверь в летающую тарелку бесшумно захлопнулась, вновь став неразличимой на фоне серебристого борта.

Помигивающее синими огоньками кольцо вокруг внеземного аппарата завращалось быстрее, стремительнее.

Летающая тарелка беззвучно оторвалась от земли.

Силовое поле, прикрывавшее двор усадьбы с окрестностями, внезапно погасло.

Аппарат пришельцев, зависнув на мгновение над картофельной делянкой, мигнул последний раз на прощание, и с чудовищной скоростью, взмыл в небеса. И тут же исчез с глаз долой, в долю секунды пробив земную атмосферу и растворившись в безбрежных просторах космоса.

Засияло солнце, небо очистилось от грозовых туч, и вновь наступил чудный летний день.

Ещё пахло пронзительно гарью, ещё клубился кое-где над остывающим пожарищем беловатый дымок, однако было совершенно очевидным то, что Заповедный бор и на этот раз уцелел.

— Ну, вот и всё… — с грустью молвила Василиса Митрофановна, взирая на чистые, промытые дождём небеса.

А Еремей Горыныч между тем взирал на усадьбу, обескуражено покачивая головой:

— Это ж надо! Сколько теперь здесь ремонта…

А Яков скомандовал решительно топтавшимся поблизости, и прибывавшем в явной растерянности уркам:

— Эй, арестантская рота! Приступаем к работе! — и, обернувшись к домоправителю, предложил: — Выдай им инструмент. И пусть вкалывают, пока всё в порядок не приведут! Пайкой Мария их обеспечит.

Василиса Митрофановна огляделась вокруг, заключила со вздохом:

— Ну что ж. Ещё одну атаку отбили. — И уже другим тоном, озабоченно, добавила: — Надо бы в областной центр, к адвокату Емельянову съездить. Узнать, как там дела в судах по праву собственности на имение продвигаются.

Глеб Сергеевич с готовностью вызвался:

— Я, если нужно, сегодня же вечером, как стемнеет, слетаю!

Повёл плечами, вспомнив непередаваемое ощущение от выросших внезапно за спиной крыльев, и зарделся от гордости, несмотря на солидный возраст, как юноша.

Хотя, если подумать, он и был сейчас юношей — с учётом открывшейся перед ним в перспективе вечности,…

Эпилог

Новость, которая пришла на днях с франко-швейцарской границы, где размещался самый мощный в мире ускоритель элементарных частиц — Большой адронный коллайдер, мгновенно облетела все средства массовой информации.

Долгие годы строительство этого объекта, представляющего собой круговой забетонированный тоннель протяжённостью 27 километров, и оснащённый сверхпроводящими магнитами, начинённый самой современной научной аппаратурой, вызывало нарекания мировой общественности. Главным образом — вследствие чрезвычайной дороговизны объекта и сомнений в оправданности таких запредельных затрат.

Кроме того, невиданные прежде, рискованные эксперименты по расщеплению элементарных частиц, в соответствии с предостережениями скептиков, могли привести к катастрофе планетарного, а то вселенского масштаба.

Однако коллайдер исправно работал, ничего сверхъестественного, угрожающего, в его недрах не происходило, и упрёки в колоссальных расходах, миллиардах евро, потраченных впустую на создание дорогостоящей игрушки для физиков-теоретиков, зазвучали с новой силой.

А теперь выяснилось, что финансовые затраты, понесённые Европейской организацией по ядерным исследованиям, по крайней мере, со слов выступивших с сенсационным сообщением занятых в этой отрасли учёных, окупились с лихвой.

Такое заявление прозвучало из уст руководителя грандиозного проекта, доктора Ван де Года, в ходе пресс-конференции, состоявшейся в учебной аудитории факультета фундаментальных наук Женевского университета. На встречу со светилом современной науки были приглашены представители ведущих мировых информационных агентств.

Ван де Год — высокий, спортивного телосложения, со шкиперской бородкой, бывшей наверняка своеобразной данью голландским предкам — славным мореходам, выглядел гораздо моложе своих шестидесяти лет. Он свободно владел едва ли не всеми европейскими языками, легко переходя с немецкого на английский или французский, и даже русский, в зависимости от национальности задающего вопрос представителя СМИ.

Прежде чем приступить к изложению сути сделанного в результате очередного эксперимента на адроном коллайдере открытия, руководитель проекта кратко напомнил присутствующим, для чего эта не имевшая аналогов в мировой науке установка вообще предназначена.

— Этот научный объект, который мы, работающие на нём, сокращённо называем БАК, позволяет ускорять и сталкивать элементарные частицы, из которых состоит всё вещество нашей Вселенной, — начал он, отчётливо понимая, что его слушатели — по большей части неискушённые в науке гуманитарии, и стараясь максимально упростить свою речь для лучшего вразумления. — Причём на скоростях, близких к скорости света. С помощью экспериментов, проводимых на БАК, мы вплотную приблизились к пониманию неведомых нам прежде законов физики, лежащих за пределами существующих теорий, описывающих структуру вещества.

— Но не слишком ли велика цена этих ваших научных изысканий? — бесцеремонно, выкриком с места, перебил его корреспондент агентства Рейтер. — Насколько мне известно, затраты на эксплуатацию коллайдера сопоставимы с бюджетом небольшой восточноевропейской страны! На эти средства можно было бы, например, накормить половину голодающего населения Африки!

Профессор, демонстрируя ангельское терпение, кивнул в знак того, что принял к сведению прозвучавший вопрос, и продолжил невозмутимо:

— Некоторые знания воистину бесценны. Например, опытным путём нами было получено подтверждение существования бозона Хиггса, названного ещё очень многообещающе «частицей Бога». Именно эта частица, как выяснилась, придаёт другим частицам, из которых, напомню, и состоит наша Вселенная, массу. Бозон Хиггса обладает действительно уникальными, волшебными, божественными свойствами! До этого открытия мы полагали, что масса — это как бы изначальное, внутреннее свойство материи. Однако теперь выяснилось, что без участия «частица Бога» массы просто не существует!

Заметив, что пишущая и снимающая публика, не оценив его восторгов по поводу сделанного открытия, поскучнела, завертела головами, начала перешёптываться, Ван де Год, стремясь привлечь внимание журналистов, продолжил с горячностью:

— Как вам наверняка известно, из школьного курса физики, на котором изучается теория Большого взрыва, именно в результате взрыва некой частицы, по своим размерам стремящейся к нулю, и обладающей при этом бесконечно огромной плотностью и массой, и возникла Вселенная. Галактики, звёзды, планетарные системы, в том числе и наша Земля. Ну и, соответственно, мы с вами, как её обитатели.

— Но в чём заключается ваша сенсация? — низверг доктора с беспредельных теоретических высот вопрос корреспондента Ассошиэйтед Пресс. — Объясните языком, понятным для массового потребителя информации. Того самого простого обывателя, добросовестного налогоплательщика, на чьи деньги вы и проводите свои дорогостоящие научные опыты!

Ван де Год воспринял раздражённую реплику всё с тем же невозмутимым смирением. И продолжил, не повышая голоса:

— Ну, если предельно упростить суть сделанного нами открытия, объясню в двух словах. В ходе очередного эксперимента по изучению последствий столкновений бозона Хиггса с другими элементарными частицами, нами был получен неожиданный эффект. В камере, где произошло столкновение, возник некий плазменный, устойчивый во времени объект, имеющий температуру, соизмеримую с той, что регистрируется в ядре нашего Солнца.

В глазах журналистов на этот раз заблестели искорки любопытства. Они зашевелились дружно, поправили наушники, в которых звучал перевод сказанного, а операторы и фотокорреспонденты нацелили на учёного фото и видео объективы.

А доктор между тем продолжал:

— Спустя доли секунды после своего возникновения, объект принялся эволюционировать по модели нашей Вселенной. Через двадцать четыре часа в этой плазменной субстанции нам удалось зафиксировать некие включения, аналогичные галактикам, наблюдаемым в доступной нам части Мироздания. В ходе дальнейшего изучения этих образований были обнаружены частицы, которые можно идентифицировать, как звёздные системы.

— Каковы размеры этого… гм-м…, как вы выразились, образования? — послышался новый вопрос.

— О-о, оно совсем невелико. Диаметром примерно с мячик для тенниса.

— А это не «чёрная дыра»? — опасливо поинтересовался кто-то из корреспондентов. — Не угрожает ли она существованию нашей планеты? Ведь именно о возможности такого исхода ваших безответственных экспериментов, предупреждали некоторые специалисты!

— Ни в коей мере, — успокоил учёный. — В полученной нами субстанции материя создаётся и развивается, а не исчезает в неком ином измерении, что характерно для «чёрных дыр».

Журналисты загалдели, заёрзали. Некоторые даже привстали с мест. Вопросы посыпались со всех сторон.

— Значит ли это, что, столкнув бозон Хиггса с некой частицей, вы запустили процесс возникновения новой Вселенной?!

— А не получится ли так, что этот ваш… э-э… объект эволюционирует до такой степени, что займёт всё пространство вокруг, поглотив и уничтожив тем самым нашу планету?!

Доктор, не скрывавший довольной улыбки, попытался навести в зале порядок:

— Друзья! Господа! Давайте будем последовательны в своих рассуждениях. Да, нами получена не модель Вселенной, как выразился здесь кто-то, а, как я считаю, сама Вселенная. Конечно, совсем крохотная в нашем пространственном измерении. Однако она вполне вписывается в теорию единства макро- и микрокосмоса. Эта наша, скажем так, нано-вселенная, действительно расширяется. Но за год, прошедший с начала наблюдений, (в этот месте послышались возмущённые голоса: «Как, целый год вы скрывали от мира такое эпохальное открытие?!!»), она увеличилась в диаметре не более чем на один миллиметр. При таких темпах роста она ни в коей мере не угрожает существованию планеты Земля. Кроме того, поскольку это образование существует в созданных нами искусственно силовых электромагнитных полях, мы можем в любой момент уничтожить его, прекратив подачу энергии, и прервав эксперимент простым поворотом рубильника.

— Не кажется ли вам, что своим открытием вы подрываете не только основы фундаментальной науки, но и уничтожаете базовые основы религии, утверждающей, что всё сущее создано Всевышним?

— Увы, — развёл руками учёный. — Ибо сказано в Писании: «… во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь». Я допускаю, что кому-то наше открытие категорически не понравится. С одной стороны, мы приумножили скорбь тех, кто не хотел бы расставаться с устоявшейся в веках теорией сотворения нашего мира. С другой, мы вызвали радость и ликование энтузиастов науки. Уверовавших в её основополагающее значение для развития всего человечества. Меня здесь упрекнули в том, что мы целый год скрывали от общественности такую важную информацию. Но, как вы понимаете, полученные нами результаты требовали самого пристального и тщательного изучения. Более того, скажу откровенно: кое-кто и сейчас считает, что мне вообще не следовало выходить с этим сообщением на публику. Ибо последствия нашего открытия с точки зрения философии и морали для всего человечества могут оказаться непредсказуемы.

— Доктор, ваша фамилия Год, что переводится как «Бог». Не чувствуете ли вы себя, как руководитель проекта, в данной ситуации Творцом, Богом?!

— Моя фамилия — простое совпадение, — пожал плечами профессор.

Последний вопрос прозвучал на русском языке от корреспондента РИА «Новости»:

— Если вы допускаете, что в созданной вами рукотворной Вселенной появились галактики и звёздные системы, может ли оказаться так, что на каких-то планетах этих звёздных систем зародилась и развивается жизнь, в том числе и разумная?

Учёный огладил аккуратно подстриженную шкиперскую бородку, загадочно улыбнулся, и развёл руками:

— А Бог его знает!

И, помолчав, добавил:

— К тому же вопрос, кто создал нас с вами, и с какой целью, всё равно остаётся открытым…

Content

Сказка без чудес
Роман
Александр Геннадьевич Филиппов

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Эпилог

Часть вторая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог