Домашевич Владимир

Нимфа

ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ

1

Поезд был еще далеко от Минска, а молодой русоволосый капитан уже с нетерпением поглядывал на часы. Он заранее собрал свои вещи, надел шинель, фуражку и сидел как на иголках, Еще в Москве, едва сошел с трапа, почувствовал: что-то творится с ним неладное, будто идет какая-то странная, неприметная смена одних картин другими, рождение новых чувств, до этого неизведанных или, точнее, забытых в житейской сутолоке последнего времени.

Что-то в душе оживало, оттаивало, он как бы возвращался в прошлое, когда был не бравым капитаном, командиром мотострелковой роты, а беззаботным Пашкой, простым деревенским парнем, который приехал в столицу, стал студентом филфака. Студентом... Правда, походить в студентах довелось ему недолго. Со второго курса — после гибели отца в автомобильной катастрофе — он оставил университет и поступил в офицерское училище, чтобы не висеть на шее у матери и не просить помощи у младших братьев и сестер, которые сами в ней нуждались... И вот он, отпускник, спешит в свое родное село под Минском.

Пожалуй, только сейчас, на этой земле, он почувствовал, чего не хватало ему там, вдали от дома,— не хватало близких, дорогих людей, не хватало напевной материнской речи, слышанной с колыбели, речи, всегда ласкавшей слух, навевавшей сладостные воспоминания. Даже воздух вокруг казался совсем другим, не таким, каким он дышал все последние годы...

Стоя в тамбуре и раз за разом затягиваясь папиросой, капитан с живым интересом провожал взглядом многоэтажные жилые дома, высокие заводские трубы, всматривался в едва различимую в туманной дымке телевизионную мачту. Узнавал город и не узнавал, и сердце его невольно ускоряло свой ритм. Вот показался перекидной мост черев знакомую улицу, на ней — общежитие, в котором прожил полтора года и о котором думалось, как о родном доме. Кажется, выскочил бы из вагона и побежал к нему...

Молодая, чернявая — и сама во всем черном — проводница оттеснила капитана в сторону, открыла дверь к выходу. Колеса застучали на входных стрелках, машинист вамедлил ход. Поезд приближался к станции.

— Уберите, пожалуйста, чемоданы с дороги, они мне мешают,— попросила проводница.

Капитан тут же переставил их подальше от двери.

Проводница улыбнулась, показав белые зубы, и откинула к стенке железный лист ступеньки.

— Понимаю, не терпится... Встречает?

Она и в вагоне была очень внимательна к капитану, однако тот проявлял вежливое равнодушие.

— Встречает...— ответил он, не подумав, и глубоко вздохнул: его никто не ждал на вокзале.

Пассажиры не очень напирали — было утро, впереди весь день.

Капитан сошел на перрон, посмотрел по сторонам. Что-то новое... Да, подземный переход, раньше его здесь не было. Подземных переходов он не любил. Однажды в Москве заблудился и долго не мог отыскать свой маршрут — с тех пор и осталась к ним неприязнь.

К капитану тут же подъехал с тележкой пожилой железнодорожник со значком носильщика на груди. Пассажир молча поставил на тележку свои чемоданы, и мужчина покатил ее по перрону.

Капитан пошел следом.

Серое приземистое здание вокзала, широкая заасфальтированная площадь перед ним, вдали высокие жилые дома с башнями по углам, трамваи, троллейбусы, автобусы — городские и междугородные,— людская суета... Как все это знакомо! И вместе с тем ново. Больше стало людей, намного больше, чем тогда, десять лет назад. Больше машин — грузовых, такси, автобусов,— сверкающих свежей краской, комфортабельных. Все куда-то спешат, каждый занят своим делом, своими мыслями. Кругом шум, гам. Ничего этого прежде здесь не замечалось. Иной ритм, иной темп жизни. Вот она, техническая революция! Видна на каждом шагу...

Носильщик словно прочитал мысли своего клиента — остановился у камеры хранения. Капитан дал ему три рубля — до этого он никогда не пользовался такими услугами, сам таскал вещи и теперь боялся обидеть человека. Тот поблагодарил за щедрость и тут же растворился в шумной толпе. Капитан сдал чемоданы, оставил при себе только желтый пухлый портфель, в котором лежали полотенце, мыло, зубная щетка с пастой и, на всякий случай, полбуханки хлеба, банка рыбных консервов.

Теперь надо было бы сходить на автобусную станцию, узнать, когда отправляется автобус и, быть может, заранее купить билет. Капитан глянул издали на небольшой двухэтажный автовокзал и неожиданно решил: время еще терпит. Хотелось посмотреть город, пройтись его улицами. Ничего более конкретного не имея в виду, он подался через площадь к высоким зданиям с башнями — городским воротам, за которыми брали начало центральные магистрали Минска. Здесь, как и прежде, ходили трамваи, а вот троллейбусную остановку перенесли в глубь одной из улиц, чтоб хоть немного разгрузить это очень людное место.

У остановки собралась масса людей. Подошли два троллейбуса, и толпа хлынула к дверям — все спешили на службу.

Первый троллейбус, битком набитый пассажирами, наконец тронулся. Во втором было гораздо свободнее. Капитан без труда вошел в салон, огляделся вокруг, достал мелочь, чтобы оплатить проезд, но на обычном месте не обнаружил автомата. Не было в вагоне и кондуктора. Прошел к передней двери и у кабины водителя пробежал глазами обращение к пассажирам — приобретать проездные талоны у водителя книжечками по двадцать и сорок копеек. Капитан так и поступил, купил книжечку за двадцать копеек. «На сегодня хватит»,— подумал он.

Людей заходило все больше, но еще оставались свободные места. Он сел у окна, справа по ходу троллейбуса, надеясь увидеть кого-либо из знакомых. Потом невольно улыбнулся: чудак, чего захотел! Прожил тут год с небольшим и уже хочешь на каждом шагу встречать знакомых! Да и сколько времени прошло с тех пор... И тем не менее какое-то странное чувство тревоги не покидало его, он еще внимательнее стал вглядываться в лица прохожих, словно боялся пропустить нужного ему человека.

Но все старания были напрасны, никаких знакомых у него в городе не было, если не считать молодого майора Потанина, с которым во время командировки познакомился в Свердловске. Майор служил в штабе округа. У капитана сохранился и адрес майора. В глубине души он надеялся, что майор поможет ему перевестись из далекого Забайкалья куда-нибудь в Белоруссию, хотя бы на западную границу. Об этом они тогда долго говорили, и Потанин обещал посодействовать. Но за прошедший год многое могло измениться, может, майора уже и нет в Минске.

Кто-то из пассажиров крикнул: «Поехали!» Водитель, словно ждал этой команды, тронул машину, закрыл двери. Капитан заметил в окно, как к троллейбусу метнулись двое — невысокий мужчина и молодая стройная женщина. Мужчина был в коричневом пальто и в шляпе такого жё цвета, женщина — вся в красном: приталенное пальто, вязаная шапочка, лакированные сапожки на высоком каблуке. Даже сумочка была красная. Когда пара подбежала к дверям, капитан подскочил и громко крикнул:

— Водитель! Остановите, пожалуйста!

Но тот, видимо, не расслышал и резко прибавил скорость. Капитан беспомощно упал на сиденье, оглянулся. Женщина, рассмеявшись, помахала вслед рукою — словно ему, капитану.

Оглушенный, подавленный видением, промелькнувшим перед ним и тут же растаявшим, капитан откинулся на спинку сиденья и прикрыл ладонью глаза. Он был знаком с молодой женщиной в красном.

2

Тогда Пашка Корицкий был на втором курсе. Счастливая пора его жизни только начиналась, и он полагал, что ей не будет конца. Стал он студентом без всяких усилий — школу окончил с серебряной медалью. Отец хотел, чтобы сын пошел по его следам, поступил в политехнический, стал механиком. Отец работал шофером. Пашка тоже был неравнодушен к машинам, на отцовском грузовике ездил довольно лихо, знал все гайки и винтики, не раз помогал отцу в ремонте. Но потянуло на филфак. Еще до этого тайком сочинял стихи, мечтал стать поэтом.

Первый курс дался на удивление легко, не заметил, как и время пролетело. Пашка подружился с ребятами, уже не скрывал своих поэтических упражнений и носил стихи в редакции молодежных газет. Изредка его даже печатали. Друзья подбадривали парня, предсказывали ему большие успехи, а он пьянел от похвал, временами даже верил в свою будущую литературную славу,

Начались занятия на втором курсе. Как «бывалые» студенты, пошли однажды поглядеть на новичков. И вот тут Пашка, как говорится, попал в сети. Он и не предполагал, что девичья краса обладает такой силой. До того памятного вечера он полагал, что все девчата как девчата, лишь изредка сердце его на ласковый девичий взгляд отзывалось необычным перебоем. Но тут же гнал прочь искушения, не думал о своих чувствах, брался за учебники — и все проходило.

На этот раз, однако, с ним произошло что-то совсем иное. Как говаривали герои античной литературы, стрела Амура навылет пронзила сердце парня, едва только тот кинул глазом на красавицу. Это была необыкновенная девушка, какое-то неземное существо, совершенно отличное от всех остальных, которые не вызывали в его душе особых чувств. И вот он, студент второго курса, увидел ее в аудитории среди первокурсников. Уже одно это обстоятельство, казалось, должно было придать ему смелости. Но этой смелости как раз и не хватало Пашке. Молодежь знакомилась: расспрашивали друг друга, кто откуда приехал, шутили, смеялись. Лишь Пашка Корицкий стоял в растерянности, не в силах вымолвить слова, ступить шага. Ноги будто приросли к полу. До его слуха долетел ее звонкий смех. Он увидел ее белые ровные зубы, искристые глаза, розовые щеки. Казалось, ее лицо в обрамлении светлых волос излучало какое-то особое сияние, от которого кружилась голова и на сердце становилось легко-легко; хотелось вскрикнуть от радости. Фея, нимфа, русалка — с кем еще можно было ее сравнить?

Зазвенел звонок, студенты из коридора шумною гурьбою стали вливаться в аудитории, рассаживаться по своим местам.

Пашка сел за свой стол в третьем ряду, приготовился слушать лекцию по литературе средневековья — о рапсодах, миннезингерах, сагах. Даже пытался записывать за преподавателем, но ничего толком не получалось. Все мысли были заняты светловолосой красавицей. Он видел ее улыбку, белоснежные зубы, живые искристые глаза, видел длинное сиреневое платье, перехваченное в талии широким белым поясом, видел на тонкой шее сверкающую нитку бус, стройные ножки в туфельках на тонких каблучках, отчего девушка казалась стройнее. Грациозные движения, очертания девичьей груди — все это живо стояло перед глазами.

Как познакомиться с нею, что предпринять, чтобы она обратила внимание? Да и что он для нее?.. Деревенский пастух, колхозник, сын шофера... Потом — внешность. Он никогда не считал себя красивым. Невысокий рост, вихрастый русый чуб, острый нос, полные, будто припухшие губы, по-деревенски красные щеки, широкий упрямый лоб, серые маловыразительные глаза — все это казалось ему очень заурядным. Разве он может понравиться такой красивой девушке? А сколько вокруг ребят — симпатичных, остроумных, хорошо одетых, умеющих и рассмешить, и комплимент сказать... Ему ли с ними соперничать?

С того дня Пашка стал сам не свой. То решительно гнал мысли о нимфе и накидывался на учебники в библиотеке, то вдруг становился задумчивым, неразговорчивым, начинал следить за своей внешностью — ежедневно наглаживал брюки, до блеска чистил башмаки, даже купил два галстука...

Ребята замечали все это и за глаза тихо посмеивались, при нем же молчали, чтобы не разбередить человеку душу неосторожным или грубым словом. Ведь парень был уверен, что никто и не догадывается о его переживаниях — никому слова не было сказано. Но вот однажды у себя под подушкой он обнаружил записку, в которой крупными печатными буквами было надмсано: «Живулькина Вероника Ивановна, первый курс филфака, минчанка, улица Толстого, 21».

Пашку будто током ударило. Стоял, бессмысленно уставившись на записку, и думал: что это? Судьба? Но зачем судьбе подгонять события? И вообще, каким образом ребята узнали о его потаенных мыслях? Неужто во сне проговорился? Пашка глянул по сторонам, словно боясь, что кто-то наблюдает за ним, торопливо сунул записку в кармашек пиджака, схватил шапку, старенький свой плащ и выбежал на улицу.

Хотелось побыть одному, спокойно все обдумать. «Как быть дальше? — рассуждал он.— Может, пойти к ней и открыто во всем признаться? Нет, не хватит смелости...

А может, пусть все идет как идет?.. Тоже не лучший выход. Кто знает, выпадет ли случай побыть с нею наедине и поговорить обо всем. Правда, до конца учебы еще далеко, время терпит. И все же надо что-то предпринимать, тянуть нельзя. Может, посоветоваться с ребятами? Ведь не зря подсунут адрес Вероники. Мол, не спи в шапку, можешь остаться с носом! Советовать, конечно, легко, лечить чужие раны готов каждый, а самого прижмет — хоть плачь, хоть кричи, никого не дозовешься...»

Ноги, казалось, сами несли Пашку по людным улицам. Он и не заметил, как очутился у биологического корпуса, где размещалась библиотека. Сколько вечеров просидел он там — еще с первого курса... Он любил строгую тишину большого читального зала, где сотни студентов — парней и девушек — сосредоточенно и упорно постигали науку.

Пашка глянул на часы. Было ровно девять. Многие студенты уже сдавали книги и выходили. Одни возвращались в общежитие, другие еще прогуливались по слабо освещенным улицам города, делились новостями, беззаботно смеялись, кто-то спешил в кино на последний сеанс.

Пашка задержался у дверей и молча провожал взглядом выходивших студентов, обращая внимание на девчат,— искал ее. В том, что он узнал бы Веронику в любом случае, не было никакого сомнения, будь она даже одета деревенской бабкой.

«Может, зайти в зал? — мелькнула мысль.— Нет, постою еще немного. Если не выйдет, тогда зайду».

Пашка не заметил, когда у него за спиной появился высокий стройный мужчина лет тридцати, явно не студент: в дорогом габардиновом макинтоше, серой шляпе. Пашка недовольно поморщился, словно мужчина чем-то ему мешал. В незнакомце было что-то от южанина — черные густые волосы, темные живые глаза, нос с горбинкой.

Мужчина нетерпеливо поглядывал на часы — то на большие стенные у входа в читальню, то на сверкающие наручные, видно, золотые. Несколько раз взад-вперед прошелся по вестибюлю, поскрипывая дорогими коричневыми туфлями.

Пашке почему-то подумалось: если б не этот чертов «грек», он непременно встретил бы сегодня Веронику — Нику — Нимфу, как в мыслях он уже называл эту удивительную девушку.

Только об этом подумал — и чудо! — в дверях показалась она: в светлой вязаной кофте, в серой юбочке и такого же цвета вязаной шапочке, с сумочкой и книгами в руках. Все на ней сидело удивительно хорошо, все было к лицу...

Пашка невольно сделал несколько шагов ей навстречу и вдруг замер — к Веронике подошел чернявый «грек», взял из рук сумочку, книжки. Девушка в ответ широко и счастливо заулыбалась, показав красивые белые зубы. Кавалер с важным видом взял ее под руку и новел к вешалке, помог надеть легкое, сиреневого цвета пальто. Спустя минуту они покинули вестибюль.

Растерянный Пашка печальным взглядом провел их на улицу,

3

И все ж вскоре ему удалось встретиться с нею. Было это в канун Октябрьских праздников, на танцах в спортивном зале химфака.

Тогда она вконец очаровала Пашку. Раньше он еще как-то сопротивлялся, сдерживал свои чувства, а тут совсем потерял голову. Захмелев от счастья при виде ее, Пашка готов был тут же, на глазах сотен студентов, опуститься на колени и во всеуслышание признаться, что любит ее и не может жить без нее ни минуты.

Вероника и в самом деле казалась сказочной феей, нимфой в своем длинном белом платье, подпоясанном узким серебристым пояском, с завитыми русыми, слегка отливающими желтизной волосами, с бусами на лебединой шее, в белых перчатках и белых лакированных туфельках. Все это делало ее какой-то воздушной, неземной, совершенно не похожей на остальных студенток. Но самое главное, рядом с Вероникой не было высокого чернявого «грека», мрачного демона, как его окрестил в душе Пашка.

Вероника, конечно же, была с девчатами своего курса. Они стояли группкой и о чем-то щебетали, а стоило заиграть музыке, не ожидая приглашения ребят, парами выходили на круг.

Пашка не был большим любителем танцев и тогда тоже не догадался бы пойти на вечер, если бы не товарищи, чуть не силой вытолкавшие его из общежития. Кто-то дал ему модный галстук, кто-то нейлоновую сорочку, новые туфли. Перед танцами он даже выпил в кафе рюмку вина — для смелости. Но приятный шум в голове быстро прошел, а с ним прошла и смелость. Он уже не представлял, как подступится, что скажет своей Нимфе, которую тем временем стали приглашать на танцы более решительные парни.

В эту минуту он ненавидел себя за нерасторопность, за извечную крестьянскую стеснительность. Чуть раньше, казалось, готов был на все, а дошло до главного — прячется в кусты. Вот если б кто-нибудь обидел, оскорбил ее — тогда он показал бы, на что способен! И она тотчас бы поняла, что более верного друга и защитника, телохранителя ей не найти на всем белом свете...

Но все шло гладко, тихо-мирно, никто не собирался обижать Веронику, и было ясно, что Пашке не придется показать решительность и силу. Он пытался несколько раз пробраться к девичьей стайке, но, как назло, возле Вероники непременно оказывался кто-нибудь из ребят.

В конце концов, его мольбы дошли-таки до всевышнего: Пашка услышал слабый вскрик — он сразу узнал ее голос — и тут же заметил, как на пол что-то упало и рассыпалось. Как будто под ноги швырнули горсть гороха. Бусы! Порвалась нитка, и бусы рассыпались, ее бусы! Пашка пантерой метнулся под ноги танцорам, замедлявшим в этом месте шаг, сгреб в горсть остаток бусинок, еще державшихся на нитке, и, нагнувшись, стал разыскивать остальные. Отыскал среди шаркающих ног несколько блестящих, светло-зеленых, цвета поросшей речной воды, кристалликов, высыпал в карман пиджака и, осмотревшись, направился к Нимфе, которая стояла рядом с высокой девушкой и растерянно смотрела на него. Подошел, показал горсть искристых бусинок и неожиданно для себя снова опустил их в карман.

Вероника сделала большие глаза и как-то нервно рассмеялась, затем сказала:

— Спасибо вам, я уж думала: пиши пропало.

Поблагодарив Пашку, Вероника, разумеется, не допускала и мысли, что он не вернет бусы. Пашка это уловил и, благодарно посмотрев ей в глаза, ответил:

— У меня не пропадут, не волнуйтесь! — Голос его прозвучал решительно и смело, Пашка даже сам удивился.

— А вы наш? — спросила она, очевидно, желая убедиться, что он тоже студент университета.

— Второй курс филфака. Корицкий,— назвал себя и почему-то смутился.— А я вас знаю...— Он хотел сказать: «Нимфа», но вовремя спохватился, ведь она и не подозревала, что ее так зовут, вернее, что так в мыслях называет ее он, Пашка.

— Спасибо, отдадите мне бусы в конце вечера, хорошо? — сказала Вероника с той очаровательной улыбкой которой до этого щедро одаривала всех, кроме него.

Пашка согласно кивнул и опять остался один — радостный, счастливый, словно совершил невесть какой поступок. А она снова танцевала и беззаботно смеялась.

Пашка носил в кармане бесценное сокровище и с нетерпением ждал окончания танцев. Время от времени он украдкой доставал одну-две бусинки, любовался их филигранной шлифовкой, рассматривал на свет — и тогда мириады светло-зеленых искорок излучали глубокий таинственный блеск. «Скорее бы конец этому вечеру!» — подгонял события Пашка.

Однако вышло все вопреки его ожиданиям.

В перерыве между танцами через весь зал прошел тот самый «черный демон» — в темном дорогом костюме, в белой манишке, под галстуком-бабочкой, в сверкающих лаком штиблетах, поскрипывающих в такт его шагам,— и остановился возле Нимфы. Казалось, он заранее знал, где она будет ждать его.

«Грек» что-то негромко сказал Веронике, та с виноватым видом улыбнулась, кивнула подружкам, пробежала взглядом по залу, словно бы искала кого-то, и направилась к выходу. За нею следом, важно откинув кудрявую голову, подался этот ненавистный кавалер.

Пашке ужасно хотелось подбежать и швырнуть бусинки в его самоуверенное, надменное лицо. Пусть бы знал, как к нему здесь относятся. И только ради Нимфы, ради ее покоя не сделал этого. Хуже всего, что он теперь не знал, куда девать бусы. Догнать Нимфу и отдать ей? Отнести девчатам, с которыми она стояла? «Нет,— решил он,— пусть будут у меня. У меня не пропадут...»

Но Нимфа... Неужто она уже не властна над собой, неужто душой и телом принадлежит этому «черному демону?» Тогда зачем, спрашивается, распускать нюни, зачем надеяться на какое-то чудо? Чудес не бывает в наше время. Надо выбросить Нимфу из головы — и всему конец. Кто он? Куда лезет? Чего добивается? Надо знать свое место, надо помнить, кто ты есть, откуда вышел, а уж тогда о чем-то думать и что-то предпринимать.

Как побитый, возвращался Пашка в общежитие. Долго не мог уснуть — жгучая обида терзала сердце.

Но это было не все. Спустя неделю после того вечера он неожиданно получил из дому страшную телеграмму; «Приезжай, с отцом беда»,— сообщала мать.

Пашка застал отца еще живым, но сына тот уже не узнавал. У него был перебит позвоночник. Спасая ребенка, по недосмотру выбежавшего на дорогу, он бросил машину в кювет, на большой скорости врезался в дерево и перевернулся...

Пашке казалось, что солнце перестало светить, что все вокруг погрузилось в непроглядный мрак.

Через несколько дней после похорон отца он приехал в университет и забрал документы.

Бусы Нимфе передали его товарищи по курсу. Больше он ее не видел...

На следующий год Пашка Корицкий подал заявление в пехотное училище.

4

Вероника Живулькина так ни разу и не задумалась над вопросом: куда же исчез тот стеснительный парень, собравший на полу ее бусы? У нее были свои заботы — и немалые. Она выходила замуж за журналиста Жореса Ляховского.

Ляховский иногда наведывался к ним со старшим братом Вероники Славкой, который недавно окончил журфак и уже работал в газете. Вероника очень спокойно относилась к посещениям молодого человека, хотя он ей сразу понравился. Правда, ее почему-то настораживала его чрезмерная галантность, предупредительность, умение к месту и не к месту говорить комплименты. Она не привыкла к этому. Ее родители в отношениях между собою были простыми, сердечными, говорили всегда то, что думали, особенно мать. Она любила сама поговорить, умела и другого послушать.

Вероника знала: характером она больше похожа на мать — такая же экзальтированная и впечатлительная, с частой сменой настроений. И тем не менее душою больше тянулась к отцу. И в горе, и в радости он был спокоен, уравновешен, никогда не суетился, не впадал в панику. Возможно, потому, что работал бухгалтером, отец был рационалистом, человеком трезвого рассудка. Мать же портняжничала и больше всего на свете любила читать. Эта любовь, очевидно, передалась и дочери. Вероника тоже не могла жить без книг, потому и пошла учиться на филфак.

Даже брат Славик избрал журналистику, хотя в школе его больше влекла математика.

Теперь у Славы уже была семья, все вместе ютились в двухкомнатной квартире. Теснота, разумеется, подчас сказывалась на их настроении, взаимоотношениях. Мать часто была задумчива, и Вероника, возвращаясь с занятий, нередко замечала, что у нее заплаканные глаза.

Когда Вероника стала студенткой, мать немного ожила, повеселела, однако тревога за завтрашний день, за кусок хлеба, очевидно, по-прежнему не давала ей покоя. Появление в доме нового человека со странным именем Жорес, которого Славик чаще называл просто Жоркой, кое-что изменило в их жизни, разделило семью надвое.

Вероника в первое время действительно была безразлична к этому прилизанному франту, да и сам Славик не проявлял к гостю особенного расположения. С чего бы тогда ему, казалось, приглашать к себе этого Жореса-Жорку? Разве что не по своей охоте?..

Зато мать и Катя — жена Славика — были всегда в восторге от гостя.

Вначале Вероника просто не задумывалась, что это значит. Нравится кому-то человек — ну и пусть нравится. Что здесь особенного? Да и времени не хватало думать обо всем, надо было готовиться к семинарским занятиям, учить иностранный язык — эти нудные, осточертевшее знаки, которых набиралось по нескольку тысяч. А тут и сессия на носу. Кроме всего, приходилось помогать матери: мыть посуду, иногда стирать белье, готовить ужин, бегать по магазинам. Свободной минуты не оставалось. Но, как потом она поняла, мать и Катя расхваливали Жореса не без умысла и не зря всякий раз старались делать это в ее, Вероники, присутствии. Поняла она и другое: все главные события в семье происходили за ее спиной, хотя ей отводилась в них едва ли не главная роль.

Как-то вечером, после короткого визита Жореса Ляховского, который даже не зашел поздороваться с Вероникой и, как всегда, отпустить несколько комплиментов относительно ее щек, глаз, платья или туфель, домашние завели странный разговор.

Все четверо сидели за небольшим кухонным столом и ужинали — ели котлеты, купленные в кулинарии и поджаренные Катей, пили чай с печеньем и повидлом домашнего приготовления.

Первый начал Славик, Ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

— Сегодня ходил в райсовет, хотел стать на очередь на квартиру... И что вы думаете? Не записали.

— Это почему же? — удивилась мать и пристально посмотрела на сына, внешне очень похожего на нее — тот же овал лица, те же глаза, нос, тот же разрез рта.

— Сказали, что у меня есть жилплощадь.

— Да где она, твоя жилплощадь? — вскинула узкие подведенные брови Катя.— Мы живем у твоей матери, а не у тебя.

Мать поджала губы. В словах невестки она уловила обиду если не на нее, свекровь, то на ее сына, не сумевшего обеспечить жену всем, чем положено. Катя сама собирается скоро стать матерью, а ведь еще только студентка третьего курса.

— Их мало интересует, у кого я живу — у матери или у отца. Важно, что у меня есть крыша над головой. У других и того нет. Потому и не берут на очередь. Говорят — добивайся по месту работы.

— А что на работе? Есть какая-нибудь надежда? — спросила мать.

Славик крутнул головой, отчего русые волосы его рассыпались на ровный пробор, легли на уши.

— Надежда есть — лет через ...надцать. А пока — никакого просвета. Разве что когда-нибудь позже развернется строительство.

— Дорога ложка к обеду,— вздохнула мать и посмотрела на Веронику.

Все принимали активное участие в разговоре, рассуждали, спорили, лишь она, Вероника, оставалась спокойной — их проблемы ее мало заботили. Женился — вот и думай, как жить дальше. На худой конец и здесь можно пожить какое-то время, не такие уж господа, к роскоши не приучены — ни Славик, ни Катя.

Веронике и в голову не приходило, что домашние втянут ее в этот пустой разговор.

Мать вдруг как-то совсем некстати спросила Славика:

— Почему это Жора так быстро ушел? Ты его даже на чай не пригласил...

Славик медлил с ответом, морщился, потом выдавил:

— Этот Жора-Жорес мне порядком уже надоел... Пусть сам говорит с Вероникой.

Девушка вся передернулась:

— О чем ему говорить?

Славик даже глаз не оторвал от пустого стакана, продолжал позванивать ложечкой о блюдечко.

— Не пойму человека,— заговорил он наконец после долгой паузы, во время которой все почему-то удивленно смотрели только на Веронику: неужели она так глупа? Ведь не малый ребенок. А Славик продолжал с раздражением: — Нет чтобы напрямую, все в обход, с тыла... Сколько я его знаю — всегда такой. Надоело до чертиков... Тебе-то он что-нибудь говорил? — Славик уставился на сестру в ожидании ответа.

Вероника повела плечами, улыбнулась. Но тут же беззаботная улыбка сошла с лица:

— Почему же? Говорил. «Ах, какие у тебя зубки, Ника!», «Ах, какие у тебя нежные ручки, Ника!», «Какие у тебя голубые глазки... Как небо!» И все это с олимпийским спокойствием, с таким чувством собственного достоинства, словно одаривал меня бриллиантами. Точь-в-точь как пан Быковский!

И тут Вероника громко расхохоталась. Она живо представила себе Жореса с его плоскими комплиментами, будто позаимствованными у Быковского, в духе современности подновленными.

— Перестань дурочку валять, я совсем не об этом,— рассердился Славик и бросил ложечку в стакан.— Он никогда не говорил тебе... Не просил твоей руки?

— Руки? Ха-ха! — Вероника опять громко захохотала.— О чем ты говоришь?

Все уставились на нее, как на шута, пытающегося смешить не там, где надо.

— Да что от нее хотеть? — не сдержался Славик и сам заулыбался.— Ей еще в куклы играть, а не беседовать о таких серьезных вещах.

— Не такая она и маленькая, восемнадцать недавно исполнилось. Пора уже серьезно на жизнь смотреть,— медленно, будто диктуя, произнесла мать. Она всегда так замедляла речь, когда начинала сердиться.

Вероника насторожилась: значит, они уже не раз думали и говорили о ней. Выходит, им все ясно. Может, все уже и решено — без нее! Вот так комедия.

Казалось, разговору не будет конца. Однако Вероника поняла, что ей самой дается полное право выбирать и принимать окончательное решение...

Да, у Жореса собственная, хотя и однокомнатная квартира. Человек он культурный, интеллигентный. Не пьет, не курит, работает в солидной газете, выступает с большими, серьезными статьями... Таким женихам сегодня цены нет, и пусть она, Вероника, поблагодарит судьбу, что такой человек обратил внимание на нее, зеленую пигалицу, которой надо немало потрудиться, чтобы добиться чего-то в жизни. Тут нужна трезвая голова...

5

Как-то вечером, выйдя из читального зала, Вероника в вестибюле столкнулась лицом к лицу с Жоресом. «Неужели ждал?» — подумала она и смутилась. До последнего разговора дома она воспринимала его совершенно спокойно, как человека, не имеющего к ней никакого отношения. Теперь все менялось. Оказывается, он намерен иметь к ней отношение...

Жорес протянул руку, сдержанно, одними губами, улыбнулся. Глаза же его, как показалось Веронике, остались холодными и какими-то тусклыми, подернутыми туманом.

Вероника не знала, как вести себя, о чем говорить, зато все знал он сам: под руку подвел к вешалке, помог ей надеть пальто. Все делалось серьезно, с таким видом, будто происходит нечто очень важное.

Заговорил Жорес только на улице. Вероника невольно удивилась его умению молчать. Вот уж странный человек! Неужели он всегда проявляет такую выдержку?..

Заговорил — и сразу стало ясно, что у него все продумано: что сказать, каким тоном, на чем заострить внимание, где сделать паузу, а где логическое ударение.

— Признаться, я не надеялся вас найти. Волновался... Как будто мне пятнадцать лет. Не каждый способен на такие жертвы... Оцениваете?

Жорес говорил и поглядывал на Веронику сверху вниз словно хотел увидеть, какое впечатление производят его слова.

— Оцениваю! — бодрым голосом ответила Вероника.— Но интересно, вы волновались за себя или за меня? — И она так мило, искренне улыбнулась, как умела улыбаться, пожалуй, только она.

Жорес по-прежнему оставался серьезным и непроницаемым, будто хотел всем своим видом подчеркнуть: напрасно стараешься, дорогая, меня не так просто очаровать, как тебе кажется.

Ответил коротко:

— За себя давно перестал тревожиться.

Вероника хотела было ухватиться за его ответ, чтобы как-то продолжить разговор, однако у нее ничего не получилось — все было гладко, логично. Наконец после минутного молчания в тон ему сказала:

— А стоит ли вообще тревожиться из-за кого-то?

— Только чудаки способны тревожиться и рисковать из-за каждого встречного. Вы — исключение.— И, очевидно, желая быть правильно понятым, уточнил: — Это объясняется кругом моих интересов, как выразился бы истый канцелярист. Поэтому прошу вас отдать мне сегодня остаток вашего вечера. Приглашаю вас в кафе. Хотя бы вот сюда...

Они стояли у ярко освещенного входа в кафе. Вероника не ждала такого приглашения и неопределенно ответила:

— Поздно... Мама будет волноваться...

— На этот счет будьте спокойны. Она знает...

— Что знает? — вырвалось у Вероники, и она почувствовала, как кровь ударила в лицо.

Жорес сделал вид, будто не заметил ее растерянности, и продолжал:

— Не думайте, что я что-либо предприму без ее и вашего согласия... И это не только сегодня. Всегда. Верите мне?

— Я вам верю, но зачем сразу давать клятвы? — ответила Вероника. Она уже заметила, что сегодня разговаривает с ним вопросами, а это всегда ей не нравилось ни в людях, ни тем более в себе.

— Если б вы знали, кто сейчас стоит рядом с вами,— спокойно, с оттенком снисходительности заметил Жорес и снова улыбнулся одними губами.

— А зачем это? — будто потянул ее кто за язык, опять вопросом резанула она, полагая, что уж теперь он не стерпит, сорвется.

— Не догадываетесь? Тогда пойдемте, скажу.

Он взял ее за руку выше локтя и повел к двери. Вероника как-то сразу стала безразлична ко всему, что ждет ее сегодня. Даже пожалела, что наговорила столько всякой ерунды. Жорес оказался выдержанным кавалером, другой бы махнул рукой и — до свидания.

Но она догадывалась, о чем пойдет дальше разговор. И хорошо, что рядом не будет свидетелей. Дома его могли бы поддержать, тут же они — на равных...

Народу в кафе было немного. В дальнем конце весьма необычного многоугольного зала с множеством подпорок-колонн они нашли столик на двоих. Из-за обилия колонн казалось, что сидят они не в помещении, а в лесу, среди толстых деревьев. Впечатление усиливалось оттого, что колонны были серые, шероховатые, как стволы могучих дубов.

Скоро, даже слишком скоро подошла официантка в накрахмаленном белом фартучке, в наколке на пышных волосах, вежливо приняла заказ: шампанское, шоколад, мороженое.

Они сидели, склонившись над столиком, цедили шампанское и тихо беседовали. Говорил больше Жорес. Рассказывал о себе, о своих родителях. Отец — военный музыкант, вот уже более тридцати лет играет в армейском оркестре на трубе, мать — аптекарь. Детей в семье пятеро. Все уже взрослые, обзавелись семьями. Вот только он, самый младший, отстал... В жизни всего хватило. Особенно в годы войны, когда эвакуировались на Урал. И холода натерпелись, и голода. Да и после войны, пока встали на ноги. Двое братьев пошли по отцовским стопам — в музыканты, двое подались в медицину. А он приглядел журналистику и не сожалеет.

— Уверенно шагай по избранной дороге, никуда не сворачивая, и непременно добьешься своего, — заключил Жорес.

— Вы уже добились своего, а я...— вздохнула Вероника.

Шампанское заметно развеселило ее. Хотелось говорить, петь. На душе было легко и приятно.

— По правде говоря, я еще ничего не добился,— сказал Жорес, покручивая в пальцах бокал на тонкой ножке и любуясь переливами искристого напитка,— Самое трудное у меня впереди.

— Не замахнулись ли вы на слишком большое? — сказала Вероника, многозначительно улыбнувшись.— Мне бы половину того, чего вы достигли...

— Все зависит только от вас!

— Если б от меня одной! Тысячи случайностей подстерегают человека...

— Извините, но это не так. Уверяю — от вас!

— Сомневаюсь.

— Ну что ж, может, выпьем на брудершафт и перейдем на «ты»? Согласны?

— Согласна, но как это — на брудершафт?

Жорес посмотрел вокруг и ухмыльнулся уголками губ. Вероника впервые увидела у него такую улыбку.

— Если б, кроме нас, здесь никого не было, я показал бы вам этот простой ритуал немецких студентов, но мы не одни. Как-нибудь в другой раз. Согласны? Так давайте выпьем за «ты».— В его голосе послышалось нетерпение, хотя произносил он слова мягко и четко, словно говорил с больным или с ребенком.

Вероника кивнула в знак согласия, и они чокнулись. Вокруг поплыл приятный мелодичный звон хрусталя.

— Еще раз повторяю,— продолжал Жорес,— все зависит от тебя. Спросишь — почему? Все очень просто...

У каждого человека есть какой-то идеал. У одного он простенький, немудреный, у другого...— Он не досказал, видно, не подыскал нужного слова.— Человек ищет его всю жизнь. Кто-то свой идеал рано находит и, разумеется, счастлив, а кто-то с явным опозданием приходит к цели...

— Но — обязательно приходит? — Вероника не знала, куда Жорес клонит.

— Как правило, хотя из каждого правила бывают исключения. Что же касается меня, то я свой идеал, о котором мечтал полжизни, нашел. Вот только как удержать его? В этом весь драматизм ситуации...

Веронике этот эзопов язык стал надоедать. Невольно вспомнились слова брата: «Нет чтобы напрямую, все в обход, с тыла...»

— Чем же я вам... тебе могу помочь?

До этого он не спускал с нее глаз, все время двигал тонкими ноздрями своего большого, с горбинкой носа, а теперь опустил голову и смотрел в свой бокал, будто искал там ответ на ее вопрос — и что-то долго не находил.

— Странный вопрос... Ты загнала меня в угол. Стоять же в углу удовольствие небольшое. И я иду напролом... Вот и сейчас...— Он делал паузы, будто действительно волновался, страдал или не решался открыто сказать.— Мой идеал — ты...

Вероника была готова ко всему и тем не менее вздрогнула, услышав такое признание от солидного, серьезного мужчины. Скажи это ее товарищ по университету, она рассмеялась бы и убежала, тотчас забыв обо всем. Здесь же совсем другое.

Лицо ее покрылось румянцем. Она опустила глаза и не знала, что ответить. Выручил Жорес:

— Вот почему я и говорю: все зависит от тебя!

Вероника чуть слышно произнесла:

— Наверное, ты... наверное, вы... преувеличиваете.

Она никак не могла называть его на «ты» — все что-то мешало.

— Я знаю себя лучше, чем кто-либо другой. И поэтому говорю: от твоего согласия зависит моя дальнейшая судьба.

— И моя — тоже? — придя немного в себя, спросила Вероника.

— Конечно! — Он кивнул и улыбнулся уголками губ, чуть-чуть показав большие белые зубы. Очевидно, Жорес не уловил иронии в вопросе Вероники.— Если ты упустишь такой момент, будешь себе вечным врагом. Запомни!

Эта его самоуверенность вконец расстроила девушку. Она сердцем чувствовала: что-то идет не так, говорят они как бы на разных языках и думают по-разному. Жорес ведет ее туда, куда ему хочется. Нашел то, что желал, а остальное его не интересует. Спрашивается, почему она так держит себя, почему так покорно следует за ним? Как все это понять? Неужто Жорес — тот единственный в мире человек, который ее спасет, осчастливит, будет верным другом, отцом ее детей?.. Неужто он — и есть ее судьба? В голове смешались все слова и понятия. Нужно спокойно все обдумать, как следует разобраться в своих чувствах. Ведь она совсем мало его знает. А уж о любви не может быть и речи.

Жорес, очевидно, был уверен, что его слова попали в цель.

— Так ты согласна быть моею? — он в упор глядел ей в глаза.

Господи, думала ли она когда-нибудь, что ей будет так тяжело и страшно произнести одно только слово — «да» или «нет»! И рядом никого из тех, кто мог бы посоветовать, подсказать... Как сложно устроена жизнь! Один неверный шаг — и конец. Перед глазами Вероники проплыли лица матери, Славика, Кати. Родные и близкие, казалось, напряженно ждали ее ответа, и только нельзя было понять, какого ответа они ждут: согласия или отказа.

И какое-то внутреннее чувство подсказывало: все хотят только ее согласия. Всем сразу станет легче. А как будет ей — это уж не так важно. Не так важно для них. Важно для нее, Вероники. И она сказала то, чего от нее ждали там, дома:

— Согласна...

На лице Жореса не дрогнула ни одна жилка, он оставался по-прежнему спокоен, словно был заранее уверен в таком ответе. Но вот опять улыбнулся уголками губ:

— Ты мой добрый гений. Я этого ждал.— И положил свою белую гладкую руку на ее маленькую ладошку. Рука его была влажная и чуть заметно вздрагивала, И еще она была холодная.

6

В тот день Вероника домой пришла около полуночи. Раньше она не позволяла себе ничего подобного, ибо воспитывалась в строгости. Она обычно поверяла матери свои душевные тайны, и та, будучи человеком очень деликатным и тактичным, никогда не обидела дочь грубым, неосторожным словом, всегда старалась учить ее убеждением, лаской, что действовало вернее, чем сцены и нотации. Но на этот раз Вероника всерьез опасалась материнского гнева, даже бегом по лестнице поднималась, только бы выиграть лишнюю минутку.

Жорес проводил ее до самого подъезда. Весь вечер он шутил и смеялся, даже пытался дурачиться — таким его Вероника не помнила. Когда же он был самим собой, она так и не успела разобраться...

Дорогою они много говорили. Жорес делился своими планами, которые им теперь предстояло вместе осуществлять. В далекое будущее не заглядывали...

Мать не спала — лежала в постели и читала книжку. Как только Вероника переступила порог, встала, надела свой коричневый халат.

— Садись ужинать, небось проголодалась,— сказала и внимательно посмотрела на дочь.— Как прошел вечер?

— Хорошо,— ответила Вероника, слегка вздохнув.— Правда, не совсем обычно,

— Как это понимать? — тотчас насторожилась мать.— Где вы были?

— Не волнуйся. В кафе... Потому и голодная. Что там есть?

Мать достала из духовки еще теплые сосиски, поставила на блюдечке масло, печенье. Согрела чай.

— Так почему вечер прошел необычно? — все еще тревожилась мать.

— Потому, что я редко бываю в кафе,— довольно грубо ответила Вероника.— А во-вторых, еще реже у меня нросят руки и сердца...

— И как ты? — уставилась на нее мать.

— Я? Как и вы...— покачала головой Вероника, и ей стало обидно.

Мать со счастливой улыбкой обняла дочь и крепко прижала к груди:

— Мне кажется, ты сделала правильный выбор, доченька. Человек он видный.

— Жених, быть может, и видный, а вот как человек... Что я о нем знаю?

— Почему же? Ведь Славик давно с ним знаком. Много о нем рассказывал. И по службе его хвалят. Человек с головой, сразу видно.

— Возможно, и с головой... А какой он будет в каждодневной жизни? Можешь сказать?..

— Время покажет. Надо только иметь терпение. Ты какая-то нетеперешняя, несовременная...

— Если б так: пожил, посмотрел, не понравилось — крути все назад...

— Зачем думать о плохом? Я ведь желаю тебе только добра.

— Все желают, а получается...

— Вот она, благодарность... Выходит, все эти годы я не думала о твоем счастье?

— Мама, не будем спорить. Все это я знаю. Прости меня. Сегодня мне как-то не по себе.

— Ничего, доченька, пройдет.— Мать погладила Beронику по голове.— Так, говоришь, дала согласие? А когда и как — не говорил?

— Нет... Сказал только, что не хочет тянуть. Скорее всего к Октябрьским праздникам.

Мать задумалась, посерьезнела. Заботы опять навалились на ее седую голову. Казалось, только-только устроила жизнь сына, и вот снова... Душа болит. Ведь еще ребенок, и отдавай в чужие руки. Но что поделаешь? Да и такой случай,., Если б не эта ужасная теснота, бедность... Был бы жив муж — ни за что не согласилась бы отпустить это горькое дитя в белый свет. Что она видела, что умеет? Господи!..

Вероника несколько дней ходила сама не своя. Все происшедшее было для нее неожиданностью, хотя она и догадывалась, что к этому идет. То, о чем мы мечтаем, в действительности оборачивается вовсе не таким, как представлялось. Она еще раз хотела поговорить с братом, поговорить с глазу на глаз, без свидетелей, но долго никак не получалось.

И вот однажды они встретились возле магазина недалеко от дома. Славик возвращался с работы, а Вероника по просьбе матери вышла купить на завтра мяса, рыбы, масла, молока, хлеба. Брат вызвался помочь сестре. Постояли в очередях и спустя каких-нибудь полчаса с полной сумкой продуктов вышли из набитого битком магазина.

Моросил дождик, но было еще по-летнему тепло и тихо. На улице зажглись фонари, стало светлее, и Славик с Вероникой, обходя лужицы, быстро пошагали по своей еще не заасфальтированной, не приведенной в порядок улице.

Славик рассказывал о своих делах: была летучка в редакции, хвалили его материал, снова предложили поехать в командировку. Дали тему — любовный треугольник на лоне природы, в колхозе. Возможно, и получится что-нибудь интересное...

— А как твой Жорес? — прервала Вероника брата, поняв, что Славика не очень-то и волнует ее замужество. Брат глянул на сестру и улыбнулся. В свете фонаря блеснули его глаза и зубы.

— Кажется, он уже больше твой?

— Вопрос остается открытым,— заинтриговала Вероника Славика.

— Это почему же? — удивился он.— Ведь ты дала согласие.

— Согласие дала, но еще не поздно и передумать.

Славик не мог понять, шутит сестра или говорит серьезно.

— Неужто что-то расклеилось за последние дни? — в его голосе зазвучала тревога.

— Чего испугался? Я пошутила.

— Хорошие шуточки! Меня даже в жар бросило.

Вероника рассмеялась:

— А я и не знала, что ты так хотел выпихнуть меня замуж.

Славик сделал обиженный вид, надул губы:

— И словечко же подыскала — выпихнуть! Разве я тебе враг? Хочу как лучше...

— Вы с матерью говорите одними словами.

— Потому что одинаково думаем, добра тебе желаем.

— Спасибо за добрые пожелания.

— Единственное, о чем я хотел бы тебя спросить... А может, и не стоит спрашивать, сам не знаю... Как-то даже неудобно...

У Вероники тревожно заныло под сердцем.

— Спрашивай. Думаю, найду силы ответить.

— Вообще-то чепуха... Но мне интересно, насколько Жорес искренен и правдив... Он сказал тебе, что был женат?

Вероника почувствовала, как в голову ударила кровь, все закружилось перед глазами. Но не подала виду. Подумала только с обидой: «Для тебя, братец, это чепуха, о которой можно тут же забыть. Для Жореса тоже. Для вас, видно, это просто: жениться, развестись, опять поискать «идеал»? Так можно всю жизнь... Идеалы тоже меняются, как и все на свете...»

— Что ты молчишь? — насторожился Славик.— Сказал или не сказал?

— Сказал,— соврала Вероника и отвернулась, чтобы брат не увидел ее пылающего лица.

— Тогда порядок... Я уверен: честный мужчина не должен промолчать в такой ситуации. Шила в мешке не утаишь. Только не думай, что к тебе непременно явится его прежняя жена, чтоб устроить скандал.

— А что, если и в самом деле? — ужаснулась Вороника.— Как тогда вести себя?

— В зависимости от ее настроения. Если бросится с кулаками — защищайся,— с серьезным видом ответил Славик.

— Ну, теперь я совсем спокойна!

— Плюнь на все это. Главное, насколько мне известно, общих детей у них нет. Правда, у нее дочь от первого мужа осталась. Она на десять была старше его. Да и зачем я об этом. Повторяю, все это не должно тебя волновать. Пусть сам думает.

Молча подошли к дому. У Вероники на душе стало еще тяжелее.

7

Жорес Ляховский действительно был женат.

Еще на первом курсе, по-молодецки щедро расходуя себя, он однажды почувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Пропал сон, без всякой, казалось бы, видимой причины стала изо дня в день болеть голова. Бросил курить, перестал заглядываться на девчат, регулярно начал заниматься физзарядкой, принимать холодный душ. Но ничто не помогало. Пришлось идти в поликлинику, сдавать разные анализы, выслушивать наставления врачей, Потом принимал какие-то порошки, микстуры, ходил на уколы. Уколы ему с необычайной сноровкой делала медсестра Янина Воронкович — высокая смуглянка с большими темными глазами и прямым острым носиком. В первый свой приход он ничего особенного в ней не заметил. Но походив с неделю в поликлинику, Жорес убедил себя: лечит его человек особый. Мало того, что Янина отлично делала свое дело,— с нею было интересно и поговорить.

Жоресу порою казалось, что Янина словом снимает боль не хуже лекарств, прописанных ему врачами А уж о ее руках — мягких н нежных — и говорить не приходилось. Нравились парню и ее бездонные глаза, в которых светилось что-то таинственное, невысказанное.

Спустя еще неделю Жорес почувствовал себя значительно лучше. Правда, теперь он толком не ответил бы, что на него так благотворно подействовало — лекарства, уколы или же встречи с зтой милой женщиной.

Он уже кое-что знал о ней. Знал, что она была замужем — вышла накануне войны и муж погиб на фронте,— что осталась дочь.

Однажды он явился на процедуру последним. Подождал, пока она приводила в порядок кабинет, переодевалась, затем вместе вышли из поликлиники. Шли людными удицами и вели непринужденный разговор. Янина была человеком словоохотливым, любила и умела поговорить, и слушать ее было интересно. Жорес иногда улыбался, когда она с плохо скрываемой гордостью и теплотой рассказывала о своей дочке, ученице четвертого класса, о том, как нелегко было ее растить — помогали ее и его родители... Иногда казалось, Янина забывала, с кем говорит, начинала рассказывать о муже, и Жорес невольно ловил себя на мысли, что ему становится не по себе от этой исповеди, хотя и ровной, спокойной, без тяжелых вздохов. Но он все равно улавливал душевную боль человека, вот уже столько лет прожившего в одиночестве и все еще не забывшего счастливых дней, ушедших в вечность,..

Эта ее верность, ее святая память о погибшем друге жизни будили в нем, Жоресе, мысль: неужто ее муж был таким исключительным, единственным для нее человеком? Быть может, это и не ее заслуга, а его... Другая через месяц забыла бы, вышла замуж и начала новую жизнь. А вот она — несмотря на свое обаяние — осталась одна. Может, не нашла человека по душе? Может, не захотела начинать все сначала? Возможно, и то, и другое. Да и не просто в ее годах найти себе нового спутника. На полях войны остались миллионы мужчин, ее ровесников.

По дороге Жорес купил на последние рубли, оставшиеся от стипендии, ранних тюльпанов и бутылку недорогого портвейна.

Через каких-нибудь полчаса они уже были в небольшой, но уютной комнатушке: стол, кровать, два стула, диван и вместо шкафа — отгороженный ширмой угол.

Хозяйка ушла на кухню готовить ужин, а гость, присев на диване, стал крутить ручку маленького радиоприемника, пытаясь найти какую-нибудь интересную передачу. Наконец попал на джаз, сделал громче звук, стал слушать. Эта музыка в последнее время стала ему нравиться. Она как бы вносила в привычную жизнь новые ритмы, иной, более энергичный, темп.

Но вдруг раздался громкий стук в стену и вслед — сердитый мужской голос:

— Эй ты! Убери-ка свою собачью музыку! Слышишь, что тебе говорят?

Эти грубые слова, как ножом, резанули по сердцу Жореса. От возмущения и обиды до боли сжались кулаки, в голову ударила горячая кровь. Окажись этот грубиян рядом — несдобровать ему... Видно, выпил лишнее, а может, наоборот, недопил... Не спится нахалу. Какая уж ему музыка?.. Но обиднее всего было то, что кричали за стеной не на гостя, а на хозяйку. Попробуй-ка поживи с таким соседом год, два, пять...

Жорес сделал музыку тише, но не выключил приемника. «Не нравится — заткни уши!» — в сердцах noдумал он.

В это время в дверях показалась Янина. Поставила на стол горячую яичницу, затем принесла тарелку с кислой капустой, сало на блюдце, нарезанное тонкими ломтиками, жареную рыбу. Закуска была не очень богатая, но аккуратно и, главное, быстро приготовленная. Во всем чувствовались умелые руки...

— Что у тебя за сосед? — спросил Жорес.— Не любит музыки.

— Сосед с какой стороны? С этой? — Янина показала на стену, где висел портрет молодого офицера — два кубика в петлице.— Он любит только водку.— И почти шепотом продолжала: — Когда трезв, мягче человека не сыскать, а выпьет — зверь, бьет жену, выгоняет на улицу детей. Беда с ним...

— Как можно жить с таким?

— Кто он мне? Чужой человек...

— Но ведь кухня одна.

— Коммунальная квартира, ничего не поделаешь.

Жорес критическим взглядом окинул комнату: окно упирается в стену соседнего дома; солнце в помещение никогда не заглядывает; на стыке потолка и стены следы черной плесени — сырость.

— Не пыталась сменить жилье? Ведь ты заслуженный человек...

Янина махнула рукой:

— Таких заслуженных, как я, много. Хорошо, что этот угол дали. Есть где прилечь, и у ребенка своя постель.

— А где же дочка?

Янина глянула на будильник.

— В школе, на второй смене. Через полтора часа придет, если нигде не задержится... Спасибо тебе за тюльпаны, я их очень люблю,— сказала Янина, отодвинув вазу с цветами на угол стола, чтобы не мешала.— Садись поближе. Небось проголодался...

— Как увидел твои яства, слюнки потекли,— признался Жорес.

Янина достала бутылку с плотно притертой стеклянной пробкой. В бутылке переливалась чистая, как родниковая вода, жидкость. Поставила рядом чарки. Наполнила их и сказала с улыбкой, как бы в оправдание:

— Ректификат. Берегла на лекарства, но уж коль у меня такой гость...

— Какой это — такой?

— Важный...

— А еще какой?

— Сказать?

— Разумеется!

— Желанный...— призналась и, как девочка, залилась краской.

Жорес заметил ее смущение, но не подал вида. Его мужское самолюбие было польщено.

— «Желанный» для меня приятнее, чем «важный»,— заулыбался он и поднял граненую чарку-стограммовку.— А как его пить? Признаться, впервые пью чистый спирт. До этого употреблял как натирание.

— Правильно делал... А пить? Очень просто — как воду,— спокойно объяснила хозяйка.

— Феноменально! — сказал он и осушил чарку.

Спирт резко ударил в нос, обжег жарким пламенем рот, но внутри тут же разлился приятным теплом.

— Ну и как? — улыбнулась Янина.

— Феноменально! — отдышавшись, повторил Жорес.— Я думал о себе хуже...

Янина выпила спирт не спеша, даже не поморщившись. У Жореса мелькнула недобрая мысль: что, если она хлещет, как сосед за стеной?

— Давно не пила... Спасибо, что зашел. А то иной раз кажется, что начинаешь дичать, хотя вокруг столько людей.

— Людей много, да все чужие.

— Это верно, когда нет своих — все чужие.

Они выпили и по чарке портвейна. Закусывали, говорили. Жорес щедро расхваливал ее блюда. Янине было приятно это слышать, она смеялась и как-то незаметно тянулась к нему. Ей, видно, хотелось не только смотреть на гостя, но и чувствовать его рядом. Жоресу тоже показалось, что застолье незримо для обоих разрушило невидимую перегородку, разделявшую их прежде, и что Янина готова на все.

«А что потом?» — пронеслось в захмелевшей голове.

«Ерунда! — послышался в ответ другой голос.— Что ты теряешь? Ничего! Только сделаешь ее на какое-то время счастливой...»

«Ты дашь ей надежду, а потом отнимешь...— продолжал первый голос — трезвый, рассудительный.— Знаешь ли ты, что такое отнять у человека его последнюю надежду? То же самое, что отнять жизнь».

«Ерунда! Не надо так пессимистично смотреть на мир! Ты ничего не даешь и ничего не отнимаешь. Ты лишь незначительный эпизод в ее жизни, крохотная падучая звездочка на житейском горизонте. Разве не ясно, что вы не пара?.. Одно дело кратковременная радость, другое — навсегда связать себе руки. Нет-нет!.. Если согласна, пусть берет то, что дает жизнь. А не хочет — пусть живет, как прежде. Ничто ни к чему не должно обязывать...»

«Брось разыгрывать шута! — не унимался спокойный, трезвый голос.— Ты думаешь только о себе, только себе желаешь радости, на нее тебе наплевать!..»

— Жорес, слышишь меня?

— Слышу, слышу... Говори! — Он поднимает голову, видит сидящую рядом Янину, закуску на столе, ярко-красные тюльпаны в простенькой стеклянной вазе.

— Откуда у тебя такое имя? — интересуется Янина, ласково положив горячую ладонь на его плечо.— Какое-то иностранное, правда?

— Французское... Был когда-то революционер Жорес. Убили на трибуне. Выступал против войны...

— А я не помню, хотя и проходила историю. Все забыла за годы одиночества.

— Почему одиночества? Ведь у тебя дочь.

— Одинока душою... Поверь мне.

Жорес обнял Янину за талию. Она покорно склонила голову на его плечо и заплакала. Он не знал, что делать, хотя и понимал ее. Сказались ее страдания, мучительные долгие ночи, полные бесконечных мыслей об ушедших годах, которых никогда уж не вернуть. Плакало ее сердце по дочке, которая росла без отца, плакало измучившееся без мужской ласки тело...

— Успокойся, Янина,— сказал Жорес и погладил ее гладко зачесанные, с ниточками серебра, волосы.

Янина всхлипнула еще раз-другой, смахнула с лица слезы, и ее глаза снова засветились прежним блеском.

Он взял ее на руки и понес к дивану. Янина обняла Жореса за шею и не отпускала от себя.

— Янина...— прошептал он, припадая к ее пылающим губам.— Я хочу, чтобы ты была моею.— В эту минуту он искренне любил ее и жаждал ее ласки.

— Я тоже хочу этого, милый мой, дорогой... Ты даже не представляешь, как люблю тебя.., Я так ждала этого момента...

— И я мечтал об этом...

Жорес был несказанно счастлив. Он никак не думал, что эта чернушка может так горячо, так искренне любить.

— Я хочу, чтобы ты знал... Мне ничуть не стыдно говорить об этом... Не стыдно быть сейчас с тобою вот так... как с мужем... Кто знает, быть может, ты никогда больше не придешь ко мне... Ведь я намного старше тебя... Знай: я не стану тебя неволить.

— Не городи чепухи...

— Нет-нет... Поступай так, как подсказывает совесть... Ты свободен. Но я всегда буду тебя любить — всегда, где бы ты ни был, с кем бы ни жил... Запомни это, милый мой...

— Непременно... Но какая же ты беззащитная!

— Теперь ты — моя защита. Теперь мне никто не страшен.

8

Жорес понимал: не окажись он в заботливых руках Янины, здоровье его не пошло бы так быстро на поправку.

Он жил теперь с Яниной как с женой, хотя расписываться не спешил, все тянул с этим формальным актом. Янина же не торопила, знала: никакая бумага вопреки воле не удержит человека. Соединяет и согревает людские души что-то большее, без чего нет настоящего счастья. Беспокоила ее только дочка Света, решительно не желавшая примириться с новым отцом. С первой встречи она была с ним какой-то настороженной, чужой. Казалось, девочка вовсе не замечала его присутствия. Что мать ни делала, как ни уговаривала Свету — ничто не помогало. Жорес тоже пытался завоевать расположение девочки, покупал ей конфеты, делал мелкие подарки, однако все оставалось по-прежнему.

Жореса, конечно же, не очень радовали такие взаимоотношения с падчерицей, хотя в глубине души ему было все равно. Настораживало лишь то, что девчурка, видно, понимала все лучше, чем умудренная жизнью Янина: настоящей любви к ее матери у него нет и не было. Осмыслил он это спустя каких-нибудь полгода.

Хорошо присмотревшись к своему новому положению, Жорес понял, что прошлая жизнь Янины Воронкович — бесценный материал для человека с творческим воображением и практической хваткой.

Поначалу биография Янины вроде бы ничем его не удивила. Все обычно, как у тысяч людей, переживших ужасы вражеской оккупации. Но постепенно суровый рассказ ее обрастал новыми фактами, подробностями, о которых она раньше умалчивала, не хотела бередить свою и чужую души...

Шел сороковой год. Янина Воронкович, заканчивая медучилище, влюбилась в молодого лейтенанта Остапчука. Они решили пожениться, причем Янина ни словом не обмолвилась об этом своим родителям, которые жили неподалеку от Негорелого. Но в загсе их не записали — невеста была несовершеннолетней. Тогда молодые пошли на святую ложь — Янина прибавила себе год. Так и сыграли свадьбу.

Обескураженным и обиженным родителям Янины оставалось только плечами пожать. Дело было сделано, пришлось идти на примирение. Когда родилась внучка, взяли ее к себе в деревню. Янина заканчивала учебу, муж ее от темна до темна пропадал в казармах.

А тут — война. Лейтенант Остапчук со своим взводом отправился на фронт. Янина, успевшая закончить училище, пошла бы тоже, но из-за ребенка вынуждена была остаться при родителях.

Не прошло и месяца, как поздним вечером в хату ввалился вконец обессиленный зять. Худой, заросший, с искалеченной левой рукой, он едва держался на ногах, одни только глаза светились радостью — удалось бежать из плена.

Набравшись немного сил, Остапчук связался с местными активистами, наладил ремонт оружия, изготовление мин,— как сапер, он хорошо знал это дело. Не раз спасала от верной смерти раненых бойцов и медицинская сестра Воронкович.

Но радость их была недолгой. Однажды на рассвете в село нагрянули каратели и сразу направились к их хате. Первой увидела врагов Янина и тут же велела мужу спрятаться с дочкой в специально вырытый погреб. Лаз находился на кухне под столом и сверху прикрывался старым ковриком: не зная, ни за что не найдешь. Однако Остапчук был не из тех, кто стал бы в минуту опасности прятаться за чужую спину. Он чуть не силой загнал в погреб Янину с ребенком и приказал сидеть, не шелохнувшись, что бы ни случилось. Отстреливаться он не собирался, хотя оружие в хате было. Надеялся как-нибудь выкрутиться, на худой конец, пожертвовать собой ради семьи. Смерти он не страшился, не раз смотрел ей в глаза...

Но немцам откуда-то было уже известно, что перед ними советский командир, что в доме должна быть жена-комсомолка.

Остапчук спокойно доказывал, что Янина с ребенком и родители ушли в Негорелое на похороны какого-то родственника, однако палачи не пожелали слушать никаких объяснений. Связали ему руки и принялись бить шомполами, угрожая лютой смертью, если он не скажет, где прячется жена. Лейтенант молча выносил нечеловеческую боль, знал: если Янина услышит его крик — не выдержит, выдаст себя.

А она сидела в темном погребе, слышала тяжелый топот сапог, дикие выкрики палачей, слышала, как терзают любимого мужа, и от бессилия до крови кусала губы. Сердце готово было разорваться, но она изо всех сил сдерживалась, чтоб не закричать. Была б одна, не задумываясь, выскочила бы, плюнула в ненавистные хари: вот я, стреляйте, только не измывайтесь над этим человеком. Но дочурка, беспомощное существо... Ради нее надо вынести самые ужасные страдания — души, тела, совести.

Тем временем наверху продолжали бушевать палачи, били посуду, крушили мебель, переворачивали все вверх дном. Слышалась грубая брань, глухие удары по живому — а может, и бездыханному? — телу.

Янине казалось, что она несколько раз теряла сознание, и только теплое сонное тельце у груди возвращало ее в реальный мир. Пуще всего она боялась, как бы дочка не заплакала. Но та только посапывала носиком и тихо-тихо что-то бормотала.

Но вот над головой в последний раз прогромыхали сапоги и воцарилась жуткая тишина. Янина была уверена, что мужа или убили, или, скорее, истерзанного, еле живого потащили с собой. Она хотела тут же выбраться из ямы, хоть одним глазом глянуть, куда его повели. И все ж осторожность взяла верх. Не меньше часа еще просидела она в мрачной глухой могиле. Но проснулась и заплакала дочка — захотела есть.

Янина успокоила дочку, тихонько, стараясь не делать лишнего шума, просунула в щель руку, отодвинула в сторону стол и выбралась наверх. Глянула и чуть не обомлела — один полицай сидел в углу на стуле и ехидно ухмылялся, другой наставил на нее дуло карабина. Засада!

Ее повели, может быть, тем же путем, что и мужа. Уже в конце деревни встретилась Агата Базылевичиха. Янина упала перед старухой на колени, умоляя взять на день-два ребенка, пока с ней разберутся и отпустят домой. Соседка посмотрела на арестованную, стоявшую перед ней на коленях, затем метнула суровый взгляд на полицаев и взяла ребенка. «Почему полицаи не отобрали у Агаты девочку? — удивленно подумала Янина. — Даже не сказали ничего. Видно, знают, что меня ждет... А может, в их черных душах на миг проснулось что-то человеческое?..»

Янину пригнали в Негорелое, бросили в холодный каменный подвал и захлопнули тяжелую дверь. Она не имела понятия, где сидит ее муж и что с ним. И все равно не теряла надежды увидеть его. Но вот прошло двое мучительно долгих суток — и ничего не прояснилось. Ее уже несколько раз водили на допрос — все допытывались, с кем поддерживала связь, кому передавала мины, изготовленные ее мужем, командиром Красной Армии. Оказалось, что враг знал больше, чем она предполагала, но не знал самого важного. А она молчала.

Ее раздевали донага, подвешивали за руки к потолку и били резиновыми палками. Били до потери сознания, затем отливали холодной водой и снова били. Янина упорно молчала и порою желала себе только смерти, а с нею — конца нечеловеческим мучениям.

К концу третьих суток она увидела мужа — на очной ставке. Его нельзя было узнать. Это был глубокий старик с опухшим, в кровоподтеках лицом, в изорванной одежде. Только глаза горели ненавистью. Янина поняла: палачам не удалось сломить его. И вдруг сострадание, жалость к мужу сменились гордостью. Оказалось, она плохо его знала...

Как в кровавом тумане, прошла неделя. Янина не раз уже прощалась с жизнью. И вот неожиданно ее перестали таскать на допросы. Загнали в большой подвал, где сидело много девушек и таких, как она, молодых женщин. Говорили, что немцы собираются всех куда-то отправить.

К концу второго дня человек тридцать вывели на улицу и погнали к железнодорожной станции. Там затолкали в товарный вагон и несколько суток заставили страдать от голода и жажды. Потом вагон прицепили к проходящему эшелону и повезли. Стояла темная душная ночь — собиралась гроза. Эшелон шел на запад. На подъезде к Столбцам произошла непредвиденная задержка. Впереди послышалась пулеметная стрельба. Поезд замедлил ход. И вдруг где-то рядом раздался оглушительный взрыв, сквозь доски, обшивки хлестнуло осколками. Янина не сразу почувствовала, как сильная боль разлилась по всему телу,— правый бок, руку и ногу заливала кровь.

Состав дернулся раз-другой и остановился. Стрельба прекратилась, и минуту спустя возле их вагона послышался топот сапог, громкие голоса на родном языке; «Товарищи, вы свободны, выходите».

Их отбили партизаны. Янину на носилках отнесли в лесной лагерь. Спустя месяц она была уже здорова и отпросилась на поиски дочери. Мужа — как сообщили разведчики — оккупанты расстреляли. Дочь оставалась теперь единственной ее отрадой.

9

Жоресу Ляховскому, который сел за очерк «Герой рядом с нами», довелось немало поломать голову. Перо его ходило еще не очень гладко, и приходилось работать до седьмого пота. Он замучил Янину расспросами и разного рода уточнениями, но дело мало-помалу шло вперед.

Жорес дошел до истории о том, как мать искала дочурку.

Старая Агата на другой день отдала ребенка родителям Янины, но те недолго радовались внучке. Рано утром на машине явились немцы с полицаями, схватили спящую девочку, старший через переводчика заявил оторопелым старикам, что ребенка к себе требует мать. Что могли поделать беззащитные, запуганные, несчастные люди? Опять остались одни, утешая себя надеждой на скорую встречу с дочкой, зятем и внучкой Светой. Но проходили недели, месяцы в напрасном ожидании.

И вот однажды осенней ночью в дверь хаты кто-то тихо постучал. Хозяин засветил лампу и поспешил открыть, даже не спросив, кто там, был уверен — свой, оккупанты по ночам боялись ходить, и ездить. И старик не ошибся — на пороге стояла Янина. Родная дочь, изменившаяся до неузнаваемости: с сединой в волосах, осунувшаяся.

Посидели, вместе поплакали, и в ту же ночь Янина ушла — на поиски родимого дитяти. Не по сезону одетая, холодная и голодная, ходила она по Негорелому, затем по Столбцам. И вот как-то, уже совсем отчаявшись, случайно услышала она, что комендант города привез из Германии бездетную жену, которая пожелала иметь ребенка. Услужливые полицаи тотчас вспомнили о Свете, оставшейся без родителей...

На следующий день девочка была уже в доме коменданта. Нашлась ей и няня. Света постепенно стала свыкаться с новой обстановкой, с новыми людьми, полюбила дорогие красивые игрушки.

Потом в доме появилась новая няня. Прежняя, старушка, сославшись на плохое здоровье, отпросилась домой, в деревню, и на свое место нашла молодую, честную и трудолюбивую женщину, у которой не было крыши над головой.

Однажды фрау Гертруда была крайне удивлена, заметив, как новая няня голубит и целует девочку, что-то нежно шепчет ей на ушко и плачет. Фрау Гертруда рассказала об этом мужу. Комендант вызвал к себе няню и категорически запретил ей так бурно проявлять к девочке свои чувства. «Ребенок должен любить только свою мать, фрау Гертруду. Иначе я вам укажу на дверь»,— предупредил он строго.

Как-то воскресным утром комендант с женой уехали в Минск на именины к родственнику — генералу. А когда вернулись, не застали в доме ни приемной дочери, ни няни. На столе лежала записка. Комендант надел очки и медленно, по слогам прочитал вслух: «Господин комендант и фрау Гертруда! Я забрала у вас мою родную дочь. Я ее мать, в ее жилах — моя кровь. Вам же советую убираться в Германию, пока не поздно, и взять на воспитание немецкого ребенка. По вашей милости в Германии сирот тоже хватает. Ваша бывшая служанка Янина».

Когда комендант перевел жене содержание записки, та упала в обморок.

Янина же благополучно выбралась из города и на следующее утро была уже в партизанском отряде.

С того дня у нее началась новая живнь. Сколько раненых бойцов она выходила, сколько славных ребят вернула в строй!..

После освобождения Янина отвезла дочурку к родителям, а сама добровольно пошла в армию, и еще целый год ее неутомимые руки спасали жизнь солдатам и командирам. Ее грудь украсили два боевых ордена и три медали. Закончила она войну лейтенантом медицинской службы...

Жорес заканчивал очерк словами:

«Эта неприметная труженица живет сейчас в Минске. Она продолжает честно трудиться на мирном поприще и не требует благодарности. Она не получила даже того, что заслужила. Скромно живет в небольшой комнатушке старого дома на Немиге, работает в поликлинике, растит дочь и радуется, что наконец-то может быть спокойна за ее завтрашний день. Правда, она не потеряла надежды на личное счастье, безжалостно отнятое войной.

Мы можем ей только искренне посочувствовать. У нее есть — я не боюсь выдать ее интимную тайну, — есть человек, готовый разделить с нею и радость, и горе, но, к сожалению, квартирные условия не позволяют им осуществить свою мечту. Будем надеяться, что это временная трудность».

В редакции газеты дважды вычеркивали последний абзац, но Жорес дважды его восстанавливал. Первый раз жаловался заместителю, затем главному редактору. Ничего не добившись, пошел выше, и концовка была-таки оставлена в его варианте.

Очерк получился большой — два подвала. И к Жоресу Ляховскому сразу пришла журналистская слава. В редакцию на его имя посыпались письма, читатели восхищались подвигами Янины Воронкович и требовали — не просили, а требовали! — выделить ей квартиру в новом доме.

Писали пенсионеры, инвалиды войны, офицеры, депутаты, учителя. Жорес собрал большую пачку писем, перепечатал на машинке, затем написал заявление на имя председателя горсовета и отправился на прием. Правда, предварительно разузнал, откуда председатель родом, кто его родители, жена, сколько у него детей. Все это у Жореса называлось изучением истории предмета.

Председатель был когда-то простым крестьянином, батрачил у кулака, затем пошел по партийной линии, в войну партизанил, после войны занимался строительством и вот недавно был выдвинут на ответственную должность председателя горсовета. Это был простой в обхождений душевный человек, хорошо понимавший людские беды. На это и рассчитывал Ляховский.

Председатель горсовета читал очерк Жореса и похвалил молодого журналиста за инициативу, при этом твердо пообещал выделить квартиру Янине Воронкович.

— Какую? — поинтересовался Жорес, в упор глядя на председателя.

— Разумеется, двухкомнатную.

— Будет ли это справедливо, Станислав Иванович? Разве она не заслужила лучшую?

— Конечно, заслужила... Но сами понимаете, пока еще жилищный голод в городе. Мы только недавно переселили людей из землянок и подвалов. Среди них было тоже немало заслуженных ветеранов...

— Дорогой Станислав Иванович! Народ вас избрал, народ вам доверяет, народ надеется на ваше мудрое и принципиальное решение... Вот послушайте, что пишет полковник запаса: «Нам будет стыдно, если мы, хотя и с большим опозданием, не исправим свою ошибку и не поможем этой женщине в ответственную минуту ее жизни. Через год, через полтора будет поздно, и она, отдавшая мужа на алтарь победы, отдававшая себя и ребенка, не должна хранить в сердце обиду на нашу власть, на наш строй. Все мы в неоплатном долгу перед этой мужественной женщиной. И что бы мы ни сделали для нее хорошего, все равно это составит малую долю того, что было ею сделано для нас, для нашего государства. Это наше счастье, что у нас были и есть такие люди. Иначе мы не одолели б врага.

Полковник запаса Левченко».

Заметно охмелев от первого журналистского успеха, Жорес не давал председателю рта раскрыть — припирал его к стене, лишал возможности собраться с мыслями.

— Скажите, вы, случайно, не знаете человека, о котором пишите в конце очерка, который готов связать свою жизнь с Яниной Воронкович? — Председатель, видно, хотел разузнать все подробности, а уж потом решать вопрос о квартире.

— Знаю, Станислав Иванович... — опустив голову тихо ответил Ляховский.

— И что, может он от нее отвернуться, если, скажем, женщина не получит надлежащей квартиры? Это имеет принципиальное значение?

Жopec поднес указательный палец к переносице, словно хотел поправить очки, потом стал оттягивать галстук, как будто тот его душил. Затем сказал:

— Возможно, и так, Станислав Иванович. Это действительно имеет принципиальное значение.

— Вы говорили с ним?

— Говорил, Станислав Иванович,— уверенно ответил Ляховский.

— Вот как... Быть может, скажете, кто он, как его фамилия?

— Только вам, только вам, Станислав Иванович, и никому больше,— многозначительно улыбнулся корреспондент.— Его зовут, как и меня: Жорес Ляховский.

— Выходит... Тогда разрешите спросить вас. Вы... любите ее? Разумеется, отвечать не обязательно... Дело тут сугубо личное, я понимаю...

— Почему же? Да, я люблю ее...— Жорес почувствовал, как кровь ударила в лицо, но председатель, видно, не заметил смущения журналиста.

— Спасибо за искренность.— Хозяин кабинета провел ладонью по широкому лбу, поморщился.— Выходит, я разобью ваше счастье?

— Вы пришли к очень точному выводу, уважаемый Станислав Иванович.

После этих слов председатель «выбросил белый флаг» — вытащил из кармана белый платочек, смахнул пот со лба и усталым голосом сказал секретарше:

— Ладно, запишите — из моего резерва... Три комнаты... А вы, Ляховский, как вижу, большой дипломат. Вам бы в ООН работать. Глядишь, и порядок навели бы...

— Благодарю за комплимент, Станислав Иванович. Сердечное спасибо за ваше мудрое и принципиальное решение проблемы человеческого счастья. Прошу не отказать в моей последней просьбе — прийти к нам на новоселье.

— Если позволит время, непременно буду. Передайте мой привет Янине Воронкович.

Жорес с видом победителя покинул кабинет. Сражение за место под солнцем, а точнее — за крышу над головой было выиграно.

Когда он позвонил Янине на службу и с гордостью сообщил о решении председателя горсовета, у той словно язык отнялся.

— Почему ты молчишь? — удивился Жорес. — Недовольна?

— Что ты, что ты... Я... я от радости. — Голос ее прерывался. — Уж и не знаю, что тебе сказать, как благодарить... Слезы сами текут...

— Успокойся! Зачем волноваться? Все хорошо, все идет по плану... Наконец-то будем иметь то, что заслужили...

— Спасибо, милый, за радостную новость. Даже не верится в такое счастье...

— Чудачка, ведь я говорил, что добьюсь своего.

...Спустя два месяца они получили на проспекте новую квартиру: три большие комнаты с высокими потолками, просторная кухня, широкий коридор. Просто рай после крохотной комнатушки. Первое время квартира почти пустовала — нечего было ставить.

Начал Жорес со своего кабинета. За «одолженные» у Янины деньги купил раскладной диван, полированный письменный стол, приличный шкаф, несколько мягких стульев. С этого времени он жил у Янины постоянно, хотя койку в общежитии по-прежнему держал за собой. Если б кто спросил, зачем ему место в общежитии, он, пожалуй, не дал бы вразумительного ответа. Очевидно, человек не хотел рисковать. Стоит ли делать сальто на канате, не подстраховавшись сеткой?..

10

Без малого четыре года совместной жизни пролетели для Жореса и Янины почти незаметно. Прожили они их тихо-мирно, без каких-либо серьезных конфликтов. Жорес сумел навести во всем строгую экономию, хотел купить машину.

Янина всегда соглашалась с ним. Света же воспринимала все по-своему и незаметно стала отдаляться не только от Жореса, но и от матери. Янина замечала эти перемены в девочке, но, видно, ничего не могла придумать, она была между двух огней: боялась и за Жореса, и за дочку. Но дочь, родная кровинка, считала мать, всегда поймет ее, с нею всегда можно поладить. Другое дело Жорес. Как его удержишь, если не лаской, не кротостью, не постоянным вниманием к мелочам, которые мужчины часто имеют привычку преувеличивать и считать едва ли не основою своего бытия? Да она и старше его без малого на десять лет. А это много, очень много. Как ни старайся, как ни следи за собою, все равно видно: он в самой силе, а она уже начинает отцветать, полнеет фигура, блекнет лицо, появляется все больше морщин, седых волос. Годы неумолимы.

В то же время Янина с нескрываемой радостью замечала, как ее Света, недавно еще такая угловатая и нескладная девчонка, становится привлекательной девушкой. Иногда у матери рождалось чувство страха: ведь умом Света еще ребенок. Сможет ли она совладать с незнакомыми ей чувствами, все более и более волновавшими молодую впечатлительную душу?

В последнее время Янина стала примечать перемену в отношениях дочери к Жоресу. До этого девчонка дичилась его, избегала лишних разговоров, хотя тот старался всячески проявлять к ней терпеливое внимание, даже нежность. Янина воспринимала это как обычную детскую ревность — вот явился в дом чужой человек и отнял у нее маму. Да и Жореса понять было нелегко. В его душу не заглянешь,— натура скрытная и подчас совершенно недоступная.

Мать видела: Света менялась и внешне и внутренне. Теперь дочь смотрела на Жореса не только как на человека, отнявшего у нее самое дорогое существо на свете. Она уже, очевидно, видела в нем и симпатичного мужчину, которому хотела понравиться, да только смутно представляла, как этого достичь. Девушка знала, что она привлекательна, что на нее заглядывается не один мальчишка в школе. Значит, должна нравиться и Жоресу, который помог им получить квартиру и который не так уж стар, как поначалу казалось...

Что-то подобное происходило и с Жоресом, который тоже заметил перемены, происшедшие в падчерице. До этого он смотрел на нее как на обиженное жизнью дитя, хотя мать изо всех сил старалась ни в чем ей не отказывать. Но время шло, и вот худая, неуклюжая девчонка стала писаной красавицей, от которой и в самом деле глаз нельзя было оторвать.

Бежали дни, недели, и Ляховский все острее чувствовал, что Света перестает быть для него безразличной. Пытался убеждать себя: чушь, все пройдет. Даже смеялся в душе — весна виновата!.. Однако легче не становилось. Случались минуты, когда он страшился оставаться с нею наедине,— Янина нередко работала во вторую смену. А девушка, словно читая мысли Жореса, старалась чаще попадаться ему на глаза: то похвастается какой-либо безделушкой, то проскачет мимо на одной ноге, улыбнется: «Ну как, к лицу мне эта кофточка?»

Она никогда не называла его «отцом», «дядей», даже «Жоресом Григорьевичем». Говорила только — «вы». И вот теперь мучительно искала и никак не находила того единственного слова, с которым можно было бы легко и просто к нему обратиться. Наконец тихо произнесла «Жорес». Произнесла и зарделась, потом попросила: «Разрешите называть вас так, когда нет мамы...» Жорес улыбнулся и кивнул в знак согласия, хотя тут же подумал: «Правильно ли это, ведь Света может расценить мое согласие как слабость. Да и хорошо ли договариваться об этом за спиной у Янины?» Подумал и сам себя успокоил, мол, все это сущая ерунда. Света не решится называть его по имени, но вскоре убедился, что это так. Девушка называла его Жоресом и уже не смущалась...

Вскоре Ляховский допустил еще одну ошибку, хотя на первый взгляд это был обычный жест внимания с его стороны. Света пожаловалась матери, что у нее нет купальника — старый мал, а на следующей неделе на уроке физкультуры надо сдавать плавание. Мать велела подождать до зарплаты. Ляховский же перед этим разговором как раз получил стипендию и пообещал выручить падчерицу. Потом каялся. Ходил, выбирал, терзался мыслью: а вдруг не подойдет или не понравится. Лучше бы дал деньги, пусть бы сама выбрала на свой вкус. Такие покупки обычно делала Янина. Бывало, купит что-нибудь, а Свете говорит: это отец тебе сделал подарок.

Жореса сердила подобная тактика задабривания. И все ж купил — золотистый шелковый купальник и резиновую шапочку. Отдал Свете, которая была несказанно рада обновке, разделся в прихожей и поспешил в свой кабинет. Надо было заканчивать дипломную работу, времени оставалось в обрез, а тут еще государственные экзамены на носу. Правда, все это его мало тревожило. Главное было сделано — комиссия по распределению оставила его в столице, в солидной газете, редактор которой заранее дал на него заявку. Теперь надо было только разделаться с дипломной работой — доработать последнюю главу и все начисто переписать.

Последние две недели Жорес почти безвыходно просиживал за своим письменным столом. Сильно осунулся, выглядел усталым и, казалось, ничем не напоминал прежнего Ляховского — всегда подтянутого, чисто выбритого, элегантно одетого молодого человека, каким его и привыкли видеть товарищи.

Такое случалось с ним не впервые. Это был его метод работы: все откладывать на последние дни, а потом за счет сна и отдыха наверстывать упущенное. Сколько раз ругал себя за это, но никак не мог перестроить режим жизни.

На ходу перекусывал — ленился даже разогреть еду,— с полчаса отдыхал на диване и опять брался за работу. Слышал, как на кухне хозяйничала Света, как ходила по коридору, негромко напевая себе под нос.

Затем все звуки окружающего мира для него исчезали. Он весь как бы погружался в скопище всевозможных сравнений, силлогизмов и доказательств. Писал дипломную работу, но изо всех сил старался, чтобы она читалась как хорошая статья, чтобы будила мысль, чтобы в ней чувствовался пульс времени, дух эпохи. Перечитывал написанное и с ужасом замечал: до чего же серо и нудно, как в плохом газетном отчете. Где уж тут пульс времени, дух эпохи!..

И вот в минуту невеселых раздумий раздался тихий стук в дверь. «Наверное, Света»,— мелькнуло в голове. Жорес приучил и мать, и дочь непременно стучать, перед тем как входить в кабинет. И вообще просил поменьше беспокоить — его работа, как он не раз говорил, требует сосредоточенности.

Жорес нехотя встал из-за стола, толкнул дверь и от удивления широко раскрыл глаза: Света, в накинутом на плечи белом покрывале, из-под которого виднелись босые ноги, в резиновой шапочке стояла у порога и озорно улыбалась.

— Можно к вам на минутку?

Ничего не понимая, Жорес пропустил ее вперед. В эту минуту он был отчаянно далек от всего, что не связано с работой, и мысленно бранил Свету за непрошеное вторжение.

Та сделала два-три шага и деликатно попросила:

— Отвернитесь, пожалуйста.

Жорес молча повернулся к ней спиной.

Послышался шорох падающего покрывала, и тут же игриво-приказным тоном девушка произнесла:

— А теперь смотрите!

Жорес глянул и чуть не вскрикнул. Перед ним стояла Света в купальнике и в правой руке, вытянутой на уровне плеча, держала конец покрывала. Лучи полуденного солнца золотили блестящий шелковый купальник, отчего юное стройное тело ее казалось отлитым из драгоценного металла. Это было неповторимое зрелище!

— Вот это да! — воскликнул Жорес.

— Неплохо сидит? — снова улыбнулась Света, не спуская взгляда с Жореса.

А у того словно речь отняло. Он нервно переступил с ноги на ногу, провел языком по сухим губам и глухо сказал:

— Ты будто вышла из пены морской, как богиня Афродита. Теперь уж все ребята в школе падут перед тобой...

Света с гордым видом вскинула голову в шапочке и сделала грациозный поворот на одной ноге.

— Да ну их... Что мне те ребята?.. — Она мягким движением обеих рук подхватила покрывало, взмахнула им — это был жест тореодора перед разъяренным быком — и ловко накинула себе на плечи.

И все пропало. Жорес продолжал стоять, не в силах произнести ни слова.

— Спасибо за купальник, мне он очень нравится! — поблагодарила Света и столь же беззаботно, легко и неожиданно выбежала из кабинета, хлопнув за собой дверью.

Жорес закрыл глаза, стараясь сохранить в памяти этот светлый образ весны, молодости, первозданной красоты. Он слышал, как зашумела в голове кровь, как сильно заколотилось сердце...

11

В тот же год, осенью, Жорес сбежал от Янины. Сбежал не потому, что боялся себя или своей совести,— с этим бы он как-нибудь справился, и не потому, что боялся за Свету. Она, как ему казалось, все снесла бы со свойственной молодости легкостью, возможно, даже осталась бы ему благодарна, как это часто бывает с девушками, которые потом попадают в недобрые руки и всю жизнь мечтают о чем-то ином, лучшем. И не потому, что страшился Янины. Она — и в этом он был уверен — из-за дочери готова была ножертвовать жизнью, а не то что своим призрачным семейным счастьем под одной крышей с ним, Жоресом. Он не сомневался и в том, что Янина, не задумываясь, отдала бы Свету эа него замуж, пожелай он только этого.

Лишь одного опасался Жорес — и в этом крылась причина причин: потерять репутацию, без которой будущее выглядело довольно мрачным. А жизнь-то ведь только начиналась. Диплом в кармане, перспективная работа в газете. Остается лишь выбросить из головы все прошлое и полностью обновиться...

К Янине он притерпелся, был даже благодарен ей за искреннюю доброту и самопожертвование. Она помогла ему встать на ноги. Он с ней никогда не испытывал чувства голода в отличие от многих студентов того времени.

Но ведь и он дал ей возможность четыре года чувствовать себя настоящим человеком, полноценной женщиной. Правда, мечта Янины о семейном счастье оказалась разбитой, но если б она более трезво смотрела на вещи, конечно, поняла бы, что их союз временный, что раньше или позже он, Ляховский, уйдет,— все из-за той же разницы в возрасте. Даже хорошо, что разошлись раньше. Затянись этот их союз — разрывать его потом было бы сложнее. Главное, что не было общих детей. Янина, правда, очень хотела ребенка, он же был категорически против. Куда бы ему сейчас?

По обоюдному согласию — без судебного разбирательства — разменяли квартиру. Янина с дочкой переехали в двухкомнатную в том же районе, он — в однокомнатную в другом конце города. Жорес радовался, что все обошлось тихо-мирно. Можно было начинать новую жизнь...

Но странное дело: шли годы, а душевного покоя по-прежнему не было. Больше того, Жорес все острее испытывал потребность видеть Свету. Немало знакомых девчат перебывало в его холостяцком жилище, а тот золотой лучик неизменно озарял душу ярким светом, не угасал. Бессонными ночами он уже не раз каялся, ругал себя за малодушие: почему не сказал, чистосердечно не признался Янине, что любит ее дочь и не может без нее жить? Наверняка все решилось бы по-иному, и был бы он сейчас самым счастливым человеком на свете.

Кто знает, чем бы закончились его душевные муки, если б судьба однажды не привела его на квартиру к приятелю — Славке Живулькину, с которым писали очерк о заводе. Жорес увидел его сестру, и — о, чудо! — окружающий мир тотчас ожил для него, наполнился милыми сердцу звуками. Вероника как две капли воды походила на Свету. В его голове мелькнула мысль: неужто встретил ту, о которой столько мечтал? «Нет уж,— дал он себе слово, — на этот раз я эту милую первокурсницу не упущу ни при каких обстоятельствах. Хватит с меня!»

И он повел продуманное наступление. Изучив семейную ситуацию, Жорес понял, что мать девушки и особенно ее брат заинтересованы поскорее выдать Веронику замуж и тем самым решить проблему жилья. Через брата на мать, через мать на Веронику — таков был продуманный им путь наступления. А в том, что он, Ляховский, понравится девушке, сомнений не было: и не такие сохли по нему!

Правда, эта его уверенность прколебалась после разговора с Вероникой в кафе, когда он убедился, что опрометчиво ускоряет события и в итоге может остаться в дураках. Девушка еще мало знает его, не привыкла. Возможно, у нее и помыслов не было о замужестве», а он прямо в лоб: «Согласна или нет?»

В конце концов все обошлось, но он так и не признался, что был женат. Умолял Славку помолчать какое-то время, мол, позже сам скажет, да только не хватило решимости. Жорес сам не знал, что с ним происходит. Ну что в этом особенного? Да, был женат, разошлись, детей нет. Конечно, в глазах такой чистой, целомудренной девушки подобный факт мог выглядеть не лучшим образом. Бросил первую, почему не бросить и вторую... Каждый оценивает по-своему такие поступки. Да и вопрос невольно напрашивался: человеку тридцать, почему не женат? Так что рано или поздно, а рассказать обо всей придется. Но уж лучше поздно. Жорес был уверен, что Янина не станет искать встречи с его будущей женой, чтобы поведать, каков у нее кавалер.

Во-первых, Янина женщина порядочная. Во-вторых, она ничего плохого о нем не может сказать — не пьяница, не развратник, не хам.

Пока все шло, как он задумал: Вероника ответила согласием на его предложение. Свадьбу решили сыграть на Октябрьские праздники.

И вот тут чуть было все не расстроилось: назревал конфликт с одной разбитной молодицей, корректоршей Ритой, имевшей на него виды. Она была уверена в своей неотразимости и уже готовилась стать хозяйкой его небольшой уютной квартирки. Но Ляховский был не из тех простаков, которых запросто обвести вокруг пальца. Пусть бы хоть нравилась, как женщина, а то ведь ни рыба ни мясо. В последнее время он уже с содроганием думал о ее регулярных визитах и наконец сказал себе: пора кончать. Как человек проницательный, неглупый, Рита понимала, что остроты прежних чувств уже не вернуть, однако хотела еще поводить кавалера за нос. В первые дни знакомства Жорес даже подумывал жениться на ней — Рита была единственной дочерью у хорошо обеспеченных родителей,— но отбросил эту мысль, как только убедился, что она плохая хозяйка. Какая может быть радость в доме, если на кухне нет порядка? Не будет в семье ни здоровья, ни счастья...

Жорес не знал хозяйственных способностей Вероники, но почему-то был уверен: девушка, которая росла без отца, в скромно обеспеченной семье, может и обед приготовить, и белье постирать, и прибрать в квартире...

Конечно, как ни гадай, ошибиться можно. Но познавать жизнь никогда не поздно. Он и сам не все знает, не все умеет. Как говорится, хвастайся, да меру знай. Всему свое время. Самое важное — он любит Веронику, и она отвечает ему взаимностью.

Житейская хватка Жореса, его наблюдательность и практичность в любом деле позволяли ему довольно четко представить свой семейный быт...

12

Веронику тоже поглотили мысли о свадьбе, хотя заботы в основном пали на плечи матери и брата, который изо всех сил старался угодить сестре,— в душе он чувствовал перед ней вину, ведь как-никак он оставался в квартире, а ее отдавали в белый свет, в люди. Но что поделаешь? Как говорила мать, такова уж девичья доля. Она сама вышла замуж в восемнадцать, а ведь тогда жилось не так, как сегодня. Но и тогда, и сейчас судьба женщины круто менялась от этого обычного, казалось бы, шага — замужества, а уж в лучшую или в худшую сторону, заранее предсказать никто не брался, хотя каждый всегда надеялся на лучшее.

Веронику одолевали свои тревоги и сомнения. Она все еще не могла с уверенностью сказать, любит ли Жореса, сможет ли быть ему хорошей женою, надо ли вообще так рано выходить замуж — в шею ведь никто не гонит. Тем более, еще вся учеба впереди. Она считала, что хорошо учиться можно лишь тогда, когда не обремен семьею. Из памяти не уходил живой пример: Катя, которая на третьем курсе сидит уже два года — брала академический отпуск, хотя ребенка еще не было. А когда появится, что тогда?

Возможно, Вероника и ошибалась, но это была ее точка зрения. Наступало время доказать или опровергнуть свой первый жизненный вывод.

И вот пришел день свадьбы.

Накануне Вероника с сердечной болью и тоской думала: скорее бы все кончилось, скорее бы пролетели самые хлопотные и неспокойные в ее жизни часы. Почему-то ничего радостного, захватывающего в этом праздничном ритуале она не находила. Более того, ужасно стеснялась людей, которые увидят ее под руку с таким важным, солидным женихом. Ведь сама еще дитя горькое, а уже замуж...

И кто только придумал это шумное зрелище — свадьбу? Истинное веселье тем, кто со стороны смотрит на галдящее сборище, а не молодым, начинающим с этого дня свой жизненный путь. Душевная тревога долго не покидала девушку: как все сложится дальше?

Но в действительности все оказалось не так уж сложно и страшно. В загсе Вероника чувствовала себя совсем просто. Слова приветствия и поздравления молодым, произнесенные пожилой заведующей, ее пожелания показались какими-то сухими, заучеными. И не удивительно, это была ее работа — каждодневная, привычная.

После загса отправились в ресторан, где был заранее снят банкетный зал: меньше забот и больше места для танцев.

Вероника испытывала какое-то очень странное, незнакомое прежде чувство, словно видела мир во сне. Хорошо, что рядом постоянно находилась живая, расторопная и все знавшая в свадебном обряде подружка. Она нашептывала Веронике нужные советы, а та легко и даже грациозно исполняла все, что ей говорилось — и в загсе, и у Вечного огня. Именно там, на площади, Вероника впервые по-настоящему почувствовала, что в ее жизни происходят большой перелом. Стоял теплый солнечный день, а ее всю колотило. Легкий ветерок раздувал белое, с серебристыми блестками платье, трепал фату — и пронизывал душу. Вероника у обелиска и Вечного огня положила по букетику красных гвоздик, постояла молча, даже не взяв под руку своего суженого, мысленно благословила торжественную минуту и попросила у погибших героев войны — родных, близких, своих и чужих, незнакомых — ниспослать им счастливую долю. У этого святого места со слезами на главах поклялась быть верной женой мужу, доброй, нежной матерью детям, если они будут. Их фотографировали, просили улыбнуться, плотнее стать друг к дружке. Вероника же словно окаменела и, казалось, ничего не видела и не слышала.

...Под выкрики «горько» они впервые поцеловались с Жоресом — горячо, в губы. Поцеловались, и ее вдруг опять охватил какой-то необъяснимый страх, будто с минуты на минуту должно было что-то случиться. Потом целовались еще и еще, но Вероника уже не испытывала того необычного чувства. Казалось, Жорес стал ей ближе, она уловила в нем что-то новое, приятное, чего раньше не замечала.

Жорес тоже был внимателен и нежен к Веронике, одаривал теплыми улыбками, нежно гладил под столом ее руку и неустанно говорил.

Сложные и трудно объяснимые чувства переживала Вероника, когда им, молодым, вручали подарки. Было приятно и радостно видеть, как щедро одаривают их родственники и гости — братья отца с женами и взрослыми детьми, двоюродные сестры матери; институтские друзья на свою стипендию всем курсом купили ей отрез на костюм и чайный сервиз, а товарищи Жореса преподнесли верблюжье импортное одеяло и набор постельного белья. Много было и других подарков, в том числе и конвертов с деньгами. До слез трогали искренние людские чувства, внимание, сердечность...

Потом они с Жоресом танцевали вальс, и гости веселыми возгласами подбадривали их. Вероника, с одной стороны, почувствовала небывалый прилив сил, а с другой — какую-то грусть. Сегодня она навсегда отрывается от того, к чему так крепко приросла телом и душой, чем жила все эти восемнадцать лет. Судьба кружит ее в диком вихре и несет стремительно, а куда забросит и что будет потом — никто не знает. И уж тут ничего не поделаешь. Будь что будет! Ведь на этом стоял и стоит мир — одни уходят, другие приходят. Все течет, все меняется. Так было, так будет...

Уставшая, запыхавшаяся, она склонила голову на грудь Жореса. Он обнял ее за талию, дал отдышаться, затем повел к столу. Опять ели, пили, хором пели довоенные, современные и народные песни — белорусские, украинские, русские. И каждая песня рождала в душе Вероники ассоциации и воспоминания, каждая песня была связана с определенным событием, каким-нибудь конкретным фактом, с человеком. «По диким степям Забайкалья» — любимая песня отца, в молодые годы служившего на Дальнем Востоке и в Сибири. Не дожил он до этого дня, чтобы вместе со всеми повеселиться на свадьбе любимой дочери! А эта — «Люблю наш край, старонку гэту» — песня матери. Когда слушаешь ее, сердце невольно наполняется каким-то особым чувством, кажется, что ты раскрываешь всю красоту жизни, все ее таинства. «Вечерний звон»... Славка водил ее, еще школьницу, на концерт литовских студентов, приезжавших в гости к белорусским друзьям в университет. Чарующая, чистая мелодия этой песни до сих пор звучит в памяти.

Вот и сейчас Вероника незаметно смахнула набежавшую слезу, хотя песня здесь, в зале, прозвучала не лучшим образом — не было слаженности, ансамбля.

— Ты чего? — удивился Жорес.

— Извини... Это все песня...— И как ни в чем не бывало, снова заулыбалась.

— Послушай, Вероника... Тебе не надоело все это? — зашептал на ухо Жорес. — Сбежать бы, а?..

Вероника тоже держалась из последних сил. Ей не терпелось побыть одной, в тишине, подальше от этой веселой шумной компании. Она даже удивилась такому совпадению желаний.

— Неудобно. Обидим гостей.

— Ерунда! Что нам гости? И мы им?

Вероника подумала и согласилась:

— Только предупреди маму или Славика, чтоб не волновались. Хорошо?

Жорес ушел и через минуту вернулся — довольный, улыбающийся. Они незаметно вышли из-за стола, оделись и вышли из ресторана. Свежий ночной воздух ударил в лицо, как рукою снял усталость, вернул бодрость и силу. Было поздно, городские улицы пустовали. Остановили запоздалое такси и покатили безлюдным проспектом к Жоресу. Пожилой шофер в кожаной куртке подозрительно поглядывал на пассажиров в зелькальце — у Вероники из-под расстегнутого пальто выбивалось длинное белое платье, Жорес был сильно возбужден, язык у него слегка заплетался.

Спустя минут пятнадцать подъехали к дому. Жорес расплатился по счетчику, при этом охотно забрал сдачу с рубля. Веронику это неприятно удивило — в такой вечер. Вошли в подъезд и стали подниматься по крутой лестнице на третий этаж, Всего-то на третий, но сердце у Вероники стучало так, словно бегом взбежала на шестой или седьмой.

Жорес открыл дверь, пропустил Веронику вперед, сам вошел, зажег в коридоре свет. На полу — красный коврик, на стене — вешалка, овальное зеркало. Вероника глянула на себя и не узнала — на нее смотрела большими испуганными глазами высокая, тонкая девочка-подросток...

Довольный Жорес повел рукой вокруг и сказал:

— С сегодняшнего дня ты хозяйка этого замка. Вот возьми,— и он протянул ей на блестящей латунной цепочке два ключа. Вероника как-то нерешительно взяла их — не знала, что дальше делать.

— Повесь на вешалку,— сказал Жорес и уже серьезным тоном уточнил: — Смотри не потеряй, а то будешь стоять перед дверью. Раздевайся... Покажу тебе все наше богатство. Уверен, останешься довольна.

Вероника не стала перечить, хотя с языка едва не сорвалось: «Почему ты так уверен?»

Вошла в комнату и приятно удивилась: чисто, уютно. Над тахтой — красивый дорогой ковер. С другой стороны — стеллажи с плотными рядами книг. В нише посреди стеллажей — радиола. Возле окна — большой письменный стол, два мягких кресла с бордовой обивкой. В углу торшер с зеленым, в форме глобуса, абажуром. У потолка люстра с подвесками под хрусталь. На дальней от окна стене — копия картины Ренуара «Девушка с веером». Живые черные глаза глядели чуть в сторону, словно она обиделась на хозяина, который сегодня привел в дом другую...

Вероника с улыбкой отвела взгляд от картины:

— Значит, ты был здесь не один?

— Как видишь,— спокойно ответил Жорес. Он стоял за спиной Вероники, положив ей на плечи свои тяжелые руки.— Светит, да не греет...

Вероника как-то нервно расхохоталась:

— Ясно... Вот почему холостяки на зиму не хотят оставаться в одиночестве...

Жорес промолчал, видно, обиделся за неуместную шутку. Затем прошел на кухню, стал что-то искать, зашумела вода из крана.

Вероника еще и еще раз прошлась по комнате и все поглядывала на картину, на девушку с веером, которая с каким-то затаенным недоверием смотрела на гостью — словно бы недоумевала: зачем она здесь, что ей тут делать? Неужели будет полновластной хозяйкой? Ведь у нее ключи...

Вошел Жорес с подносом в руках. На подносе — бутылка коньяку, рюмки, нарезанный лимон, сыр.

— Присаживайся,— показал он на кресло сбоку стола, сам сел в центре, как хозяин.— Я рад, что мы наконец-то одни. Давай-ка выпьем... на брудершафт. Помнишь, спрашивала, как это делается?

— Уже знаю,— ответила Вероника, чуть приподняла свое широкое платье и села. Все кресло вмиг стало искристо-белым, будто покрылось студеным снегом.— Я уже знаю,— повторила она, хотя в действительности до сих пор не понимала, в чем секрет, но не хотела, чтобы ей показывали.

— Значит, кто-то научил? — Голос его изменился и неприятно резанул слух Вероники.

«Ну и ревнивец!» — подумала она и решила в долгу не остаться:

— А почему бы и нет?.. Дело нехитрое...

Жорес нахмурился и умолк, но ненадолго. Налил в рюмки коньяку, глянул на Веронику, улыбнулся:

— Все это шутки... Давай-ка лучше выпьем! Теперь уж я не старый холостяк...

Вероника, можно сказать, никогда не пила коньяку. Поднесла крохотную рюмочку к губам, вдохнула. Пахло дубом и еще чем-то терпким.

Она не торопилась пить и с ужасом думала о неизбежной минуте, наступающей у молодых, которые решили строить новую жизнь, семью. Почему так? Вроде бы и любит его и готова на все. Но вдруг без всякой на то причины от Жореса повеет непонятным холодом, и душа ее тотчас замирает, уже одна мысль о физической близости бросает в дрожь.

— Ну что ж, за наш союз! — Жорес поднял рюмку и уставился на Веронику, словно ждал, что она вот-вот скажет — нет!

Вероника молча выпила и закашлялась.

— Ничего, привыкнешь. Коньяк надо умеючи пить.

И тут у Вероники сорвалось:

— Боюсь я тебя!..

Жорес посмотрел на нее, как на малого ребенка, который плетет вздор, погладил ее руку и ответил со снисходительной улыбкой:

— Я вовсе не страшный... Давай-ка лучше еще по рюмочке.

— Не хочу! — категорически отказалась она. — И без того пьяна.

У нее и в самом деле шумело в голове. Тянуло что-то делать, куда-то идти, не сидеть в душном полумраке комнаты. Хотелось побыть одной. В тишине...

Жорес подвинул ближе кресло, обнял Веронику за талию.

— Вероника, Ника, Нимфа... Кажется, так зовут тебя студенты? Позволь и мне называть тебя Нимфой. Это грандиозно тебе подходит, ей-богу.

— Нимфа... Откуда ты знаешь, что меня так зовут? — удивилась Вероника и отвела его руку.

— Уши надо иметь... Я даже слышал о бусах, рассыпавшихся на танцах. Все о тебе знаю... — с нескрываемой гордостью заявил Жорес и отодвинул кресло на прежнее место.

Вероника вспомнила тот вечер и парня с мягким добрым взглядом серых глаз. Странно, она его ни разу больше не встречала.

— А вот я о тебе совсем мало знаю,— сказала Вероника.— Не удивительно ли?

Жорес как-то странно глянул на нее, видно, не ожидал такого вопроса, однако тут же взял себя в руки:

— Что ты, что ты!.. Разве забыла, сколько дурил тебе голову, рассказывая о себе. В моей жизни все просто и ясно, никаких зигзагов — рос, учился, пошел работать. И вот женился...

Веронику подмывало спросить: «В который раз?» Не спросила, ждала, что сам скажет. Но он молчал. Снова стал обнимать, целовать щеки, шею.

И тут Веронику словно подменили. Хмель и слабость как рукою сняло, в голову ударила кровь, перехватило дыхание. Она резко оттолкнула его:

— Не прикасайся! Слышишь?

Жорес испуганно уставился на жену:

— Что с тобой? Успокойся, Ника!

Она не ответила, снова опустилась в кресло, готовая отбить любую атаку.

Он долго ходил по комнате, затем ушел на кухню и просидел там остаток ночи.

13

Жизнь шла своим чередом, жизнь брала свое. На неокрепшие еще плечи Вероники легло много забот, которых она не знала за спиною матери. Приготовить обед — еще куда ни шло, хотя первое время получалось не очень складно и Жорес часто высмеивал жену, причем бесцеремонно, даже грубо, совершенно не заботясь о ее самолюбии. Kyда девалась прежняя деликатность! Ему теперь ничего не стоило унизить ее по любому поводу, подчеркнуть свое превосходство. Вероника чаще отмалчивалась, но иногда, не сдержавшись, отвечала тем же. Она заметила, что Жорес обычно избегал резкого обострения, старался в самом начале погасить намечавшийся конфликт, и эта черта его характера не раз спасала их обоих от крупных скандалов.

Немало приходилось Веронике маяться с бельем. Первый раз взявшись за стирку, она стерла в кровь кожу на пальцах, потом долго не могла разогнуть спину. Белье же все равно оказалось в разводах, словно в ржавчине. Жорес и на этот раз не упустил случая упрекнуть: «Что за глажение? Кажется, двойные складки еще не вошли в моду... Кто так гладит? За такую работу увольняют со службы, лишают прогрессивки и вообще...» Действительно, мужские брюки она гладила впервые, могла сделать не только двойной кант, но и прожечь их — пусть бы знал, как поручать такую работу слабым женским рукам. Она вначале хотела вовсе отказаться — в их семье женщины гладили любые вещи, кроме мужских брюк. Мужчины никому не доверяли такого важного, как они говорили, дела. Но в каждой семье свои порядки и неписаные законы. Вероника хотела было спросить Жореса: «Кто ж тебе гладил, когда жил холостяком? Неужели женился только ради того, чтобы самому не гладить?» Но промолчала. В другой раз она прожгла воротничок его белой сорочки, за что тоже получила выговор. «Кто так гладит? Воротник надо сначала прогладить с изнанки, а уж потом — с лицевой стороны, а ты сразу жмешь на всю силу — и вот результат... Видно, ручки твои не из того места растут, откуда положено. Никак не пойму... Дай-ка проверю!» Свое издевательство он иногда прикрывал подобными остротами, но от них Веронике легче не становилось, и она давала отпор. Однажды сказала: «Не учи меня, возьми и сам сделай!» Жорес ехидно усмехнувшись, бросил: «Ишь, чего захотела! Я, разумеется, сделаю. Я все умею. Но я хочу, чтоб умела и ты, главное — чтоб делала! В семье, как известно, существует разделение обязанностей. И каждый обязан делать свое дело, хочет он этого или нет. Не мне заниматься твоей работой. Не было бы тебя, тогда другой вопрос».

«Не было бы меня — была бы другая,— подумала Вероника. Уже то, что он отделял жену от себя, обижало ее до слез.— Ты всегда найдешь, на кого переложить неприятные хлопоты, черную работу... Одно переписывание твоих заметок чего стоит...»

Как-то увидев четкий разборчивый почерк жены, Жорес попросил ее переписать начисто его черновики — очерки и корреспонденции для газет. Каракули были действительно ужасные, и разобраться в них стоило Веронике немалых усилий. «Половина гонорара моему милому секретарю»,— утешал он жену, и та старалась: исправляла синтаксические неточности, грамматические ошибки. Тонкости языка — и русского, и белорусского,— видно, были ему не под силу. «Чтоб исправлять всякие мелочи, существуют корректоры и ты, мой славный секретарь,— говорил он в свое оправдание. Постепенно, незаметно Жорес таки научил ее многому — делать вырезки по темам и нужные выписки, подбирать цитаты, отыскивать цифровые данные, особенно по экономике.

Чаще Вероника это делала с душой — когда была в хорошем настроении, когда хватало времени. Но иногда сердилась и решительно отказывалась выполнять рабскую, как она говорила, работу. Надо было готовиться к весенней сессии, своих дел хватало.

А тут еще наступила резкая перемена в самочувствии. Она ждала этой минуты и боялась ее, но время шло, и вроде бы ничего страшного... Стала успокаиваться, тревога отдалялась. Близость с Жоресом не оставила в душе глубокого следа, ей лишь казалось, что с первого дня совместной жизни она стала как бы другой, по-новому увидела окружающий мир. Исчезла прежняя впечатлительность, когда, бывало, самый незначительный факт или событие вызывали слезы, истерику. Она стала более спокойной и уравновешенной, научилась глубже видеть людей, критичнее оценивать их поступки и дела. Если раньше люди представлялись ей похожими друг на друга — казались или добрыми, или злыми, в зависимости от ее настроения,— то теперь каждый имел свой неповторимый облик...

Вероника никак не могла представить себя в роли матери. Ведь еще совсем недавно она сама была ребенком. И вот из детства сразу в зрелость. Но что было делать?! Такова судьба. Вероника понимала: нужно терпеть, смириться и быть ко всему готовой...

Сильно обострилось обоняние. Все запахи резко разделились. Одни были приятны, другие совершенно невыносимы — вызывали отвращение и тошноту. То же и с едой.

Веронике казалось странным и ее теперешнее отношение к Жоресу. Оно сильно изменилось. Пожалуй, впервые в ней заговорило настоящее чувство к нему: как к мужчине, мужу, наконец, как к отцу их ребенка... Даже не верилось: у них, у нее будет ребенок! Вся жизнь изменится. Ведь так сложно, так тяжело — растить крохотного человечка! А радость-то какая ждет ее впереди!..

...Она сидит на лекции, слушает профессора, кое-что записывает, хотя большинство студентов только слушают. Некоторые шепчутся, пишут друг другу записки или читают книжки, журналы.

Вероника чутко прислушивается к себе, пристально следит за малейшими изменениями в своем теле, фиксирует удивительно сложные и мудрые движения природы, которая начинает выстилать дорогу новой жизни, зародившейся под сердцем. Вот закружилось все перед глазами, что-то подкатило к горлу, засосало под ложечкой... И тут же запахло хлебом, ужасно захотелось есть. Вероника полезла в сумочку, но ничего не нашла. Хоть плачь, хоть проси у кого-нибудь сухую корку... Течет слюна, судорога сводит желудок, из глаз бегут слезы. Вероника хочет попросить разрешения выйти из аудитории, но стесняется. Кладет голову на стол, закрывает глаза и сжимает зубы, чтобы не закричать. На какой-то миг будто проваливается в пучину, потом медленно и легко возвращается. В глазах мириады ярких искринок, в ушах — глухой далекий звон... Нет, это обычный звонок. Спасительный звонок на перерыв. Над ней склоняются девчата: «Что с тобой, Ника?»

— Дайте хлеба,— слабым голосом просит она.

Студенты передают друг дружке просьбу Вероники — трясут сумки, портфели. И вот ей передают ломоть черного хлеба. До чего же вкусно пахнет! Сначала она жадно его нюхает, потом откусывает корку, жует и глотает, И сразу становится легче — светлеет в глазах, исчезает боль в желудке, даже солнце начинает ярче светить.

— Может, «скорую» вызвать, Ника? — спрашивают подруги.

— Спасибо, милые, не надо... Пройдет...

Лекции закончились. Можно идти домой.

— Мы проводим тебя.

— Нет-нет, я сама,— отказалась Вероника.— Мне уже хорошо...

Студенты шумной гурьбой направляются к выходу.

Вероника еще раз откусила хлеба и решила посидеть немного, подождать, пока все выйдут. В это время возле нее кто-то остановился. Подняла голову, видит — незнакомая женщина в легком синем пальто. Рядом с женщиной однокурсница.

— Вероника, это к тебе,— сказала она и побежала догонять подружек.

Чернявая, довольно симпатичная и, видно, без поры постаревшая женщина стояла возле стола и не знала, с чего начать разговор.

— Садитесь,— пригласила Вероника.— Я немного отдышусь... Что-то неважно себя чувствую...

Незнакомка продолжала молчать, мучительно переминаясь с ноги на ногу. Вид у нее был какой-то страдальческий, растерянный, невольно вызывавший чувство жалости.

И вдруг у Вероники мелькнула мысль: «Наверное, она... Да, да — это она!..»

Наконец женщина оглянулась вокруг, смущенно повела плечами и тихо произнесла:

— Может, здесь неудобно... Хочется сказать вам несколько слов...— И как бы сомневаясь, что ее поймут, сразу открылась.— Я — Воронкович, Янина Воронкович, первая жена... У меня жил Ляховский,— поправилась она.

Они вышли в коридор и спустились на первый этаж. Вероника оделась и направилась к выходу. Лицо ее горело огнем. Ей казалось, что все знают эту женщину — первую жену Жореса.

— Так что вы хотели мне сказать? Наверное, решили забрать назад мужа? — спросила Вероника и удивилась своей бестактности.

Янина собралась с духом и спокойно заметила:

— Милая девушка! Жорес не из тех, кого можно запросто не пустить, забрать или уговорить. Поэтому я не обижаюсь. Вы еще плохо его знаете...— и тяжело вздохнула.

— Возможно... — неопределенно ответила Вероника.

В скверике они присели на скамейке, и женщина приветливо улыбнулась:

— Мне ничего от вас не нужно... Если вы будете счастливы с ним, я только порадуюсь. Мне просто хотелось повидать человека, на которого он променял... — Видно, ей было тяжело, нахлынули невеселые воспоминания.— И сейчас убеждаюсь: он сделал хороший выбор... Вы как моя дочка. Даже немного похожи... Мне кажется, он вас будет любить. Только вы... Вы не обидитесь, если, желая добра, я дам вам один совет?

— Говорите, говорите,— Вероника кивнула головой. Ей хотелось, чтобы эта женщина поскорее ушла, хотя никакой антипатии к ней не было.

— Хочу посоветовать одно: не давайте Жоресу подняться над вами. Если он почувствует, что вы ниже его, непременно разлюбит... Странный он человек. Жена для него прежде всего — слуга. Быть может, вы еще не убедились... Простите меня за откровенность, но хочется предупредить... Он будет пытаться топтать вашу душу, всячески унижать. Но как только почувствует, что может получить решительный отпор, станет другим, будет и уважать, и любить. Знаю по своему опыту... К сожалению, поняла я это слишком поздно... когда все уже было потеряно... А вы ждете ребенка...

— Благодарю за совет,— после долгого молчания ответила Вероника.— Скажите, а вашу дочь зовут не Света?

Янина уставилась на Веронику,

— Да, Света... Вы ее знаете?

Вероника опустила голову и почти шепотом произнесла:

— Мне неловко говорить... Жорес во сне часто называет это имя...

— Возможно, Света ему и нравилась, кто знает... Она теперь стала красивой девушкой... Но чтобы он... чтобы любил ее — этого не могу сказать. Я бы сердцем почуяла. Такое скрыть нельзя... Думаю, ничего серьезного между ними не было. Говорю искренне, как мать.

Янина встала, оправила пальто. Поднялась и Вероника.

— Простите за беспокойство, столько времени отняла,— сказала Янина и после паузы добавила: — А вы все же похожи на мою дочь... Желаю вам счастья.

— Спасибо...

И они разошлись в разные стороны.

14

Когда смотришь на тихую поверхность реки, кажется, вода стоит на месте и нет вокруг ни водоворотов, ни отмелей, ни нерекатов — по всей ширине ровная спокойная гладь. Такой, очевидно, представляется со стороны и чужая семейная жизнь — тихой, спокойной. Со стороны...

Было воскресенье. Встали они позже обычного. Жорес, как всегда, планами своими не делился с Вероникой, но она поняла: собирается куда-то уходить.

Жорес принял душ, побрился. Вероника тем временем накрыла на стол. Он, как обычно, ел молча, слушал радио. Последние недели они вообще мало говорили, каждый был занят своими делами.

В легком цветастом халате Вероника стояла возле стола, готовая по первому слову мужа все принести, подать, принять. Он не пригласил ее даже присесть рядом, и Вероника принимала это как должное — уж так повелось с первых дней совместной жизни.

Наконец Жорес покончил с завтраком, глянул на часы и, не поднимая глаз, сказал:

— Дорогой секретарь, на моем письменном столе лежит черновик статьи. Прошу сегодня же переписать, завтра надо отдать на перепечатку... Кстати, собираюсь купить машинку — откроем свою фирму. Недурно, как считаешь? — Жорес посмотрел на жену и улыбнулся уголками губ, глаза его остались холодными, затуманенными, казалось, он вокруг себя никого и ничего не видит.— Но это позже... Сейчас еду к герою моего очерка. Надо уточнить кое-какие детали. Вернусь вечером. Не скучай...

Жорес встал, на ходу поцеловал жену в щеку, надел плащ и ушел.

Вероника осталась одна, она стала уже привыкать к своему одиночеству. Есть совсем не хотелось, но она знала, что режим питания теперь особенно важен — для нее и для малыша. С некоторых пор она научилась внимательно следить за собой. Твердо решила: не волноваться по пустякам, в любом случае сохранять спокойствие. Правда, ей это не всегда удавалось. Она все еще никак не решалась сказать Жоресу, что беременна — не хотела лишних разговоров и, возможно, обиды с его стороны. А ведь сам ни разу не спросил, не поинтересовался...

Позавтракала, убрала со стола, замочила кое-что из белья — вечером постирает, привела себя в порядок, подошла к зеркалу. Вроде бы совсем не изменилась. Но скоро, ой как скоро начнутся перемены... Станет некрасивой, неповоротливой. Прежде она мало обращала внимания на беременных женщин, теперь же при встрече каждую проводит взглядом, посочувствует мысленно, пожелает легких родов. Несчастные! Какая незавидная у них судьба, какую тяжкую ношу приходится им нести в жизни!..

Походила по комнате, посмотрела в окно — на погоду, на людей, спешащих в магазины, на рынок, за город на отдых. Потом села за письменный стол, стала просматривать черновик статьи. Статья была о недостатках в торговле лекарствами. Пробежала две-три страницы и отложила в сторону — неинтересно. Не лежала душа к этой работе.

Вспомнила о матери. Давно не видела ее. Решила проведать, а заодно глянуть на сына Славика. Стала собираться, прикидывать, какой подарок купить племяннику. Правда, денег было мало — Жорес из своей зарплаты выделял ей определенную сумму на каждый день. Вероника пыталась изменить такой порядок, но безуспешно. «Надо экономить на машину,— упорно твердил он жене.— Да и подучись еще вести хозяйство, для этого время необходимо...» И Вероника вынуждена была внешне смириться. Пусть будет так. Будущее покажет... Но душа ее протестовала. Разве можно так жить? Ведь она живой человек — со своими нервами, сердцем, самолюбием. Жорес, очевидно, полагал, что рассуждать ей не обязательно, главное — иметь руки и тело...

Вероника уже надела пальто и собралась выходить, как вдруг щелкнул замок и открылась дверь: на пороге стоял Жорес. Вид у него был мрачный. «Что-то случилось»,— пронеслось у нее в голове. Жорес вошел, свял плащ, пиджак, туфли и холодно уставился на жену:

— Куда собралась?

— Хочу мать проведать. Давно не была...

— Делать тебе нечего! — бросил он.— Статью переписала?

— Нет, не переписала,— с трудом сдерживая себя, ответила Вероника.

— Как? — вскрикнул со злостью Жорес. Казалось, он даже побледнел.

— А так... — по-прежнему сдерживаясь, ответила она.— Ты совершенно не считаешься со мной, смотришь на меня, как на домашнюю вещь, как на рабыню. Так дальше жить мы не сможем.

— А как сможем?

— Как муж и жена. Только и всего.

— А разве мы не так живем?

— Нет. Ты в доме считаешь себя барином, а на меня смотришь как на прислугу.

— Какие громкие слова! Попроще нельзя?

— Не прикидывайся простаком. Такого барина я давно не встречала. Но это между прочим. Сейчас я иду к матери... Кроме того, должна тебе кое-что сообщить.

Жорес отступил на шаг и насторожился, словно ожидал удара:

— Что сообщить?

Вероника уставилась на него и произнесла внешне спокойно, хотя сердце готово было выскочить из груди:

— У нас будет ребенок. А еще — ко мне приходила твоя... первая жена...

Жорес вдруг побледнел, как-то неестественно, словно задыхаясь, глотнул воздуха и бессильно осел на пол.

Вероника растерялась, не знала, что делать: то ли звать на помощь соседей, то ли нести воду. Склонилась над мужем и дрожащим голосом спросила:

— Жорес, что с тобой? Я не хотела... Прости меня...

Он ничего не ответил, только плечи вздрагивали от беззвучных рыдании.

Вероника побежала на кухню за водой. Налила в стакан, выждала какое-то время: может, позовет? Нет, не позвал. Медленно встал, прошел в комнату и грохнулся на диван — слышно было, как натужно зазвенели пружины. «Что теперь делать? — задумалась Вероника.— Идти к матери или остаться дома? Может, ему действительно плохо?..»

— Подать воды? — спросила она из кухни,

В ответ — молчание.

— Тогда я пошла?..

— Иди,— буркнул Жорес, и по его тону трудно было определить, какие чувства владели человеком. Голос прозвучал, как строка телеграммы: «Иди — возвращайся — жду».

Вероника вышла, тихо прикрыв за собою дверь. Хоть раз настояла на своем!

Немного выждав, Жорес встал, мотнул головой, как бы проверяя, крепко ли держится на плечах, и метнулся к холодильнику, где стояла начатая бутылка коньяку. Зубами вырвал капроновую пробку и прямо из горлышка сделал несколько глотков, затем вернулся в комнату. Поставил возле дивана бутылку, швырнул на стул рубашку, брюки и снова лег. Спустя минут десять опять приложился к горлышку и, откинувшись на подушку, тупо уставился в потолок. Шумело в голове, мельтешило в глазах, молотом колотило в груди сердце. «Ну и денек выдался,— с горечью подумал он,— хуже не придумаешь!.. Вот уж действительно, не угадаешь, что тебя ждет впереди. И полдня не прошло, а посыпалось такое, что не знаешь, как выдержать все эти жестокие удары. Есть ли на свете бог?..»

Жорес в отчаянье выпил еще. Это же надо!.. Шел к герою очерка, как сказал жене, а попал к героине своего неоконченного романа, Рите, которая жила в отдельной квартире, где он был частым гостем последние несколько лет. Роман их то затухал, то загорался с новой силой. Временами они как бы забывали друг о друге — если находили что-нибудь более интересное,— затем опять встречались. Это даже развлекало их. С женитьбой Жореса, казалось, все кончилось. Но как-то вечером он снова заглянул к ней. Поужинали, выпили, от души повеселились. Да, Рита умела подать себя...

Правда, за последний месяц они встречались раза три, не больше. И вот, как гром с ясного неба! Рита — беременна! От него, Жореса! Услышав об этом, он готов был зверем накинуться на нее и задушить потаскуху. Хорошо, что вовремя сдержав гнев — была бы беда. Вот шлюха! Надо же додуматься возвести на невинного человека такую напраслину. Но ничего — откажется. Деньги все сделают...

Да, ничего не скажешь — денек выпал!.. Думал, дома успокоится. И на тебе, то же самое... Полгода было тихо-мирно, и опять соль на рану: «У нас будет ребенок». Называется, обрадовала до слез... С одной стороны удар, с другой. А тут еще и с третьей: «Приходила твоя первая жена!» Жоресу становилось невмоготу. Невольно сжимались кулаки. «Что надо этой старой кочерге? Видно, цену себе набивает. Пытается грязью меня облить. Нет, ведьма, ничего у тебя не выйдет! Тоже рот заткну...»

Он выпил остатки коньяку и будто провалился в черную яму...

Когда Вероника поздно вечером вернулась домой, Жорес спал мертвым сном, только храп раздавалася. На полу валялись стекло от разбитой бутылки, рубашка, носки. Вероника с тяжелым сердцем сгребла в ведро осколки, сложила разбросанную одежду и со слезами села в кресло: не могла простить себе, что в ту, первую ночь не ушла от него. А все из-за душевной слабости — не о себе думала, о родных. Неужели придется все бросить и вернуться к матери, в дом, где ее совсем не ждут? Сегодня она ни словом не обмолвилась о своих переживаниях, но и мать, и брат заметили: с Вероникой что-то происходит, и в душе пожалели ее...

15

Жореса будто подменили — стал внимательным к жене, чутким, готов был на руках ее носить. Вероника не могла скрыть своей радости: видно-таки подобрала ключик к сердцу мужа. Права оказалась Янина Воронкович. Нельзя потакать эгоисту, нельзя беспрекословно выполнять его прихоти, показывать свою слабость — сядет на голову.

Вместе с тем Вероника сердцем чувствовала: за свое внимание и покладистость Жорес хочет что-то получить взамен. И не ошиблась. Оказалось все просто: ему нетер- пелось узнать, зачем приходила к ней Янина. Как-то вечером, за чаем, он и завел разговор издали:

— Ты веришь в судьбу? — спросил он.

В комнате тихо играло радио, на душе у Вероники было на редкость легко и покойно. Однако ответила она не cpaзу, подумала: к чему такой вопрос? И так ли важно, верит она или нет? Да и что такое судьба? Простое стечение обстоятельств многие готовы подчас воспринять как судьбу: кто-то хватил лишку и попал под машину — вот тебе и судьба. Нет, это никакая не судьба. Судьба — это то, от чего никуда не убежишь, не спрячешься даже за каменной стеной, за железной решеткой.

— В судьбу я мало верю,— сказала Вероника.— Зато твердо верю в высшую справедливость. По-моему, она есть на земле...

Жорес внимательно посмотрел жене в глава, словно пытался уловить ход ее мыслей: не готовит ли исподволь удар? Но, кажется, ничего подозрительного не заметил и продолжал:

— Может, и есть, да только поздно приходит твоя высшая справедливость. Умрешь и не дождешься...

— Если б ее можно было в любое время призвать на помощь, не давалась бы она такой дорогой ценой.

— Не потому ли многие успевают добиться желанного раньше, чем рука вечной справедливости схватит их за шиворот. Примеров тому множество — исторических и самих свежих.

— Праведная рука настигнет их и на том свете. И если не их самих — детей, внуков...

— По-моему, так рассуждать не гуманно. При чем здесь дети, внуки, правнуки?

— Как это — не гуманно? Зло должно быть наказано, и об этом обязаны помнить все, творящие его. И если кому-нибудь удалось избежать расплаты, перехитрить фортуну, пусть знает: за него понесут наказание его дети, внуки, даже правнуки. Творить зло возбраняется!

— А если человеку неведома твоя установка?

— Разве это моя установка? Повелась она с тех далеких времен, когда люди стали называть себя людьми. Беда лишь в том, что многие сейчас научились разыгрывать из себя глухих слепцов. А настигнет их возмездие, и эти глухие слепцы превращаются в покаянных грешников. Да только поздно!

— От твоих рассуждений мне становится страшно.— Жорес комически втягивает голову в плечи, закрывает глаза.

— А чего тебе бояться? Разве ты творил зло?

— Кто его знает... Может, чего-то недопонимал. А сейчас... после твоих разъяснений...

— Выходит, и дальше плутал бы в трех соснах, если б не я? — Вероника видела, что ее слова Жорес не принимает всерьез. Она никак не хотела с этим согласиться.— Нет, милый, не прикидывайся ягненком. Если человек проклинает тебя, значит — ты причинил ему зло. Если льнет к тебе и благодарит, называет другом — значит, ты ему сделал доброе дело.

— И тем не менее зло творят, как и в прежние времена. Почему? Выходит, люди не знают, что творят?

— Не пожелай ближнему того, чего себе не желаешь. Опять же все просто... Настоящий человек не должен мириться со злом. И зло исчезнет из нашей жизни.

— Ты многого хочешь...

— Пусть каждый поступает честно, справедливо прежде всего со своим ближним, и зла уже будет меньше. А если еще и о себе самом подумает, то уж тогда наверняка сведем его со света.

— Человека или зло?

— По-моему, я выразилась ясно.

— Не совсем. Стерильный человек погибнет раньше того, на котором полно всяких микробов, чей организм способен бороться и побеждать.

— По твоей логике, зло необходимо?

— Оно неизбежно. И человек — его носитель. Разумеется, носитель и добра.

— Но человек потому и стал человеком, что научился очищать себя от грязи — физической и духовной, научился бороться со своими дурными привычками и склонностями...

— Толстовщина, дорогая моя, только и всего. Это уже давно пройденный этап.

— И очень плохо, что пройденный и забытый. Лев Толстой представлял большую морально-этическую школу, целую эпоху. В ней мы как следует еще и не разобрались, а говорим — толстовщина.

— Рисовые котлетки, чепуха... Пойми, всякое оружие, в том числе и идеологическое, имеет склонность устаревать. Кто станет в эпоху атомной бомбы проливать слезы по луку и стрелам? Так и толстовщина...

— Видно, это не касается духовной, культуры человечества. Гуманизм вечен, его ничем не заменишь, не усовершенствуешь, не отбросишь.

— Ты что-то путаешь, милая. Разве мы признаем абстрактный гуманизм? Существует только классовый гуманизм. Значит, мы его усовершенствовали, а не взяли в готовом виде.

— До чего же вы мудрые!

— Время такое. Разумеется, не лыком шиты, как прежде говаривали.

— С тобой трудно спорить. Решительно все подгоняешь под шаблон, на все у тебя готовые ответы.

— Вспомни экзамены. На каждый вопрос заранее подготовь ответ, и пятерка обеспечена.

— Неужто ни разу не попадались вопросы, которые ставили тебя в тупик?

— Таких случаев не было.

— Всезнайка. Компьютер последней модели. Все ему ясно, все понятно. В таком случае скажи, кто у нас будет: сын или дочь?

— Зависит от тебя... — не задумываясь, ответил Жорес. — Как захочешь, вернее, как твой организм пожелает так и будет.

— Не поняла, — уставилась на него Вероника.

— Практика... Жизнь... — улыбнулся Жорес.

— Вот оно что...

— Имею в виду не собственную, не волнуйся. Знаю одного человека, у которого две жены. Вот уж действительно случай редкий в нашей жизни. Женился первый раз, жена родила ему дочку. Пошел к другой женщине — нажил с нею сына. Спустя какое-то время вернулся к первой жене — и опять родилась девочка. А через три года от второй снова родился сын. Вот так-то! Две жены, две дочки, два сына...

Вероника рассмеялась:

— И на том остановился? А что если б пошел по третьему кругу?

— Произошел бы пропорциональный рост.

— Ты уверен?

— Разумеется.

— Не будь таким категоричным.

— К сожалению, это мне иногда вредит.

— Вот уж не думала, что можешь быть самокритичным.

— Плохо меня знаешь.

— Не моя в том вина.

— Это верно,— согласился Жорес.— Ошибка моя в том, что ни словом не обмолвился о своей первой женитьбе...

— Что же заставляло скрывать?

— Боялся.

— Меня? Или себя?

— Не иронизируй. Боялся, что, узнав об этом, говорить со мной не станешь.

— Конечно, солгать легче, чем посмотреть правде в глаза, верно?

— Видно, так уж устроен человек: все плохое, неприятное старается подальше отбросить от себя.

— Пусть, мол, кто-то другой проглотит горькую пилюлю, только не я, только не я...

— Как сказать...— опустил голову Жорес.— Я так не рассуждал. Мною руководил лишь страх потерять тебя.

— Вот и получается: думал только о себе.

— Как понимать?

— Так и понимать! Боялся потерять меня. Боялся остаться одиноким.

— Одиноким я, разумеется, не был бы... Но такой, как ты, не имел бы наверняка.

На сердце у Вероники потеплело. Неужели он все-таки любит ее, одну-единственную? Какое было бы счастье, если б она была уверена, что это так.

— А Света? — вдруг вырвалось у нее.

Жорес побелел, спина покрылась холодным потом. «Наговорила, старая ведьма,— пронеслось в голове.— Теперь уж мне концы».

— Какая Света? Что ты мелешь? — Ему ничего не оставалось, кроме как перейти в атаку,

Вероника иронично улыбнулась:

— Какая Света? Все та же... Которую во сне зовешь...

Жорес вздохнул с облегчением: большей бы беды не было.

— Значит, ночами не спишь, прислушиваешься, кого я зову во сне? И не стыдно? — Довод был серьезный, но Жорес пытался хоть как-то скрыть свою растерянность.— Мало ли что может присниться человеку...

— Конечно, все это так, но почему ты каждую ночь называешь одно и то же имя? Небось засело в душе. Правда, однажды слышала, как бранился, ругал какую-то Риту. А вот Свету звал с такой нежностью, что я искренне ей позавидовала...

— Не думал, что ты станешь обращать внимание на такую ерунду. Лучше скажи, о чем трепалась та черная ведьма?

— Зачем так грубо, Жорес? Ведь это твоя бывшая жена, с которой ты...

— Перестань, прошу тебя! — Он резко встал из-за стола, вытер полотенцем потное лицо, руки.— Чтобы я больше не слышал никаких упреков, иначе...

— Что — иначе?

— Я за себя не ручаюсь! — крикнул он сорвавшимся голосом.

— Не боюсь я твоих угроз,— спокойно ответила Вероника.— Не мой бывший муж приходил к тебе, а твоя первая жена ко мне, второй твоей жене. Уловил разницу? И хочешь, чтобы я молчала, словом не обмолвилась?

— Да перестань трещать, прошу тебя!

— Но ведь ты хотел знать, о чем мы говорили... Должна сказать: Янина на три головы выше тебя. Она ни одного худого слова о тебе не произнесла, а ты обзываешь ее черной ведьмой. Ту, которая четыре года тебя кормила и шила, обстирывала, спала о тобой в одной постели. И вот заслужила благодарность...

— У нас с нею свои счеты, и ты, пожалуйста, не лезь в чужие дела.

— Не мне судить вас. Я не знаю, как вы жили, и знать не хочу. Лишь одно скажу: ты несправедлив к женщине, которая ничего, кроме добра, тебе не желает...

— Она? Мне — добра? Если б она съела то, чего мне желает, до утра бы не дожила!

Веронику передернуло от этих слов. Не исключено, что где-нибудь он говорит то же самое и о ней, Веронике. У нее тотчас пропало желание продолжать разговор. Выходит, все виноваты, кроме него. Он — верх совершенства. Надо же быть такой наивной — надеяться на чистые, возвышенные чувства. Где они? Может, и существуют, но не здесь, не в этой квартире...

Вероника взялась мыть посуду, наводить порядок на кухне,— сознательно тянула время, чтобы только не заходить в комнату, где муж уже лежал в постели с книгой в руках. Ей ужасно не хотелось идти к нему. Даже страшно становилось, как и в ту первую ночь, когда она в слезах до утра просидела в кресле.

Жить не хотелось на белом свете.

16

Но появилась у Вероники и радость в жизни — родилась дочурка. Она и хотела дочку. Дочь всегда ближе матери, как сын — отцу.

Поначалу было тяжело: не умела взять на руки малышку, не знала, как ее купать, стирать пеленки, пеленать. С месяц у нее пробыла мать, и это значительно облегчило Веронике жизнь. Жорес делал по дому все, что ему поручалось, но как-то холодно, без всякого интереса, словно отбывал тяжкую повинность — ни на лице радости, ни в душе, как это видела и чувствовала Вероника. Но, быть может, она ошиблась? Быть может, он радовался не меньше ее? Трудно сказать... Об этом не раз заводила разговор мать, когда Жорес отправлялся на службу, но Вероника уходила от неприятной темы. Она дала себе слово ни при каких обстоятельствах не волноваться, ведь малышку надо кормить грудью, а молоко от переживаний — Вероника знала об этом — пропадает.

Самым трудным оказался первый месяц, потом дело вошло веселее. В три месяца Леокадия, Лика — так назвали ребенка — начала улыбаться и так осмысленно, что, казалось, девочка уже многих узнает, особенно мать.

Вероника не могла нарадоваться дочурке: такая стала она крепенькая, живая, розовощекая, будто яркий весенний цветок, не то что в первые дни — крохотная, сморщенная, некрасивая, страшно было смотреть. Теперь уже можно безошибочно сказать, на кого она больше похожа. Из подсознательного чувства ревности Вероника иногда даже переживала, что девочка вся в отца: и черные вьющиеся волосики, и темные глазки, и смуглое тельце. Правда, Вероника знала, что с годами дети меняются — и цвет волос, и само личико. Все может измениться. Сгладятся отцовские черты и проявятся материнские или наоборот. А может все остаться без изменений. Именно этого мать и не хотела — ее первая любимая дочурка должна быть непременно в мать! Только будет ли? Иногда она делилась своими сомнениями с Жоресом, но тот лишь многозначительно улыбался, показывая два ряда белых зубов, и утверждал, что его род более древний, его гены оказались более активными, поэтому и дочка похожа на него. Жорес все истолковывал с научной точки зрения и часто сердился на жену, когда та пеленала девочку, качала коляску. Он пытался доказывать, что ребенка не обязательно укачивать перед сном, не надо пеленок — важно только уловить момент, когда малышка захочет по нужде.

Вероника смеялась над его консультациями и поступала, как все матери на свете. Жорес одевался и уходил из дома, чтобы успокоиться. Вероника оставалась с Ликой и была счастлива.

А Жоресу все чего-то не хватало. Жена замечала его состояние, но не знала причины. В последнее время он стал чаще ездить в командировки — в Брест, Витебск, Могилев, на Полесье. Все искал интересные темы для очерков. «Ну что ж, разъезжай,— говорила себе Вероника.— В дороге легче отвлечься от домашних забот...» Чтобы Жорес мог изменить ей или вовсе оставить с ребенком на руках, она и мысли не допускала. Зачем ему это? Надо совсем не уважать себя, чтобы запросто лечь в постель к незнакомой или даже знакомой женщине, с которой ничего не связывает. Вероника не верила, что нормальный человек, знающий себе цену, способен на такое.

Но она плохо знала мужчин. Не знала как следует и своего мужа, который привык к вниманию женщин, нравился им и никогда не упускал случая воспользоватьсяэтим. А ведь все женщины разные — со своими характерами, взглядами, вкусами. Все по-разному ведут себя в мужской компании, по-разному пытаются очаровать кавалера. Жорес хорошо разбирался во всех тонкостях женской психологии. Ему нравилась «игра в любовь», и он обычно принимал ее; когда же увлечение проходило, делал резкий поворот и опять оставался один. Жорес никогда не каялся в своих поступках и не жалел обманутых: пусть, мол, поплачут, впредь будут умнее...

Что-то новое, не без привкуса горечи, заметил Жорес в своем отношении к Веронике. Не допускал ли он ошибку, когда убеждал себя, что будет любить Веронику так же, как Свету? Вопрос этот в последнее время не выходил из головы. Отраженный свет не греет... Вновь и вновь он мысленно повторял: «Надо было плюнуть на все условности и открыто заявить Янине — так, мол, и так, люблю твою дочь. Желаешь ей счастья — отдавай за меня. Решительная баба — а Янина, кажется, такая и есть — тоже плюнула бы на все и согласилась. Конечно, не то чтобы с легкой душой — все же любила его,— но, в конце концов, смирилась бы...»

Однако время ушло. Сделанного не поправишь. Да, он хотел и надеялся любить Веронику так, как любил бы, казалось ему, Свету. Не вышло. Чувства быстро остывали, и на жену он вскоре стал смотреть, как на давнишних своих возлюбленных, к которым какое-то время хаживал, чтобы потом бросить. Жорес и корил себя, и убеждал, да все напрасно — сердцу и впрямь не прикажешь. Особенно остро проявился у него холодок к Веронике, когда узнал, что она забеременела. Снова потянуло на старые дорожки. Стало вроде легче. Но вот родилась дочка — и тут его вовсе будто нечистая сила опутала. Жорес не только не обрадовался, что стал отцом, а вконец пал духом — не хотелось видеть ни жену, ни ребенка. Иногда только спрашивал себя: как же так, у отца было пятеро детей, и всех он любил, всех вывел в люди... Неужели ничего не передалось по наследству? А мать! Такой трудолюбивой, сердечной, пожалуй, не сыскать на всем белом свете. Так почему же он, Жорес, не такой, как все добрые люди? Не потому ли, что последний у родителей, что старшие поспевали всюду раньше его, хотя по натуре он и не был медлительным, неповоротливым. Да, кажется, ни к какому делу его и не тянуло, никогда без нужды не рвался вперед, не торопился обогнать старших братьев и сестер. Придерживался старого принципа: работа не волк, в лес не убежит. Видимо, это и наложило отпечаток на его характер: не делать того, что могут за тебя сделать другие.

Жизнь показывала, что есть вещи, которых никто, кроме тебя самого, не сделает. Хочешь не хочешь, а надо впрягаться и тянуть. Жорес и тянул, но иногда находили минуты, когда хотелось бросить все к чертовой матери. И если б не каждодневный кусок хлеба, если б не надежда, что за газетный гонорар — при строгой экономии — можно купить на худой конец хотя бы «Запорожец», он, не задумываясь, бросил бы журналистику и подался бы в торговлю, где энергичные люди — а себя он считал именно таким — растут значительно быстрее. Единственное, что ему нравилось в журналистской работе, так это видеть свою фамилию под корреспонденцией или статьей и расписываться в гонорарной ведомости.

Последнее время Жореса начали донимать какие-то страшные, незнакомые прежде чувства. Он все чаще и чаще стал в мыслях оглядываться на прожитые годы и критически оценивать свои поступки. Как раньше жил? Сегодняшним днем. Завтра — хоть потоп. Ловил момент удачи, о большем не думал. А дни бежали, оставляя на теле, на душе глубокие рубцы. В черных, еще густых, вьющихся волосах заблестели седые нити, широкий лоб прорезали морщины, напоминавшие венцы сруба, заметно потускнели глаза, под ними появились мешки. Жорес смотрел на себя в зеркало и удивлялся: как быстротечно время!.. Все это, вместе взятое, портило и без того невеселое настроение, угнетало и тяжелым камнем ложилось на сердце.

Невольно приходилось искать выход. И он искал... Прожить жизнь и не оставить следа? Нет, это не для него, не такой он человек. Он чувствовал в себе столько сил, столько нерастраченной энергии души и ума, что верил: стоит их куда-либо с толком направить, и успех наверняка будет обеспечен. Желаний и грандиозных планов — масса, но реализация их требовала упорного труда. Жорес думал: надо без устали работать, работать до седьмого пота, что-то учить, осваивать. Вот только где набраться терпения, выдержки? Трещала голова, никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, все мешалось в непостижимом хаосе.

Какая-то властная сила гнала его из дому, лишала покоя. Наконец он пришел к выводу, что единственным избавлением от кошмара может быть какая-нибудь знакомая... Поначалу гнал от себя эту мысль, как мог боролся, но безуспешно. Видно, таким его создала природа, и ничего тут не поделаешь. Да, человек спешил жить. Жить сегодняшним днем...

Казалось бы, что еще ему нужно? У него молодая, милая жена, славная дочурка. Живи, трудись и радуйся. Так нет же! Радости не было. Жорес уже понимал, что дал маху, женившись на этой бедной студенточке. Ей бы да Ритино приданое — еще куда ни шло, можно было бы рассчитывать на машину, а так — пустой звук. Все, что было сэкономлено ценою таких лишений — не пил, не курил, на женщин тратил гроши,— почти все ушло на ребенка. Малышка-то малышка, а расходы какие!

Да, все шло через пень-колоду. И Жорес решил, пока не поздно, всерьез подумать об аспирантуре. Времени оставалось около года, не больше. Пора было начинать подготовку почвы — узнать состав приемной комиссии, налаживать нужные контакты. Какой же он был дурак до сих пор! Мечтал о настоящей любви. Нашел, натешился!.. Аспирантура — вот где золотое дно. Вот куда надо было направить все силы. В конце концов, не удастся зацепиться за науку самому, можно будет подыскать молодку с будущим, с перспективой...

И зачастил Жорес Ляховский в «командировки»: готовил почву. Какие уж тут мысли о жене, какие заботы о дочке. Жаль вот только квартиры. Опять выбрасывай тысячи на ветер. Конечно, при желании можно было бы отсудить квартиру, а на худой конец — устроить жене такую жизнь, чтоб она сама убежала от него. В этом случае Вероника наверняка не стала бы судиться — не в ее характере. Однако он решил квартиру уступить — во имя своего авторитета. Иначе люди заклюют. Носа нигде не покажешь! А так — разошлись полюбовно, без драки и скандалов. Какого рожна ей еще надо? Квартира — это вам не шуточки. Не каждый способен на такое самопожертвование, спасибо должна будет сказать. Пусть себе живет с дочкой на здоровье...

17

А Вероника жила своими заботами. Каким-то чудом ей удалось закончить второй курс, хотя Лика требовала к себе постоянного внимания — и днем, и ночью. Лекций Beроника почти не посещала, девчата приносили ей задания домой, а когда надо было пойти на семинарские занятия, побыть с малышкой просила мать или Катю. Уговорить Жореса присмотреть за ребенком стоило ей всякий раз огромных усилий. Он находил массу причин, чтобы отказаться. И все твердил: «Бросай учебу! Хватит с меня! Дальше так жить не могу!» Но Вероника держалась изо всех сил, и вот одолела-таки второй курс. Она даже не представляла, что учеба ее может вообще сорваться. Неужели не удастся устроить Лику в ясли? Да и душа болит — сколько той малышке, всего шесть месяцев, и отдавай в чужие руки. Хорошо бы договориться с какой-нибудь бабкой, но попробуй найди ее...

В субботу вечером девочку купали. Помогал и Жорес, вернее, больше командовал, чем помогал, и этим только нервировал жену. Вероника раскраснелась и сразу похорошела, стала такой, как и год назад. Жорес заметил это и вдруг почувствовал: в душе что-то шевельнулось, в памяти ожили забытые тени-эмоции, но лишь на минуту.

Искупав, Лику одели, положили в кроватку. Девочка вначале агукала, совала пальчики в рот, где прорезались уже четыре зубика — два сверху и два снизу. Теперь она так больно кусала грудь, что у Вероники иногда слезы выступали на глазах. Малышка, наверное была голодна — раскричалась.

— Тише, милая, успокойся! — нежно говорила ей Вероника, расстегивая халат.— И кто тебя будет кормить, когда мамка пойдет учиться? Можат, папка наш? Нет, молчит наш папка, видно, не хочет возиться с тобой, видно, есть у него более важные дела... Ну что ж, придется отдать тебя в ясельки, ничего не поделаешь...

Жорес стоял у окна и смотрел на вечерние огни города. Затем повернулся к Веронике, сказал:

— Ты вот с дочкой советуешься, а не со мной, я у тебя как бы сбоку припека. Только зарплата моя нужна, не так ли?

— При чем тут зарплата, Жорес? Я ждала, что ты заговоришь о наших теперешних делах, а ты молчишь, как рыба. Ведь меньше месяца осталось до первого сентября, Вот я и начала...

— Начала — так и кончай.

— Давай решать вместе.

— Я вижу, вы с дочкой все без меня решили,— и Жорес опять уставился в окно,— Ну что ж, так тому и быть.

— Не узнаю тебя, Жорес, в последнее время. Спокойно говорить разучился. Слова не скажи, сразу на дыбы... Я, как говорят, пустила только пробный шар, а ты — решила, решила... Да еще — с дочкой! Смешной...

— В твоих глазах я всегда был смешным,— холодно проворчал Жорес.

— Не выдумывай,— добродушно продолжала Вероника.— А я хотела с тобой посоветоваться — как с мужем и другом, как с отцом нашей дочки... Что сделать, чтобы всем нам было лучше? И уже не раз спрашивала, а ты вее увиливаешь.

— По-твоему, я...

— Перестань! Сегодня ты какой-то...

— Ненормальный? Инфракрасный? Ультрафиолетовый?

— Я сказала бы — недопеченный.

— Все это старо... Из затасканной лексики.

— Опять зигзаги. А нужен дельный совет, конкретная помощь.

— Я говорил насчет яслей — это нереально. Тебе нужно брать академический отпуск, а там будет видно.

— Брать отпуск, потом догонять... А ведь я привыкла к людям. Через год опять новый круг. Разве для тебя это не имеет значения?

— Сейчас говорим о тебе... Не надо усложнять вопрос. Ты быстро адаптируешься.

— Не хочешь ли ты подчеркнуть, что быстрая адаптация свойственна простейшим, а не приматам?

— Читаешь мысли на расстоянии, словно Мессинг. Только не мои, в этом я не раз убеждался.

— Вот уж действительно, мысли твои прочесть не просто. Зашифрованы надежно, а ключик от шифра носишь на шее, как когда-то крестик, не так ли? Но это между прочим. Сейчас я хочу услышать от тебя: что нам делать?

— Сказано: надо брать академический отпуск!

— Неужели нет другого выхода?

— Самый оптимальный вариант.

— Оптимальный потому, что твой?

— Хотя бы... Не забывай, что я старше тебя.

— Довод несерьезный. И оптимальный он для тебя а для меня скорее неприемлемый.

— Допустим... Что же ты предлагаешь?

— Буду продолжать учебу,

— А Лика?

— В ясли. Не устроим в ясли — буду носить к какой-нибудь бабке.

— А что, если я сделаю по-своему?

— Как понимать?

— Очень просто. Кто глава в семье? Кто кому должен подчиняться?

— Цитата из «Домостроя», дорогой Жорес.

— Не имеет значения откуда, важен смысл.

— Важно, что она тебе на руку, не так ли? И уж если на то пошло, ты хозяин над собой, но не надо мной. Плохо понимаешь свои права и обязанности...

— Вот как!

— Я — человек свободный.

— Еще одна Кармен?

— Пусть будет так.

— А помнишь, как она кончила?

— Не пугай, ты не Хосе...

— Плохо ты меня знаешь, милая.

— Действительно, убить женщину — совсем не то, что выйти на арену против разъяренного быка.

— Значит, Кармен ищет тореодора? Или уже нашла? — Жорес впервые за весь вечер улыбнулся, но с ехидцей, мефистофельской улыбкой.

— А, что с тобой говорить! — Вероника махнула рукой и стала укладывать Лику спать. У девочки уже слипались глазки.

Жорес с важным видом, молча расхаживал по комнате. Вероника не знала хода его мыслей и все больше тревожилась.

Но вот он остановился перед ней и тоном, не допускающим возражения, произнес:

— Повторяю: я хочу, чтобы ты оставила учебу и занялась воспитанием дочери.

— Опять за свое! Как это — оставила? Отдано столько сил, чтобы поступить, а теперь — бросать? Для меня это смерти подобно. Ты, конечно же, шутишь?

Он стоял напротив — высокий, грозный — и подергивал ногою, видно, нервничал.

— Нет, не шучу! Говорю серьезней, чем ты думаешь.

— А наши планы? Учиться, жить по-человечески, иметь машину, ездить вместе...

Он резко оборвал:

— С тобой мне ничего не светит!

— Странно. Разве я трачу на себя больше, чем следует? Ты видишь, в чем я хожу? Одно платье трижды перешиваю. Есть у меня лишняя пара туфель, чулок? Все мое богатство на мне. И еще говоришь: ничего не светит... Найди-ка более экономную жену!

— Нет, ты не умеешь экономить.

— Да, не умею — на тебе, на ребенке. Только на себе экономлю. Может, ты хочешь, чтоб я и не ела? Нет уж, буду — надо кормить дочь. Нужно молоко.

— Не преувеличивай своей роли. Ты делаешь то, что и любая самка — без участия разума, подсознательно. Ни больше, ни меньше.

Вероника взорвалась:

— Пусть я поступаю подсознательно, как самка, но такого сознательного трутня вижу впервые...

Выговорила это и чуть не разрыдалась. Думала, Жорес разозлится, накинется на нее с кулаками. Но ничего этого не произошло. Только еще энергичнее стал ходить из угла в угол — у Вероники даже в глазах зарябило.

Наконец остановился, словно вспомнил о чем-то. Швырнул на диван пижаму, снял тапки, надел костюм, туфли. Взял большой желтый портфель и ушел на кухню.

У Вероники тревожно забилось сердце;

— Ты что — обиделся? Извини, пожалуйста...

Жорес ничего не ответил, продолжал что-то искать и складывать в портфель.

— В командировку собираешься?

Опять ни слова в ответ. Вернулся в комнату, достал из шкафа несколько рубашек, галстуков.

«Надо ж было ляпнуть такое...— уже ругала себя Вероника.— Молчала бы, прикусив язык, голова садовая...»

— Куда же ты? — спросила она дрогнувшим голосом, когда Жорес направился к выходу.

— Предоставляю тебе свободу... — ледяным тоном ответил он и хлопнул дверью.

Хлопок этот острой болью отозвался в душе Вероники, казалось, ее одну оставили в камере-одиночке, оторванную от мира, от людей, от всего живого...

И она залилась слезами — от жгучей обиды на мужа, на себя, на свою неудавшуюся молодую жизнь. Если б не Лика, ни минуты не оставалась бы в этом ужасном заточении. Пошла бы куда глаза глядят, чтобы не видеть, не дышать одним воздухом с тем, кого по ошибке молодости имела глупость назвать своим мужем. Ах, какая она несусветная дура, послушная овца! Разве нужно ей было это замужество? Да кому угодно, только не ей!

Немного успокоившись, рассудила: никуда он не денется, погуляет с дружками и вернется. Не такой он простак, так чтобы оставить свое богатство, квартиру, отнятую у несчастной женщины, которая четыре года молилась на него, кормила и поила, а он в итоге наплевал ей в душу и отправился на поиски новой жертвы.

Вероника теперь готова была поверить в его роман со Светой. Жорес не из тех, кто легко упускает лакомый кусок.

В кроватке тихо посапывала дочурка. Вероника осторожно взяла ее на руки и сразу отлегло на сердце. Стало ходить нею по комнате и нежно напевать знакомую с детства колыбельную. Это безмятежное и чистое существо ничего не хотело знать, ему было все равно, дома отец или ушел, придет поздно ночью или вовсе не вернется. Золотая, неповторимая пора в жизни человека.

Вероника постояла у окна, посмотрела с высоты третьего этажа на вечерний город. Среди тысяч мерцающих огоньков выделялись ярко-красные и зеленые огни реклам. Проносились легковые машины, куда-то спешили или, наоборот, медленно брели запоздалые пешеходы. Город продолжал жить, казалось, он в такой поздний час без устали трудиться и не нуждается в передышке.

А вот она наконец измогла. Неужто придется бросить стационар и переходить на заочное отделение? Идти работать и воспитывать ребенка — одной? Не возвращаться же к матери... Вышла замуж, родила дочку, и снова под родительское крылышко? Нет-нет! Будь что будет... Из этой квартиры она никуда не уйдет, и выселять ее никто не посмеет, закона такого нет. А уж Лику как-нибудь поставит на ноги, выведет в люди. Жизни на это не пожалеет. И ни у кого помощи просить не станет, сама будет бороться с трудностями.

Слезы застили глаза и беззвучно падали на одеяльце, в которая была завернута малышка. Ах ты, доля бабья, горькая! В самом начале жизни — и такая неудача! Только бы хватило сил одолеть все превратности судьбы и выстоять, снести до конца грозныя удары. И все это ей одной — с ее хрупкой фигурой, слабыми руками, не знавшими тяжелой работы.

Вероника пока не верила в окончательный разрыв, но чувствовала сердцем — к этому все идет. «Ну что ж, лучше раньше, чем позже,— сказала она себе,— так жить нет никакого смысла». Конечно, хотелось бы вместе подрастить дочку. Что она одна — без помощи мужа, без денег?

...Жорес в это время катил троллейбусом к Рите. Он намеревался пожить у нее недельку или две, а там перебраться в общежитие, С аспирантурой ему здорово повезло. На кафедре журналистики работал хороший его друг, и Ляховского, как говорится, приняли на «ура». Все слышали об этом журналисте, читали его очерки, статьи. Удивило их лишь одно: зачем человеку место в общежитии? А тот объяснял: дома грудной ребенок, невозможно собраться с мыслями. Наука есть наука, она требует полной отдачи...

Жореса выслушали и пошли на уступку. А он о большем и не думал. Пусть теперь Нимфа кусает локти! Прикидывалась наивной, а в действительности, видно, только и мечтала, как бы покрепче привязать его к семейной колымаге. Нет, еще не родился тот человек, кто смог бы на нем ездить... Не таков Ляховский...

Теперь перед ним была программа-минимум: жить тихо, скромно, все основное время отдавать науке, изредка пописывать в газеты, чтобы иметь приработок к скромном аспирантской стипендии, а главное — приглядываться к аспиранткам с готовыми диссертациями на руках, даже к кандидатам наук, у которых уже есть все, кроме мужа...

18

Но пора вернуться к капитану Пашке Корицкому, которого мы оставили в троллейбусе, когда он увидел в окно Веронику Живулькину.

Он хотел было выйти на следующей остановке, но передумал — кто знает, что за человек шел с ней? Возможно, муж? Была бы Вероника просто знакомая, тогда ничего. Но Пашке казалось: всему миру известно, что она значит для него. Поэтому он ехал дальше и мучительно раздумывал: что делать? На широкой площади — кажется, эдесь прежде была Комаровка,— у большого здания на углу он заметил зеленую будку горсправки. На ближайшей остановке вышел, вернулся к будке, у круглого окошка которой толпилось человек шесть.

Перед Пашкой стояла средних лет женщина, со вкусом одетая, с черной хозяйственной сумкой в руках, и нетерпеливо поглядывала на часы. Когда подошла очередь, она наклонилась к окошку и спросила усталым голосом:

— Мне, пожалуйста, адрес Вероники Живулькиной. Она журналистка, пишет в газетах...

Женщина из горсправки переспросила фамилию:

— Живулькнна. Живулькина Вероника...

У Корицкого сильно забилось сердце, стало жарко в груди. Надо же — такое совпадение! Два человека одновременно интересуются Живулькиной. Вместе с тем он насторожился: кто эта женщина, зачем ей нужна Вероника? И как ему быть? Неужели тут же опять спрашивать адрес Живулькиной? Не будет ли это смешно выглядеть? Очередь тем временем подвигалась, женщине велели ждать ответа. Пашка отошел в сторонку. Дождался, когда женщина рассчиталась за справку, и, набравшись смелости, тронул ее за рукав:

— Простите, пожалуйста, но так совпало, что... Меня когда-то познакомили с человеком, о котором вы брали справку. Кто она вам, если не секрет? Не родственница?

Женщина доверчиво посмотрела на Корицкого и улыбнулась:

— Вы сказали — познакомили с человеком. Как это звучит. Сейчас только и услышишь: «Эй, женщина, вы что-то уронили» или «Женщина, не топчитесь под ногами». Вроде и слов-то других нет... Хорошее, благозвучное обращение «товарищ» почему-то слышишь все реже и реже. Чем это объяснить? Или взять «гражданин». Вовсе забытое слово. Быть может, вызывает неприятные ассоциации? «Гражданин начальник», «гражданин прокурор», «гражданин, следуйте за мной...» Как по-вашему?

Корицкий не знал, что ответить. Да и не лингвистические проблемы его сейчас занимали. Женщина, очевидно, поняла это и тут же добавила:

— Но это между прочим... Так вы говорите, вас когда-то знакомили с Живулькиной?

Пашка не хотел ввязываться в длинный разговор, но вынужден был отвечать.

— Да, было это лет восемь назад. Ходил я тогда в студентах, она тоже училась... Потом пришлось бросить университет. Поступил в офицерское училище. Служу далеко отсюда.

— Понимаю, понимаю... Значит, тоже хотите узнать ее адрес?

— Ради этого я и стоял в очереди,— признался Корицкий. — Мне даже стало неловко: двое интересуются одним и тем же человеком.

— Ничего предосудительного. Значит, это хороший человек, если его многие спрашивают, не так ли?

— Да-да, конечно...— согласился капитан.

Из будки послышался голос:

— Кто спрашивал Живулькину?

Женщина подошла к окошку и взяла карточку с фамилией и адресом.

Корицкий стоял в сторонке и не знал, что дальше делать. Но женщина не забыла о нем, опять подошла и предложила:

— Ну вот, теперь можем вместе ее проведать. Или дать вам адрес?

— Может, лучше адрес...

— Пожалуйста, записывайте.

Корицкий пробежал глазами текст и не стал записывать — запомнил.

— Спасибо,— поблагодарил он и вернул женщине бумажку.

— Вот и хорошо... Давно уже собираюсь ее навестить. Она вернула мне мужа,— разоткровенничалась женщина.

— Как вернула?— не понял капитан.— Отняла, а потом вернула, что ли?

— Бог с вами! — всплеснула руками женщина.— Просто сдурел на старости лет, бросил дом и перешел к молодой, одинокой... Как-то Живулькина была в нашей школе, интересовалась второгодниками. Там мы и познакомились. Я поделилась с ней своим горем. Она и говорит: «Напишу в газету». Стала я отговаривать, зачем, мол, это делать? А она: «Хуже не будет, не волнуйтесь. Глядишь, одумается человек». И вот спустя неделю появляется заметка в газете. Здорово расписала она таких непутевых. Прочитала я, поплакала, и на том все кончилось. Но проходит месяц — и как-то после работы является мой старик с бутылкой вина. Сели, ужинаем. Детей не было дома. Старик выпил рюмку-другую, затем достал из кармана газетную вырезку, спрашивает: «Твоя работа?» — «Почему моя? Подписано — Живулькина, журналистка».— «Видно,— говорит,— и она хлебнула горя, люто ненавидит таких... как я... Чистую правду написала, ничего не скажешь... Дураком я был... Если можешь, прости...» Говорю ему: если сыновья простят, прощу и я. Пришли дети — он к ним... Любили ребята отца, да и он неплохо к ним относился, да вот сдурел на старости лет. Говорят, со многими мужчинами такое случается... Помирились мы и живем теперь другим на зависть. И все благодаря ей, Живулькиной. Дай бог здоровья, счастья ей и ее ребенку!

Корицкий слушал женщину, радовался за Нимфу и сожалел, что она уже никогда не будет прежней беззаботной студенткой, что она принадлежит или тому черному демону, или блондину, с которым видел ее сегодня.

— Так она замужем? — спросил он как можно спокойнее.

— Как вам сказать? — Женщина уловила в голосе капитана явную заинтересованность.— Была замужем, но, кажется, недолго. Говорила, что одна растит дочку... Может, теперь кого встретила... Человек-то она добрый, сердечный...

У Корицкого словно гора с плеч свалилась. «Видно-таки, есть судьба на свете...— подумалось ему.— Разве эта случайно встреченная женщина не посланец радости? Вот она, судьба!... А то, что из окна троллейбуса увидел Веронику? Мог ведь не увидеть, и кто знает, вспомнил ли бы о ней... Но не надо забегать вперед,— успокаивал себя Пашка,— не надо горячиться. Спокойствие и еще раз спокойствие. Пока нет никакой ясности».

Однако он готов был расцеловать женщину, которая так нежданно помогла ему решить самую сложную задачу в жизни.

— Большое вам спасибо,— поблагодарил он.— Если раньше вас увижу Живулькину, от кого передать ей привет?

— От Соснович Марии Игнатьевны,— улыбнулась женщина.— И не только привет, а и низкий поклон и благодарность от всей моей семьи. Непременно! Я тоже навещу ее, с мужем... Приглашу в гости. И вам, капитан, желаю счастья!

Мария Игнатьевна взяла свою сумку и пошла к автобусной остановке.

Корицкий постоял с минуту, прикинул, как быть дальше. «Может, стоит позвонить майору?— подумал он, но тут же отказался от этой мысли.— Надо довести до конца одно дело, затем браться за другое».

Обедать было еще рано. В киоске купил свежие газеты, пробежал взглядом заголовки и не спеша пошагал в сторону Дома печати — с тайной надеждой встретить Нимфу. Это избавило бы от многих затруднений: не вваливаться же в дом замужней женщины без приглашения. В какое положение поставит ее своим неожиданным появлением? А что скажет муж?..

В конце концов решил отыскать Нимфу в Доме печати — предложить ей тему: обманутый и покинутый муж. Тема, разумеется, была не новая, но, как казалось Пашке, заслуживала внимания. Тем более что сюжет ему разрабатывать не было никакой нужды — все из собственной жизни...

Полк был на маневрах. Как-то командир полка вызвал к себе комроты капитана Корицкого и приказал срочно доставить пакет в штаб дивизии. Корицкий сел в штабной «газик» и покатил. Путь был неблизкий, больше ста километров, но в тех широтах такие расстояния не принимались всерьез. Дорога была каменистая, со множеством поворотов — не разгонишься. Капитан вначале нервничал, но потом успокоился и стал подремывать. Сквозь сон думалось о доме, о жене... Женился он полгода назад на симпатичной девушке Полине — парикмахерше из военного городка. Прожили они эти шесть месяцев как будто в добром согласии, если не считать отдельных размолвок, вызванных чрезмерным вниманием к Полине многих мужчин из городка.

Пока Корицкий доставил по назначению депешу, пока получил ответ, наступил вечер. Он решил переночевать дома, а рано утром — в обратный путь.

Не знал даже, застанет ли Полину дома — у нее могла быть вторая смена. Поэтому спокойно поднялся на свой пятый этаж, отпер дверь, зажег свет в коридоре. И внутри тотчас что-то оборвалось — в квартире чужой человек. Не снимая плаща, прошел в комнату, включил люстру. И оцепенел: на его кровати, на их кровати спал мужчина! Рядом, на спинке стула, висел китель с капитанскими погонами, лежали синие галифе, в сторонке стояли начищенные до блеска сапоги. У Корицкого правая рука механически поползла к кобуре, но какая-то сила удержала его. Он ступил несколько шагов к кровати, сорвал одеяло со спящего и не своим голосом крикнул:

— Встать!

Капитан, как ошалелый, в трусах и в майке, вскочил на ноги, видно, хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова.

Корицкий резким ударом в челюсть свалил непрошенного гостя на кровать, но тот быстро вскочил на ноги.

— Бей, я виноват.

Он опустил вдоль тела руки, и не помышляя о сопротивлении.

И это сразу, как ведро холодной воды, остудило Корицкого. Он сплюнул в сторону, круто повернулся и вышел. Навсегда.

Дом печати встретил его суетой и деловитостью, специфическими запахами типографской краски и бумаги.

«И в какой газете может работать Нимфа? — задал себе вопрос Корицкий. — Скорее всего в молодежной». Но их было две — русская и белорусская. Отыскал одну, увидел на дверях таблички с фамилиями сотрудников. Пробежал глазами — Живулькина нигде не значилась. Пошел искать другую редакцию. Нашел, снова стал читать тиблички И вот, наконец-то... В радостном ожидании сильно забилось сердце. Он так разволновался, словно прочитал не чье-то, а свое собственное имя в списке чемпионов или лауреатов. С минуту постоял у кабинета, отдышался, потом тихонько постучал и, ни услышав ответа, приоткрыл дверь.

В комнате стояли три стола, заваленные подшивками газет, гранками набора, фотографиями. За одним из столов, у окна, сидел парень с темной челкой и вздернутым носом, в очках, и что-то читал. Напротив него сидела девушка с пышной светлой прической. Третий стол пустовал. Корицкий тотчас решил: Нимфы нет.

— Скажите, здесь работает Живулькина? — спросил он, даже забыв поздороваться.

На него обратились две пары глаз — мужские, безразличные, и женские, полные любопытства.

— Вы хотели ее видеть? — вопросом на вопрос ответил парень с челкой.

— У меня интересный материал...

— Может, нас с ним ознакомите? — кокетливо спросила девушка с пышной прической. Корицкий подумал, еще раз взглянув на нее: как она спит о такой копной волос? Разве что сидя?..

— С этим материалом пока рано знакомиться... Хотел посоветоваться с Живулькиной. А где она сейчас, если не секрет?

— Нет, не секрет,— уже без игривой улыбки ответила сотрудиица. — Ушла на суд.

Корицкий насторожился:

— На суд?

Девушка нехотя уточнила:

— Она там от прессы... Судят одного преступника, в припадке ревности убившего свою жену.

«В припадке ревности... — с ужасом подумал капитан.— Ведь я тоже мог бы «в припадке ревности...» А вслух произнес:

— Вот как... Скажите, а завтра она будет?

— Должна быть,— ответила девушка.— На всякий случай позвоните. Вот вам номер телефона.

Капитан поблагодарил и вышел из кабинета.

19

В тот день Корицкий едва дождался вечера. Он отыскал улицу, где жила Вероника Живулькина, ее дом, квартиру. Поднявшись на третий этаж, собрался было позвонить, но какая-то необъяснимая сила сдержала его,— рука протянулась к звонку и опала плетью. Спустился вниз, глянул с улицы на окна. Форточки были открыты, занавески раздвинуты, в комнате — никакого движения. Выходя из подъезда, он даже заметил, что в почтовом ящике под номером двенадцать лежали газеты. Видно, с утра хозяйки нет дома. «Надо непременно дождаться,— сказал себе, но потом передумал.— Вернется усталая после судебного заседания... Куда уж тут лезть со своими вопросами? Бестактно!.. Да и о ночлеге надо подумать...»

Корицкий хотел было остановить такси, чтоб доехать до гостиницы, но, простояв минут десять, махнул рукой и пошел пешком. «Невелика шишка! — подумал он.— Давно ли километры отмерял в пешем строю? Ноги еще крепки!..»

Шагал и удивлялся, как изменился город за эти годы. Некоторые улицы и площади было не узнать. Многоэтажные здания по обе стороны — жилые дома и административные. То тут, то там торчали подъемные краны, натужно гудели экскаваторы, грейдеры — строительство шло днем и ночью. Так теперь всюду... Земля вокруг меняет облик — исчезают следы старого, появляется все новое. Только жаль, что со старым бытом одновременно не исчезают и старые черты людской психологии,— по-прежнему дают себя знать зависть, скупость, ревность, распущенность... Видно, еще долгие годы будут сопутствовать человеку эти язвы былого. Только ли былого?..

Немало поплутав по улицам и переулкам, капитан наконец-то отыскал гостиницу. К счастью, удалось получить отдельный номер — о телефоном, ванной. Даже не верилось!..

После суетного, утомительного дня было на редкость приятно оказаться в глухой тишине, наедине со своими мыслями.

Он полистал свежие газеты и незаметно для себя уснул. Разбудил его телефонный звонок. В комнате было уже темно. Женский голос в трубке просил позвать Толика. Корицкий ответил, что Толик в номере не проживает. «Как не проживает? — удивилась женщина.— Утром проживал, обещал мне...» — «Не знаю, что он вам обещал... Извините!..» — сказал капитан и положил трубку. Но спустя минуту телефон опять зазвонил. Послышался тот же голос: «Простите, что вторично вас беспокою... В Минске я проездом... Толик обещал мне показать город... И вот теперь я не знаю, что мне делать... Не смогли бы вы...» — «Нет-нет, заменить Толика не смогу, — ответил Корицкий.— Я тоже проездом, город знаю плохо, как и вы... Так что извините»,— и бросил трубку на рычаг. Какое-то время стояла тишина, и снова звонок. Корицкий не взял трубку. «Старый способ знакомства,— подумал он.— И всюду один и тот же прием: Хабаровск, Чита, Киев...»

Привел себя в порядок и спустился в ресторан поужинать. В зале было полно народу, и ему с трудом удалось отыскать в дальнем углу столик на двоих, видно, только-только освободившийся — еще не успели убрать посуду. Капитан сел лицом к стене: почему-то не хотелось смотреть в зал, на пеструю людскую массу — жаждущих и уже как следует подогретых вином, весело болтающих и позевывающих в сонной одури... Все это было одинаково неприятно для трезвого глаза.

Корицкий читал меню, когда официант в черном смокинге усадил напротив молодую женщину, а сам принялся убирать посуду.

— Надеюсь, вы не будете возражать? — с какой-то наигранной вежливостью спросила женщина и улыбнулась.

«Не тот ли голос, телефонный?..» — подумал капитан и ответил:

— Нет, не буду.

Подошел официант, принял заказы — сначала у дамы, затем у него.

Корицкий попросил принести бокал сухого вина и бифштекс с яйцом.

В ожидании заказа капитан время от времени бросал короткие взгляды на симпатичную и со вкусом одетую соседку. У нее были пышные черные волосы, видно, крашеные, большие темные глаза, нос с горбинкой, красивый рот. Красная, грубой вязки кофта плотно облегала ее покатые плечи, высокий бюст. А руки! Длинные интеллигентные пальцы с броским маникюром, на пальцах перстни с блестящими — возможно, искусственными — камнями. Кто она? Манекенщица? Артистка? Учительница? Ответить, пожалуй, никто не смог бы. Не то время, когда по одежде легко определяли происхождение человека и его место в обществе...

Женщина достала из модной сумочки пачку сигарет, эакурила.

Вскоре подали ужин, и оба дружно принялись за еду. Со стороны можно было подумать, что за столиком семейная пара.

Дама налила себе из маленького графинчика золотистого вина, и они, молча кивнув друг другу, выпили. В другой раз капитана потянуло бы познакомиться с соседкой, поболтать о том, о сем, но сегодня не было решительно никакого желания заводить новое знакомство. Все его мысли уносились к той, которую не удалось повидать... Чем она сейчас занята? Ужинает? Помогает дочке делать уроки? А может, думает о чем-то своем, сокровенном? Может, пишет очерк о человеке, в припадке ревности убившем жену?.. Корицкий даже вздрогнул, представив, как ей, Веронике, пришлось выслушать на суде всю ту ужасную историю...

В это время дама неосторожным движением опрокинула на столе бокал, Корицкий подхватил его у самого края и поставил на место.

Дама благодарно улыбнулась;

— Простите, капитан, я прервала ваши мысли... Спасибо вам.— Она склонила перед ним голову, и Корицкий в ее голосе уловил скрытую насмешку: «Размазня ты, капитан».

Он ничего не ответил. Сегодня, пожалуй, как никогда, ему хотелось помолчать, побыть одному — подальше от людей, от городского шума. Да где там! Заиграл оркестр, ударил каскад неприятно резких звуков. Корицкий сразу почувствовал какую-то тесноту, неуютность, казалось, даже воздуха стало меньше в помещении. «Не хваталo еще,— с ужасом подумал он,— чтобы она изъявила желание потанцевать...» К счастью, ее тут же пригласил молодой франт, перед этим испросив у Корицкого разрешения. Чудак! Когда же даму пригласили вторично, капитан расплатился за ужин и покинул ресторан.

Прошелся по городу, успокоился. В театр идти было поздно, в кино — не хотелось. Вернулся в гостиницу.

На всякий случай в справочной узнал домашний телефон Вероники Живулькиной. «Может, позвонить?» — невольно подумалось ему. Глянул на часы — скоро десять. С волнением набрал номер, стал ждать. Вот-вот кто-то подойдет, снимет трубку. Вероника или кто-нибудь другой. Быть может, дочка? А если мужской недовольный голос? «Вам кого? Какую еще Веронику?! Правильно набирайте номер!» Но в трубке слышались длинные гудки. Никого нет дома. «Где же она так поздно задерживается? — недоуменно пожал плечами Корицкий.— И дочки нет... Вот как легко потерять и как трудно найти...» — вздохнул он и положил трубку иа рычаг. И только теперь пожалел, что не познакомился поближе с симпатичной брюнеткой. «Дурень ты, Пашка,— отругал себи Корицкий.— Ведь не часто случаются в жизни такие минуты. Да и тех избегаешь. Как бы не пожалел потом...» Но тут же махнул на все рукой, быстро разделся и нырнул под одеяло. А вот уснуть не мог. В голову лезли навязчивые мысли, воспоминания, рисовалась завтрашняя встреча с Нимфой. Долго ворочался с боку на бок, затем снова включил свет и принялся за книжку знакомого писателя, с которым когда-то учился на первом курсе. Теперь это уже был известный прозаик, автор нескольких сборников. «Вот как идут в гору настоящие люди! — с огорчением подумал Корицкий.— А ты кто? Никто! Всего-навсего какой-то капитанишка. Правда, как для кого... Быть может, для ресторанной дамы, с которой сегодня ужинал, и ты что-то значишь...»

Читал далеко за полночь. Книга была интересная, с захватывающим сюжетом. Возможно, интерес этот подогревался и личным знакомством с автором. Хотелось звать, чем живет его душа, что его волнует, против чего он борется. Читал и как бы видел перед собою все то, с чем не раз сам сталкивался в жизни. И удивлялся, как это не пришла в голову мысль самому изложить все на бумаге. «Что ж,— утешал он себя,— каждому свое. В жизни все рассчитано и распланировано, каждый занимает отведенное ему место, каждый делает то, что умеет и может».

Друг молодости очень трогательно писал о любви! Любовь у него была с каким-то глубоким душевным надрывом, чаще неудачная, горькая. «Странно, что сейчас мало пишут о счастливой любви,— подумал Корицкий. — Неужто люди очерствели? Скорее наоборот. Видно, надоело бы читать о сытой мещанской самоуспокоенности...»

Корицкий подумал о себе. Была ли у него счастливая любовь? Нет, не было. Разве что будет... И он скептически улыбнулся: скоро тридцать, о чем уж тут мечтать?..

Уснул поздно. Но, проснувшись утром, не стал разнеживаться, тянуть время,— в душе жила какая-то неосознанная тревога. Быстро собрался и — в Дом печати. Когда приехал, не было еще и восьми. Ждал Веронику у входа в здание, потом в вестибюле. Приглядывался к каждой женщине — боялся пропустить ее. Купил молодежную газету, пробежал глазами все материалы в надежде увидеть подпись — В. Живулькина. Не увидел.

Стрелки на часах показывали уже девять, а Вероники все не было. С каждой минутой волнение его росло. Хотел позвонить по автомату, но потом передумал. Решил без всяких звонков подняться на четвертый этаж и зайти прямо к ней в отдел. Шел с тревожным чувством. Почему-то подумалось: не увидеть ему больше Нимфы...

20

В тот день предчувствие не обмануло Корицкого — Вероники он так и не повидал. В редакции сказали, что она еще два дня будет занята на суде, процесс не закончен.

Дом печати уже начинал Корицкого пугать. Какое-то царство Кащея, не желающее отдать ему — да уж какое отдать? — показать ему Василису Прекрасную. А он — Иванушка-дурачок, обыкновенный простофиля. На его дороге как будто встали невидимые силы и не дают делать то, что он хочет, всячески препятствуют их встрече. Быть может, надо покориться, не идти напролом? Тогда зачем эти силы показали ее Корицкому? Зачем разбередили душу и теперь насмехаются над ним? Разве это честно, разве справедливо?..

Как ни боролся с собою, как ни страдал, а пойти к ней домой все не решался. Потому что не хотел услышать отказ, это суровое и короткое, как смерть, «нет»! Решил еще раз позвонить по телефону — попозже, часов в девять вечера — и опять никого не застал. «Вот так мать!.. — удивлялся Корицкий.— Тут и не поймешь, что явилось истинной причиной развала семьи... Может, характер Вероники, которого я совсем не знаю? Стоит ли лезть на рожон?..»

Нимфу он увидел, когда уже окончательно потерял надежду встретиться с ней — по пути на вокзал. Увидел ее на лестнице в Доме печати и не поверил своим глазам. Казалось, мир преобразился... Она была в красном пальто, в такого же цвета вязаной шапочке и лакированных сапожках, с красной сумочкой в руке. Большие глаза ее светились затаенной печалью...

— Простите, вы — Вероника Живулькина? — спросил капитан, тяжело вздохнув, хотя он спускался, а та поднималась.

— Я... — коротко ответила Вероника и, словно о чем-то вспомнив, улыбнулась.— Не вы ли меня искали два дня назад?

— Да, хотел поговорить...

— Извините, так уж вышло... Газетчики, как вы сами понимаете, не засиживаются в кабинетах. Мне говорили в отделе... У вас интересный материал?

Живулькина в упор смотрела на Корицкого и уже не улыбалась. В глазах ее была усталость, хотя лицо все еще оставалось молодым, как и прежде. Казалось, она совсем не изменилась за эти восемь лет, а если и изменилась, то в лучшую сторону...

Корицкий с трудом сдерживал радость и ужасно боялся за себя. Казалось, вот-вот поднимет Нимфу на руки, закричит на весь мир: «Люди, я нашел ее! Вот она, смотрите! Теперь уж никому ее не отдам! Никому!..»

Наверное, в ту минуту он выглядел смешно, потому что Вероника посмотрела на него настороженно: не пьян ли человек?

Корицкий повторил ее вопрос:

— Интересный ли у меня материал? Как вам сказать? Видно, дело вкуса...

— Можно ли по вашим наблюдениям написать статью, поставить важную проблему?

— Можно... Это — проблема честности, ответственности перед своей совестью и людьми...

— Ну что ж, пройдемте в редакцию.

Они поднялись на четвертый этаж и узким коридором направились в дальний конец здания.

Корицкий вдруг замедлил шаг и нерешительным тоном произнес:

— Боюсь, что отрываю вас от дела...

— Журналисты всегда заняты делами, И тут уж ничего не поделаешь.

— Я могу рассказать коротко, могу подробно.

Они задержались у окна, недалеко от ее кабинета,

— Я вас слушаю.

— Мне бы очень хотелось побеседовать е нами после работы, если вы, конечно, позволите,— и Корицкий бросил на Веронику умоляющий взгляд.— Беседа наша займет немного времени. Главное, чтобы без свидетелей...

— Почему? — В глазах у Вероники проснулось любопытство.

— Потому, что это касается меня самого... Не каждый может выворачивать себя на людях...

— Но ведь я тоже... — пожала плечами Вероника.

— Вам я верю.

— Ладно. Договариваемся так: в пять приходите в редакцию. Пойдем в школу за моей дочкой, по дороге и поговорим.

— Согласен. Сердечно благодарю...— Он повернулся и хотел уже уйти, но вдруг вспомнил, задержался; — Поклон вам от Марии Соснович, учительницы.

Вероника радостно оживилась, глаза ее заблестели.

— Вы с ней знакомы? Когда ее видели? Где? — засыпала она капитана вопросами.

— Познакомились совершенно случайно. Разговорились на улице... о вас...

— Как это?

— Да очень просто. Ведь вас я тоже знаю...

Живулькина глянула на него вопросительно: ничего, мол, не понимаю.

— Когда-то вместе учились на филфаке.

— Вот это здорово! — воскликнула Вероника.— Вы не перестаете меня удивлять!

— Ничего удивительного... Вы были на первом курсе, я — на втором.

Корицкий хотел было напомнить о бусах, но потом передумал.

Живулькина задумалась о чем-то, стала серьезной. Оба помолчали. Затем она повторила:

— Итак, сегодня в пять в редакции. Тогда и поговорим... обо всем.— И она крепко, по-мужски пожала его руку.

В этом ее пожатии Корицкий уловил искренность и прямодушие. Человек, безразличный к судьбе другого, так руку обычно не жмет.

Спускаясь по лестнице, он впервые за весь день почувствовал усталость, как будто до этого таскал непосильный груз и только сейчас его сбросил.

Собственно, так оно и было: с его души слетело непомерное напряжение — наконец-то он нашел ту, которую так упорно разыскивал. Вроде бы ничего лишнего ей не сказал. Хорошо, что вспомнил Марию Соснович. Этим сразу пробудил интерес к себе. И уж совсем неожиданными оказались слова о том, что он ее знает. Может, напрасно признался?.. Первый курс... Она почему-то сразу помрачнела. Видно, не только для него он был невеселым...

Ровно в пять Корицкий переступил порог кабинета Вероники, но ее на месте не оказалось. Парень с девушкой, уже знакомые ему, собирались домой. Они велели капитану подождать — Живулькина с минуты иа минуту должна прийти. Ее пальто и шапочка висели на вешалке.

Первым ушел парень. На прощание он сказал гостю:

— Желаю удачи!

Минуту-другую спустя, прикрыв вязаной белой шалью пышную прическу, ушла и девушка. Улыбнулась капитану многозначительно:

— Успеха вам!..

Корицкий недоуменно пожал плечами: чего это они?

А время бежало. На улице стало смеркаться.

Но вот в коридоре послышались быстрые мелкие шажки — женские. Широко распахнулась дверь, и на пороге появилась улыбающаяся Вероника. Она была в вязаном бордовом платье, подпоясанном тонким пояском того же цвета.

— Была у редактора... Собираемся отмечать юбилей нашего известного педагога. Получила задание написать статью. Не управилась еще с судебной хроникой, а уже новая тема... — Она прошла к своему столу и пригласила его садиться.— Ну, а что у вас?

Корицкий смущенно пожал плечами, не зная, с него начать. Потом, собравшись с духом, сказал:

— У меня все очень коротко. Это просто повод, чтобы повидать вас, Вероника — Ника — Нимфа...

— Как? — Она даже привстала на стуле,— Вот это сюрприз! Учились вместе?..

— Так точно.— Корицкий достал из кармана кителя завернутую в ситцевый лоскуток бусинку, развернул его и положил на стол перед Вероникой. — Помните молодежный вечер, танцы?..

— Неужели это вы? — вскрикнула она удивленно, глядя то на Корицкого, то на граненую смарагдовую бусинку. Потом взяла ее, поднесла ближе к глазам. Без электрического освещения бусинка не сверкала, как обычно, не переливалась живыми красками...— Имя ваше, кажется, Паша?.. А вот фамилия...

— Корицкий.

— Да-да, Паша Корицкий... А знаете, что видеть во сне бусы — это к слезам? Старики так говорят... Я рассыпала бусы, вы собрали... Готова видеть в этом что-то символическое, честное слово...— Она глубоко вздохнула и перевела разговор на другую тему: — А где и как вы познакомились с Марией Соснович?

Корицкий рассказал, как стоял в очереди, как услышал ее имя.

— Но ведь вы не знали, что я в Минске.

— Совершенно случайно увидел вас, когда ехал троллейбусом в центр.

— Выходит, не забыли меня?

— Выходит, не забыл...— улыбнулся Корицкий.

Вероника опустила голову и снова стала вертеть в пальцах бусинку. А ему хотелось говорить и говорить, хотелось до конца излить ей душу. После долгой паузы наконец решился:

— Мне становится не по себе при мысли, что я опять могу потерять вас из виду...

— Не надо усложнять себе жизнь. Все течет, все изменяется... Разве можно что-то исправить?

— Можно.

— Вижу, вы большой оптимист.

— И все ж хочется рассказать об одном эпизоде из своей семейной жизни...

— Если он интересен для газеты — пожалуйста.

— Мне кажется, да.

— Я вас слушаю.

— Полк наш был на маневрах. Где-то в самый разгар учений командир полка вызвал меня и приказал срочно отвезти пакет в штаб дивизии...

Капитан рассказывал, а Вероника, сидя за столом, делала в блокноте короткие записи.

Когда он кончил свой невеселый рассказ, она спросила:

— А если б вы застали их вместе, как бы повели себя?

— Сейчас трудно сказать. Скорее всего, дело приняло бы печальный оборот.

Живулькина снова что-то записала. Потом уставилась на Корицкого и сказала:

— Вчера на судебном заседании я как общественный обвинитель потребовала высшей меры наказания человеку, который в припадке ревности убил свою жену. Выходит, я не имела на это права? Выходит, ревность неподвластна разуму?

— Кто его знает... Подчас она ослепляет человека, и он перестает видеть...

— И жаждет лишь крови! Высшее проявление психологии собственника... А ведь человека нельзя присвоить, как вещь. Он свободен!

— И может... совершать свинство? Тогда скажи и уходи, если ты свободен... Зачем юлить, прикидываться ангелом?

— Очевидно, страшилась мести. Потому и тянула, не решалась признаться.

— Возможно...— согласился Корицкий.— Но разве допустимо с одной меркой подходить к оценке, всех людей?

— Не согласна с вами. Значит, к закону разный подход, значит, не все равны перед законом?

— Я этого не утверждаю.

— Из ваших слов невольно делаешь такой вывод. Или вы хотели сказать, что в каждом правиле есть исключения?

— Хочу, чтобы вы правильно меня поняли.

— Для этого надо четко выражать свои мысли и тем более — правильно поступать, не так ли?

— Уж и не знаю, как справиться с таким заданием...

Они встретились взглядами и рассмеялись...

Вероника взглянула на часы:

— Кажется, пора идти. Вот только бусинка... Вы отдаете ее мне?

— Пока нет...— Корицкий взял бусинку, снова завернул ее в лоскуток и положил в карман.— Это мой талисман.

Капитану хотелось многое сказать этой женщине, но врожденная застенчивость сдерживала.

«Неужто эта крохотная, но такая памятная бусинка ничего в ней не разбудила?..» — с грустью подумал Корицкий.

Они вышли на улицу, уже освещенную фонарями. На остановке толпились люди, сесть в троллейбус было невозможно.

— Давайте возьмем такси,— предложил Корицкий.— Есть поблизости стоянка?

— Стоянка недалеко, но в это время и там полно желающих.

— Все равно будет быстрее, пойдемте,— сказал он и взял Веронику за руку.— Хоть раз послушайтесь меня, а то не отдам бусинку...

— В таком случае согласна,— засмеялась Вероника, и они пошагали к стоянке.

— Где сейчас служит капитан Корицкий? — впервые поинтересовалась она.— Издалека приехал?

— Да, далеко служу. В Забайкалье, «где золото роют в горах». Отслужил свое там, хочу теперь к вам перевестись...

— В Минск?

— Один хороший знакомый обещал помочь.

— Значит, и вас знакомые выручают?

— Впервые в жизни. И если пойду на такое, то уж поверьте — не ради себя.

— Тогда ради чего или кого вы отважитесь на такой шаг? Ведь это не так просто...

— Если скажу — не поверите.

— Тогда лучше помолчите...

Корицкий никак не ожидал такого ответа.

21

Все трое с шумом поднимались по хорошо освещенной лестнице. Впереди бежала маленькая Лика, постукивая каблучками по ступенькам. Она несла мамину блестящую сумочку. Вслед за дочкой шла Вероника с покупками. Последним шагал Корицкий с двумя портфелями — своим и Лики.

— Вот мы и пришли, вот мы и пришли! — радостно закричала девочка и стала прыгать возле дверей с табличкой «12». Вероника не спеша отомкнула дверь, вошла, включила свет.

— Ну что ж, добрый вечер в хату! — торжественно произнес Корицкий, поставил на тумбочку портфели, снял фуражку.

— Это не хата, а квартира,— поправила девчурка гостя.— Верно, мама? Разве дядя не видит?

— Добрый вечер,— ответила Вероника Корицкому,— А ты, Лика, не будь надоедой. Раздевайтесь... Дядя капитан все видит, но когда-то так говорили, был такой обычай. Хороший обычай наших дедов и прадедов.

— Теперь так не говорят...— обиделась Лика.

— Теперь многое забыто. Даже «спасибо» не всегда говорят, не только «добрый вечер»,— говорила Вероника, снимая нальто. И к гостю: — Что же вы стоите? Раздевайтесь, чувствуйте себя, как дома.

Корицкий испытывал какую-то скованность и злился на себя: «Надо ж самому напроситься в гости! Ведь чувствовал: Вероника не спешит приглашать домой, а все равно не сдержался. Захотелось, видите ли, посмотреть на нее вблизи, на ее дочку, на всю обстановку...»

Он снял шинель, фуражку. Заметил на стене перекосившуюся вешалку и подумал: «Нет в доме мужской руки...» Посмотрелся в зеркало, причесал волосы.

— Лика! — позвала мать дочурку.— Вымой руки и будешь помогать мне накрывать на стол. А вы пока полистайте газеты.

— Нет уж... Если надо помогать, то и я иду в помощники. Бесплатная рабочая сила, грешно не воспользоваться. Что прикажете делать?

— Да что тут делать? — смутилась хозяйка.— У меня все готово с утра. Если хотите, разогревайте борщ, нарежьте хлеб...

Корицкий пошел вымыть руки. В ванной комнате был образцовый порядок. Все лежало и висело на своих местах: гладкие полотенца для рук и махровые для ванны, мыло и шампунь, одеколон, пасты, зубные щетки... Гостю это очень понравилось.

Мать с дочкой хозяйничали на кухне. Вероника была в своем бордовом платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру, поверх надела только легкий фартучек. Она все делала быстро и ловко, подавала тарелки Лике, а та c важным видом носила их на стол в комнату.

— Вы уж извините, но сегодня у нас ужин, как у других обед. Будем есть борщ с грибами. Завтракаешь наспех, обедаешь — тоже. Всюду в столовых и кафе полно людей... Только дома по-человечески и можно поесть. Хотя врачи и говорят, что вредно плотно ужинать.

Лика, как настоящая хозяйка, обошла вокруг стола, пальчиком сосчитала тарелки, ложки.

— А про соль забыли...— огорченно заметила она. — И рюмок нет...

— Кто ж это у нас будет пить?

— Невелика беда, сейчас поправим,— сказал Корицкий и принес из коридора свой портфель.— Кое-что должно быть...

Он достал бутылку «столичной», шампанское и коробку конфет.

Вероника смутилась, но тут же взяла себя в руки и строго сказала:

— Павел, это уж слишком! Зачем водка? Водки пить не будем.

— Не будем так не будем...— сконфуженно пожал плечами гость.

Лика тем временем принесла бокалы. Увидев конфеты, радостно воскликнула:

— Какая красивая коробка! — и тут же уселась за стол.

— Лика, как можно садиться за стол раньше старших? А что надо сказать дяде Паше? — стала журить ее мать.

Лика нехотя встала из-за стола, поблагодарила Корицкого.

— На здоровье, Лика,— ответил он и погладил ее по голове.

— Теперь можно начинать,— сказала Вероника.

Пока старшие рассаживались, Лика — опять возле конфет.

Корицкий открыл шампанское, налил в бокалы. Чокнулись, выпили. Вдруг он подхватился — и опять к своему портфелю:

— Это же надо! Совсем забыл про байкальского омуля...

Он достал пару вяленых рыбин, источавших приятный запах, и передал Веронике, переживая, что не вспомнил о них сразу.

— Дядя Паша, скажите, а вы к нам надолго приехали?

Корицкий оглянулся. Лика стояла у него за спиной и, видно, хотела еще о чем-то спросить. Но не спросила. Ловко пролезла под руку и села к нему на колени. Он обнял девочку за худые плечики и стал гладить темные блестящие волосы с белым бантом на затылке. Какое-то незнакомое прежде щемящее чувство охватило его на миг, до боли сжалось сердце. А девочка не спускала глаз с капитана — ждала ответа.

Корицкий взял себя в руки и спокойно ответил:

— Не знаю, Лика. Хочу еще проведать маму, давно не виделись.

— И у вас есть мама? — Ребенок был удивлен, что такой взрослый дядя тоже не обходится без мамы.— И отец есть?

— Отца нет. Умер мой отец...

— И у меня нет... Но мой жив,— не по-детски объяснила Лика.— Мой иногда приходит или звонит по телефону... Я не хочу, чтобы он приходил. Потом мама долго плачет, не спит...

Корицкий тяжело вздохнул. Невольно вспомнился прошлогодний случай. На именинах командира батальона собралось много гостей. Только расселись за столом, как в зал из кухни прибежал большой кот. Он ничуть не испугался шумной компании, преимущественно мужчин, прыгнул на колени к крайнему офицеру, от него к рядом сидящему, от того — к следующему и так прошел человек десять. Когда же оказался на коленях у Корицкого, помедлил, словно узнал старого знакомого. Немного потоптался и лег, тихонько замурлыкал. Комбат, увидев это, сказал: «У тебя, капитан, доброе сердце, коль мой кот сделал такой выбор. Запомни это...»

А сегодня?.. Разве он, Корицкий, проявил к Лике какое-то особое внимание или тепло? Нет. Разве что посадил в такси на переднее сиденье... Почему же потянулась сейчас к нему девочка? Разве она знает, какое у него сердце? Все это чепуха, просто ребенок соскучился по отцовской доброте, ласке.

На пороге появилась Вероника с тарелкою в руке. Глянула на дочку, замерла, вдруг сорвалась на крик;

— Что ты себе позволяешь, Лика? — и выбежала на кухню.

Корицкий не успел ничего ответить. Девочка соскочила на пол и побежала вслед за матерью.

— Чего ты, мама? Что я сделала?

— Разве можно садиться на колени чужому дяде?

Лика заплакала.

Гость встал и тоже прошел на кухню.

— Друзья мои, о чем у вас тут разговор? Кто кого обидел, а?

Лика стояла возле матери и вытирала глаза, мокрые от слез.

Вероника нежно погладила девочку по головке, сказала:

— Она знает, отчего плачет...— и уже спокойно добавила: — Ну, пора ужинать. Пошли в комнату.

Опять сели за стол. Ели дружно, с аппетитом. Много говорили, смеялись. А после ужина все вместе принялись наводить порядок.

Корицкий посидел еще с час, поговорил с Вероникой о работе, о жизни и, сердечно поблагодарив за гостеприимство, ушел.

По дороге в гостиницу вспомнил прошедший вечер. Очень теплые чувства вызвала в нем Лика. На прощанье она сказала то, чего, по-видимому, не решилась сказать мать: «Приходите к нам почаще, дядя Паша». И это чистое, нежное «дядя Паша» звучало у него в ушах волшебной музыкой. Все время стояла перед глазами Вероника — какая-то настороженная, вроде бы чем-то взволнованная. Казалось, она хотела что-то сказать — важное, нужное,— но вместе с тем не торопилась, сдерживала себя, словно боялась опередить события...

Вспомнил он и фразу, в которой звучали ирония и скрытый смысл — чтоб не поняла дочь. «Он теперь в университете, кандидат наук, доцент, отдает весь пыл своей души молодежи. Молодежь он любит, куда там». Корицкий понял, что это — о Ляховском.

О себе сказала такую фразу: «Не думала, что буду журналисткой. И теперь не жалуюсь. Много интересного, очень много. Моя самая близкая тема — школа, дети с тяжелыми характерами, разбитые семьи, матери-одиночки. Все это — мне на целую жизнь».

Корицкий шел, переживая одновременно радость и смутную тревогу. Вероника — Ника — Нимфа?.. Какое счастье, что он ее нашел! Столько времени прошло, а она ему стала еще дороже, милее прежнего. Тогда он смотрел на нее, как на недосягаемый идеал, теперь же она рядом. Конечно, годы оставили свой след. Оба много повидали, многое пережили. Навсегда ушли в прошлое голубые мечты студенческой юности. Но сегодняшняя встреча — такая желанная и сердечная.

Мог ли Корицкий с уверенностью сказать, что Вероника будет его женой?

Нет... Многое, очень многое зависело от нее. Но он постарается сделать все, чтобы давнишняя мечта стала явью.

1975 г.

Перевод Л. Соловья.

Content

Домашевич Владимир Нимфа