Эмма Скотт

Однажды я выберу тебя

Emma Scott

Someday, Someday

Copyright © 2019 by Emma Scott

© Каштанова Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Благодарности

Хочу отметить людей, вложивших время и силы в создание этой книги, без помощи, знаний и верной поддержки которых вы не держали бы ее в руках.

Огромная благодарность моему восприимчивому читателю Роберту Ходгдону за невероятную поддержку; твои слова позволили убедиться, что эта история рассказана должным образом. Спасибо Ники Ф. Гранту за энергию, энтузиазм и проницательность, а также за необъяснимую способность чувствовать, когда мне нужна опора. Я в вечном долгу перед вами и очень вас люблю.

Спасибо моим отважным бета-ридерам, которые упорно продирались сквозь первые наброски и разглядели в беспорядочных отрывках историю, что я пыталась рассказать. Ваша поддержка – все для меня, поэтому спасибо Шеннон Мамми, Джою Крибал-Садовски, Дезире Кетчум и Джоанне Райт. Я вас очень люблю и ценю.

Огромное спасибо Дженнифер Балог за потрясающее понимание и прекрасные перспективы в продвижении книги, а также за дружбу и участие вне ее. Очень люблю.

Спасибо Анжеле Шокли за вечную терпимость к моему безумному расписанию и создание красоты под книжной обложкой.

Тысяча благодарностей и объятий Мелиссе Панио- Петерсен. Ты, как всегда, не позволяешь мне сбиться с курса и создаешь прекрасное оформление для книги, оставаясь при этом настоящим и верным другом. Не представляю, что бы я без тебя делала, и не горю желанием это выяснять. Я тебя очень люблю.

А еще Робин Хилл. Именно ты сделала книгу такой. В конечном варианте так много твоего – затраченное время, проникновение в суть и любовь к персонажам (и намного меньше запятых). Я никогда не смогу прочесть и страницы этой книги, не задумываясь над тем, сколько времени и любви подарила ты ей. И мне. Люблю тебя.

Плейлист

AJR – «Weak»

Flora Cash – «Missing Home»

Soundgarden – «Fell on Black Days»

Lady Gaga – «Born This Way»

Queen – «Bohemian Rhapsody»

Sam Smith – «Stay with Me»

NF – «Time»

LP – «When I’m Over You»

Lewis Capaldi – «Someone You Loved»

P!nk – «Courage»

Фортепьянная музыка Сайласа:

Вольфганг Амадей Моцарт – «Турецкий марш»

Жозеф Морис Равель – «Павана на смерть инфанты»

Сергей Васильевич Рахманинов – «Фортепьянный концерт № 2»

Людвиг ван Бетховен – «Лунная соната»

Посвящение

Данная книга посвящена всем, кто продолжает бороться за главное человеческое право – любить по велению сердца, без предрассудков, порицания и боли. Любовь есть любовь, и это – моя небольшая дань вечной и неоспоримой истине.

Часть 1

«Все великое и ценное бывает одиноким».

Джон Стейнбек, «К востоку от Эдема»

Пролог

Сан-Франциско, семь лет назад

Макс

– Эй, парень.

Джоуи показал мне маленький пакетик с белым порошком. Осторожно, чтоб ни один из парней, столпившихся под фонарем на углу, его не увидел.

Я поколебался. Хотя желания было не занимать. Мне отчаянно хотелось дури. Особенно сегодня вечером. Но в наркоту Джоуи обычно подмешивалась какая-то дрянь. Две ночи назад Мел получил передозировку. Нам пришлось бросить его возле отделения «Cкорой помощи» и сбежать. Я ненадолго задержался возле больницы; руки мои покрывала рвота Мела, а сердце колотилось от страха и наркоты. Мне так хотелось войти внутрь, к теплому желтому свету. А снаружи было холодно, темно и грязно.

Я гадал, каково это – неистово и отчаянно спасать чью-то жизнь, а не просто существовать в безумии и безысходности.

– Попробую обойтись, – пробормотал я, выдавливая из себя улыбку.

Но Джоуи не спешил улыбаться.

– Не сегодня.

Он был прав. Нервы мои натянулись как струны, а желудок узлом скрутило от боли. Я едва мог держаться прямо – напряженные мышцы сжимались, заставляя горбиться. Я сунул стиснутые кулаки в карманы кожаной куртки из секонд-хенда.

Джоуи мотнул головой в сторону темной улицы, куда не доставал свет фонаря.

– В первый раз тебе стоит расслабиться. Просто ни о чем не думай. Пусть случится, что должно. Подзаработаешь деньжат. Раз – и готово.

Я кивнул и употребил порошок прямо из рук Джоуи. Будто животное, что ест из рук хозяина.

– Что это? – спросил я, когда глаза заслезились. Но потом по венам разлилась сладкая нега, и меня уже не волновало, что я только что вдохнул. Несколько кратких, ярких мгновений ничто не имело значения. Угрожающая темнота ночи сменилась мягкой дымкой. Страх перед тем, что я собирался сделать, отступил, и мне плевать было на все. Кроме сиюминутных ощущений. Хотелось, чтобы подобное длилось вечно. Если сегодня вечером я решусь, у меня будут деньги на новую дозу.

Джоуи хлопнул меня по спине.

– Так лучше? Готов действовать?

Я лениво улыбнулся.

– Теперь ты мой сутенер?

– Просто присматриваю за тобой, – проговорил он, ведя меня обратно за угол, под уличный фонарь. – Нам скоро платить за аренду.

Платить за аренду. Я неопределенно хмыкнул. Мы заняли заброшенный дом в злачном квартале. «Арендной платой» считались отступные, которые мы отдавали парням, нашедшим это место первыми. Приходилось раскошеливаться, да и потребность в дури постоянно росла. Так что средства были на исходе.

Двое парней, стоявших на углу улицы, окинули меня не слишком дружелюбными взглядами.

– Ревнуют, – пояснил Джоуи и слегка потрепал меня за подбородок. – Взгляни на себя. Горячий красавчик, сладкая попка. Да ты просто создан для этого.

Создан для этого.

Благостная теплота притупилась, а вяло стучавшее о ребра сердце заколотилось быстрее. Ощущение кайфа теперь мешалось со страхом и отвращением. Сейчас я понятия не имел, для чего же создан. Я с трудом узнавал себя, словно между мной прежним и настоящим пролегло расстояние в миллион миль.

Конус желтоватого света осветил меня, будто прожектор. Чтоб не упасть, я оперся рукой о фонарный столб. Ладонь коснулась твердого, шершавого бетона. Настоящий. Только он и казался здесь реальным, в то время как проникшие в кровь наркотики боролись с голосом разума, твердившим, что я совершаю ошибку.

– Джоуи…

Но он уже ушел, скрылся в ночи вместе со стоявшими на углу парнями. Подобно упырям, они затаились на границе круга света. Я с такой силой цеплялся за фонарный столб, что заболели пальцы. Но так и не смог его ухватить. Столб оказался слишком широк для моей руки. Мне не за что было держаться.

Между лопаток струился пот. А вне пятна света, где-то за углом, город накрыла ночь.

Подъехала машина. Окно пассажирского сиденья поползло вниз. Я смутно осознал, что с полдюжины парней вокруг мгновенно переключили внимание на водителя. Он казался всего лишь расплывчатой фигурой за рулем. В его руке, зависшей над пассажирским креслом, светился оранжевым тлеющий кончик сигареты. Парни засвистели и, наклонившись, принялись трясти перед ним задницами. Сквозь издаваемый ими шум и гул в ушах пробился голос водителя:

– Ты.

Я.

В тусклой темноте огонек сигареты поплыл ко рту мужчины. И вспыхнул ярче, когда тот затянулся, позволяя разглядеть лицо. Среднего возраста. С обвислыми щеками. Взгляд черных глаз под густыми бровями прикован ко мне.

– Сделай вид, что тебе приятно, – наставлял меня Джоуи в грязном углу заброшенного дома. – Что они тебе нравятся. Все это игра. Изображаешь притворство и получаешь деньги. Легко и просто.

Свет фонаря освещал мою сцену. Мужчина в машине был зрителем, и ждал он только меня. Другие парни, чертыхаясь, растворились в темноте. Я крепче вцепился в фонарный столб. Грубый бетон царапал кожу. Если я отпущу его и сяду в машину, то изменюсь навсегда.

Дым выплыл из открытого окна. Темный город дышал, словно монстр.

Что бы я ни принял, наркотик оказался слабым. И вызываемое им радостное возбуждение, призванное облегчить задачу, уже прошло.

«Не отпускай. Держись, и будешь в безопасности. Отпустишь – и уже никогда не станешь прежним».

Другой голос возразил:

«Каким – прежним?»

Максом Кауфманом, сыном Лу и Барбары, младшим братом Рэйчел и Морриса? Этого парнишки больше не существовало. Его уже лишили привычной жизни за тяжкий грех. Ведь он тайком провел кого-то в свою спальню. Да не абы кого. Другого парня. Девятнадцатилетнего мужчину. Неважно, что парень был хорошим. И что мы просто целовались. Никого не волновало, что мы любили друг друга. Что с ним, впервые за свои шестнадцать лет, я почувствовал себя настоящим.

От прежнего меня не осталось ничего, кроме стремления. Бесконечного, отчаянного желания вспомнить, каково это – быть любимым. Но еще сильнее хотелось забыть, что чувствуешь, когда тебя отвергают. Мне пришлось заполнять пустую оболочку таблетками, дурью… Всем подряд. Постоянно, пока я бодрствовал. И уже не осталось ни работы, за которую можно цепляться, ни расписания, чтобы его придерживаться. Потому что эта потребность не признавала чужих законов, она стала вечной.

И лишь мужчина, ждущий меня в машине, мог помочь и дальше ее обеспечивать. Да и какая разница, что придется торговать собой? Ведь родители меня таким и считали. Как и Джоуи. Может, если я стану продавать себя достаточно часто, я и сам начну так думать. Возможно, даже к этому привыкну. Я уже осквернил свое тело. Так почему бы не позволить другим попользоваться?

Я создан для этого. Все просто.

Я отпустил столб.

ГЛАВА 1

Макс

– Я отпустил столб.

Я прогнал воспоминания и вернулся в настоящее, в зал местного колледжа в центре Сиэтла, штат Вашингтон. Не на тот угол в Сан-Франциско. Не в пропахшую дымом машину. Не в тело, сохранившее, когда мы закончили, запах того мужчины. Я снова стал собой и не собирался это менять.

За мной наблюдали примерно двадцать человек. Некоторые кивали.

– Я достиг самого дна, – проговорил я, наклоняясь к микрофону на трибуне. – Или был к этому близок. Лишь благодаря огромным усилиям и помощи совершенно незнакомого человека я смог выбраться и понять, чего же на самом деле стою.

Я взглянул на лица людей, что сидели передо мной, ожидая, пока я продолжу.

И дойду до счастливого финала. Но говорить было не о чем, да и хватит на сегодня. Рассказывая свою историю, я будто бы вновь вернулся на тот темный угол, а это далось нелегко. Я больше просто не мог об этом говорить.

– Не хотелось бы занимать все время. Закончу в следующий раз.

Раздались редкие аплодисменты, потом на сцену вновь поднялась Диана, координатор группы Анонимных наркоманов.

– Спасибо, Макс, что честно рассказал о себе, поделился очень личным. Добро пожаловать к нам. Мы рады, что ты здесь. – Она обратилась ко всей группе. – Пока не переехал сюда, Макс был наставником в Сан-Франциско. Когда это случилось? Несколько недель назад? Как же здорово, что он готов заниматься с кем-нибудь и здесь. Если вам интересно, дайте знать мне или Максу.

Снова редкие аплодисменты и несколько усталых кивков. Я распознал утомление в собравшихся здесь людях. То самое, что возникает в результате борьбы и проникает глубоко внутрь. Зависимость выматывает так, что ощущаешь себя кроликом, зажатым в собачьей пасти, иногда отступает, но окончательно не исчезает никогда.

Направившись к своему месту в первом ряду, я заметил сидевшего сзади парня. Он неуклюже ссутулился на стуле, вытянув вперед обтянутые джинсами ноги. Капюшон черной толстовки покрывал голову. Даже в помещении парень не снял темные очки. Прядь золотистых волос выбилась из-под капюшона и свисала ему на лоб. Он плотно сжал полные губы, а руки скрестил на широкой груди. Одежда его казалась вполне обычной, но ботинки и солнечные очки, не говоря уже о часах на загорелом запястье, явно говорили о наличии денег.

«Модный Унабомбер[1]», – с улыбкой подумал я.

– Кто-нибудь из новичков хочет рассказать о себе? – спросила Диана.

Кажется, я почувствовал, как незнакомец сверлит меня взглядом. И мне вдруг нестерпимо захотелось обернуться и рассмотреть его получше. Никто не отозвался, и я, не в силах сдержаться, украдкой бросил взгляд через плечо. Высокий парень неуверенно ерзал на стуле, отгородившись ото всех, словно кирпичной стеной, скрещенными на груди руками. Лицо за стеклами очков напоминало каменную маску.

«Что ты пялишься? – обругал я себя. – Прекрати сейчас же. Боже, это ведь не вечер знакомств».

Кто-то вызвался рассказать о себе, и я взглянул на сцену. Но скрип стула вновь заставил обернуться. Я заметил, как парень поднялся на длинные ноги и быстро вышел за дверь.

Жаль, что он ушел. Возможно, вернется. А может, и нет. Порой желание получить помощь проходило довольно быстро. И прежде всего из-за чувства вины, стыда и нежелания казаться уязвимым лишь потому, что попросил помочь.

На трибуну поднялся следующий член группы. Я попытался сосредоточиться на его выступлении, но незнакомец в черном не хотел покидать моих мыслей.

В перерыве я налил себе кофе и взял пончик со столика возле двери. Ко мне подошла Диана.

– Еще раз спасибо за предложение, – проговорила она, наливая кофе в бежевую кружку с синим изображением Спейс-Нидл[2]. – Мы тебе очень рады, но… Новый город, новая работа. Ты уверен, что уже обустроился и сможешь стать наставником?

– Ну, насколько это вообще возможно, – пробормотал я. – К тому же Сиэтл не новый. Я здесь родился и вырос.

Ее брови поползли вверх.

– Ладно. А твои родители?

– Те, что выгнали меня из дома? – Я натянуто улыбнулся. – Они рядом. На холме Бикон-Хилл.

– Ты уже виделся с ними после возвращения?

– Пока нет. Работаю над этим.

Диана слегка коснулась моей руки.

– Я поговорю с председателем комиссии о твоем наставничестве. Желаю удачи с родителями. Если захочешь поговорить, я здесь.

– Спасибо, – произнес я. Отхлебнул кофе, и взгляд мой метнулся к двери, в которую вышел парень в черном. – Кажется, неплохая группа. Они здесь давно?

– Все, кроме того парня в капюшоне сзади. Он новенький. Или уже нет. – Она тяжело вздохнула. – Не думаю, что он вернется. Кажется, он взглянул и решил, что еще не готов.

– Я так и подумал.

«Adiós[3], модный Унабомбер. Желаю удачи».

* * *

Собрание Анонимных наркоманов закончилось в девять, и я сразу же направился в больницу Вирджинии Мейсон. Я вернулся в город всего две недели назад, поселился на диване своего друга Даниэля и устроился на ночную работу в отделение «Скорой помощи». У меня едва хватило времени распаковать вещи, не говоря уж о поисках собственного жилья.

У задней двери больницы, входа для персонала, я немного помедлил, мысленно настраиваясь на предстоящую смену, потом набрал код и вошел. И зашагал по ярко освещенным коридорам, по пути кивая знакомым. Холодный стерильный воздух вызвал дрожь в теле.

«Или, может, все дело в работе».

В Калифорнийском университете в Сан-Франциско я работал в отделении «Скорой помощи». И мне приходилось нелегко. А ночная смена? Совсем другое дело. Казалось, что ребенку, поступившему ночью, грозила бо`льшая опасность, чем если бы его привезли засветло. В три утра перелом руки казался чем-то более зловещим, чем падение на детской площадке среди бела дня.

А еще были женщины. Избитые и истекающие кровью. Которых привозили услышавшие крики соседи. А порой – и сами насильники, рассказывая, что «она упала». В очередной раз.

Но тяжелее всего мне приходилось с молодыми парнями, поступавшими с передозировкой. Бездомными. Отчаявшимися. Руки их просто кишели заразой, и я промывал их, зная, что вскоре ребята снова вернутся к прежней жизни и вколют себе очередную дозу. Я ведь побывал в их шкуре.

Раньше я мечтал оказаться по ту сторону борьбы за жизнь. Но сейчас передо мной словно висело зеркало. Только вместо парня, который закончил учебу, чтобы оказаться здесь, в нем отражался другой я. Такой, каким был, когда отец только выгнал меня из дома. А я ведь клялся, что никогда не стану прежним.

Сегодняшняя ночь выдалась особенно отвратительной. И ознаменовалась потерей.

Подростка, которого привезли бездыханным. Мы приложили все усилия, но было уже слишком поздно. Пока мать ребенка в сопровождении социального работника кричала в коридоре, доктор Фигероа, лечащий врач, собрала нас возле каталки. Она называла это «паузой». Если мы кого-то теряли, она настаивала, чтобы мы почтили человека, который ушел прежде нас, – взявшись за руки, склонив головы, замерев на сорок пять секунд.

Я опустил голову и крепко зажмурился, стараясь сдержать слезы и отгородиться от криков матери. Но доктор Фигероа, увидев, как я вытираю глаза рукой, отвела меня в сторону.

– Макс, тебе дать несколько минут?

Я сперва отрицательно качнул головой, но потом кивнул.

– Да, – хрипло согласился я. – Дайте мне минутку.

Я поспешил в комнату отдыха медперсонала. В приемном отделении она всегда пустовала. Постоянно случались чрезвычайные ситуации, и, чтобы всех принять, персонала вечно не хватало. В пустой комнате я сел на скамью и заплакал. Я частенько плакал в автобусе, возвращаясь утром из больницы в квартиру Даниэля. И размышлял, гожусь ли для подобной работы.

«Ты здесь, чтобы помогать. Для этого тебя и наняли».

Через несколько минут я собрался, тяжело вздохнул и вернулся к работе.

* * *

В семь утра смена закончилась, и я, накинув черную кожаную куртку, вышел из комнаты отдыха медперсонала. Меня ждала доктор Фигероа. Она походила на Холли Хантер[4]: маленькая, умная, с темными глазами и ровно подстриженными каштановыми волосами до плеч. При росте чуть больше шести футов, я почти на голову возвышался над ней. Но она выглядела важно и внушительно.

– Хочешь мне рассказать? – спросила она. – Тебе ведь тяжело пришлось?

– Не особо, – пробормотал я, печально улыбаясь. – Боль взросления. Я привыкну. – Она поджала губы. Мы резко остановились, когда я понял, что сказал. – Привыкну к тому, что у меня на руках умирают дети. Боже… – Я покачал головой и потер глаза, которые зажгло от новых слез.

– Пойдем, – предложила она, – выпьем кофе.

Внизу, в кафетерии, доктор устроилась напротив меня, между нами на столе стояли две дымящиеся чашки.

– Я работаю здесь уже двадцать семь лет, – проговорила она. – И повидала таких, как ты.

– Таких, как я? – переспросил я и почувствовал, как зашевелились волоски на затылке. Но я слишком устал, чтобы обижаться.

– Тех, кто сочувствует. И желает помогать всем, не щадя при этом себя.

– Нет, я…

– Ты замещал медсестру Габриэлу в понедельник?

– У нее что-то случилось. А персонала не хватает. Ничего нового.

– Ты замещал ее на этой неделе, Питер – на прошлой, а Микаэла – две ночи назад. Когда у тебя был последний выходной?

– Не знаю, – проговорил я. Дымка усталости застилала мозг, который постоянно напоминал, что спать следует, когда зайдет солнце, и никак иначе.

Доктор Фигероа пристально смотрела на меня.

– Вы правы, – пробормотал я. – Возьму выходной. Нужно отдохнуть. Безответственно продолжать работать.

– Дело не только в этом. В Калифорнийском университете тебе дали отличные рекомендации. Ты прекрасно справляешься с работой. Мне бы очень не хотелось тебя терять.

– Терять? – Сердце бешено заколотилось в груди, и сонливость как рукой сняло. – Вы меня увольняете?

– Нет, – проговорила она. – Но давай начистоту, Макс. Ты можешь быть лучшим медбратом в мире, но у каждого есть свой предел. – Она положила руку мне на плечо. – И, полагаю, что для такого, как ты, это чересчур.

– Я не…

– У тебя огромное сердце, искреннее и доброе. И каждую ночь ты впитываешь в себя входящие в эти двери страдания. И не отпускаешь. Так ведь?

Я вертел в руках чашку с кофе.

– Это тяжело. Так много боли.

– Верно. Но желание помочь облегчить чужие страдания не должно стать источником боли для тебя самого.

Я начал протестовать, но потом представил себе год в отделении «Скорой помощи». Пять лет. Десять. Черт, да я с ужасом ждал следующей недели.

– Я очень этого хотел, а теперь, кажется, не могу освоиться.

– Сможешь, – проговорила доктор Фигероа. – Просто тебе нужно время, чтобы все взвесить.

– У меня нет времени. Мне нужно работать. И найти жилье. А еще…

«Попросить родителей снова принять меня в качестве сына».

– Знаю, – согласилась доктор Фигероа. – У меня есть друг, врач-невролог. Арчи Уэбб. Один из его пациентов – птица высокого полета. Понимаешь, о чем я? – Она изобразила выразительный жест, потерев большим пальцем подушечки указательного и среднего. – Ему нужен первоклассный частный уход. И без огласки.

– Что за пациент?

– Один из наших друзей из «Марш Фармасьютиклс». Может, ты о них слышал?

Я слабо улыбнулся.

– Название знакомое.

Имя Марша красовалось на всех больничных ручках и блокнотах, не говоря уж о крупных музеях отсюда и до Европы. Марши жили в огромном поместье за городом и считались чуть ли не королевской семьей. Состояние Старого Света превратилось в империю, когда «Марш Фарма» получила от Управления по контролю за пищевыми продуктами и медикаментами зеленый свет на производство своего самого популярного лекарства, обезболивающего на основе опиатов под названием ОксиПро.

– Пациент работает на Марша? – поинтересовался я.

– Пациент – сам Марш, – доктор Фигероа понизила голос и облокотилась на стол. – Эдвард Марш III, президент и генеральный директор компании.

Я удивленно поднял брови.

– Надо же. Он болен? Что-то из области неврологии?

– Рассеянный склероз, – сообщила она. – В первично-прогрессирующей форме, если быть точной. Выявлен недавно. Он попросил Арчи подобрать для него медперсонал. Он не хочет обращаться в хоспис или куда-либо еще. Все только самое лучшее. И осторожен настолько, чтобы составить четкое соглашение о неразглашении информации о частной жизни пациента и тому подобном с угрозой засудить любого, кто произнесет хоть слово. Короче говоря, Марш не хочет, чтобы кто-то знал о его болезни. Точнее, не стремится посвящать в это акционеров. – Она лукаво взглянула на меня. – Тебе я могу рассказать, поскольку ты связан нормами закона о личной информации пациентов.

– Я не скажу ни слова, – медленно проговорил я. – И не стану лгать, что меня это не интересует.

– Хорошо. Я расскажу о тебе Арчи, и он устроит собеседование с людьми Марша.

– Не хотелось бы бросать вас, персонала и так не хватает, но… Звучит здорово.

– И я так думаю, – согласилась она. – Обычно я не подыскиваю другое место своим лучшим сотрудникам. Но я вижу, как эта работа сжирает тебя заживо, и это меня убивает. Так что поухаживай немного за Эдвардом Маршем, пересмотри свои приоритеты. Тебе придется нелегко. Он самодур и тиран. Но с ним будет проще, чем здесь. И если ты действительно создан для работы в отделении «Скорой помощи», ты вернешься. Идет?

– Спасибо. Я очень ценю вашу помощь. – С меня словно сняли груз весом в три тысячи фунтов. – Когда мне ждать известий от доктора Уэбба?

– Полагаю, довольно скоро. Не стоит медлить, ведь рассеянный склероз не дремлет. – Она потянулась через стол и похлопала меня по руке. – Я буду по тебе скучать.

– Сперва мне нужно получить работу.

– Я же сказала – буду по тебе скучать.

* * *

Выйдя на улицу, я плотнее запахнул куртку. Стоял конец августа. В середине дня еще держалась теплая погода, но по утрам уже чувствовалось приближение осени. Я сел на 47-й автобус, что шел по Саммит-авеню до Бойлстона, находившегося в окрестностях Капитолийского холма. Здесь жил мой школьный приятель Даниэль Торрес.

Он как раз собирался на работу. Даниэль занимался компьютерной графикой в недавно созданной фирме. Невысокий, стройный парень с примесью мексиканской крови, о чем свидетельствовал легкий акцент. Сегодня он надел черный блейзер, узкие черные джинсы, белую рубашку и галстук «боло»[5]. Волосы он выкрасил в серебристо-голубой цвет, в левом ухе поблескивала серьга колечком, бровь пронзала тонкая сережка-штанга.

– Эй, приятель, – проговорил он, наблюдая, как я вешаю куртку на крючок у двери. – Хреново выглядишь.

– И тебе доброе утро, – ответил я, устало ухмыляясь.

– Я серьезно, – настаивал Даниэль, наливая мне чашку кофе.

Я сел на табурет у кухонной стойки.

Его квартира представляла собой небольшой однокомнатный лофт в промышленном стиле – кирпичные стены, хромированная арматура, трубы во всей красе. Большую часть стен покрывали картины, написанные широкими, беспорядочными мазками краски. Редкие комнатные растения добавляли немного тепла.

Даниэль покачал головой, глядя на меня через стойку.

– Знаю, ты хотел там работать, но, черт возьми…

– Там нелегко, – признался я и потер глаза. – Труднее, чем я думал.

– Хочешь об этом поговорить?

Наверное, стоило выговориться, но я не желал, чтоб ужасные образы, которые преследовали меня, застряли и в мозгу у Даниэля. Кровь и рвота. Огнестрельные ранения. Смерть.

– Спасибо, все в порядке. В любом случае, я, может, скоро выберусь оттуда.

Я рассказал, что мне предложили поухаживать за состоятельным пациентом, не упоминая имени Эдварда Марша.

– Если я получу работу, то будет время поискать себе жилье. И я больше не буду тебе мешать.

– Ты мне не мешаешь, – возразил Даниэль. – Ты же знаешь, что можешь оставаться здесь, сколько нужно, так что выброси из головы эти глупости. Когда у тебя собеседование?

– Не знаю. Жду звонка. Боже, Дани, я чувствую себя неудачником. Уже увольняюсь. Какого черта я вообще вернулся в Сиэтл?

– Чтоб наладить отношения с предками, – проговорил он и отхлебнул кофе. Потом ухмыльнулся. – И тусить со мной. Наверное, стоило начать еще в средней школе.

– Точно, – я чокнулся с ним кружкой.

В школе Даниэль, подобно мне, упорно скрывал свою истинную суть, хотя мы и подозревали друг друга. И поэтому никогда не заговаривали на данную тему и гуляли в разных компаниях. Мы боялись – если станем дружить, о гомосексуальности тут же узнают все остальные, поэтому и избегали друг друга, как чумы.

Но когда мне предложили работу в больнице Вирджинии Мейсон, он оказался единственным – помимо родителей – кого я знал в Сиэтле. Я написал ему в «Фейсбук», потом мы созвонились, и я поведал всю свою постыдную историю. Связь между нами возникла – или возобновилась – мгновенно. В тот день, когда он забрал меня в аэропорту Си-Так, я словно встретился с давно потерянным братом.

Даниэль поделился со мной домом и друзьями, и я воспринял это как знак, что не ошибся, вернувшись в Сиэтл. Я не думал, что работа сломит меня, но теперь и там наметились улучшения.

– Так как дела с родителями? – спросил Даниэль.

– Потихоньку. Мама все время «откладывает» обед со мной. Но прежде чем я встречусь с папой, нужно решить все с ней.

Даниэль покачал головой.

– А как на сексуальном фронте? Пылкие врачи, что будут ужасно скучать, если ты уйдешь?

– Нет. К тому же, прежде чем связываться с кем-либо, мне нужно поработать над собой. И никаких интрижек, – отрезал я, когда Даниэль попытался что-то сказать.

Он состроил гримасу.

– Очень жаль. Ты в отличных условиях. «Эй, пылкий доктор, я ухожу. И кто знает, когда мы увидимся снова. О, смотрите! Этот рентгеновский кабинет, кажется, пустует…»

– Рентгеновский кабинет? – рассмеялся я, потом мысленно заменил пылкого доктора модным Унабомбером и чуть не подавился кофе.

– Не имеет значения где, – произнес Даниэль. – Главное – с кем.

– Ни с кем, – отрезал я. – И так забот хватает. Нужно наладить отношения с родителями.

– Если передумаешь, есть выбор. Чарли считает тебя горячим парнем, и он прав. В тебе есть нечто темное, потаенная сексуальность, как у Джеймса Дина[6] с его мотоциклом.

Я закатил глаза.

– Да у меня даже нет мотоцикла.

– Нет, но ты найдешь, чем его заменить.

Я рассмеялся и отхлебнул кофе.

– А ты не опоздаешь на работу?

Он драматически вздохнул.

– Да, пойду и дам тебе поспать. Спокойной ночи. Надеюсь, тебе позвонят.

– Спасибо. Я тоже.

Даниэль ушел, а я рухнул на диван. Мысль о работе на Марша снова накрыла теплым одеялом облегчения, отгородив от чувства вины, ведь я уже оставил отделение «Скорой помощи». Потому что поклялся избавиться еще от одной старой привычки – больше никогда не лгать себе. Если я продолжу работать в больнице, выгорание неизбежно. Ни к чему стремиться быть хорошим в чьих-то глазах. После того как я столько лет провел на улице, самой главной для меня стала собственная безопасность.

– Мама, папа, и вас это тоже касается, – пробормотал я пустой квартире.

Мне отчаянно хотелось восстановить все, что между нами сломалось. Но я провел последние семь лет либо в вызванном наркотиками аду, либо пытаясь из него выбраться. И не позволю вновь столкнуть меня на длинный путь вниз, ведущий лишь к стыду и отвращению к себе.

Усталость поборола выпитый утром кофе, и глаза начали закрываться. Казалось, всего минуту спустя раздался телефонный звонок. Затуманенным взором я взглянул на незнакомый номер.

– Алло, Макс у телефона.

– Макс Кауфман? Это доктор Арчи Уэбб.

ГЛАВА 2

Сайлас

Будильник прозвенел в пять утра. Но я проснулся раньше.

За огромными окнами спальни висело унылое серое утро. Я отбросил простыни из египетского хлопка[7] и прошелся по комнате. Выдержанная в современном стиле, почти без мебели, она напоминала пятизвездочный номер в отеле. Камин уже остыл.

В огромном стенном шкафу практически не было одежды. Я не жил здесь, предпочитая собственный пентхаус в городе. Но заболел отец, и я вернулся домой, чтобы помочь ему справиться с проблемой. Как только он придет в норму, я уеду.

Я надел костюм для тренировок и зашагал по верхним этажам восточного крыла. Обутый в кроссовки, я двигался практически бесшумно. По длинной изогнутой лестнице спустился из восточного крыла в отделанное мрамором фойе. Точно такая же лестница вела и из западного крыла.

В кухне Рамона с помощниками готовили завтрак.

– Доброе утро, мистер Сайлас, – проговорила она. – Фрукты, яйца, кофе, как обычно? Колбасу или бекон?

– Бекон, – бросил я на ходу. – В семь, ко мне в комнату.

– Как скажете.

Я прошел через кухню для слуг, гостиную для приемов, столовую и семейную залу, такую же холодную и неуютную, как и та, в которой принимали гостей. Разве что здесь в углу стояло небольшое пианино. И спустился в подвал, переоборудованный в зал для отдыха и тренировок.

Я поднял гантели пятьдесят раз каждой рукой, выполнил полсотни приседаний со штангой на плечах, триста скручиваний с набивным мячом и пробежал пять миль на беговой дорожке. В половине седьмого утра я вернулся в комнату, чтобы побриться и принять душ.

Пока пар от льющейся воды заполнял похожую на пещеру ванную комнату, я взялся за бритву. Провел лезвием по подбородку, машинально взглянул в висевшее на стене зеркало.

И увидел застывшую маску.

Твердый, как лед, взгляд голубых глаз. Стрижка за две сотни долларов на светлых волосах – коротко с боков, а наверху длиннее, так что одна прядь постоянно падала на лоб. Модный загар. Широкий рот. Квадратная челюсть. Длинный прямой нос.

Воспоминания закружились вокруг меня, эхом отдаваясь в ушах.

– Какой красавчик! Взгляни на это лицо. Но для кого оно? Не отрицай, ты ведь бабник. Так зачем пытаться спорить с природой. Плевать в лицо Господу за все его дары. Такой наследственностью стоит поделиться. Раскидать свое семя. Вложить его в женское лоно и позволить прорасти. Воплотиться в сыновьях. Потомках. Ты ведь не хочешь свернуть с намеченного природой пути? Конечно же нет. Поэтому ты здесь. Чтобы вправить мозги. А теперь бери инструмент, красавчик, и возвращайся к работе.

Я вырвался из объятий прошлого, почти ожидая увидеть, как дыхание клубится паром в ледяном воздухе Аляски. Вместо леса, полного заснеженных зеленых деревьев, я оказался в ванной комнате, отделанной дорогой плиткой и хромом. И в дрожащих руках держал бритву, а не топор. Не было кричащего мне в лицо тренера Брауна. Лишь смотрело из зеркала собственное отражение.

«Черт возьми».

Я втянул носом воздух, и страх скрылся в глубине голубых глаз.

Такого же цвета, как вода в Медном озере на Аляске. Неподвижных, безжизненных и холодных. Я поднял бритву и продолжил свое занятие.

* * *

Я надел темно-синий костюм от Валентино, шелковый галстук на пару тонов светлее и туфли от Феррагамо. Как я и велел, ровно в семь утра одна из горничных Рамоны принесла мне завтрак – фрукты, кофе, бекон – на серебряном блюде, накрытом серебряной крышкой, чтоб ничего не остыло. Я уселся возле эркерного окна, выходящего в сад, все еще по-летнему зеленый. Бассейн пока не закрыли на зиму. Я жевал завтрак, почти не ощущая вкуса еды, и читал новости в телефоне.

Об отце ничего. Пока.

Я убрал телефон и принялся разглядывать лес, росший на границе поместья. За кронами деревьев еще спал Сиэтл; из накрывшего город одеяла тумана виднелась Спейс-Нидл.

Отсутствие новостей о состоянии отца было лишь вопросом времени. Рано или поздно кто-нибудь задумается, почему он перестал появляться в офисе в центре города или провел последнее заседание совета директоров по видеосвязи. Акционеры начнут строить догадки, или проговорится кто-нибудь из нанятого неврологом медперсонала. И тогда отец будет вынужден уйти на пенсию.

– И придет мое время.

Слова прозвучали резко и холодно. Эмоций в голосе слышалось не больше, чем у робота. Посредственный актер, повторяющий роль. Лишь персонаж, вот только пьесой была моя жизнь. Состоящая из бесконечной череды дней, полных притворства и лжи. Я настолько привык скрывать свои истинные чувства, что под каменно-стальной маской с трудом угадывался человек из плоти и крови.

Но как бы ни был болен отец, мне приходилось плясать под его дудку, даже несмотря на то, что ему становилось все хуже. И я останусь в его власти, пока он не вручит мне ключи от империи, которую «Форбс» оценил в двадцать шесть миллиардов. Глупо – и опасно – даже думать, что все это когда-нибудь закончится.

Тряхнув рукой, я высвободил висящие на запястье часы «Патек Филипп». Половина восьмого утра. Точно по расписанию.

Я сглупил, заявившись прошлым вечером в убогую комнатенку в захудалом местном колледже в часах за восемьсот тысяч долларов. Черт возьми, о чем я думал?

«О помощи. Тебе нужна помощь».

Я заглушил мысль, будто топором из воспоминаний о зимнем лесе рассекая слова на ничего не значащие звуки. Тренер Браун учил нас, что любую слабость, как и потребность в помощи, следует запереть в непроницаемом хранилище в глубине разума и сердца. Свое я создал на Аляске практически неприступным и почти убедил себя, что внутри ничего нет. Ни слабости. Ни нужды в чем-либо. Ни помощи, ни друзей, ни любви…

Лишь дисциплина. Порядок. Точность. Отречение. Такой теперь стала моя жизнь.

Я совершил ошибку, появившись на собрании Анонимных наркоманов. Выказал слабость, как и прежде, когда позволил болеутоляющим нарушить четкий, размеренный порядок своей жизни.

В Бенингтонской средней школе-интернате я пользовался особой популярностью, ведь, будучи вторым наследником «Марш Фарма», имел доступ к лекарствам, отпускаемым строго по рецептам.

Но сам я их не пробовал. Пока не приехал с Аляски.

Когда я вернулся и меня неохотно выписали из больницы, я открыл для себя ОксиПро – самое популярное обезболивающее нашей фирмы. Оно помогало мне в Йельской школе менеджмента, потом – на управленческих тренингах в «Марш Фарма». Держать свое хранилище крепко запертым и ничего не чувствовать было чертовски утомительно. Таблетки спасали. Вызывая ложное ощущение покоя. Как будто бы я отдыхал от жизни.

От зависимости я избавился самостоятельно, крича и сопротивляясь, но таблетки по-прежнему звали меня. И поэтому я сидел, ссутулившись, в задней комнате местного колледжа. Только если бы кто-то узнал, что Сайлас Марш пришел на чертово собрание с кучкой гребаных наркоманов…

А потом заговорил тот парень.

– Привет, меня зовут Макс.

– Привет, Макс.

Как и ожидалось, хор голосов подхватил его имя, да и я не молчал. Мои губы самовольно, без разрешения, произнесли его.

Макс. Высокий, темноволосый, с широким ртом и карими глазами, в которых светились ум и теплота. Человечность. По тому, как сидели на парне джинсы и обтягивала широкие плечи и грудь черная кожаная куртка, я мог судить о его телосложении. Мень- ше меня, но следит за собой, поддерживая тело в форме…

Вилка, что я держал в руке, со звоном упала на тарелку, и я вновь оказался в своей комнате. И снова передо мной возник тренер Браун, крича и брызгая слюной на мои застывшие от холода щеки.

«Знаешь, кто ты? Жалкий маленький слабак, который позабыл себя. Но я этого так не оставлю. О да, когда я закончу, ты точно вспомнишь, кто такой. Никто. Ты. Пустое. Место».

Я вытер рот льняной салфеткой и вышел, оставив Макса на трибуне в той комнате, где он рассказывал, как ради наркотиков продавался мужчинам. Там ему было самое место, а ко мне все это не имело отношения. Никакого.

В конце коридора в правом крыле я столкнулся с Сезаром Кастро, управляющим поместьем. Возле комнат отца он беседовал с доктором Уэббом. Несмотря на возраст, лицо Сезара все еще оставалось гладким, так что выглядел он моложе своих шестидесяти лет. Я быстро подошел к ним.

– Итак?

– Доброе утро, Сайлас, – поздоровался Сезар. – Вы помните доктора Уэбба?

– Конечно. – Мы обменялись рукопожатиями, и я с хмурым видом скрестил руки на груди. Терпеть не мог повторяться. – Итак?

– Сегодня он отдыхает, – проговорил доктор Уэбб. – И я бы рекомендовал ему отдыхать и дальше. Никакой работы. Никаких телефонных звонков.

– Конечно, – согласился я. – Он ведь едва говорит. Как долго длятся подобные приступы?

Доктор Уэбб потер подбородок.

– Рассеянный склероз – болезнь непредсказуемая. А в случае вашего отца приступы, то есть периоды активных признаков, будут более длительными и прогрессирующими, чем при других формах заболевания. Возможны редкие или очень редкие ремиссии.

Я молча осмысливал слова доктора. Прошло всего несколько недель с того момента, как у отца за ужином начали дрожать руки. На следующее утро появились проблемы с речью, и он жаловался на онемение и зуд в ногах. МРТ выявила повреждения спинного и головного мозга, и ему поставили диагноз. Я сразу же занялся изучением темы первично-прогрессирующего рассеянного склероза, и чем дальше читал, тем сильнее у меня сжималось все внутри. Эта форма заболевания являлась наихудшей и труднее всего поддавалась лечению.

– Ему станет лучше? – спросил я.

– Трудно сказать. Возможны временные улучшения, когда будут неактивны признаки болезни. Мы даем ему самые лучшие и новейшие лекарства…

– Само собой, – фыркнул я. – Мы сами их и производим.

Доктор Уэбб кивнул.

– Да, конечно. А через неделю сделаем еще МРТ, посмотрим, нет ли новых повреждений. И тогда сможем точно оценить распространение болезни. Так что подождем и увидим.

«Подождем и увидим». В словаре Марша не было подобных выражений. Отец никогда в жизни ничего не ждал. Он действовал. Как и в случае со мной. Быстро. Жестко. Безжалостно.

Я выпрямился.

– А кто ухаживает за ним сегодня?

Доктор неуверенно взглянул на Сезара.

– Сейчас с ним Нина и Роберто…

– Они здесь уже два дня, – бросил я. – А где остальные?

– На это нужно время, – пояснил доктор Уэбб, – учитывая секретность и юридические препятствия, что приходится обходить.

Сезар прочистил горло.

– Доктор Уэбб сообщил, что на сегодня назначено два собеседования.

– Хорошо, – проговорил я. – Убедитесь, что ребята не из болтливых. И внесите все условия в соглашение. Потом пусть работают.

Доктор Уэбб, кажется, обиделся. Сертифицированный невролог, впервые применивший возможности секвенирования генома при лечении болезни Альцгеймера, он явно не привык, чтобы с ним обращались как со слугой. Однако удивительно, с чем готовы мириться люди, когда речь идет о больших деньгах вроде наших. Таких, по сравнению с которыми жалованье невролога мирового класса кажется минимальной зарплатой.

– Я лично беседую с кандидатами, – проговорил доктор Уэбб. – Двое перспективных ребят. Одного из них настоятельно рекомендовала подруга из Вирджинии Мейсон…

– Отлично. Займитесь этим. – Я повернулся к Сезару; того явно смутило мое поведение. – Хочу повидаться с папой перед тем, как ехать в офис. Попытаюсь сдержать гиен, чтоб поменьше тявкали. Он проснулся?

– Пару минут назад.

Больше не сказав ни слова, я вошел в гостиную отцовских апартаментов и прошагал мимо ревущего камина в спальню, где пахло дезинфицирующим средством и мочой.

Женщина-медсестра – должно быть, Нина – делала заметки на айпаде. Когда я вошел, она чуть улыбнулась.

– А я собиралась вас искать, – прошептала она. – Он о вас спрашивал.

Я кивнул и подошел ближе, все еще удивляясь, что отец лежит в кровати. Всего несколько недель назад он был полон жизни. Высокий – рост я унаследовал от него, – внушительный, он стегал голосом, словно кнутом, заставляя окружающих стремглав нестись исполнять свои распоряжения.

«Марш Фарма», в конце двадцатого века торговавшая лишь настойками и укрепляющими средствами, за несколько десятилетий превратилась в семейную корпорацию, специализирующуюся на диабетических препаратах. Но именно Эдвард Грейсон Марш III, благодаря лабораторным разработкам ОксиПро, вывел компанию на высший уровень. За последние десять лет миллионы долларов превратились в миллиарды прибыли, и отец в своих кругах стал выдающейся личностью.

«Теперь он похож на пугало, которое кто-то забыл убрать на зиму».

Я пододвинул стул. На нем сидела бы мама, будь она еще жива. Седые волосы отца казались тонкими и ломкими, борода вокруг носа и рта пожелтела. Даже во сне он хмурился, неодобрительно поджав губы.

– Мне сказали, что он проснулся, – раздраженно бросил я, пытаясь скрыть неуверенность в том, что не разбудил его. Даже сейчас, несмотря на болезнь отца, я тщательно обдумывал каждое сказанное слово, принятое решение, сделанный в его присутствии жест.

Я кашлянул в кулак, и отец пошевелился. Открыл глаза, такие же ясные и голубые, как мои, все еще пронизывающие насквозь, и впился в меня взглядом. Повернул лежащую на подушке голову на судорожно дергающейся шее.

– Привет, пап, – тихо проговорил я. – Как ты?

– Н-н-не строй ч-ч-чертова идиота, – прошипел он, с трудом выговаривая каждое слово. – Не трать… время зря…

Я сел ровнее.

– Я поеду в офис, как обычно. Разберусь с Брэдли и чем-нибудь отвлеку Веру. И последнее: ты взял пару выходных…

Он покачал головой и пробормотал нечто, похожее на «бред». На простыни брызнула слюна.

– Я н-не беру в‑выходных.

– Отлично. Ты на встрече с инвесторами в… Ну, не знаю. В нашем комплексе в Токио? Или Нью-Йорке? Пап, выбери место. Мы не сможем скрывать это вечно. Болезнь никуда не денется.

– Г-говорят, она п-приходит и у-уходит, – выдавил он. – Б-болезнь отступит. В-веди себя по-прежнему.

– Этого не хватит.

– Веди… себя… п-по-прежнему.

– Сделаю все, что смогу, – проговорил я, поднимаясь со стула.

С удивительной силой он резко выбросил руку вверх и схватил меня за запястье.

– Т-тебе ведь это н-нравится? Видеть, как с-сдает старик.

– Нет, пап, не нравится.

Он словно бы и не слышал меня. Или не поверил.

– В-все это не т-твое. П-пока еще нет. Н-не вздумай н-напортачить.

– Конечно, нет.

Я вскочил на ноги как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и в комнату ворвался Эдвард Грейсон Марш IV. Эдди был старше меня на два года, но выглядел лет на десять моложе. Тощий, с волосами темнее моих, уложенными в идеальную прическу. Сегодня он надел твидовый костюм, галстук-бабочку, жилет и ботинки с гетрами. И выглядел так, словно участвовал в празднике, посвященном Чарльзу Диккенсу. Сезар, Нина и другой медбрат ввалились в комнату вслед за Эдди, пытаясь его успокоить.

– Что за дела, добрый друг!

Высокий, гнусавый голос Эдди заполнил огромную спальню. Руки отца, несмотря на дрожь, стиснули покрывало, и он поморщился от шума.

– Сайлас! – прогудел Эдди. – Какие новости, старина? Навещаете нашего милого папочку?

– Привет, Эдди, – проговорил я, быстро подходя к нему и приобнимая за плечи. – Давай чуть потише. Папа приболел.

– Согласен, – все так же громко пробасил Эдди, быстро высвобождаясь из моих объятий. Он обратился к отцу, не глядя ни на него, ни на кого-либо еще: – Дражайший отец, как ваши дела? Насколько понимаю, не блестяще. Прискорбно.

Я стиснул зубы и осторожно положил руку на плечо Эдди. Брат страдал синдромом Аспергера[8], так что, когда чем-то увлекался, терял связь с реальностью. На несколько месяцев. Последней страстью братца стала Викторианская эпоха. Он одевался, говорил и вел себя так, будто мы находились в Англии восьмидесятых годов XIX века.

Предполагалось, что Эдди станет преемником отца. Подобно тому, как современные монархи наследуют трон, брат был следующим в роду, чтоб получить управление компанией. Однако не вышло, и все свалилось на меня.

Но и я по-своему разочаровал отца.

– Кажется, похоже на дождь, – проговорил Эдди, глядя в пол. – Думаю, приличного ливня не было уже пару недель.

У отца дернулась челюсть, и он крепко зажмурился. Я тщетно искал Марджори, личную компаньонку Эдди, пытаясь осторожно вывести брата из спальни, пока ситуация не обострилась до предела.

Слишком поздно.

– Уберите отсюда этого убогого придурка, – проорал отец без малейшей запинки.

Эдди замер, потом начал раскачиваться взад-вперед. Я резко обернулся к отцу, почувствовав, как внутри поднимается ярость.

– Не надо так с ним разговаривать.

Отец покачал головой и пробормотал, глядя в потолок:

– В чем я в‑виноват? Почему п-проклят? Двое неполноценных сыновей…

Ярость сменилась унижением. Медработники, конечно, понятия не имели, о чем говорил отец. Но Сезар-то знал меня с самого детства. И он старательно отводил взгляд в сторону.

– Идем отсюда, Эдди, – проговорил я. – Пойдем.

Я осторожно вывел его из спальни. Мы спустились вниз по огромной изогнутой лестнице в семейную гостиную, где он начал расхаживать взад-вперед. Сжимая и разжимая руки.

Зажужжал мобильник. Пришло сообщение от Сильвии, моей помощницы.

В пути? У них куча вопросов.

Я пробормотал проклятие и быстро набрал:

Скоро буду.

– Эдди, мне нужно на работу, – пояснил я. – Веди себя хорошо. Мардж скоро придет.

– Послушайте, старина, – проговорил Эдди высоким дрожащим голосом. – Задержитесь ненадолго, ладно? Вы ведь хороший парень.

Я снова взглянул на часы.

– Мне нужно в офис.

– Прискорбно, – пробормотал Эдди. Он снова сжимал руки и, опустив голову, ссутулив спину, быстро ходил по комнате. – Ужасно, крайне прискорбно…

Я чуть коснулся рукой его плеча. Если бы Эдди захотел, он мог бы с легкостью отодвинуться.

– Тс-с-с, все в порядке.

Но я чувствовал, как тело Эдди дрожит под моей ладонью. Оскорбление отца ошеломило брата. И если я что-нибудь не сделаю, он будет волноваться весь день. Я взглянул на пианино. Бежали секунды. Я все равно не успел вовремя. Терпеть не мог опаздывать. Но успокоить брата было непросто. И одним из способов являлась музыка.

– Хочешь, я тебе поиграю?

Эдди кивнул, его руки дрожали.

– Ч-Чудесно. Время от времени люблю послушать хорошую музыку.

– Будут пожелания? – спросил я, усаживаясь на скамейку.

Эдди на какое-то время застыл у меня за спиной, потом снова принялся ходить.

– Я бы предложил что-нибудь быстрое, – проговорил он. – Может, какое-нибудь рондо?

– Конечно, Эдди.

Я положил пальцы на клавиши и, сосредоточившись, через мгновение заиграл «Турецкий марш» Моцарта. Классическое произведение восемнадцатого века, стремительное, но сложное.

Мои руки двигались сами собой – я знал пьесу наизусть, – а мама улыбалась нам с висящего над пианино портрета, написанного маслом. Это произведение я выучил одним из первых, еще в детстве, когда мама обнаружила у меня талант.

«Ты мог бы стать знаменитым пианистом, играть для всей Европы, как юный Моцарт», – часто повторяла она мне, хлопая в ладоши и улыбаясь. Ее улыб- ка всегда была самой особенной. Полной жизни и света.

Как я относился к своей способности играть? Не знаю, она возникла сама собой, почти необъяснимо.

Словно язык, на котором я умел говорить с рождения. Я читал музыкальные знаки на бумаге, а в голове и сердце возникали звуки, которые затем играли пальцы. Но что конкретно значила для меня музыка и что я хотел с ней сделать… У меня даже не было возможности об этом подумать. Мне просто не позволяли подобных мыслей.

Отец говорил, что игра на пианино – всего лишь увлечение, а не серьезная профессия.

«Только слабаки всю жизнь стучат пальцами по клавишам. Мой сын не будет слабаком».

Мама умерла прежде, не успев понять, насколько серьезно говорил отец.

Я подвел Моцарта к стремительному завершению и, оглянувшись, увидел, что Эдди, застыв на месте, с улыбкой смотрит в пол.

– Отличное представление, добрый друг, – проговорил он, хлопая в ладоши, но не встречаясь со мной взглядом. Он не мог, или не умел, выражать свои эмоции, как все остальные.

Я тоже не мог. После Аляски.

– Да, мастерское. Без сомнений, однажды мы сможем лицезреть вас в стенах Карнеги-холла. – Эдди приподнял воображаемую кепку. – Доброго дня, сэр.

– Всего хорошего, Эдди, – пробормотал я.

Я бросил последний взгляд на мамин портрет. Она умерла, когда мне исполнилось одиннадцать. Теперь она жила лишь в картинах и фотографиях, с улыбкой глядя на нас сквозь пленку или холст. Хотелось бы мне проникнуть внутрь маминых снимков и оказаться рядом с ней.

В любом случае, там было бы лучше, чем здесь.

ГЛАВА 3

Макс

– Я получил работу, – проговорил я, усаживаясь на стул рядом с Даниэлем.

Его любимый бар «Дым и зеркала» напоминал жилище самого Даниэля – промышленный стиль с кирпичными стенами, трубами и зеркалом позади бутылок со спиртным, что усиливало и отражало свет. Для вечера среды народу было многовато.

Даниэль с друзьями, Малькольмом Нельсоном и Чарли Брайантом, заняли столик в скругленном углу бара. За последние несколько недель я тоже с ними сдружился. Хотя во взгляде Чарли всегда мелькал интерес другого рода, а в улыбке таилось нечто загадочное, как будто он жаждал поделиться со мной каким-то секретом.

Вот и теперь Чарли одарил меня одной из своих хитрых улыбочек.

– Дежавю. Разве мы не сидели здесь месяц назад, поднимая тост за твою работу в Вирджинии Мей- сон?

– Просто Макс хочет, чтобы мы раскошелились, – проговорил Даниэль, ухмыляясь поверх стакана с «Белым русским»[9] коктейлем. – И поэтому объявляет о важных жизненных событиях. На следующей неделе он перестанет скрывать свои наклонности. Снова.

– Спасибо, хватило и одного раза. – Я повернулся к бармену и, перекрикивая шум и музыку, заказал содовую с лаймом.

– Рад за тебя, – сказал Малькольм. – А то ты выглядел каким-то замученным. Я уж начал волноваться.

– Я тоже, – поддержал его Чарли.

– Спасибо, – проговорил я. – Хотя не думаю, что эта работа окажется легче. Расспрашивали меня по полной.

– Но ты же справился, и теперь ты… – Даниэль поднял брови. – Погоди, а тебе можно рассказывать? – Он повернулся к ребятам. – Он мне почти ни слова не сказал. Сплошные тайны. Полная секретность.

– Ну, конечно, не уровень Джеймса Бонда. Просто теперь я в составе частного медперсонала и работаю на весьма состоятельного парня.

«Если не вдаваться в подробности».

Я кашлянул, подумав о сумме жалованья, что озвучил мне Сезар Кастро, управляющий Маршей.

– Весьма состоятельного парня, – поддразнил Даниэль.

– Звучит глупо, но больше ничего сказать не могу, – пояснил я. – Меня заставили подписать столько соглашений о неразглашении, до сих пор рука ноет. – Я повернулся к Даниэлю. – Но могу тебя обрадовать. Начиная с субботы я больше не буду занимать твой диван. Мне предоставят жилье.

– Надеюсь, не чулан под лестницей, – пошутил Даниэль.

– Не совсем. Мне дали комнату в особняке.

– Круто. Но ты хотя бы будешь в городе?

– По ту сторону озера, в Белвью, – проговорил я с улыбкой и отхлебнул содовой. – Но смогу тусоваться здесь в выходные.

Чарли взглянул на меня поверх бутылки пива.

– Рад слышать.

– За тебя, – провозгласил Даниэль, поднимая стакан. – За Макса и его новую работу. Пусть ухаживает за Рокфеллером или за одним из людей Билла Гейтса. – Он замер, потом схватил меня за руку. – Боже, неужели? Это Билл Гейтс? Он ведь живет в Белвью. Это он?

– Если это он, передай, что у меня на компе «Эксплорер» накрылся, – пробормотал Малькольм, разглядывая бутылку пива. – В очередной раз.

– Это не Билл Гейтс.

«Но примерно такой же богатый».

Парни выпили за мою работу, а я улыбнулся им и отвернулся, разглядывая собравшихся. В основном мужчины, но есть и несколько женщин. Все о чем-то беседуют, а из динамиков звучат различные композиции в стиле девяностых.

Я чувствовал, как Чарли, сидящий по ту сторону от Даниэля, сверлит меня взглядом. Не могу сказать, что он выглядел непривлекательно. Светлые волосы, борода и бледная кожа. Казалось, все его черты – близко посаженные глаза, маленький нос, миниатюрный рот расположились посреди лица. Но если бы я находился в поиске, мое внимание скорее привлек бы Малькольм. В костюме-тройке он походил на Майкла Б. Джордана[10].

Но я никого не искал.

«Может, и хотел бы, но не искал».

– О, Шерил и Аднан, – проговорил Даниэль, с энтузиазмом взмахивая рукой кому-то у двери. Он схватил Малькольма. – Пойдем, ты должен с ними познакомиться. Они классные.

– А нам что, ждать здесь? – крикнул я ему вслед, но Даниэль, даже не обернувшись, лишь махнул рукой. Когда Чарли скользнул на свободное место рядом со мной, я понял, что все было подстроено.

Он наклонился ко мне, пока Крис Корнелл пел о падении и черных днях.

– Итак, Макс.

– Итак, Чарли, – проговорил я, криво усмехаясь. – Ты что-то задумал?

– Вообще-то, да, – согласился он. – Ты засел у меня в мыслях. Накрепко.

– Если бы это не звучало так похоже на чью-нибудь реплику, я бы повелся.

– Реплика точно не моя. – Он подтолкнул меня локтем. – Да ладно. Ты разве не думал об этом? Мы с тобой. Общаемся. Наедине. Необязательно что-то серьезное. Вообще, у меня аллергия на серьезные отношения.

Я отхлебнул содовой.

– Даниэль рассказал, в каком я положении?

– Кое-что. Ты вырос здесь, но родители вышвырнули тебя. И теперь ты вернулся, чтобы попытаться заставить их прозреть. Обычная песня в нашей среде.

– Это лишь часть, – вздохнул я. – Остальное породило во мне аллергию на нечестность. По отношению к себе. И к другим.

– Кажется, меня вот-вот пошлют.

Я улыбнулся, чтобы прогнать саднящее чувство.

– Ничего личного, но случайные связи не для меня. По крайней мере, не сейчас. Когда мне исполнилось семнадцать, я вступил на зыбкую почву, и я не… – «Не позволю, чтобы мне причинили боль». – Не стану связываться с кем-либо, пока не пойму, что все по-настоящему.

Чарли шумно выдохнул.

– Дани меня предупреждал.

– О чем?

– Я сказал, что хочу с тобой переспать. Он ответил, что могу попытаться, но я тебя недостоин.

Мои глаза вспыхнули.

– Недостоин?

Чарли махнул рукой.

– Поначалу я обиделся, но теперь понимаю. – Он наклонил бутылку пива в мою сторону. – В тебе что-то есть, Макс Кауфман. Ты словно… не знаю. Слишком хорош, чтобы быть правдой. Так сказал Дани, не я. Но я тоже заметил.

– Что весьма далеко от истины, – пробормотал я, чувствуя, как в груди разливается тепло. Не хотелось признавать, но с тех пор, как меня выгнали из дома, мое сердце цеплялось за доброту. Изо всех сил.

Чарли пожал плечами.

– Ты умный. Точнее, мудрый. Когда мы были здесь в последний раз, я слышал, что ты советовал Малу по поводу брата. Ты сталкивался с подобной дрянью и знаешь, о чем говоришь.

Я поерзал на стуле.

– Если я и посоветовал нечто дельное, то лишь потому, что несколько лет назад коснулся самого дна и кое-что понимаю.

– Верно. Понимаешь. А на мой скромный, поверхностный взгляд, ты – горячий парень. И сейчас меня волнует именно это, – он тяжело вздохнул и рассмеялся. – Видишь? Дани оказался прав. Я недостоин.

– Это просто смешно.

Чарли пожал плечами.

– Ты все держишь под контролем. Это не плохо, просто встречается довольно редко.

Ничего я не контролировал. Наверное, со стороны так казалось, потому что я уделял все внимание работе и не подвергал себя риску ни в больнице, ни за ее пределами. Но у подобного поведения имелись недостатки. Я не мог радоваться жизни, не прокручивая в голове все произошедшее. И время, проведенное на улицах, напоминало о себе в самый неподходящий момент.

Я пообещал себе, что в следующий раз мужчина прикоснется ко мне лишь тогда, когда захочет дать столько же, сколько и взять. Он посмотрит на меня с нескрываемым вожделением. И увидит настоящего меня…

– Даниэль преувеличивает, – бросил я. – И сильно. Ничего я не контролирую. И мудрости мне, определенно, не хватает. Во всяком случае, я ее не ощущаю. Я лишь чувствую…

«Одиночество», – закралась в голову мысль, и я вышвырнул ее обратно.

– Собранность, – сказал я. – Я просто собранный.

Чарли ухмыльнулся.

– Ты ведь знаешь, чего хочешь, верно? И не готов уступить. – Он чокнулся бутылкой с моим стаканом. – Так что, друг мой, у тебя все под контролем.

На это возразить было нечего. Вернулись остальные. Даниэль бросил на нас вопросительный взгляд. Чарли опустил вниз большой палец. Но, проведя еще час в баре, он уехал домой с парнем, которого встретил на вечеринке неделю назад. Даниэль с друзьями рванули в ночной клуб.

Мы с «мудростью» в одиночестве направились домой.

* * *

В пятницу днем я запихнул свои скудные пожитки в спортивную сумку и чемодан на колесиках. Сезар Кастро обещал, что комната в огромном доме для меня будет готова уже завтра.

Даниэль работал допоздна, но когда он вернется, мы устроим прощальный ужин с пиццей. А пока я решил заглянуть в местный колледж, чтобы еще раз обсудить с Дианой возможное наставничество. Теперь, когда я ушел из отделения «Скорой помощи» и не находился постоянно на грани нервного срыва, я чувствовал, что смогу кому-нибудь помочь.

В колледже, в основном, находилась та же группа. Некоторых я узнал с прошлого раза. Кто-то не пришел. Встречались и новички.

А сзади сидел модный Унабомбер.

«Черт…»

Я увидел, как он вновь ссутулился на стуле, вытянув ноги и скрестив руки на груди, и сердце мое неожиданно пропустило удар. Сегодня он надел очередную дорогущую толстовку с капюшоном, джинсы и черные ботинки. И даже темные очки на глазах не могли скрыть, как он чертовски красив. Я с жадностью рассматривал точеную челюсть и этот рот… Боже. Даниэль восхищался полными губами Тома Харди[11]. Модный Унабомбер ни в чем не уступал тому же Тому.

Парень поймал мой взгляд и склонил голову набок, как бы спрашивая: «И какого черта тебе от меня надо?»

Я кашлянул и отвернулся. На трибуну поднялась Диана, пытаясь призвать собравшихся к порядку. После встала женщина, чтобы поделиться своей историей, за ней – мужчина постарше. Я изо всех сил пытался внимательно слушать, но чувствовал, что меня будто силой гравитации притягивает к сидящему позади парню.

«Возьми себя в руки. Ты же заделался монахом, а он всем своим видом сообщает: «отвали».

Но он вернулся. Я думал, что никогда его больше не увижу. И вот он здесь, чтобы сделать еще попытку.

«Молодец, парень».

Диана обратилась к собравшимся.

– Кто-нибудь еще хочет с нами поделиться?

Но присутствующие сегодня не стремились к разговорам. Как и я. В комнате повисло молчание.

– Конечно.

Слово, произнесенное глубоким низким голосом, разбило тишину.

Головы собравшихся повернулись к парню, сидящему сзади. Машинально я тоже обернулся и увидел, что модный Унабомбер наклонился вперед, положив мускулистые руки на бедра.

– Замечательно, – проговорила Диана. – Может, поднимешься…

– Мне и здесь хорошо.

– Как хочешь.

Парень изучал лежащие на коленях руки; длинные пальцы он сплел в замок.

– Меня зовут… Скотт.

– Привет, Скотт, – хором поздоровались мы.

Парень сгорбился еще сильнее, и на долю секунды мне показалось, что он сейчас сбежит. Но Скотт лишь глубоко вздохнул, и я заметил, как расслабились его широкая грудь и спина. И пусть говорил он, глядя в пол, голос разносился по комнате. Глубокий и сильный, но ровный. Лишенный каких-либо эмоций.

– Несколько лет назад в жизни у меня выдался тяжелый период, и когда я вернулся… выбрался из него, – быстро поправился он, – то чувствовал себя хреново. И мне хотелось это изменить. Вообще ничего не чувствовать. А под рукой оказался достаточный запас ОксиПро. Слышали о нем? Болеутоляющее.

Несколько человек в комнате кивнули. Точнее, больше половины.

«А я теперь работаю на владельца и генерального директора фирмы, создавшей это болеутоляющее».

Мне пришло в голову, что я почти ничего не знаю о «Марш Фарма». Слышал лишь, что компания вбухала кучу денег в Медицинский центр Сиэтла. И теперь врачи всем прописывали выпускаемые фирмой лекарства.

– Я несколько лет принимал таблетки время от времени. А потом стало еще хуже. И таблетки перестали помогать. И не только потому, что я к ним привык. Просто уже не имело значения, принимаю я их или нет. Жизнь моя от этого не менялась. Я мог бы продолжать принимать таблетки, все чаще и чаще, и в конце концов умереть от передозировки. Или просто выбросить их и покончить со всем.

Сердце сжалось в груди, и я обнаружил, что откинулся на спинку стула, желая оказаться как можно ближе к Скотту. Его боль отчетливо звучала в каждом произносимом слове. Не было ни слез, ни сдавленных вдохов. Только непреклонное, стойкое принятие произошедшего. Солдат, исполняющий свой долг. Интересно, а служил ли он? Может, под «тяжелым периодом» он имел в виду воинскую службу?

– Но у меня есть обязательства, – продолжал он. – В основном, перед братом. Так что я привел себя в порядок. Сам отказался от таблеток, начал использовать специальный спрей, чтобы обуздать тягу. Через несколько месяцев убрал и его. С тех пор прошло полгода. – Он замолчал и откинулся на спинку стула, снова скрестив руки на груди. – Так что… вот. Такова моя история.

Диана мягко улыбнулась.

– Скотт, а что сегодня привело тебя сюда?

Он напрягся.

– Не знаю. Наверное, слабость.

– Думаешь, нуждаться в помощи – это слабость?

– Я здесь не за помощью, – проговорил он. – Мне никто не поможет, лишь я сам. Я пришел сюда потому, что… – он сжал губы и резко махнул рукой. – Ничего. Забудьте.

Диана кивнула.

– Ладно. Что ж, мы здесь с тобой. Всегда.

Скотт ничего не сказал, хотя, казалось, сквозь темные стекла очков сверлил меня взглядом.

«Это лишь твое воображение. Выдаешь желаемое за действительное».

Еще один человек поднялся на трибуну, чтобы рассказать о себе. Мужество Скотта подстегнуло и меня. Я планировал закончить историю о том, как выбрался из пропасти. Но теперь вдруг многим захотелось выговориться, и я просто слушал. Когда собрание подошло к концу, в высокие окна стучал дождь. Скотт, нетерпеливо скрестив руки на груди, сидел с таким видом, словно чего-то ждал. Когда, после прочтения молитвы, Диана объявила собрание закрытым, он встал и вышел, не сказав ни слова.

Я тоже ушел, желая вернуться домой, чтоб провести как можно больше времени с Даниэлем. Ведь утром мне предстояло отправиться в поместье Маршей. Я решил, что, как только устроюсь на новом месте, позвоню Диане насчет наставничества.

На улице дождь лил как из ведра. Другие участники собрания сбегали вниз по цементным ступеням колледжа и растворялись в ночи. Я прижался к стене, чтобы вызвать такси, прикрывая телефон от крупных капель дождя. Приложение сообщило мне, что водитель приедет через девятнадцать минут.

– Черт.

Глупо мокнуть под дождем. Я толкнул тяжелую дверь, чтобы вернуться внутрь, и врезался прямо в Скотта.

Ростом шесть футов три дюйма, он оказался на пару дюймов выше меня и шире в плечах. Я тоже регулярно посещал спортзал, так что мы столкнулись, словно два валуна, и отшатнулись друг от друга.

– Осторожней, – пробурчал Скотт и, остановившись, сквозь стекла очков осмотрел меня с ног до головы. – А, это ты, – пробормотал он так, будто меня ждал.

– Да, – произнес я. – Думал, ты уже ушел.

Скотт указал подбородком на телефон в моей руке, где отчетливо виднелось приложение «Убер».

– Тебя подвезти?

Я глупо моргнул. С такого близкого расстояния запах его одеколона – нечто свежее и, несомненно, дорогое – ударил мне в голову.

– Э-э-э… Конечно.

– Пойдем.

Я сделал два шага и пришел в себя.

– Постой. Подожди. Несмотря на сказанное тем вечером, я не привык садиться в машины к незнакомым парням.

Каменное выражение на лице Скотта сменилось растерянностью и потрясением. Подобное никак не вязалось с его обликом.

– Знаю. Я не пытаюсь… Ну, я не поэтому предложил.

– Шучу. Реабилитационный юмор, – усмехнулся я. – Просто, мы ведь не очень хорошо знаем друг друга. Вообще-то… совсем не знаем.

– Точно, – ровным тоном проговорил он, кивая на приложение «Убер». – Как глупо и безрассудно было бы сесть в машину к совершенному незнакомцу.

Я рассмеялся.

– В точку. Но водитель такси не станет надевать солнечные очки в дождь.

Скотт попытался что-то сказать, но осекся, когда Диана и еще несколько человек с собрания прошли мимо. Она кивнула нам, чуть улыбнувшись. Скотт дождался, пока все уйдут.

– Это ведь собрание Анонимных наркоманов, – тихо проговорил он.

– Честно говоря, в них ты более заметен.

– Отлично. – Он снял очки и отбросил на спину капюшон толстовки. – Так лучше?

Я смотрел, жадно впитывая его точеные черты. Загорелое лицо, словно высеченное из камня. Кристально голубые глаза под густыми бровями. Светлые волосы с металлическим отливом, густые, блестящие, идеальные. А рот… Боже. Полные губы и подбородок с ямочкой, в которую поместилась бы монетка в двадцать пять центов.

– Ты актер? – выпалил я и поднял руки. – Не отвечай. Ты просто так… – «Чертовски красив». – Стремишься к секретности.

– Я не актер, – проговорил он. – Я занимаюсь… семейным бизнесом. А ты?

– Медбрат из отделения «Скорой помощи». Точнее, был. Взял перерыв. Поработаю в другом месте, чтобы сбавить темп и найти точку опоры.

Свет в здании начал гаснуть сам собой, и человек с ключами зашагал по коридору, чтобы запереть дверь.

Скотт взглянул на меня.

– Теперь доволен? Хватит светских бесед, дабы убедиться, что я не серийный убийца?

«Для меня ты всегда будешь модным Унабомбером».

Я с трудом сдержал смех и собрал ускользающие мысли. Небо прорезала молния.

– Я поеду с тобой.

Я последовал за Скоттом на парковку рядом с колледжем. Мы торопливо шагали сквозь завесу дождя, который отскакивал от моей черной кожаной куртки, но насквозь промочил его толстовку. Скотт при помощи брелока открыл черный «Рэндж-Ровер» последней модели, и мы нырнули внутрь. Я втиснулся на пассажирское сиденье, он сел за руль. В машине было безупречно чисто и пахло чем-то дорогим. В воздухе витали нотки его одеколона.

Я старался не смотреть, как Скотт снимает с себя промокшую толстовку, но, черт возьми… Он остался в белой футболке, туго обтянувшей широкую грудь и мощные плечи. Дорогие часы, что я заметил в прошлый раз, подчеркивали безупречность загорелых рук. Я с усилием отвел глаза.

Волосы намокли, и я провел по ним рукой, убирая с лица. Боковым зрением поймал взгляд Скотта. Он впитывал меня, словно дождевую воду. Потом резко отвел глаза и пробормотал что-то себе под нос. Я уловил лишь слово «ошибка».

– Прости?

– Не обращай внимания. – Он завел машину, заставив двигатель взреветь. – Куда ехать?

Я дал ему адрес Даниэля, и Скотт ввел его в GPS. Потом тронулся с места, и в машине повисло плотное, тяжелое молчание. Казалось, я чувствовал, как часы отсчитывают секунды, что нам доведется провести вместе.

«А я хотел бы провести с ним больше времени?»

На чисто физическом уровне я безоговорочно сказал бы «да». Но Скотт был загадкой. Ни кольца на пальце. Ни намеков на сексуальные предпочтения. У меня сложилось впечатление, что он чрезвычайно умен, и это возбуждало даже больше, чем его внешность. Если вдруг каким-то чудом он окажется геем, я буду просто обязан спросить его номер, и к черту все предосторожности. Но я ничего не мог утверждать. Даже интуиция молчала. Скотт походил на ходящий, говорящий кубик льда. Я с трудом мог представить, чтобы он смотрел на кого-то с теплотой или любовью, будь то мужчина или женщина.

«Или трахался как скаковой жеребец? Ну, это я вполне могу представить».

Я поерзал на сиденье, раздумывая, что бы сказать. Что-нибудь вполне уместное, так как рядом со Скоттом мозг почему-то отказывался нормально работать. Но квартира Даниэля находилась недалеко от колледжа, и внедорожник вскоре затормозил у обочины.

«Время вышло».

Я медленно потянулся к ручке дверцы, надеясь, что Скотт расскажет, почему предложил подвезти. На лице его застыла каменная маска, но в глазах мелькали тысячи мыслей.

– Что ж. Спасибо, что подвез…

– Ты так и не закончил историю, – вдруг произнес он.

«Вот в чем дело».

– Историю?

Скотт выключил зажигание и уставился в окно, наблюдая за потоками дождя.

– Тем вечером ты рассказал, что скатился на самое дно. Но где же окончание истории?

– Вот почему ты предложил меня подвезти.

– А что мне еще оставалось? Я вернулся в группу лишь для того, чтобы ее услышать. А ты так и не закончил.

Я откинулся на спинку сиденья.

– Ты вернулся, чтобы услышать мою историю?

– Да.

– Почему?

– А иначе на хрена все это? Ты рассказал о самом ужасном. А дальше? Что находится по ту сторону страданий?

Я поднял голову, нахмурил брови.

– Это личное. Я не делюсь подобным по запросу.

– Но ты бы рассказал об этом в зале, полном незнакомцев?

– Потому что для этого и создана группа. Я не твой личный банкомат счастливой жизни. Я тебя даже не знаю. Если хочешь услышать мою историю, приходи на следующее собрание.

– Я туда не вернусь.

В нем поднимался гнев; холод камня, но вовсе не пламя. Он наклонился вперед, вцепившись руками в руль, и я вновь подумал, что он привык получать желаемое.

– Ну, ладно, – бросил я. – Еще увидимся.

И снова потянулся к ручке дверцы. И тут Скотт положил руку мне на плечо. Я ощущал ее тяжесть даже сквозь кожу куртки. Нервные окончания вспыхнули, посылая импульсы от плеча по всему телу, и волоски на затылке встали дыбом.

– Подожди.

В прозвучавшем слове я услышал треск ледяной брони. А когда поднял взгляд, то заметил то же в глубине голубых глаз. Ему хотелось услышать, что «по ту сторону страданий» что-то есть.

«Надежда. Ему нужна надежда».

Наши взгляды встретились, потом мы вместе посмотрели на его руку, лежавшую на моем плече. Он резко ее отдернул.

– Забудь, – пробормотал он. – Иди, если хочешь.

Но я не двинулся с места. Несколько мгновений мы сидели молча. Дождь струйками стекал по лобовому стеклу. Улица казалась темной и пустынной, лишь свет одинокого фонаря немного разгонял мрак.

– На чем я остановился? – наконец, спросил я.

– Ты отпустил фонарный столб, – тихо произнес он. – Сел в машину и…

– Впервые продался.

Скотт вздрогнул, и я подумал, что, возможно, и ему довелось пережить нечто подобное. А еще я не мог понять, какого черта рассказываю о себе, сидя в машине посреди темной улицы. Но слова вырывались сами собой.

– Я проработал на том углу полтора месяца. Вроде бы не так уж и много, но эти гребаные шесть недель стали худшими в жизни. Однажды ночью у тротуара притормозил отставной коп, работавший под прикрытием. Я так накачался наркотой, что принял его за клиента. Он отвез меня к себе. Но когда я начал расстегивать брюки, он покачал головой и уложил меня на диван. Он не прикасался ко мне, просто накрыл одеялом и сидел рядом, пока я нес какую-то чушь. Его звали Карл, и я довольно долго прожил у него на диване.

Скотт кивнул. Он внимательно слушал, глядя прямо перед собой.

– Когда меня рвало от наркоты, Карл держал мусорную корзину. Когда болезнь превратилась в чудовище, он удерживал меня, а я боролся, кричал и умолял дать мне еще. Я бил его. Называл извращенцем и сукиным сыном. И плакал на его плече. Не помню, чтобы он много говорил. Просто находился рядом. Словно скала, укрывавшая от ужасной бури, трепавшей меня с тех пор, как отец выгнал из дома. За то, что я оказался геем.

Все тело Скотта напряглось, и он медленно повернул голову и взглянул на меня.

– Он тебя с кем-то застукал.

– Да, – проговорил я, вспомнив, что упоминал об этом на собрании тем вечером.

Скотт кивнул.

– Продолжай.

Я слабо улыбнулся.

– Есть, сэр.

Он не улыбнулся в ответ.

– Я проболел несколько дней, и полицейский все время был рядом. Когда худшее миновало, мы поговорили. Или я говорил, а он слушал. Он приносил мне воду и горячую еду. Отвел к врачу, где каким-то чудом меня признали здоровым. Он помог мне восстановиться. Возил на собрания Анонимных наркоманов. Помог получить школьный аттестат и поступить в колледж. Подписал договор, чтобы снять мне жилье. Раз в неделю мы с ним ужинали. Он говорил мало, а я болтал без умолку, пока не понимал, что надоел ему.

Я подавил волну эмоций, накатившую, как всегда, при мысли о невероятной доброте, что проявил ко мне этот незнакомец. И обо всем, что он для меня сделал. Гораздо больше, чем родители.

– Конечно, зависимость никуда не делась. Я боролся с ней изо всех сил, но все равно соскальзывал. И вот однажды Карл не появился на ужине, не позвонил, не прислал эсэмэс. На него это было не похоже. Я поехал к Карлу домой. И обнаружил его на том самом диване, где сам провел несколько месяцев. Сердечный приступ, как мне потом объяснили.

– Черт, – пробормотал Скотт.

– Да, – хрипло проговорил я. Старое горе вновь захлестнуло меня, и я с трудом сдерживал слезы. – Я сел рядом с ним на диван и сказал: «Спасибо». Пока мы были вместе, я нечасто его благодарил. С тех пор я завязал с наркотиками.

Я тяжело вздохнул, снова взяв эмоции под контроль.

Скотт смотрел прямо перед собой, казалось, обдумывая все сказанное.

– Ты завязал ради него.

– Поначалу да, – признал я. – Он умер, и после всего, что он для меня сделал, мысль о возвращении к наркотикам казалась предательством. Словно бы смерть его была бессмысленной. Но потом я держался ради самого себя. Когда решение принято, остается только ему следовать.

Скотт фыркнул, как будто не поверил, и мне показалось, он ждал чего-то еще. Какого-нибудь слова или жеста, чтобы рассказать чуть больше о себе самом. Ведь на собрании он лишь коснулся собственной истории.

– Эй, – медленно произнес я. – Хочешь выпить кофе или еще чего-нибудь?

На долю секунды красивое точеное лицо Скотта смягчилось, и он посмотрел на меня так, будто готов был согласиться. Словно больше всего на свете, пока на улице шел дождь, хотел посидеть в паршивой закусочной за чашкой горячего кофе. Со мной.

Потом он отвернулся, и мне показалось, будто между нами закрылась дверь.

– Мне нужно домой, – коротко и отрывисто бросил он. – Доброй ночи.

Я напрягся, затем застыл на миг, чувствуя себя, как в старые времена. Когда, накачавшись наркоты, выставлял себя идиотом перед кем-то в здравом уме. Как будто меня использовали. Щеки вспыхнули, и я потянулся к ручке на дверце машины.

– Ладно, – проговорил я. – Еще раз спасибо.

Хлопнув дверцей, я поспешно зашагал к дому Даниэля, спеша укрыться от дождя под козырьком крыши.

«И что? – думал я, нащупывая ключи, пытаясь подавить проклятое выматывающее чувство отторжения. – Я ведь все равно бы рассказал свою историю на собрании Анонимных наркоманов на следующей неделе».

Вот только рассказывать Скотту под дождем, в темноте его машины, было не то же самое. И когда внедорожник отъехал от тротуара и растворился в ночи, я осознал слова Скотта. Он больше не придет на собрание.

Он взял частичку меня, а потом уехал, и я никогда не увижу его снова.

ГЛАВА 4

Сайлас

– Черт.

Я взглянул на пустое пассажирское кресло, где прежде сидел Макс. Макс. Я даже не назвал его по имени, чтобы проявить элементарную вежливость. Просто воспользовался им. Получил желаемое и вышвырнул из чертовой машины. Мне ужасно хотелось развернуть внедорожник, поехать обратно и…

«Что? О чем, черт возьми, ты думаешь?»

Я думал о Максе.

Он засел в проклятых мыслях. С того самого вечера, когда я впервые увидел его на собрании Анонимных наркоманов. Я поклялся туда не возвращаться. Но вернулся. И, черт побери, поделился своей историей, потому что…

«Я жалок и полон слабостей».

Неполноценный.

Я остановил машину. Дорога впереди казалась черной, лишь свет уличных фонарей выхватывал из тьмы серебристые струи дождя. Я мог бы вернуться. Прийти на следующее собрание. Найти Макса и сказать ему…

«Что? – заинтересованно спросил тренер Браун. – Что бы ты хотел сказать своему промышляющему на улицах дружку-педику?»

Из меня вырвался мерзкий смешок. Браун был тощим и жилистым. Кожа на морщинистом лице загрубела от холода и ветра. Более тяжелый, Макс мог бы свалить Брауна одним ударом. Я видел, как широкие плечи Макса обтягивала черная кожаная куртка. А еще, пока он говорил, я глаз не мог отвести от его губ.

«Мы не думаем о подобном, – шепнуло настоящее воспоминание с Аляски. – Если у вас возникнет одно из странных, непонятных желаний, просто заприте его в хранилище. Не обращайте внимания. И в один прекрасный день, по прошествии времени, оно исчезнет. Лучше так, чем чувствовать то, чего не следует».

Я положил голову на руль. Черт, как же я устал. Устал быть… творением. Не реальным человеком, а просто никем. Навсегда застрял между тем, каким хотели бы меня видеть тренер Браун с отцом, и настоящим собой. А каков я на самом деле? Я и сам не знал.

Настоящий я тоже был заперт в хранилище.

Я втянул воздух через нос и отбросил все прочь. И Макса тоже. Его особенно. Он завязал ради Карла. Я смог бросить ради Эдди. Может, однажды я почувствую, что оно того стоило. Возможно, отец, наконец, доверит мне управление фирмой, и я осознаю значимость своего выбора. Вдруг контроль над тем, как лекарства, принимаемые половиной страны, превращаются в миллиарды долларов, сможет восполнить половину моего существования.

Я завел машину и поехал дальше. Оказавшись в своей комнате в доме отца, включил душ. Холодные, словно дождь, струи воды омыли меня. Очищая. Избавляя от неподобающих мыслей о Максе. О мужчине. Кожа покрылась мурашками, в груди сжалось.

Но через несколько минут холод улегся.

* * *

На следующее утро, в субботу, я занялся обычными делами: сделал разминку, позавтракал, а потом, убедившись, что Эдди вполне доволен, отправился в офис. Обычно субботы мы проводили вместе. Но на новом посту исполнительного директора у меня скопилось слишком много работы. Так что приходилось заниматься делами.

Эдди сидел у камина в семейной гостиной с незажженной трубкой в зубах и читал Чосера.

– Эдди, сегодня мне нужно на работу, – проговорил я. – Наверстаем позже?

Он хмуро уставился в книгу.

– Мне нравятся наши субботы, – признался он. – А ваш талант игры на пианино – дар самих богов.

– Насчет дара не знаю, но обещаю после обеда исправиться.

– Прекрасно, милый брат. Если нужно – ступайте, не смею задерживать.

– Всего хорошего, Эдди, – проговорил я, целуя его в макушку. Практически единственное прикосновение, что он терпел.

– Желаю чудесного дня, старина, – пробормотал он с зажатой в зубах трубкой, не отрывая взгляда от книги.

Эдди тоже жил на границе этого мира. Все время кем-то притворяясь. Только ему это нравилось. Счастье Эдди – вот единственное, что имело значение. Я должен защитить его любой ценой.

Я холодно кивнул только что вошедшей Марджори.

– Проследи, чтобы его никто не беспокоил.

«Особенно наш папочка».

От моего резкого тона ее улыбка померкла.

– Конечно, мистер Марш.

* * *

Центр Сиэтла. Даже ранним субботним утром офис гудел. Просто работы хватало, а на кону стояло слишком много денег. Так что нужно объяснить отсутствие отца. Ранее на этой неделе мы сообщили, что он «решил ненадолго отойти в сторону», чтобы я мог полнее вжиться в роль исполнительного директора.

Пока я шагал по административному этажу, меня встречали вежливыми кивками или лицемерными улыбками. Иногда звучало «Доброе утро, Сайлас», но я не обращал внимания. Последние пять лет, еще когда учился в Йеле, а потом посещал управленческие тренинги, я вел себя по принципу «не лезь ко мне», который освоил на Аляске. Холодный. Неулыбчивый. «Истинный мужчина».

Большинство старожилов «Марш Фарма» знали об Аляске, но в глазах общественности, включая и мою семью, я «отбился от рук» и нуждался в дисциплине. Все думали, что отец отправил меня в долговременный лагерь для выживания в дикой природе, чтобы закалить характер. Охота, рыбалка, сооружение шалашей из веток и рубка дров. Всего лишь истинно мужские занятия и ничего больше. В течение полугода.

Да и к чему кому-то знать, что в разгар зимы нас – меня и еще шестерых парней – заставили маршировать всю ночь в метель. Тогда я чуть не лишился двух пальцев на ноге от обморожения.

Или что я провел Рождество, съежившись возле тощего костерка посреди ледяной пустоты, дуя на пальцы и пытаясь не замерзнуть до смерти, в то время как меня называли ничтожеством. Бесполезным. Ненормальным.

Для чего рассказывать о «перестройке личности», проводившейся по ночам вокруг хижин и лагерных костров, или о генераторах, питавших не обогреватели, а телевизоры, видеомагнитофоны и электроды.

– Доброе утро, Сайлас, – поздоровалась Сильвия Тиммонс, моя помощница, сидевшая за рабочим столом возле кабинета исполнительного директора. Когда мы вошли в застекленный угловой офис, откуда открывался вид на весь Сиэтл, она протянула мне черный кофе и список задач на утро.

Повысили меня совсем недавно, так что кабинет стал моим всего месяц назад. Отец – конечно же, не случайно – подписал приказ о моем повышении в понедельник. После того, как в выходные мы с Фейт Бенсон сделали громкое заявление. Я вытеснил с поста Говарда Брукхаймера, который проработал в «Марш Фарма» больше тридцати лет. Если кто-то из сотрудников и был этим расстроен, в моем присутствии они помалкивали.

Я сел в кресло, а Сильвия, убрав с лица ровно подстриженные черные волосы до плеч, встала позади, подавая мне одну папку за другой.

– Вот квартальный отчет, что вы просили. Прогнозы. Электронные письма от акционеров с вопросами о вашем отце. Я их распечатала и разложила по степени важности. Начиная с тех, что, по-моему, требуют быстрого ответа. Для последних же хватит и тонко завуалированного: «Отстаньте, все в порядке».

– А отчеты по организации сбыта?

– Вот. – Она протянула мне еще одну папку. – В десять у вас встреча со Стивеном Милтоном. Он расскажет о работе торговых представителей на местах и поделится мыслями о возможных направлениях маркетинга в следующем квартале.

– Прекрасно. Спасибо.

Сильвия оставила меня изучать отчеты, чтобы подготовиться к встрече со Стивеном Милтоном, главой отдела маркетинга. Насколько я слышал, он был хитрым, льстивым ублюдком, готовым за доллар мать родную продать. Поскольку его отдел ежеквартально приносил многомиллионную прибыль, наша встреча, в целом, являлась обычной формальностью. Отделу маркетинга разрешалось делать все что заблагорассудится.

Пока я просматривал папки, сквозь цифры продаж и суммы прибыли проступало вчерашнее собрание Анонимных наркоманов. Больше половины группы кивнули, подтверждая, что хорошо знакомы с ОксиПро, «звездой» нашей фармацевтической галактики.

Я остановился на показателях прибыли из юго-восточного региона страны. Прежде я изучал денежные суммы, но теперь присмотрелся внимательней. Цифры на лежащих передо мной страницах начали выстраиваться более четко, словно иероглифы, видоизменявшиеся в английский текст. Прибыли, превращавшиеся в людей.

Глянцевая фотография в нижней части отчета хвасталась единственной аптекой в Маркетте, похожей на магазин фирмы «Apple» в день выпуска айфона. Люди выстроились в очередь, которая скрывалась за углом.

– Какого хрена?.. – Я не глядя протянул руку к кнопке интеркома на телефоне. – Сильвия, зайди.

Она поспешила войти.

– Сэр?

– Это правда? Как такое может быть?

Она обошла стол и склонилась над моим плечом.

– Не вижу, в чем проблема?

– Проблема в количестве, – пояснил я. – Какого черта мы отправляем тридцать тысяч таблеток в город, где проживает меньше четырех тысяч человек?

Она моргнула.

– Я… я не знаю. Ну, врачи-то понимают, что делают…

– Правда? – Я поднял другой лист бумаги. – В этом отчете о расходах говорится, что в прошлом году «Марш Фарма» потратила более пятнадцати миллионов на частные семинары, стимулирующие выплаты, бонусы… Если я не ошибаюсь, даже предлагали положительные отзывы врачам, если те продвигали ОксиПро.

– Это хорошо?

– Ничего хорошего. Что-то явно не в порядке. А если где-то возникает проблема, она обычно выливается в чертовы судебные иски. Гигантских размеров.

Сильвия растерянно моргнула, потом снова обрела спокойствие.

– Может, мистер Милтон сможет зайти пораньше?

– Да. Сразу, как только придет.

* * *

В машине на обратном пути в поместье я ослабил галстук и потер глаза. Стивен Милтон говорил красиво, расхваливая мне стратегии своего отдела, вероятно, так же, как продвигал наше обезболивающее в массы. Подводя итог, «Марш Фарма» могла бы превратиться в крупнейшего, самого прибыльного наркоторговца в мире. ОксиПро, который предназначался для приема больными с конечной стадией рака и при постоянных сильных болях, теперь прописывался при удалении зубов мудрости и воспалениях локтевых суставов.

Но Милтон в своей стратегии не учитывал, что лекарство при частом приеме вызывает привыкание. Я велел ему показать мне данные по передозировкам по тем же самым округам, и он вежливо ответил:

– По сути дела, вы новичок в этой игре, так что пока не забивайте себе голову деталями.

Фактически, я велел ему выметаться из кабинета к чертовой матери, поручил Сильвии собрать для меня данные к понедельнику и отправился домой.

– Боже, – пробормотал я, когда седан въехал на скругленную подъездную дорожку. У меня не было полной картины, но то немногое, что я видел… В лучшем случае, «Марш Фарма» пробиралась по минному полю потенциальных судебных исков за избыточную выписку лекарств, способных нас обанкротить. В худшем же…

Люди, кивающие в полутемной комнате. Страдания. Зависимость.

«В худшем – многие тысячи загубленных жизней».

Машина остановилась, и я покачал головой. Слишком рано для пессимистичных мыслей. Нужно поговорить с отцом. И пусть он назовет меня долбаным придурком, потому что я беспокоюсь о том, в чем не разбираюсь. Он все мне объяснит. А потом я найду Эдди и сыграю ему на пианино. Дождь прекратился, сквозь облака проступил серый солнечный свет. Может, мы сможем прогуляться, притворяясь, что бродим по английским болотам в 1885 году. Или там, где вздумается Эдди.

В просторном фойе Сезар Кастро беседовал с мужчиной в синей униформе медбрата и двумя врачами – доктором Уэббом, неврологом отца, и доктором Траном, его главным лечащим врачом.

– А, Сайлас, – проговорил Сезар. – Врачи как раз объяснили, что медперсонал для мистера Марша во главе с мистером Роберто Каррильо уже здесь. – Он указал на медбрата в ярко-синем. Сезар решил, что все, кого наняли ухаживать за отцом, во время дежурства будут носить форму.

Я коротко кивнул собравшимся.

– Как он сегодня?

– Уже лучше, – проговорил доктор Уэбб. – Похоже, приступ спадает. Он…

– Он может говорить? Мне нужно с ним побеседовать.

– Да. Сегодня гораздо четче. Он наверху с новыми сотрудниками. Дает им, так сказать, руководство к действию.

«Жалкий ублюдок».

– Роберто пойдет с вами, – проговорил Сезар.

Я кивнул, и мы направились вверх по изгибающейся лестнице. Роберто оказался высоким парнем с дружелюбным лицом.

– Я только что говорил с Сезаром о возможности поставить на этой лестнице электрическое кресло, чтобы ваш отец, когда будет готов, смог спускаться.

– На черной лестнице, не здесь, – возразил я. – Ему подобное зрелище не понравится. Словно бельмо на глазу.

– Точно.

– Хотя лучше лифт. Мы в любом случае собирались его соорудить. Попрошу Сезара связаться с подрядчиками.

– Отлично, – проговорил Роберто. И чуть улыбнулся. – Хорошо, что у вашего отца есть средства для подобного ухода. Наверное, он вам весьма благодарен.

– Да уж, – пробормотал я себе под нос. – Чрезвычайно.

Я вошел в комнаты отца, Роберто следовал за мной. Папа сидел на кровати, опершись о груду подушек, а рядом стояли трое мужчин и женщина. Они уже переоделись в новенькую синюю форму с короткими рукавами и V-образным вырезом на рубашке.

– Может, я и пациент, но командуете отнюдь не вы, – объяснял отец. – Делайте, как велено, держите язык за зубами, и мы поладим.

Я зашагал по комнате, сгорая от нетерпения выставить всех за дверь и поговорить с отцом. Шторы были задернуты, и внутри царил полумрак. Но, черт возьми, один из медбратьев выглядел в точности, как…

Макс.

Я резко остановился. Присмотрелся. Сердце зашлось в бешеном ритме, желудок скрутило узлом. И на один совершенно непостижимый миг пустота во мне заполнилась чем-то светлым, теплым и добрым. Чтобы тут же смениться лавиной подстегнутого адреналином страха.

Макс тоже уставился на меня, во взгляде темных глаз мелькнуло удивление. Кажется, он чуть улыбнулся краешком губ. Хотя, вероятно, в полумраке комнаты это мне лишь привиделось.

Может, его я тоже придумал? Как он оказался здесь, в моем доме? Единственный в мире человек, который знал, что я подсел на самый доходный медикамент, выпускаемый семейной фирмой, стоял в двух шагах от отца. К тому же ему известно о папиной болезни. Он в курсе всего…

– Сайлас, – рявкнул отец. – Какого хрена с тобой происходит?

Я оторвал взгляд от Макса и резко втянул воздух через нос. Заставил сердце замолчать и застыл, словно статуя, возле постели отца.

– Да, привет, пап. Нам нужно поговорить. Но я могу зайти позже.

«Как только разберусь со шпионом в наших рядах».

– Говори сейчас, – потребовал отец. Он махнул рукой в сторону медперсонала. – Они свои.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не смотреть на Макса.

– Нет, – проговорил я, хотя редко перечил отцу. – Я зайду позже.

Я развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты, не обращая внимания на грубый оклик отца. Когда минут через десять служащие вышли, я ждал дальше по коридору, в нише у окна, рядом с бельевым шкафом. Макс появился последним, тихо прикрыв за собой дверь папиной комнаты.

Я молча подскочил и схватил его за руку.

– Можно с тобой поговорить? – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Я втолкнул Макса в довольно вместительный бельевой шкаф, и, крепко держа его, включил свет и закрыл за собой дверь.

Лицо Макса исказилось от гнева.

– Какого хрена…

Я прижал его к задней стенке, кипя от злости.

– Что, черт возьми, происходит?

Он вырвался из захвата и грубо толкнул меня.

– Эй, отвали. Ты что творишь?

Мы все еще стояли почти вплотную друг к другу. Лицо Макса, искаженное от ярости и потрясения, находилось всего в нескольких дюймах от моего, и я изучал каждую его частичку. Каменный подбородок, покрытые щетиной щеки. Влажные темные глаза бесстрашно встретили мой взгляд. А этот рот…

«Боже…»

Тело внезапно проснулось. Такого не было уже несколько лет. Готовность. Ожидание. Звенящая смесь нервозности и жара.

Встревоженный, я отпрянул.

– Кто тебя послал?

Макс моргнул.

– Кто послал… Да никто. Я получил эту работу через доктора Фигероа из Вирджинии Мейсон…

– Чушь собачья, – выплюнул я. – Думаешь, я в это поверю? Сперва на собрании Анонимных наркоманов, теперь здесь? Сколько ты за мной следишь?

«Боже, как много знает этот парень? Помимо собраний Анонимных наркоманов? Об Аляске?»

Макс поднял руки.

– Успокойся. Я не следил за тобой.

– Это совпадение?

– Да, – проговорил он. – Еще десять минут назад тебя звали Скотт, и я думал, что мы больше никогда не встретимся.

Я отступил назад, размышляя.

– Не верю.

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, но мне плевать, во что ты веришь.

Глаза мои вспыхнули.

– Сколько?

– Что?

– Сколько? Ты ведь хочешь денег, так давай с этим покончим. Сколько тебе нужно, чтобы уйти, не проронив ни слова? Знаю, ты подписал для отца соглашение о неразглашении, но боюсь, я не верю в юридическую сознательность членов группы Анонимных наркоманов.

– Просто невероятно, – прошипел Макс. – Не нужны мне твои деньги.

– Нет? Не я, так газетчики заплатят, так ведь? Как тебя зовут? Полное имя?

– Макс Кауфман. – Его губы изогнулись в кривой усмешке. – Первый.

– Если ты лжешь…

– Я не лгу, Скотт.

Он смотрел открыто. Твердо. Как человек, которому нечего скрывать. Но в его руках находилась вся моя жизнь. Я попытался спрятать читавшийся во взгляде неприкрытый страх, но Макс, похоже, его заметил. Плечи его опустились, и он вздохнул.

– Я не собираюсь тебя продавать, – проговорил он. – Богом клянусь. Я здесь, чтобы работать. Я понятия не имел, кто ты, а теперь, когда знаю, не скажу ни слова. Это твое дело.

Хотелось ему поверить, но я не знал как. Он и это прочел в моем взгляде.

– Это ведь ты предложил меня подвезти, – проговорил Макс. – Ты хотел услышать мою историю, и я тебе рассказал. – Он понизил голос. – Не стоило с тобой делиться.

«Я не ошибся. Я сделал ему больно».

Макс оказался не настолько бесчувственным, как я. Не созданным из камня и льда. Он был изменчив. Словно вода и пламя. Боль не лишала его жизни, а лишь подпитывала. Делала лучше. Сильнее. И он не выносил, когда кто-то – я – относился к этому легкомысленно. Он не стал бы использовать свою историю, чтобы сблизиться со мной ради денег. Я почти не знал этого парня, но это понимал. Чувствовал.

Я отступил и сделал небольшой круг внутри шкафа.

– Черт. Ненавижу подобное чувство.

– Сбит с толку? – Макс поднял голову и скрестил на груди руки, обтянутые веревками тонких мышц. – Посмотрим, что ты скажешь, когда сынок шефа засунет тебя в бельевой шкаф в первый же рабочий день.

Простое упоминание об отце, словно пощечина, привело меня в чувство.

– Верно. Отец – твой шеф, а я после него. Так что вполне могу тобой командовать.

– Сайлас…

– Мистер Марш, – бросил я. – И, если скажешь хоть слово, я быстренько натравлю на тебя весь юридический отдел.

– Да, понимаю, – глаза Макса потемнели от гнева. – Как скажете, мистер Марш. Мы закончили?

Я кивнул.

Он попытался протиснуться к выходу из шкафа. Но внутри было тесно, и он меня задел. Я ощутил его касание каждой клеточкой кожи. И даже сквозь одежду – его и мою – вновь почувствовал, как реагирует тело. Трещина во льду.

Макс замер, втянул воздух, и я взглянул ему в глаза. Темные и глубокие. Он с трудом сглотнул. Кадык дернулся. Не стоило так пристально смотреть. Но я не мог отвернуться. Я чувствовал, как в ямочке на горле бьется его сердце.

Я резко дернул головой, глядя куда угодно, только не на него. Я чувствовал, как Макс изучает меня, и знал, что он ничего не упустил. Ни реакции тела. Ни сбившегося дыхания.

– Увидимся позже, – наконец, проговорил он. – Сайлас.

Боже, мое имя в его устах звучало неуместно и в то же время идеально. Шипящее «с», произнесенное глубоким мужским полушепотом, сменилось легким «л».

Он протиснулся мимо меня и вышел, а я остался один в шкафу. Облокотился на полку, опустил голову на руку. Затем с приглушенным криком сбросил на пол стопку полотенец. И заметил, как сверкнула золотая нить в монограмме «ЭГМ».

Я резко втянул воздух. Опасно терять контроль. Так можно лишиться и всего остального. Я пригладил волосы и вышел из шкафа, чуть не столкнувшись с одной из папиных горничных.

– В шкафу полный бардак, – проговорил я. – Убери.

Не дожидаясь ответа, я пошел к отцу.

– Ну? Какого черта с тобой творится? – требовательно спросил он, держа газету в дрожащих руках.

– Нам нужно поговорить.

– Я понял. О чем?

Я открыл рот, намереваясь сказать, что следует уволить Макса Кауфмана. Немедленно.

– Сайлас, – предупреждающе бросил отец.

Даже слабый и прикованный к постели, он сверлил меня взглядом голубых глаз. Безжалостно холодных и неумолимых. Словно стылые воды Медного озера, куда он отправил меня на полгода в самый разгар зимы. Он отнял у меня все. Потому что я был неполноценным.

Я пододвинул стул к его кровати.

– Пап…

– Да?

– Я… сегодня я встречался со Стивеном Милтоном, – проговорил я. – И кое-чего опасаюсь.

ГЛАВА 5

Макс

«Черт возьми, что это было?»

Я быстро шагал в западное крыло поместья, к комнатам, где жили горничные и другой медперсонал. Дежурство возле Эдварда Марша начнется лишь утром в воскресенье.

– Хватит времени, чтобы оценить сомнительный выбор работы, – пробормотал я.

Я отпер дверь карточкой-ключом, что дал мне Сезар. Новая комната оказалась чистой, но без излишеств, словно маленький, элегантный гостиничный номер. К ней примыкала ванная, а из окна открывался вид на просторный задний двор: теннисные корты, бассейн, сад, а позади – целый лес. Я прижался пылающим лбом к стеклу и закрыл глаза, желая остудить разгоряченную кровь.

«Скотт, модный Унабомбер, здесь. Под этой самой крышей».

Боже, когда он вошел в комнату отца, я подумал, что вижу призрак. Или кто-то решил разыграть меня весьма изощренным образом.

Когда он загнал меня в угол в шкафу, гнев и удивление смешались с волнами жара. Подобного притяжения я давненько ни к кому не испытывал. Просто не позволял себе подобных чувств. При мысли о том, как я на миг соприкоснулся с его телом, перехватило дыхание. Я отчетливо ощутил все его контуры. И, прежде чем уйти, заметил адресованный мне взгляд. Как будто бы он увидел меня впервые. Или самого себя.

«Так было и с Трэвисом».

Хаос чувств перенес меня на семь лет назад. В то лето, ознаменовавшееся обретениями и потерями. Тогда я в последний раз позволил себе чувствовать. И у меня все отняли.

Трэвис был старше. Девятнадцать против моих шестнадцати. Мы познакомились, когда он приехал забрать с вечеринки свою младшую сестру Кайлу; мы с ней дружили. Но он не увез сестренку домой. Вместо этого мы разговорились. Даже не заметив, как вечеринка подошла к концу, а над горизонтом, знаменуя начало нового дня, взошло солнце.

После этого Кайла стала моей лучшей подругой. Трэвис на лето приехал домой из колледжа. Я приходил к Кайле, хотя и знал, что ее нет дома, и Трэвис все равно приглашал меня войти.

– Ну, ты же проделал весь этот путь.

Я практически жил у них в то лето. Как оказалось, последнее, что я провел в собственном доме. Мы с Трэвисом не позволяли себе ничего лишнего. Вели себя, как обычные парни. Тычки в плечо, похлопывания по спине, удары кулаками и рукопожатия.

Но однажды ночью, на исходе лета, притворство все же закончилось. Когда мы поцеловались, то, что свободно болталось и дребезжало внутри меня, наконец встало на место. Бешено вращающийся компас точно указал на север. За время долгого, мучительного, сбивающего с толку периода полового созревания лишь этот поцелуй по-настоящему обрел смысл.

Наконец-то я осознал себя.

Когда отец прогнал из моей жизни Трэвиса, а следом вышвырнул из дома и меня самого, стрелка компаса вновь нерешительно закачалась.

И дергалась до сегодняшнего дня.

Сайлас Марш вошел в ту комнату, словно ответ на вопрос. Только вот я не знал, что его задал. В сердце билась странная мысль: «это он».

На долю секунды, пока его не захватила собственная паника, казалось, Сайлас обрадовался, увидев меня. Точнее, нет, он испытал облегчение.

– Это безумие, – пробормотал я пустой комнате.

Сайлас оказался засранцем. Первоклассным, как и его отец. Безукоризненный богатей, который совершил ошибку, подсев на таблетки. А теперь страшился, что, если правда выйдет наружу, обеспеченной жизни придет конец.

Но подобные мысли не помогли. Вместо этого вспоминались сила Сайласа, твердость его тела. В дорогом костюме он выглядел воплощением мужского совершенства. И этот образ все еще был со мной, как и остатки его одеколона. Как будто я надел одну из его рубашек и теперь этот запах прилип к коже.

«Сейчас мне не до этого».

Через семь лет, после десятков звонков и нескольких неудачных попыток я наконец-то уговорил маму поужинать со мной сегодня вечером. Нужно расставить все по местам. Если и эта встреча пойдет псу под хвост, мир перевернется дважды за день.

«Спасибо, на сегодня достаточно и одного эмоционального потрясения».

Я очень долго стоял под холодным душем, затем надел джинсы и полусапоги, рубашку на пуговицах и кожаную куртку. Правило в доме Маршей гласило, что такси придется ждать на задней подъездной дороге. Жалованье обещали приличное, так что, вероятно, стоило подумать о покупке машины, но, черт… Смогу ли я сохранить эту работу? Спускаясь вниз, я за каждым углом ожидал наткнуться на Сайласа, и живот сводило от предвкушения. Или от страха. А может, и того и другого.

«Учитывая, как давно я здесь живу».

И все же мысль о столь скорой смене работы вызывала неприятный привкус во рту. Нужно оставаться профессионалом, а не сбегать из-за симпатичной мордашки.

«Да уж, Сайлас «симпатичный», – усмехнулся я про себя. – А Джейсон Момоа лишь «слегка привлекателен».

Я фыркнул и немного пришел в себя. Вызванное Сайласом потрясение проходило. И пока «Убер» вез меня через озеро Вашингтон в город, живот скрутило от нервного напряжения. Вся эта суматоха с переездом и новой работой не оставила даже времени, чтобы осознать – мама действительно согласилась со мной встретиться.

Я заказал столик в итальянском ресторане неподалеку от рынка «Пайк-Плейс». Из маленького бистро открывался вид на залив, где в темной воде золотыми огнями светились лодки.

Мама еще не пришла.

Я занял столик на двоих. Сердце колотилось в груди, а пальцы постукивали по телефону, ожидая сообщения, что она передумала. Она уже откладывала и переносила встречу десяток раз, и чем дальше, тем более уязвимым становилось сердце. Почему сегодня должно быть иначе?

Но она все же появилась. Я увидел, как Барбара Кауфман нервно шагала за метрдотелем. Крепко вцепившись в сумочку обеими руками, она держала ее перед собой на манер щита.

Я поднялся на ноги и часто заморгал, когда глаза зажгло от внезапно нахлынувших слез. Я не видел ее почти десять лет. Но, несмотря на прошедшие годы и обстоятельства прошлого, она по-прежнему оставалась моей мамой.

Сейчас ей было уже за шестьдесят – они с отцом не особо со мной торопились. В некогда каштановых волосах преобладали седые пряди. Мама надела брючный костюм из полиэстера; подобные она любила носить еще во времена моего детства. Длинные волосы, большие очки и красная матовая помада. Словно видение прямиком из 1983 года.

«Она прекрасна».

– О, мой мальчик, – воскликнула мама, когда метрдотель ушел. Она бросила сумочку на стол и протянула ко мне руки. – Посмотри на себя. О, Макс…

Я крепко обнял ее, борясь с желанием полностью сдаться. Я не мог доверять материнским объятиям, хотя они и должны быть безопасными и безоговорочными.

Она хмыкнула.

– Столько времени прошло.

«Не по моей воле».

Я пододвинул ей стул, чтобы сесть.

– Но теперь мы здесь, – проговорил я и устроился напротив.

– Да, – согласилась она, слабо улыбнувшись.

Семь лет неприятия, боли и одиночества. Я попытался их проглотить. Нужно попробовать еще раз, иначе для чего все это?

– Мама, – проговорил я, взяв ее за руку. – Спасибо, что пришла.

– Я… да. Конечно. – Голос ее задрожал. – Ты такой красивый. Боже, как говорится, просто загляденье. И здоровый. Такой подтянутый и сильный…

– Да, со мной все хорошо, мам.

Она кивнула, натянуто улыбаясь и сдерживая слезы. Наконец, она убрала руку и схватила меню, закрыв им лицо. Плечи ее задрожали.

– Мама…

– Все хорошо. Я в полном порядке, правда.

Через пару минут она прочистила горло, отложила меню и промокнула глаза льняной салфеткой.

– Ты выбрал очень красивое место, – проговорила она, шмыгая носом. – Похоже, неплохо устроился. Ты ведь работаешь в больнице?

– Я на время ушел из отделения «Скорой помощи», – признался я. – Может, и навсегда. Пока не знаю. У меня новая работа.

– Правда?

– Я личный медбрат одного богатого бизнесмена из Белвью.

– Белвью? Билла Гейтса? Он живет вон там, на озере.

Я усмехнулся.

– Если бы мне давали по доллару… Но нет. Кое-кого другого. Хотя и не могу сказать, о ком речь, иначе меня засудят по полной.

– Звучит важно, кем бы он ни был, – проговорила мама. – Это просто замечательно. Я рада, что у тебя все в порядке.

Я покрутил в пальцах стакан с водой.

– Так было не всегда.

– Я знаю, и я…

Но прежде чем момент стал напряженным, нас прервал официант. Он подошел, чтобы принять заказ на напитки.

– Содовую с лаймом, – сказал я парню.

Мама взглянула на карту вин широко раскрытыми глазами.

– Так ты не выпьешь? Мне тоже не стоит?

– Заказывай, что хочешь.

– Бокал домашнего каберне, – попросила она официанта. Потом обратилась ко мне: – Ты на дежурстве? В этом причина?

Все, чего пока не знала мама, тяжестью повисло в воздухе между нами. Я говорил медленно, понимая, что каждое сказанное слово для нее подобно пощечине.

– Я не пью, потому что я – исцеляющийся наркоман и предпочитаю сохранять ясную голову.

– Исцеляющийся. – Она сделала глоток из стакана с водой. – Да, кажется, твоя сестра упоминала…

Слова повисли в воздухе. Мама выглядела так, словно ее признали виновной и допрашивали на слушаниях в Конгрессе. Я вовсе не хотел причинять ей боль, но обещал себе быть честным.

– Да, – мрачно улыбнулся я. – Когда тебя вы- гоняют из дома и семьи, это не так весело, как кажется.

– Господи, Макс, не шути. – Она со стуком поставила на стол стакан с водой. – Я знала, что будет нелегко. Тогда все случилось так быстро, и я… не принимала в расчет всю картину. И не осознавала, чем для тебя это может обернуться. Случившееся меня потрясло. Ты и тот мальчик… А потом ты ушел. И вот уже семь лет пролетели, будто миг. И теперь мы здесь.

Она беспомощно пожала плечами, словно бы это все объясняло.

Я поерзал на стуле, удивляясь, как люди способны оправдать что угодно, порой даже не пытаясь признать свою неправоту. Во мне вскипели гнев и боль, в любой момент готовые вырваться наружу. Вернулся официант, принеся заказанную содовую и бокал вина для мамы. Я сделал большой глоток, чтобы остыть.

– Я здесь не для того, чтобы искать виноватых или копаться в старых ранах, – проговорил я через минуту, больше для себя, чем для нее. – Но я не собираюсь лгать или что-то приукрашивать. Мне пришлось нелегко. Чертовски тяжело. Мне эти семь лет не показались мигом. А последствия… Просто я каждый день боролся, чтобы выжить.

– Перестань. Пожалуйста. Не думаю, что мне хочется знать остальное, – почти прошептала мама. – Думаю, это меня погубит. – Она промокнула глаза под очками салфеткой и посмотрела на меня. – Но теперь-то все в порядке? Тебе лучше?

Я подвигал челюстью из стороны в сторону. Потом, наконец, кивнул.

– Ага. Мне уже лучше.

– Замечательно.

– Нет, не замечательно, – отрезал я. – Я семь лет прожил без семьи. Я заслуживаю быть с вами, но умолять не стану. Да и не должен. – Я на миг закусил щеку изнутри. – Ребенок не должен просить о родительской любви.

Она быстро кивнула.

– Ты прав. Я скучала по тебе. Очень сильно. И Моррис с Рэйчел тоже. Но ты ведь говорил с ними?

Я кивнул. Брат был старше меня на двенадцать лет, сестра – на четырнадцать. Я же, по словам мамы, оказался «счастливой случайностью». Хотя Моррис и шутил, что так она просто называла «ошибку». Из-за разницы в возрасте мы никогда не были близки. Нас разделяли и время, и расстояние. Моррис жил на Манхэттене, а Рэйчел – в Северной Каролине. На протяжении этих лет я порой общался с ними. Обычно, чтобы попросить денег, когда жил на улице.

– Мы переписываемся время от времени. Но уже давно не общались, – признался я. – Как они?

– Очень хорошо, – проговорила мама. – Моррис работает в большом банке на Манхэттене. Рэйчел только что назначили редактором журнала. Оба состоят в браке, думаю, ты знаешь. Близнецам Рэйчел сейчас шесть лет, а Эми, дочке Морриса, – два. – Она закашлялась и отхлебнула вина. – А как же ты? Есть кто-нибудь значимый?

– На данный момент нет.

Сайлас Марш попытался вторгнуться в мои мысли, но я тут же вышвырнул его обратно.

Мама, улыбнувшись через силу, проговорила:

– Помню, во втором классе ты сказал мне, что выйдешь замуж за Брайана Роббинса. Ведь твоя подружка Холли собралась за мальчика по имени Джастин. Поэтому ты решил выйти за Брайана.

– Я не помню.

– А я никогда не забуду.

Воцарилась звенящая тишина.

Мама взяла меню, потом снова его отложила.

– Я пытаюсь, Макс.

– Я знаю, мам. Но… – я вздохнул. – Папа знает, что ты здесь?

– Да, – проговорила она. – Я ему сказала.

– И?

– Он передал тебе привет.

– Угу, – буркнул я, крутя в пальцах вилку. – Мило с его стороны.

– Он тоже пытается.

– Каким образом? Он хоть представляет себе, что значит быть отвергнутым самыми близкими людьми на свете? Теми, кто в принципе не мог повернуться к тебе спиной?

– Мы… мы не знали, что ты…

– Гей? – спросил я. – Ты даже не можешь произнести это слово.

Мама тяжело сглотнула и разгладила салфетку.

– Твой отец… сейчас он не такой непреклонный. Думаю, он понимает, что перегнул палку, хотя и не признается в этом.

Я откинулся на спинку стула.

– Папа перегнул палку, и поэтому мне пришлось ютиться в заброшенной, кишащей тараканами лачуге вместо того, чтобы окончить среднюю школу.

– Макс, прошу тебя…

Ее глаза наполнились слезами, а я почувствовал себя полным дерьмом. А ведь я даже не сказал ей, как полтора месяца зарабатывал на жизнь, пока Карл меня не подобрал.

– Поговори с ним за меня, – попросил я после напряженного молчания. – Просто поговори.

– Ладно.

– Ладно. А что дальше? Недостаточно просто сообщить, что я в городе. Ты должна вступиться за меня, мама.

Она решительно кивнула и промокнула глаза.

– Конечно. Я обещаю. Но, Макс, ты же его знаешь. Он старомодный. И, сказать по правде, я тоже. Я люблю тебя, но и мне нелегко.

– Я люблю тебя, но… – пробормотал я, криво усмехнувшись. – Как я мечтал услышать эти слова!

– Макс, прошу, постарайся понять. Когда мать держит на руках ребенка, она представляет, что хотела бы для него в жизни. И никогда не думает…

– Что в конце концов вышвырнет ребенка из дома из-за того, над чем он не властен?

Она поджала губы и слегка пожала плечами.

Я изумленно уставился на нее.

– Ты ведь понимаешь, что подобное не выбирают? У меня каштановые волосы, карие глаза, и я гей. Все едино.

Она украдкой взглянула на других посетителей.

– Пожалуйста, говори тише. У тебя был выбор. Не стоило тащить того мальчика в дом. Выставлять напоказ…

Я раздраженно взглянул на нее.

– Выставлять напоказ? Мы прятались несколько недель. Я скрывался много лет.

– Ты мог просто нам рассказать. Если бы мы спокойно поговорили, случившееся не стало бы таким потрясением…

Под столом я крепко стиснул льняную салфетку. Появился официант, чтобы принять наш заказ.

Мама попросила лингвини с морепродуктами, а я пробормотал название первого попавшегося в меню блюда. Когда парень ушел, я сделал очередной большой, бодрящий глоток холодной воды.

– Не стоит ворошить прошлое, – проговорил я. – Дело сделано. Я позвал тебя сюда, чтоб извиниться. Я не хотел причинять вам с папой боль. И я тебя прощаю. Даже если ты об этом не просишь. Это часть процесса исцеления. Для меня. Вот почему я здесь, независимо от того, что будет дальше.

– Конечно. Я понимаю. Спасибо.

Ну, не та эмоционально-трогательная реакция, на которую я надеялся. Но с прощением всегда так. Реакция не имеет значения. Ты либо прощаешь, либо нет. Я должен попытаться, иначе никогда не излечусь от прошлого.

– А насчет папы, – напряженно произнес я. – Скажи, пусть мне позвонит. Начнем с этого.

– Да, думаю, так будет правильно.

Я снова стиснул в руках салфетку.

– Я хочу, чтобы мы стали семьей, но Богом клянусь, мам, я слишком далеко зашел и многое восстановил в своей жизни. И не позволю снова все разрушить. Мне бы не хотелось выдвигать требований, но боюсь, что придется. Просто чтобы сохранить себя. Так вот. Он позвонит мне. – Я проглотил застрявший ком в горле и часто заморгал. – Мне нужно знать, что есть надежда.

– Да, хорошо. – Она осторожно потянулась через стол и взяла меня за руку. – Хорошо, я ему скажу. Сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо.

Она сжала мою руку и откинулась на спинку стула, испустив что-то вроде вздоха облегчения. Самая трудная часть осталась позади. Я не закатывал истерик, не устраивал сцен. Я не рыдал, хоть и хотелось.

– А теперь, – проговорила она, аккуратно раскладывая салфетку на коленях. – Расскажи мне еще об этой новой работе.

ГЛАВА 6

Сайлас

Поздним воскресным утром дел выдалось много.

Вчера я рассказал отцу о своих опасениях. Насчет того, что в маленькие городки поставляется слишком много лекарств. Как я и думал, он велел не глупить. Маркетинговые стратегии Стивена Милтона казались абсолютно прозрачными, иначе Управление по контролю за медикаментами уже давно бы в нас вцепилось.

«Но что мы сообщали им?» – задумался я, но промолчал.

Лишь покивал головой, выражая согласие, как примерный слуга. Но не отменил данное Сильвии распоряжение о сборе данных.

Внизу, в семейной гостиной, Эдди снова читал, сидя у незажженного камина. Сегодня он надел костюм, водительскую кепку и носки с разноцветными ромбами, натянув их до колен. Я чуть улыбнулся. Вокруг меня мог рушиться мир, но, по крайней мере, чувства к Эдди оставались неизменными. Вот бы и все остальное было так же просто.

Я хотел уже войти в комнату, но резко нырнул за угол и прижался к стене. Мимо прошел Макс Кауфман в рабочей форме. Вероятно, направлялся к отцу.

– Привет, – поздоровался он, останавливаясь перед Эдди. – Кажется, мы не встречались. Я Макс.

Внутри все сжалось. Наверное, Сезар предупреждал новичков об Эдди. Только вот люди не всегда обращались с ним так, как брат того заслуживал.

– В самом деле, любезный, – проговорил Эдди, мимоходом взглянув на Макса, а затем снова уткнувшись в книгу. – Не правда ли, чудесное утро? Прекрасное.

Макс немного помолчал, разглядывая наряд Эдди и зажатую в зубах незажженную трубку.

– Так и есть, – ответил он. – Позвольте спросить, что вы читаете?

– Диккенса, старина. Диккенса. – Эдди повернул книгу так, чтобы Макс смог увидеть обложку. – «Дэвида Копперфилда».

– Я бы сказал, ярчайшее его творение, – проговорил Макс, присаживаясь на краешек дивана, чуть в стороне от Эдди, чтобы того не смущать.

– Браво, – поддержал мой брат. – Целиком и полностью согласен. Хотя есть те, кто в ранг шедевра возводит «Повесть о двух городах» или «Большие надежды». На что я скажу: полная чушь.

– Чушь, – согласился Макс. – «Дэвид Копперфилд» – чистый Диккенс. Я восхищаюсь тем, что в именах его персонажей заложены личностные черты.

– И снова браво! Вы абсолютно правы. Урия Хипп и в самом деле звучит весьма отвратительно.

– Или Мэрдстон. И Баркис[12]. Идеальное имя. Он ведь словно милая дворняжка, преданная Пегготи.

К моему полному изумлению, Эдди протянул Максу руку.

– Мое старое сердце греет мысль о знакомстве с истинным знатоком Диккенса. Как ваше имя, сэр?

– Макс Кауфман.

– Эдди Марш.

– Очень приятно, Эдди, – проговорил Макс. – Но вы должны меня извинить. Опаздываю на работу.

– Конечно-конечно. Не смею вас задерживать.

Эдди вновь вернулся к книге, отбросив все узы и чувства, словно бы их никогда не существовало. Я пристально следил за лицом Макса, пытаясь уловить малейшие признаки насмешки, но он улыбался искренне. И светившееся в глазах тепло было настоящим.

Макс вышел из комнаты, а я привалился к стене.

«Он медбрат. Только и всего. Вот почему он нашел общий язык с Эдди».

Но за эти годы я перевидал множество медицинских работников. Они приходили и уходили, и мало кто так быстро и легко сходился с Эдди. Словно было совершенно нормально обсуждать «Дэвида Копперфилда», вставляя в речь словечки из старомодного сленга.

В заднем кармане джинсов пискнул телефон, извещая, что пришло сообщение.

Приедешь сегодня домой?

Я уставился на эти слова, раздраженный тем, как быстро испарились короткие драгоценные мгновения счастья.

Пальцы зависли над клавиатурой, чтобы ответить «Да». Теперь, когда отцу стало лучше, я решил вернуться в свой пентхаус в городе.

Я с трудом заставил себя приехать, а теперь не хотел уезжать.

«Отрекаясь от себя, мы становимся сильнее, – напомнил тренер Браун. – В воздержании наша сила. Не поддаваясь похоти и низменным желаниям тела, мы сохраняем ясность мысли».

Я оттолкнулся от стены, усмехнувшись нахлынувшим воспоминаниям. Я не испытывал ни похоти, ни низменных желаний. Внутри была лишь пустота. И холод. Волны жара, охватившие меня вчера в присутствии Макса, ничего не значили. Просто слабость. Подобное не повторится. И сегодня вечером я возвращаюсь в город.

Я сунул телефон в карман, так и не ответив на сообщение.

День выдался достаточно теплым, и через несколько часов я неспешно обедал во внутреннем дворике. Не торопясь проведать отца.

«Почему? Потому что Макс все еще на дежурстве?»

Я раздраженно отбросил салфетку. Какого черта все мои мысли и действия напрямую связаны с гребаным Максом Кауфманом? Это мой дом. И я не собираюсь ограничивать свои передвижения из-за какого-то… парня.

Но я не пошел наверх. Не слишком задумываясь о причинах, я понимал, что в присутствии отца нам с Максом безопасней не находиться в одной комнате.

Я побрел в гостиную. Эдди ушел с Марджори. В доме стояла тишина.

Я сел за пианино и откинул крышку. Надо мной, улыбаясь, висел мамин портрет.

Боже, как я по ней скучал. Не стоило в этом признаваться; скорбь нужно держать в хранилище. По словам тренера Брауна, мамина любовь лишь подогревала мою слабость. Смягчала. А настоящий мужчина просто не мог быть мягким.

Я положил руки на клавиши. Из-под пальцев заструилась «Павана на смерь инфанты» Равеля. Одна из маминых любимых. Я не играл ее с тех пор, как мама умерла.

Без ведома отца в колледже я брал уроки игры на пианино. Профессора сразу же хотели выбить для меня стипендию в Йельскую школу музыки и записать на все мало-мальски значимые курсы, но отец бы просто взбесился.

Так что я играл лишь по субботам для Эдди.

Не особенно сложный, напев оказался мелодичным и весьма навязчивым. Я закрыл глаза и потерялся в сплетении звуков. Вернулся назад, в то время, когда мама еще не умерла. До того, как холод и лед выжгли меня изнутри, а побои и разряды тока внушили, что я ничего не стою.

Когда последняя нота рассеялась, тепло музыки исчезло, и кровь моя снова заледенела. Даже не открывая глаз, я почувствовал, что уже не один.

– Боже, потрясающе, – тихо проговорил Макс. Он стоял возле двери с северной стороны, ведущей на кухню. – Я не хотел подслушивать, – извинился он в ответ на мой холодный взгляд.

– Чем ты занимаешься? – спросил я. – А как же дежурство?

– Обеденный перерыв, – пояснил он. – Ты здорово играешь. Черт, больше, чем здорово. Как профессионал. Ты играл всю жизнь?

– Служащие Марша обычно не задают членам семьи таких личных вопросов.

Макс криво усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Думаю, мы знаем друг о друге больше, чем просто служащий и работодатель.

Я раздраженно взглянул на него.

– Это угроза?

Он вздохнул и вошел в комнату, присел на подлокотник дивана, как прежде, с Эдди.

– Просто указал на очевидное.

– Повторю еще раз, чтоб все стало ясно и очевидно… То, что мы обсуждали прежде, должно остаться между нами.

– Так и будет, – согласился Макс. – Я же поклялся.

Я пробежал пальцами по клавишам пианино.

– Не люблю полагаться на других.

«Преуменьшение века».

– Я заметил, – проговорил Макс с легкой усмешкой. – Как называлась та музыка?

– «Pavane pour une Infante défunte», – сказал я. – Равель.

– Что это значит?

– Танец для мертвой принцессы. – Я указал головой на мамин портрет. – Ее любимая, хотя мама не болела и не грустила. Ей просто нравилось, как звучит мелодия, вот и все.

– Красавица, – проговорил Макс. – Сожалею о твоей потере. – Я резко взглянул на него. – Сезар сказал, что она умерла несколько лет назад, – пояснил Макс.

– Что еще сказал Сезар?

«Аляска? Сезар рассказал ему об Аляске?»

– Да почти ничего, – ответил Макс. – Лишь объяснил, что у твоего отца нет жены, которая могла бы помочь за ним ухаживать.

– Да, папа больше не женился. И уже не женится. Невзирая на склероз.

– Он любил ее.

– Думаю, да. И когда ее не стало, в нем тоже что-то умерло. В маме была доброта. И умение сострадать. Она забрала все это с собой. – Я махнул рукой. – Не обращай внимания.

«Боже. Что такого в этом парне? Почему я болтаю без умолку?»

– Ладно, – проговорил Макс, закрывая тему. В нем тоже жили добро и сострадание. Он кивнул на пианино. – Когда ты научился играть?

– Еще в детстве, – пояснил я. – Уже не помню, как учился. Как-то само получилось. Мама сказала, что я с этим родился.

– А ты не хочешь выступать на сцене?

– Я исполнительный директор «Марш Фармасьютиклс». В один прекрасный день возглавлю фирму.

– Ты не ответил на вопрос.

Я склонил голову набок.

– Ты всегда так прямолинеен?

Макс пожал плечами.

– Жизнь слишком коротка, чтоб играть в игры. А вообще… Я много лет обманывал сам себя, не признавал, каков же я на самом деле. Когда я завязал, то ввел для себя некое правило. Я не лгу сам и не приемлю чужую ложь. И, самое главное, не стану обманывать себя.

Меня охватила зависть. Стать настолько свободным…

Я выпрямился.

– У меня есть обязанности в семейной фирме. И нет времени на праздные глупости вроде игры на пианино.

– Очень жаль, – проговорил он, усмехаясь. – Подожди, сколько тебе лет?

– Двадцать четыре. А что?

– Точно? Никто из моих знакомых парней двадцати четырех лет не стал бы употреблять слова «праздные глупости».

– Ну, выпускник Йеля вполне мог так сказать, – возразил я, не в силах сдержать улыбку.

Макс громко, хрипло рассмеялся и махнул рукой.

– О, простите, мистер Йель. Беру свои слова обратно.

Я усмехнулся, и внутри скрипнули шестеренки, насквозь проржавевшие и покрытые льдом.

– И все равно, играешь ты мастерски, – проговорил Макс. – Я бы тоже так хотел. В детстве я брал уроки, да что толку.

– Великий Макс чего-то не умеет?

Он удивленно поднял брови.

– Великий Макс?

– Медбрат «Скорой помощи», наставник Анонимных наркоманов, который начал ухаживать за тираном и наладил связь с моим братом. – Я недоуменно уставился на него. – Вообще-то, я пытался тебя похвалить.

– Само собой. – Он начал смеяться, потом нахмурился. – Постой, а как ты узнал, что я познакомился с Эдди?

– Подслушивал.

– И тебе это не понравилось.

– Само собой.

Он снова рассмеялся, широко раскрыв рот, обнажив идеальные белые зубы.

– Осторожней, Сайлас, – проговорил Макс, – а то весь мир узнает, что у тебя есть чувство юмора. И ширма не поможет.

Я напрягся.

– Ширма?

– Ага. Люди могут понять, что ты все же смертный из плоти и крови, а не промышленный полубог.

«Если бы все так и было».

Я поймал его взгляд, и лицо Макса смягчилось, будто бы он ощутил тоску, что скрывалась в моих мыслях. Готов поклясться, этот парень читал меня, как раскрытую книгу. Я попытался вернуть лицу безучастное выражение. Немного помолчав, он кивнул в сторону пианино.

– Ты правда никогда не думал выступать?

– Где? В зале ожидания аэропорта? Или в супермаркете?

– В Карнеги-холле? – предложил Макс. А когда я усмехнулся, продолжил: – Смейся сколько хочешь, но играешь ты отлично.

– На это нет времени. А есть обязательства. Перед отцом. Перед Эдди.

– Кстати, у тебя потрясающий брат.

– Да, хотя не все так думают.

– Ты о ком? Скажи, я надеру ему задницу.

«Боже, Макс, не говори так. Звучит чертовски здорово».

Я прочистил горло.

– Ну, о папе, к примеру.

Макс нахмурился и сполз на диванные подушки, положил руки на бедра.

– Да уж, я не понаслышке знаком с отцовским неприятием. – Он склонил голову набок. – Ты это и так знаешь.

Мне больше не хотелось говорить ни о том вечере в машине, ни вообще о чем-то личном. Это лишь еще больше нас сблизит, сильнее, чем сейчас. А я не мог подобного допустить. Но он заговорил о защите Эдди… Так что, если бы он попросил даже миллион долларов, я бы без вопросов выписал чек.

– Как дела с родными?

Макс слабо улыбнулся.

– На все нужно время.

Я кивнул.

– Прости за ту сцену в шкафу.

– Ты серьезно?

– Да. Неужели так трудно поверить?

– Полубоги не извиняются, – улыбаясь, поддразнил Макс. – Теперь ширма и впрямь не поможет.

– Перестань, – я резко захлопнул крышку пианино и встал. – Нет у меня никакой ширмы.

Макс тоже поднялся.

– Эй, я пошутил.

– У меня нет времени на шутки. Перед возвращением в город нужно повидаться с папой. Он проснулся?

– О, так ты здесь… не останешься? – спросил Макс, и разочарование, так явно прозвучавшее в его словах, повисло между нами, словно открытая дверь.

«Он хочет, чтобы я остался?»

Я захлопнул и эту дверь.

– Какая тебе разница, куда я поеду?

Макс решительно встретил мой взгляд.

– Полагаю, без разницы, – ответил он. – А что касается предыдущего вопроса… Когда я видел его в последний раз, твой отец не спал. Я вколол ему двадцать пять миллиграммов Орвейла, который снижает активность болезни, но имеет довольно значительный побочный эффект…

Я замахал на него руками.

– Стой! Мне не нужен медицинский отчет.

– Я всего лишь служащий. – Макс скрестил руки на груди. – Все строго профессионально. Разве ты не этого хочешь?

– Я хочу… – Я замолчал; незаконченная фраза повисла в воздухе. Все, чего я хотел, было заперто в хранилище.

– Друзья, Сайлас, – проговорил Макс в наступившей тишине. – Мы могли бы стать друзьями. Мы делились друг с другом слишком личным. Было бы странно даже не попытаться подружиться.

Я нерешительно взглянул на него. Макс вновь спокойно улыбался, прощая мою холодность.

От улыбки его темные глаза потеплели. Слишком хорошо было бы остаться в их отражении.

И слишком опасно.

«Искушение – это игра самого дьявола, – говорил тренер Браун. – И единственный способ победить его – вовсе не играть».

– У меня достаточно друзей.

Не оглядываясь, я быстро вышел из комнаты. И с каждым шагом вверх по лестнице, отдаляющим меня от Макса, чувствовал, как тяжелеет тело, словно наливаясь свинцом. Добравшись до комнат отца, я прислонился лбом к двери. Сказанные Максом слова проплывали перед мысленным взором, будто кто-то начертал их прямо в воздухе.

«Я много лет обманывал сам себя, не признавал, каков же я на самом деле».

Я крепко зажмурился. Это не обо мне. Все, что я выстрадал на Аляске, не могло пройти впустую.

Боже, я чуть не умер…

Я вытащил телефон, чтобы ответить на полученное раньше сообщение: Приедешь сегодня домой?

Ждал отправки автоматически сформированный ответ «да».

Пока нет. Через пару дней, – напечатал я.

Ответ пришел почти сразу.

Почему?

Не ответив, я убрал телефон. Просто ответа у меня не было.

ГЛАВА 7

Макс

Сайлас вновь отвернулся от меня. Второй раз за два дня.

«Это называется намек. Пора бы понять».

Я шел обедать, когда услышал звуки пианино. Музыка казалась навязчивой, но мелодичной. Она звучала в одной из десятка гостиных, имевшихся в поместье Марша. Сперва я решил, что слышу аудиозапись пианиста-профессионала. И с трудом поверил глазам, когда, выглянув из-за угла, увидел сидящего за пианино Сайласа. И дважды моргнул: парень выглядел совсем иначе. Музыка смягчила черты бесстрастно-совершенного лица, а изящные руки с длинными пальцами струились по клавишам, как вода.

Наверное, стоило тихо уйти. Но меня всегда восхищали людские способности виртуозно играть на музыкальных инструментах. Надо быть гением, считал я, чтобы так легко говорить на языке музыки.

Я глаз не мог отвести.

И не стоило меня в этом винить. Я дразнил его полубогом, но, черт возьми, Сайлас Марш и в самом деле был потрясающе красив. Подобные парни встречаются лишь в журналах, рекламируя дорогущие автомобили, одежду и парфюм.

К тому же в нем чувствовался ум. И талант. Он даже умел шутить, когда хотел. Но во всем этом ощущалось нечто ледяное. Как только я решил, что мы стали на шаг ближе, он резко отстранился, бездушный, как всегда. Почему меня это взволновало? Я напоминал себе малыша, который то и дело кладет руку на плиту, надеясь, что в этот раз она не обожжется.

«Я не обжегся. Лишь замерз».

Мое дежурство на следующий день начиналось только в три часа дня. И я решил выбраться в город. Нужно прикупить одежды, может, прихватить книжку…

«И вдруг я хоть ненадолго смогу перестать думать о Сайласе».

Проведя много лет за разговорами о наркозависимости на оздоровительных собраниях, я понял: не смогу почувствовать, что и в самом деле честен в отношении чего-либо, пока не расскажу кому-нибудь об этом. Так что я принял душ, надел обычную форму – джинсы, футболку, кожаную куртку. И прежде чем выйти, я позвонил Дарлин.

В Сан-Франциско я стал наставником жизнерадостной танцовщицы, избавлявшейся от пристрастия к наркотикам. По крайней мере, так предполагалось. Но Дарлин Монтгомери невозможно было не любить, и наши отношения мгновенно переросли в глубокую дружбу.

– Максимилиан! – воскликнула она, ответив после первого же звонка. – Я так счастлива слышать твой голос. Точнее, буду, как только ты что-нибудь скажешь.

Я рассмеялся.

– Привет, Дар. Как дела?

– Просто класс, – проговорила она. – А ты чем занимаешься?

– Меряю шагами комнату в огромном особняке, переживаю жизненный кризис. Все как обычно.

– Черт, звучит серьезно.

– Сначала расскажи о себе.

Несколько минут мы проболтали о последнем танцевальном концерте и о том, что она до сих пор в завязке, хотя прошло уже два года.

– Я так тобой горжусь, – признался я.

– Ну, ты в этом сыграл не последнюю роль, – напомнила Дарлин. – Порой, если денек выдается и правда паршивым, я просто вспоминаю, как ты ждал меня на автобусной станции в тот день, когда я приехала в Сан-Франциско. И мне сразу становится легче.

– Спасибо, Дарлин, – пробормотал я и часто заморгал. – Мне нужно было это услышать.

– Что случилось? – спросила она, и в голосе ее послышалось беспокойство. – И что за кризис? Ты в порядке? Проблемы с мальчиком?

– Ну, не совсем. Что-то вроде. Да.

– Выкладывай.

Я прислонился к окну и бросил взгляд вниз, на сад, что в сияющем свете солнца казался бело-зеленым. Я рассказал, как мы познакомились с Сайласом и о том, что по воле случая оказались под одной крышей. Опустил лишь его фамилию и детали семейного бизнеса.

– Итак, давай проясним, – проговорила Дарлин. – Ты живешь в Аббатстве Даунтон, а миллиардер, встреченный на собрании Анонимных наркоманов, находится рядом и тебя терзает. Вполне правдоподобно.

– Что, перебор? – спросил я. – Если кто-то на вечеринке спросит, чем я занимаюсь, стоит все упростить?

– Нет, приукрасить. Скажи, что работаешь на Билла Гейтса. – Дарлин вздохнула. – Боже, Макс…

– Нет, – посмеиваясь, произнес я. – В окрестностях Сиэтла есть и другие миллиардеры.

– Скажи-ка, этот Сайлас… хоть симпатичный?

– Ну… не урод. Вообще-то, он чертовски красив. Без шуток. Черт, я назвал его полубогом. Прямо в лицо.

– Серьезно?

– Промышленным полубогом, хотя имел в виду настоящего.

– Думаешь, он гей? Би? Просто любопытный? Или любит эксперименты?

– Не знаю, но иногда он так на меня смотрит, что я готов поклясться… – Я уставился в пустой белый потолок. – Да нет. Просто выдаю желаемое за действительное.

– Может, и нет, – протянула Дарлин. – Вдруг он просто сдерживается.

– Вполне возможно, – проговорил я. – Боже, да он весь застывший, замкнутый, неприступный. И, честно говоря, просто придурок. Хотя, надо признать, он думал, что история, рассказанная им на собрании Анонимных наркоманов, так и останется в стенах той комнаты. А она маячит перед глазами в собственном доме. – Я махнул рукой. – В любом случае, это просто увлечение; он очень сексуальный. Так что переживу.

– Ну, если ты так говоришь, – с сомнением протянула Дарлин. – Но ты не кажешься счастливым. И от этого мне грустно. Уверен, что все в порядке?

Я улыбнулся в трубку.

– Знаешь, я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. А что еще? Как дела с предками?

– Пройденная локация: ужин с мамой.

Дарлин издала какой-то звук, а я представил, как она резко подскочила и отвела с лица длинные темные волосы.

– Черт, она наконец-то появилась? И что? Как все прошло?

– Нормально, – проговорил я. – Не так хорошо, как хотелось бы, но и неудачной я бы встречу не назвал. Она попыталась объяснить семь лет отчуждения тем, что «все случилось так быстро».

– А твой отец?

– Она хотела с ним поговорить. Я сказал, что он должен мне позвонить. Я умолять не стану, – я почувствовал ком в горле и закашлялся, но Дарлин все поняла.

– Ох, милый, – проговорила она. – Ты невероятный и удивительный. И если кто-то этого не понимает, будь то хоть сам полубог, клянусь, он ни черта не стоит. Правда. Знаю, что мои слова не помогут, но…

– Я буду иметь их в виду.

– Как бы я хотела тебя сейчас обнять.

– Я тоже. Но, черт возьми, ты не хуже Опры можешь заставить людей плакать. – Я тяжело вздохнул. – Как дела с адвокатом Сократом?

Дарлин жила в доме Викторианской эпохи по соседству с отцом-одиночкой, боровшимся за опеку над маленькой дочкой. В типичной для себя манере Дарлин прикипела сердцем и душой к ним обоим.

– Тебе лучше не знать, – пробормотала она.

– Потому что ты безумно счастлива? – спросил я. – Об этом я точно хочу знать. Мне никогда не станет хуже от твоего счастья.

– Да, Макс, – призналась она. – Знать, что ты нашел подходящего для себя человека… Ничто не может быть лучше, в буквальном смысле.

Я прислонился лбом к стеклу.

– Я не такой, как ты, Дар. Я бы тоже хотел попробовать. Но сколько раз мне разобьют сердце прежде, чем я сдамся?

– Шестнадцать, – проговорила Дарлин.

Из меня вырвался смешок.

– Повтори еще раз.

– Прежде чем все станет по-настоящему плохо, тебе могут растоптать сердце шестнадцать раз.

– Серьезно?

– Ага. Это наука. Итак, а у тебя… сколько? Три?

– Настоящих три. Трэвис, смерть Карла, родители.

– По моим подсчетам, осталось еще тринадцать. И только тогда стоит бояться поскользнуться.

– А за сколько идет полубог?

– За пять, – авторитетно заявила она. – Так что осторожней с этим парнем.

Я рассмеялся, хотя при мысли о том, что Сайлас окажется в списке потенциальных разбивателей сердец, у меня екнуло в груди.

– С математикой не поспоришь, так ведь?

– Не я создаю правила науки.

Я засмеялся еще громче.

– Ну, кажется, я свое дело сделала, – проговорила она. – Черт, опаздываю на репетицию. Мне нужно идти, но только если ты и правда в порядке. Я могу ее отменить. Или сказать, что опоздаю?

– Ни за что. Иди. Они же не смогут начать без тебя.

– Ладно. Я люблю тебя, Максимилиан. Будь осторожен и позвони мне на днях.

– Конечно. Я тоже тебя люблю.

Я повесил трубку и улыбнулся про себя. Если с отцом ничего не выйдет, у меня есть Дарлин. И Даниэль. И Малькольм. Друзья, которых я люблю. И я им тоже дорог. Я хотел бы воссоединиться с кровными родственниками. Но у меня есть и другая семья. Друзья, которые принимают меня таким, каков я на самом деле.

* * *

Я направился в кухню. Как обычно, там находилась Рамона с тремя помощниками. Мне нравилось, что она обходилась со мной по-матерински ласково. И, кажется, единственная из всех служащих не боялась Маршей. Сезар говорил, что она проработала в семье почти тридцать лет, и наняла ее сама миссис Марш.

– Доброе утро, Макс, – с улыбкой проговори- ла она. – Как устроился? Запомнил, где что находится?

– Спасибо, более-менее, – произнес я. – Вчера я заблудился всего десять раз. Надеюсь, сегодня получится вполовину меньше.

Она рассмеялась.

– Ну, если снова потеряешься, меня ты всегда сможешь найти прямо здесь. Если что-то будет нужно, только скажи.

– Спасибо.

– Какие на сегодня планы?

– Хочу съездить в город, пока не началась смена. Вам что-нибудь привезти?

– Какой же ты милый. Нет, спасибо, ничего не нужно.

В кухню вошел Сайлас Марш. В строгом твидовом костюме, жилете и шелковом галстуке медного цвета. Золотистые волосы все еще не просохли после душа.

– Рамона, мне нужно… – заметив меня, он замолчал, широко раскрыв глаза. На один короткий миг их льдистая синева растаяла, сменившись чем-то более теплым, затем снова замерзла. – Э-э-э… привет.

– Мистер Сайлас, вы знакомы с Максом? – спросила Рамона, окинув нас обоих острым взглядом.

– Да, – ответил он, не глядя на меня. – Где, черт возьми, Джером?

– Сегодня День труда[13], – пояснила Рамона. – У него выходной.

– Черт. Ладно. Я сам поведу машину.

– Макс сказал, что тоже собирался в город, – проговорила Рамона. – Может, подвезете его?

Сайлас протянул руку, чтобы взять яблоко из стоявшей на столе стеклянной вазы. Но, услышав слова Рамоны, замер.

Я почувствовал, как он сверлит мне взглядом затылок.

– Нет, не стоит. Я вызову «Убер».

Сайлас взглянул на Рамону. Казалось, она приглядывала за всем и сразу, но при этом умудрялась ничего не упускать.

– Я тебя отвезу, – бросил Сайлас. – Выезжаю прямо сейчас. Ты готов?

– Конечно, но не нужно…

– Пошли.

Он вышел, и я последовал за ним. Рамона помахала мне вслед рукой и по-матерински понимающе улыбнулась.

Я догнал Сайласа по дороге. На длинных ногах он стремительно шагал по комнатам, направляясь к гаражу. Так, словно дом горел.

«Не хочет, чтобы кто-то видел, как мы уходим вместе».

– Слушай, если тебе трудно или нет желания…

– Я ведь все равно туда еду. Почему мне должно быть трудно?

– Ну, хотя бы потому, что я тебе не очень нравлюсь.

Он замер возле задней двери, ведущей за пределы поместья.

– Это не так. Я не чувствую к тебе неприязни. Я тебя почти не знаю.

– Ты знаешь гораздо больше многих. – Я поднял руки. – Слушай, все в порядке. Я понимаю. Ты не хочешь дружить, но и воевать нам ни к чему. Судьба и Рамона сговорились, чтобы свести нас вместе…

Сайлас поднял руку, и мы замолчали, услышав в коридоре чьи-то шаги.

Вскоре все стихло, и он бросил на меня тяжелый взгляд.

– Мы не вместе, – проговорил он и толкнул ведущую наружу дверь.

– Боже, это не… Забудь. – Я почувствовал, как вспыхнули щеки.

Я последовал за ним по мощеной дорожке, что вела к дюжине гаражей сбоку от дома. Утро выдалось пасмурным и холодным. Над листьями деревьев, ограждавших подъездную аллею, висела тонкая дымка тумана.

Сайлас нажал кнопку на брелоке, и одна из гаражных дверей открылась. Внутри стоял блестящий черный «Рэндж-Ровер» с серебристой решеткой спереди. Я забрался внутрь. Запахи одеколона, новой кожи и самого Сайласа навеяли воспоминания о вечере после собрания Анонимных наркоманов.

Он сел за руль и какое-то время не двигался.

– Макс…

– Забудь, – проговорил я.

Мускул на его челюсти дернулся, и он вперил взгляд в лежащую перед ним изогнутую подъездную дорожку.

– Прости, – наконец, сказал он. – За тот вечер в машине.

– Ты не заставлял меня говорить под дулом пистолета, – резко бросил я. – И ты уже извинился…

– И снова извиняюсь, – отрезал он. – Слушай, в тот вечер я спросил тебя о личном, и думал, что мы больше никогда не встретимся. Черт, да на том собрании я сам столько всего наговорил, что и представить страшно. И сейчас… – Он досадливо замолчал. – Не понимаю, что с этим делать. Мы знаем друг о друге слишком много личного.

– Да, конечно, Сайлас, – проговорил я. – Ты не хочешь делить секреты с незнакомцем вроде меня. Но мы не сможем запихнуть кота обратно в мешок, так что тебе придется мне довериться.

– Это не… – Он расстроенно поджал губы. – Зачем ты мне рассказал? Я тебя не виню…

– Отлично, спасибо.

– Просто скажи, почему.

– Ты спросил, – пояснил я. – Тебе хотелось знать, что есть надежда.

– И всего-то? Лишь потому, что я спросил?

– Именно. Что в этом непонятного? Я хотел помочь, если смогу. И до сих пор хочу.

Удивление в его глазах разрывало сердце. Как будто ему и в голову не приходило, что кто-то может предложить помощь. Он превратил себя в монолит – богатый, влиятельный, невосприимчивый к боли. И пусть прекрасные черты казались высеченными из камня, в свете раннего утра я видел его человечность. Даже то, что лежало на поверхности, влекло меня физически. А ведь сколько скрывалось внутри. И большую часть он держал взаперти. Но сквозь оболочку то и дело прорывались вспышки боли, словно огни сигнальной ракеты, подающей знаки бедствия с заброшенного острова.

Я повернулся на сиденье лицом к нему.

Он подозрительно взглянул на меня.

– Что?

– Я на минутку стану наставником из группы Анонимных наркоманов и спрошу, как у тебя дела. Потому что никто больше не знает о твоей борьбе с зависимостью, а это важно. Ты готов?

Он издал смешок и отвернулся, почти застенчиво.

– Конечно. Да, готов.

– Как дела, Сайлас?

– Не знаю. Неправильный ответ, да? Я ведь должен знать, как у меня дела.

– Что ж, зато честный, – возразил я. – Если выговоришься, может, станет легче.

– Сомневаюсь. Какой в этом смысл? Прошлое не изменить.

– Верно, – сказал я. – Но сито нужно время от времени крутить, чтобы снизить давление. И прояснить мысли.

С минуту он молчал.

– Я не хочу возвращаться, – наконец проговорил он, потом взглянул на меня. – И снова ворошить старое дерьмо. Никогда.

Я кивнул.

– Однажды я сказал другу, что лучший способ пережить нечто ужасное – это вновь и вновь вспоминать о нем. И тогда оно потеряет силу. Я ошибся.

Сайлас поднял бровь.

– Великий Макс ошибся?

– Бывает, – криво усмехнулся я. – Заметь, нечасто, но бывает.

На губах Сайласа возникла типичная ухмылка. Такая, что появлялась в уголке рта; если не смотреть, то легко пропустить. И намекала, что он может улыбаться во весь рот, но в ближайшее время не станет. Я молча поклялся, что заставлю его широко улыбнуться. Когда-нибудь.

– А как теперь посоветуешь бороться с чем-то ужасным? – спросил Сайлас. Говорил он непринужденно, но что-то в его глазах умоляло об ответе.

– Попробуй просто его отпустить, – проговорил я. – Живи настоящим.

Сайлас покачал головой, обводя взглядом окрестности.

– А если не можешь отпустить? Если уже слишком поздно?

– Так не бывает, – возразил я. – С каждой прожитой минутой есть шанс начать все заново. Я уважаю прошлое, но не живу в нем. Взамен я выбираю настоящее. Здесь и сейчас.

«С тобой…»

Губы Сайласа скривились.

– А если в прошлом нет ничего достойного уважения? Что тогда?

Теперь уже я молча умолял его рассказать, что же с ним случилось. Почему, как порой казалось, он сделан не из плоти и крови, а из затвердевшего бетона.

– Я уважаю, что ты выжил, Сайлас, – мягко произнес я. – И что сейчас ты здесь.

«Со мной…»

Он немного помолчал, затем мрачно улыбнулся.

– Скажи мне, Макс, – проговорил он, нажимая на кнопку зажигания. – А что в этом такого замечательного?

Сайлас не дал мне ответить. Резко завел машину, и рев двигателя заглушил все, что я мог бы сказать. Мастерски управляясь с внедорожником, он на бешеной скорости выехал за пределы поместья. И, предотвращая дальнейшие разговоры, включил новости по радио. Я не стал настаивать.

Через пятнадцать минут он притормозил у обочины перед огромным крытым торговым центром и нажал кнопку аварийной остановки.

– Здесь нормально?

– Да, отлично.

– Я бы подвез тебя обратно, но не знаю, сколько пробуду в офисе.

– Я справлюсь. – Я потянулся к дверце. – Спасибо.

Я неохотно выбрался из машины. На самом деле мне хотелось вновь забраться внутрь и еще с ним поговорить. Задержаться ненадолго в его пространстве. Но не успел я закрыть дверцу, как он окликнул меня по имени.

– Эй, Макс.

Я оперся рукой о дверной проем.

– Да?

– По дороге сюда я думал о твоих словах. О доверии.

– Ты можешь доверять мне, Сайлас. Даже не сомневайся.

Он еще какое-то время смотрел на меня, потом нерешительно протянул руку.

– Ладно. Я принимаю предложение, – ответил он на мой вопросительный взгляд. – Стать друзьями.

– Хорошо.

Я потянулся и взял его за руку. Он крепко сжал ее, потом сильно встряхнул и отпустил.

«Теперь мы друзья. Все же пожали друг другу руки. Скрепили сделку».

– Всего хорошего, – проговорил он.

– Тебе тоже.

Я захлопнул дверцу и проследил, как внедорожник Сайласа скрылся из виду. Влиятельный бизнесмен, который по мановению руки распоряжался миллиардами долларов и полагал, что отношения – всего лишь сделки. Я хотел дружить, а он просил только молчать, сохраняя в тайне его пристрастие к таблеткам. Поэтому он предложил компромисс. Вероятно, не думал, что все по-настоящему.

Сердце наполнила печаль. Чувства к Сайласу сделали меня беззащитным. Обнаженным. Я стоял на другом углу улицы, привалившись к очередному фонарному столбу. Нужно быть крайне осторожным. Просто стать ему другом, ничего больше.

– Ничего больше, – пробормотал я, сожалея, что не могу лишь силой мысли оградить сердце забором из колючей проволоки.

ГЛАВА 8

Макс

Дни сменяли друг друга. Я не видел Сайласа, хоть и чувствовал его присутствие в доме, словно призрака, бродящего по огромным комнатам и коридорам. Легкий запах одеколона. Доносившиеся порой звуки музыки.

Я сосредоточился на работе, заботясь об Эдварде Марше. Мне он казался могучим дубом, сваленным раньше времени и вынужденным весь день валяться в постели. Рассеянный склероз его не пощадил. Ввиду прогрессирующей природы болезни, чаще всего, если ему хотелось сделать больше трех шагов, требовалось инвалидное кресло.

– Вот ты где, милый, – однажды утром проговорила Рамона, протягивая мне тарелку с яйцами Бенедикт и ломтиками авокадо.

– Выглядит потрясающе, – похвалил я.

– Так и должно быть, – сказала она с понимающей улыбкой. – Нужно же позаботиться о любимом медбрате мистера Марша.

Я фыркнул.

– Это вряд ли.

Она подняла брови.

– Ты что, не заметил? Тем, кого он не любит, достаются ночные смены. Он хочет, чтобы ты работал днем, ведь в это время он не спит. Ему нравится твоя компания.

– Точнее, он меня терпит, – проговорил я. – Не думаю, что ему вообще кто-то нравится. И я его не виню. Весь его мир вдруг изменился.

– Верно. Но я здесь уже тридцать лет. Думаешь, я не чувствую, что происходит? Царящее настроение? – Она погладила меня по щеке. – Ты ему нравишься. Он никогда об этом не скажет, но дела это не меняет.

– Ну, вам виднее.

Когда в начале дневной смены я вошел в спальню Эдварда, там царил полумрак. Кто-то задернул шторы, хотя в этот час им полагалось быть открытыми. Я бросил вопросительный взгляд на Дейла, которого сменил. Дейл покачал головой, потом кивнул в сторону Эдварда. Тот смотрел новости по кабельному каналу на огромном плоском экране, висящем напротив кровати.

Его все боялись. Но я-то успел поработать в отделении «Скорой помощи». И мне крики Эдварда Марша казались детской игрой.

– Мистер Марш, – проговорил я, когда Дейл выскользнул из комнаты. – Вы же знаете, что сказал доктор Уэбб. Вам нужен солнечный свет. Витамин D. Он так же важен, как и лекарства.

– Отвали.

«Да. Он явно любит меня больше всех. Это ведь очевидно».

Я спрятал улыбку и потянулся к шторам.

– Простите, сэр, но так велел врач.

– Ты ведь знаешь, что я не дурак. – Он не заикался, хотя сложенные на животе руки дрожали. – Я слаб, как котенок. И лучик солнца не придаст мне сил. Так что можешь закрыть эти чертовы шторы.

– Вам нужно солнце. – Я поправил открытые занавески. – К тому же мы в Сиэтле. Пользуйтесь тем, что есть.

Я обернулся. На лице Эдварда Марша, освещенном залившим комнату солнечным светом, ясно читалась ярость. Когда я не дрогнул под холодным взглядом, он сдался и вернулся к новостям.

Я занялся своими делами, приготовил шприц с Орвейлом, измерил ему давление и температуру. Когда я подошел, чтобы приподнять Эдварда и удобнее устроить на подушках, он указал на экран телевизора.

– Взгляни на это, – проговорил он. – Какой-то педик-актер заявил, что стал жертвой преступления на почве ненависти.

Я замер. Внутри все заледенело, и я чуть не задел головой Эдварда о спинку кровати.

– Преступление на почве ненависти? – фыркнул он. – Чушь собачья. В него просто плеснули выпивкой. Тоже мне преступление. Держу пари, все полная брехня. Он это подстроил, чтобы привлечь внимание. Никто не нападает на гомиков средь бела дня. Уже нет.

Я все еще не двигался. Пребывал в замешательстве, борясь с ощущением, будто меня ударили под дых. Настолько небрежно, мимоходом прозвучали брошенные Эдвардом намеки.

– Что с тобой? – спросил он, вырывая меня из размышлений.

– Ничего.

Его слова причиняли боль, но, если я стану принимать близко к сердцу каждое грубое замечание, то просто не смогу с утра вставать с постели. В обычных обстоятельствах я бы высказался, но в этот момент что-то инстинктивно подсказывало мне молчать. И не только для того, чтобы сохранить работу.

Я взглянул на Эдварда. Он смотрел на меня. Казалось, оценивал холодным, проницательным взглядом, которым надзирал за многомиллиардной империей.

– Ты поклонник этого актера, Максвелл? – спросил Эдвард, и я уловил скрытый в вопросе подтекст.

Но не успел ответить. Или указать на неверно произнесенное имя. Открылась дверь, и появился Роберто, старший медбрат.

– Мистер Марш, пора выйти на свежий воздух и погреться на солнышке, – проговорил он. – Посидеть пару часов у бассейна.

– Да я даже посрать сам не могу сходить, – пробурчал Эдвард. – Так что да, давайте порезвимся в бассейне.

– Приказ врача, – пояснил Роберто. Он посмотрел на меня. – Поможешь мне его подготовить?

– Да, конечно.

Я затаил дыхание, гадая, есть ли у Эдварда еще вопросы. Но он лишь бормотал проклятия, пока мы с Роберто собирали его для поездки на задний двор. Мы надели на него рубашку поло, шорты и белую бейсболку с вышитым спереди красной нитью логотипом «МФ».

Когда Эдвард уже сидел в инвалидном кресле, я склонился над ним с баночкой солнцезащитного крема.

– Я сам, – проворчал он.

Я протянул ему баночку, но он лишь опустил ее на колени, а потом попытался поднять дрожащими пальцами.

– Черт побери! – Внезапно он обмяк в кресле и закрыл глаза.

– Я понял, мистер Марш, – тихо проговорил я, нанося защитный лосьон на его нос и щеки.

«Этот «педик» не даст вам обгореть».

Я подумал о том, как мыл его губкой и менял грязные простыни. Что бы сделал Эдвард, если бы его подозрения насчет меня подтвердились?

«Ничего. Он не сможет ничего сделать. Иначе я просто засужу его за дискриминацию».

Только теперь стоит быть осторожней. Если он узнает, что я гей, то может выдумать что-нибудь о неподобающем поведении.

«Черт».

Мы отвезли Эдварда к креслу-подъемнику на черной лестнице, потом спустили на задний двор. Если место, где растет настоящий лес, вообще уместно назвать «задним двором». Вокруг очага и гриля, больше похожего на произведение искусства, тянулась идеально чистая цементированная площадка. Возле огромного бассейна стояли набивные шезлонги.

Эдди Марш в старомодном купальном костюме, напоминающем черно-белый полосатый комбинезон, плавал у дальнего края. Неподалеку, с нашей стороны бассейна, на одном из множества удобных шезлонгов расположился Сайлас.

«Да, вот он. Мой добрый друг. Старина Сайлас».

Внешне я сохранял невозмутимость. Внутри же напоминал себе Леонардо Ди Каприо, нервно грызущего костяшки пальцев[14].

На Сайласе были лишь длинные черные купальные шорты с белым шнурком и темные очки. Рядом на столе виднелась бутылка с водой, не из дешевых. Будто бы задавшись целью еще сильнее помучить меня, он читал книгу. «Преступление и наказание» Достоевского. Он прочел уже больше половины.

«Как будто недостаточно просто быть безбожно привлекательным».

Солнечный свет омывал его, очерчивал линии тела, заставляя светиться безупречную бронзовую кожу, играл в золоте волос. Сайлас казался ослепительно красивым. Я отвел глаза, но было уже слишком поздно. Данные самому себе обещания рассыпались прахом. Глупое, одинокое сердце уже угодило в неприятности.

Я завез Эдварда под зонт в нескольких шагах от сына. Роберто, увидев, что мы устроились, ушел в дом, чтобы ответить на звонок по мобильному.

– Приветствую, папа! – помахав рукой, крикнул Эдди с дальнего конца бассейна. – Превосходный день для купания. Ваше здоровье, мистер Кауфман. Рад вас видеть, сэр.

– Здравствуй, Эдди. – Я закашлялся. – Сайлас.

Сайлас кивнул, один раз.

Не обратив внимания на плескавшегося в бассейне старшего сына, Эдвард взглянул на младшего.

– Почему ты не в офисе?

– Сегодня суббота, – пояснил тот. – А субботы я провожу с Эдди.

– Как дела с акционерами?

– Пришлось сказать им, что ты отдыхаешь. Пока мы получаем прибыль, они вполне довольны. – Сайлас поерзал в шезлонге. Под плоскостью грудных мышц резко обозначились точеные линии идеального пресса. – Нам нужно кое-что обсудить, чуть позже.

– Что? Стратегию маркетинга? Я же просил тебя не вмешиваться.

– Мы поговорим об этом позже.

– Да неужели? Теперь ты отдаешь приказы? Мы можем поговорить прямо сейчас.

– Если вам нужно что-то обсудить наедине, я могу уйти, – вмешался я.

Эдвард взглянул на меня, потом на Сайласа. И вновь на меня.

– Ты спрашиваешь меня? Или моего сына?

Сайлас стиснул зубы, и, кажется, я заметил, как он чуть качнул головой, словно бы говоря «нет». Почти неуловимо.

– Не знаю. Обоих. Того, кто…

– Ага, – проговорил Эдвард. – Не проси у него разрешения. Спрашивай меня.

– Конечно.

Эдвард все еще смотрел на меня. Потом обернулся и громко сказал:

– Сайлас, ты слышал последние новости? Голливудский педик заявляет, что стал жертвой преступления на почве ненависти. Кто-то плеснул в него красным напитком… как уж он называется? Слаш[15]. Весь его прелестный наряд забрызгали слашем.

На улице стояла тридцатиградусная жара, но у меня по коже побежали мурашки.

– Правда? – спокойно спросил Сайлас, лицо за стеклами темных очков казалось непроницаемо-бесстрастным.

– Да. И что ты об этом думаешь?

– Ничего, – проговорил он, уткнувшись в книгу.

– Это во всех новостях, – продолжил Эдвард. – Просто смешно. К счастью, нам о подобном больше не стоит беспокоиться.

Руки Сайласа сжимали книгу, на обложке которой виднелась мрачная фигура человека, запертого в тюрьме.

– С другой стороны, твой брат… – Эдвард покачал головой, обводя взглядом необъятные просторы поместья и ныряющего в бассейне Эдди. – Какой позор. Такой огромный потенциал. И все впустую.

– Ладно, пап, – проговорил Сайлас. – Брось это.

– Мы хорошо сделали, скрыв его от взоров общественности. А ты… – он неопределенно махнул рукой в сторону Сайласа. – Легко отделался. Так ведь?

– Папа, – с укором произнес Сайлас, садясь.

Они уставились друг на друга. Отец буравил сына холодным взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже. Я вдруг ощутил себя солдатом на поле боя, вокруг которого со всех сторон свистели снаряды.

– Как Фейт? – вдруг спросил Эдвард. Приветливо. – Ты уже давно ее сюда не привозил.

– Прекрасно, – проговорил Сайлас, вновь укладываясь на шезлонг.

«Фейт, – подумал я, морщась, словно от удара в живот. – Отлично».

– Нужно в ближайшее время пригласить ее на ужин, – продолжал Эдвард. – Она ведь скоро станет частью семьи. Приличия. Мораль. Семейные ценности. Вот что важно. Всегда.

Воцарилось недолгое молчание. Сайлас, бронзовое великолепие в сияющем солнечном свете, сейчас больше всего напоминал статую.

– Жарко, – проговорил я, обращаясь к Эдварду. – Принесу воды.

Я ушел прежде, чем он смог меня остановить. Оказавшись в кухне для персонала, я открыл холодильник и подставил лицо холодному воздуху.

«Черт возьми, что все это значит? Легко отделался?»

К тому же вдруг возникла женщина. Не знаю, почему меня это удивило. Учитывая внешность, ум и деньги, у Сайласа в контактах, вероятно, значилось множество женских номеров. В груди заныло, как будто меня кто-то ударил.

«Ты же знал, что он для тебя – табу. Ну, так теперь все официально. Можешь перестать пускать по нему слюни».

Я поднял голову, выдохнул, схватил бутылку воды и поплелся на улицу. Когда я вернулся на задний двор, Сайлас уже надел футболку и собирал вещи. Эдди стоял рядом, накрыв худые плечи полотенцем. Опустив голову, он пытался заставить воду, капающую с купального костюма, падать на цемент по прямой линии.

– Полагаю, папе на сегодня солнца хватит, – сказал Сайлас, голос его звучал мрачно. – Ему голову напекло. И он несет всякий бред. Можешь отвезти его обратно в комнату отдохнуть?

– Конечно.

Проходя мимо меня, он помедлил. Мы чуть не соприкасались плечами, но смотрели куда угодно, только не друг на друга.

– Спасибо, – проговорил он и, больше ничего не добавив, увел Эдди в дом.

Эдвард ждал в инвалидном кресле, обводя взглядом обширные владения. На его лице застыла гримаса. Ценил ли он, что имел? Сыновей-то точно нет. Эдди явно не назвать «безнадежным случаем». Парень настолько умен, что остальным до него далеко. Но, вместо того, чтобы обеспечить ему подобающее занятие и дать возможность использовать свои способности, Эдвард держал его взаперти, как бельмо на глазу. Неловко.

А Сайлас…

Я не понял их странного обмена репликами, но, похоже, в свои двадцать четыре Сайлас каким-то образом уже успел разочаровать отца-тирана. Черт, да даже слабому, прикованному к постели Эдварду не мог угодить никто из медперсонала. Должно быть, расти рядом с ним, влиятельным и сильным, было в миллион раз хуже.

В висках запульсировала головная боль. Вернулся Роберто, и я передал распоряжение Сайласа отвезти Эдварда обратно в комнату. Я сказал, что поднимусь к ним, только захвачу таблетку аспирина.

Вернувшись в свою комнату, я заметил, что оставил телефон на кровати. Дарлин прислала сообщение.

Как жизненный кризис?

Я написал ответ.

Дальше хуже. Кажется, у полубога есть девушка. Может, даже невеста.

Через несколько секунд пришел ответ.

Фу-у! Хочешь, я заставлю ее исчезнуть? Я из Куинса. Я знаю людей.

Я улыбнулся, но почти сразу же нахмурился.

Куда забавнее то, что мой шеф – гомофоб.

Боже. Милый, убирайся оттуда. Оно того не стоит. Тебе слишком больно.

Не могу. Иначе мое резюме пойдет псу под хвост. Я с этим разберусь.

Написанные, слова казались такими убедительными. Хотелось бы и мне чувствовать подобную уверенность.

Хуже всего, что я лицемерил. Мое правило «не лгать» само превратилось в обман. Я говорил о дружбе с Сайласом, хотя на самом деле меня к нему явно тянуло. Я хотел встречаться в темноте ресторанов и часами болтать о книгах, музыке, о чем угодно. Например, о его детстве. Или о зависимости, что так походила на мою.

«Невозможно. У него есть невеста. Порадуйся за него».

А моему собственному счастью придется еще немного подождать.

* * *

Позже в тот же день, когда смена закончилась, я сменил униформу на джинсы и простую черную футболку с V-образным вырезом. И обшарил гигантский особняк в поисках Сезара Кастро; хотел обсудить с ним ситуацию с Эдвардом. Вместо Сезара я наткнулся на Эдди, который, опустив голову и скрестив руки, расхаживал по гостиной.

– Привет, Эдди, – позвал я, протягивая руку. – Как дела?

Но он уклонился от рукопожатия, и я не стал настаивать.

– Печально, – пробормотал он. – Весьма, весьма печально. – Он резко посмотрел на меня. Лицо Эдди ничего не выражало. Но, встретившись с ним взглядом, я почувствовал, будто между нами сформировалась некая связь. И вновь исчезла через пару мгновений. – Мистер Кауфман, любезный друг. Я тут подумал, вы не видели моего брата?

– После бассейна нет.

Эдди вновь уставился в пол и, продолжая расхаживать по комнате, покачал головой.

– Прискорбно. В последний раз, когда его видел я, он спорил с папой после бассейна. Я не смог выяснить причину их разногласий. Что-то о надлежащем общении с персоналом. Надеюсь, его снова не услали.

– Услали?

Я вспомнил, что на собрании Анонимных наркоманов Сайлас упоминал о какой-то поездке. И снова в голове мелькнула мысль о военных сборах. Эдди бродил по кругу, потихоньку сужая его, сжимая и разжимая руки.

– Эдди…

– Вы играете на пианино?

– Немного. В детстве брал уроки, только навык подрастерял.

– Нисколько не возражаю. Ничуть.

Я склонил голову набок.

– Если я сыграю, тебе станет легче?

– Когда я немного не в себе, Сайлас играет для меня.

– Я совсем не так хорош, как Сайлас, но могу попытаться.

– Прошу вас, – проговорил он. – Я был бы вам очень признателен.

Он продолжал сжимать руки и расхаживать взад-вперед. Я сел к пианино и откинул крышку. Я чувствовал себя так, будто всю жизнь водил «Пинто», а теперь получил ключи от «Мазерати».

– Только предупреждаю, это было вечность назад.

– Не стоит мешкать, – сказал Эдди. – Просто попробуйте. Давайте, любезный.

Я попытался вспомнить единственную мелодию, что смог бы сыграть, и пальцами одной руки выдал тему «Звездных войн».

– О, да, Джон Уильямс, – проговорил Эдди, когда я закончил. – Родился 8 февраля 1932 года, композитор и пианист, автор музыки более чем к ста фильмам, включая «Инопланетянина», «Челюсти» и «Звездные войны». Но, может, в вашем репертуаре найдется что-то более классическое?

Я закусил губу. Жемчужиной моего «репертуара» был «Собачий вальс». А самой сложной пьесой, которую я когда-либо играл, да и то плоховато, стал «The Entertainer». Ради Эдди я заиграл, морщась от каждой ошибки. А их у меня хватало.

– Боже, – пробормотал Эдди. – Боюсь, не блестяще.

Я расхохотался.

– Повтори еще раз.

Но Эдди перестал расхаживать по комнате и оставил руки в покое. Я посчитал это победой.

– Мелодию «The Entertainer» написал Скотт Джоплин в 1902 году. Сайлас исполняет ее просто великолепно.

– Не сомневаюсь, – я повернулся на скамейке, чтобы взглянуть на Эдди. – Да ты настоящий музыкальный историк.

– Я запомнил и внес в список каждую мелодию, что Сайлас исполнял на пианино, начиная с самых юных лет. Потом – когда был подростком, долго учился в школе-интернате и Йеле. И до сегодняшнего дня. Есть лишь единственный досадный пробел.

– Какой пробел?

– Когда его услали.

– Что ты имеешь в виду? Он служил в армии?

Эдди покачал головой, вновь не отрывая глаз от пола.

– Нет, милый друг. В период с 1 сентября по 1 марта Сайласа Александра Марша в возрасте семнадцати лет и трех месяцев отправили на воспитательную и половую перестройку личности.

Я вытаращил глаза.

– Еще раз?

– В период с 1 сентября по 1 марта Сайласа Александра Марша в возрасте семнадцати лет…

– Нет, прости, я расслышал и в первый раз. Я имею в виду… куда его отправили?

– В Чисану, – пояснил Эдди.

– Чисана? Что это?

– Город Чисана, расположенный на юго-востоке американского штата Аляска, был основан в 1920 году на берегах Медного озера. По состоянию на 1977 год заброшен. Сейчас его население равно нулю. В просторечии это город-призрак.

– Сайласа отправили в город-призрак? На Аляске?

«Для гребаной перестройки личности?»

Эдди кивнул.

– Потом он недолго пребывал в больнице из-за истощения, недоедания, обморожения, пневмонии и попытки нанести себе вред.

Эдди произносил все это ровным, лишенным эмоций голосом. Но каждое слово вонзалось мне в мозг и в сердце.

– Нанести себе вред? Почему? Зачем его отправили… в то место?

– По словам отца, 15 августа, за две недели до отъезда Сайласа… – Эдди выпрямился и продолжил так, словно читал наизусть: – В семействе Маршей есть определенные ожидания, которым надлежит следовать. Девиантное поведение не дозволено и не приемлемо. Оно считается лишь выбросом, с которым можно и дóлжно быстро справиться. «Я знаю, что ты запутался, сынок, но все поправимо. Я помогу тебе, потому что это недопустимо. Невозможно».

Эдди опустил голову и снова прошелся по комнате.

– Так сказал в тот вечер папа. Я был в смятении и удалился из комнаты, как только начались крики. Я никогда прежде не видел, чтобы Сайлас плакал. И после тоже. Потом пришел какой-то человек и… он увез Сайласа.

– Увез…

Эдди кивнул, вновь сжав руки.

– Весьма, весьма печально.

Я проглотил отвратительный комок в горле и ради Эдди заставил себя улыбнуться.

– Думаю, Сайлас больше не уедет. Он ведь живет где-то в городе?

– Совершенно верно, – проговорил Эдди. – Весьма вероятно. Но сегодня днем после бассейна он спорил с папой, и мне вспомнился тот ужасный вечер семь лет назад.

– Понимаю, – хрипло произнес я. В горле пересохло.

«Перестройка личности. Боже, что это значит?»

Что бы ни произошло, Сайласу было больно. Очень. Настолько, что он пытался причинить себе вред. Возможно, даже покончить с собой.

Я вздрогнул, когда в комнату вошел Сезар Кастро. Кроткий человечек, которому было далеко за пятьдесят. Он вел себя утонченно изысканно и всем своим видом будто давал понять, что, пока он управляет поместьем Маршей, все будет в порядке.

Сезар взглянул на Эдди, потом на меня.

– Все хорошо?

– Уже намного лучше, – проговорил Эдди. – Мистер Кауфман успокоил мне нервы ужасной игрой на пианино.

Сезар усмехнулся.

– Рад слышать, что это помогло. – Он благодарно кивнул мне. – И что же вас так расстроило, мистер Эдди?

– Я боялся, что Сайласа опять услали.

Улыбка Сезара померкла, и лишь отразившееся в темных глазах напряжение выдавало его тревогу.

– Конечно же нет, мистера Сайласа не услали, – слегка улыбнувшись, проговорил он. – Эдди, думаю, вас искала Рамона. Сегодня чистили столовое серебро. А она знает, как вы любите раскладывать его по местам.

На долю секунды глаза Эдди вспыхнули.

– Несомненно. Задача величайшей важности. – Он коснулся козырька воображаемой кепки. – Мистер Кауфман, неизменно приятно. Может, вам стоит взять пару уроков игры на пианино у моего брата? У него достаточно таланта. А вам он, полагаю, не помешает.

Он вышел из комнаты, а Сезар повернулся ко мне, сцепив руки за спиной.

– Эдди частенько дает волю воображению, – проговорил он.

Я скрестил руки на груди.

– По моему опыту, люди с синдромом Аспергера как раз-таки склонны опираться на факты.

– В любом случае, ради блага семьи я бы попросил вас забыть обо всем, что он сообщил.

– Вы имеете в виду половую перестройку личности Сайласа? – Боже, эти слова даже на вкус казались отвратительными.

Глаза Сезара вспыхнули, потом он напрягся.

– Преувеличение, – проговорил он, хотя голос его звучал мрачно. – Полагаю, вы говорите о поездке на Аляску? Мистера Марша отправили в лагерь для мальчиков из-за проблем с поведением.

– На полгода? В город-призрак на Аляске, в разгар зимы? А потом в больницу? – Я замолчал и махнул рукой. – Простите. Забудьте. Неправильно обсуждать подобное за его спиной, но, боже…

– Боюсь, обсуждать с ним самим было бы еще хуже, – мрачно проговорил Сезар. – Это… довольно болезненная тема.

«Не сомневаюсь», – подумал я, и в груди потяжелело, когда кусочки головоломки встали по местам. Гомофобия Эдварда. Странный разговор у бассейна. Холодные напряженные отношения между отцом и сыном. И сам Сайлас, который весьма скованно и осторожно выражал свои эмоции.

«Боже, Сайлас. Что с тобой сделали?»

Я судорожно вздохнул и выпрямился, хотя кровь в жилах заледенела и замедлила бег.

– Вообще-то, я искал вас, – проговорил я. – Мне нужно кое-что обсудить.

– Что именно?

– Эдвард Марш не знает, что я гей, так ведь?

Глаза Сезара снова вспыхнули.

– Я и сам не знал до этого момента.

– Учитывая его недавние замечания, я уж решил, что здесь запрещено нанимать кого-то вроде меня.

– Это было бы незаконно, правда? – Он вздохнул. – Мне очень жаль, Макс, если он вас чем-то обидел. Если бы я знал, то избавил бы вас…

Я отмахнулся от него.

– Я могу за себя постоять.

– Если вы захотите расторгнуть контракт, я пойму. Я подготовлю вам блестящее рекомендательное письмо и приличное выходное пособие.

– Вы имеете в виду компенсацию.

Он напрягся.

– Соглашение о неразглашении не позволя- ет рассказывать о том, что происходит под этой крышей.

– Оно касается здоровья Эдварда Марша, – проговорил я. – Но не дает ему права оскорблять сотрудников. – Когда он попытался заговорить, я покачал головой. – Мне не нужны деньги. И не уверен, что хочу уйти. Я рассказал вам о Марше, лишь чтобы защитить себя. – Я поднял голову. – На случай, если он попытается и меня отправить на Аляску.

Сезар опустил плечи, и на смуглом морщинистом лице его отразилось сожаление. Хороший человек. Я почувствовал это еще во время собеседования. И вновь убедился сейчас.

– Ведь все дело в этом, Сезар? – спросил я, чувствуя подступивший к горлу ком. – Именно поэтому отослали Сайласа?

Сезар застыл.

– Мистера Марша отправили в лагерь для мальчиков из-за проблем с поведением.

– Вы это уже говорили.

– И больше ничего не могу добавить. – Он повернулся, чтобы уйти. – Пожалуйста, дайте знать, что решите насчет работы. Учитывая обстоятельства, я пойму, если вы надумаете уйти. Но мне бы хотелось, чтобы вы остались.

– Сезар.

– Да?

– Он… в порядке?

– Насколько вообще возможно. – Он грустно улыбнулся. – Учитывая обстоятельства.

ГЛАВА 9

Сайлас

– Черт подери, – пробормотал я в пустоту.

Я сидел в своем кабинете в «Марш Фарма». На столе остывала нетронутая чашка кофе.

Моя помощница превосходно справилась с заданием. Лучше всех. Высыпавшись из папки, передо мной лежали результаты ее исследования о том, какой ущерб причинила наша компания. Словно сочащийся кровью и тайнами раздутый труп, пятнающий безупречно чистый стол из красного дерева.

«Не один труп. Сотни».

Будто лесной пожар, ОксиПро пронесся по Аппалачам и вниз по Восточному побережью, от Балтимора до Джексонвилла, оставив после себя опустошение. За последние десять лет число смертей от передозировки резко возросло, достигнув астрономических цифр. А поскольку наркоманам нужны были средства, чтобы покупать таблетки, страну захлестнула волна преступлений, мелких и не очень. Когда таблетки подходили к концу, их заменяли тяжелыми наркотиками.

Я потер глаза, чувствуя все возрастающую головную боль.

Вдобавок к человеческим жертвам, от которых просто душа болела, стоило учитывать и юридические последствия. Все, что нашла Сильвия, легко раздобыть в интернете. В наличии у меня подобной информации не было ничего незаконного. Но, вероятно, я сильно сглупил, попросив помощницу раскопать нечто подобное. Перед мысленным взором возникла картина, как я стою в зале суда, а передо мной расхаживает адвокат.

«Сайлас Марш, что вам было известно? Когда вы обо всем узнали?»

Я обвел взглядом кабинет с окнами во всю стену. Я чувствовал себя, словно рыба в аквариуме. Только аквариум этот все глубже погружался в черноту океана, где со всех сторон возрастало давление.

«Значит, нужно выбираться».

Все могло быть так просто. Подать отцу заявление об уходе с поста исполнительного директора и отбросить все шансы возглавить фирму. Однако предполагалось, что все достояние отца, построенная им империя, должны остаться в семье.

Он безжалостно контролировал всю мою жизнь, даже отправил на Аляску, чтобы увериться в подобном исходе. Женитьба завершила бы прелестную картину. Я был не человеком. Подобно монстру Франкенштейна, меня создали, вылепили из кусочков, чтобы воплотить представления отца об идеальном сыне.

И я согласился с этим. Чтобы хоть одну гребаную секунду в жизни он мной гордился. Я много лет, как одержимый, пытался достичь той эфемерной высоты.

Я остался в память о маме, ведь ей хотелось бы, чтоб я заботился об отце. И ради Эдди, которому желал вручить весь чертов мир.

«Если я уйду…»

Если уйду, у меня ничего не останется. Отец угрожал этим сотню раз. Он полностью отречется от меня и разлучит с братом, который заслужил настоящую жизнь.

Пальцы теребили краешек папки. Если я уйду, наш препарат продолжит беспрепятственно наносить людям вред. Если останусь, чтобы помочь – продолжая играть свою роль, – то смогу попробовать что-нибудь исправить.

Я резко, грубо рассмеялся. Это как пытаться убрать потоп при помощи простой швабры.

«Мне нужно кому-нибудь довериться и рассказать об этом».

Макс.

Что-то шевельнулось в груди, в сердце, стоило лишь мысленно произнести его имя. Легкая боль, которой там не место. Как и ему самому. Он вторгся без разрешения. Снова. А я не смог помешать.

Если бы он узнал, что здесь происходит, то, вероятно, возненавидел бы меня. Перестал работать на отца, и я бы его больше никогда не увидел. Потому что у него есть принципы. Цельность. Он остается верен себе, а я с трудом могу смотреться в зеркало.

За окном садилось солнце. Я запихнул папку в сейф в кабинете, вышел и запер дверь.

Сильвия Тиммонс, моя помощница и потенциальная будущая главная свидетельница по делу «Народ против «Марш Фарма», сидела за рабочим столом.

– Сильвия…

– Да, мистер Марш?

Предложения громоздились у меня в голове, как машины в уличной пробке.

«Спасибо за данные. Конечно, есть кучка неудачников, злоупотребляющих нашим лекарством. Хотя причем здесь мы? Доброй ночи!»

«Пусть это останется между нами. Тебе нравится сумма три миллиона? Ты уволена».

– Мистер Марш? – На лице ее отразилось беспокойство.

– Доброй ночи, – устало сказал я и вышел.

* * *

Оставив позади высотные здания «Марш Фарма», «Рэндж-Ровер» въехал на подземную парковку роскошного, построенного в форме призмы многоквартирного жилого комплекса под названием «Шпиль». Вишнево-красный «Мини-Купер» уже занял стоянку рядом с моей.

Моя невеста приехала.

Она еще не поселилась у меня окончательно, и ночевала то здесь, то у себя… или в чьей бы то ни было еще постели.

Я прошел по парковке, больше похожей на пещеру, мимо рядов «БМВ», «Мерседесов» и «Ягуаров», везя за собой чемодан. Потом набрал код доступа на панели лифта. И поднялся в один из трех пентхаусов.

Остановившись у двери с номером «три», ввел очередной код, чтобы попасть к себе. Бросив чемодан у входа, я прошел по просторной гостиной к огромным окнам. Сияющей панорамой огней внизу раскинулся Сиэтл, контрастируя с черными водами залива Эллиот и темнотой опустившейся ночи.

– Сайлас? – донесся голос из спальни. – Это ты?

– Нет, не я, – тихо сказал я городу. – Меня не существует.

– Сайлас? Или кто-то вломился сюда, чтоб меня ограбить?

– Ради бога, это я, – отозвался я.

«Боже, я хочу выпить».

Я почти не пил алкоголь. Лишь позволял себе бокал вина на светских мероприятиях. Да и то, в основном, чтоб не привлекать ненужного внимания. Заметив, что я не пью, люди начали бы задавать вопросы. Напиться или просто позволить себе лишнего – не самая удачная мысль. Ведь в состоянии опьянения реакции организма менялись почти так же, как после приема наркотиков.

Но, черт, я только что узнал, что компания отца разрушила сотни жизней. Так что имел право выпить. Бокал вина, как взрослый.

Я подошел к бару, который не пустовал стараниями Фейт, и открыл бутылку «Шато Лафит Ротшильд». Наполнил бокал и залпом выпил его, словно глоток виски.

Потом налил еще.

«Не стоит…»

Я утопил слова в вине и со звоном поставил бокал. Моя привычка пошла прахом. И когда я зашагал по квартире – современной, оформленной в темных тонах с вкраплениями чисто мужских деталей, – то почувствовал, как по телу прошла волна тепла, а конечности стали двигаться свободней. Пока что этот пентхаус оставался холостяцким жилищем. В главной спальне я, сгорбившись, сел на край огромной кровати.

Фейт Бенсон стояла у зеркала в ванной, намазывая лицо кремом. Стройное тело скрывал банный халат, светлые волосы она замотала полотенцем.

– Привет, незнакомец. – Сквозь зеркало, все еще запотевшее после душа, она бросила на меня острый взгляд зеленых глаз. – Я уж решила, что ты собрался переехать к отцу. Как там дела?

– Как всегда, – проговорил я. – Болезнь папы никак не изменила его взгляды на жизнь.

Фейт усмехнулась.

– Неудивительно. А как ты? Выглядишь усталым.

«Я измучился до глубины души».

– Я в порядке.

– Ты всегда так говоришь. Расскажи мне. Плохие новости?

Почему бы не объяснить все Фейт? Она отличалась умом и ближе всего подходила под понятие «друга». Не считая рукопожатия с Максом. Потом я заметил у нее на шее маленькую красноватую отметину.

– Боже, Фейт, ты можешь хоть попытаться быть осторожней. Папа приглашает тебя на ужин.

– Когда?

– Как-нибудь. Не знаю. Ты уже давно не появлялась в особняке. Так что будь готова.

Она выгнула шею, чтобы лучше рассмотреть засос в зеркале.

– Он исчезнет задолго до «как-нибудь». А если нет… Есть же маскирующий карандаш. – Она нанесла на шею крем, баночка которого стоила шестьсот пятьдесят долларов. Я подарил его на день рождения. – Хотя ты прав. Я давно там не появлялась. Нужно создавать видимость. Плясать под его дудку.

Фейт подошла к прикроватному столику, открыла ящик и, достав обручальное кольцо с бриллиантом в шесть карат, надела на палец. Она всегда снимала его, когда собиралась заночевать в квартире очередного парня. Я почувствовал, как прогнулась кровать. Фейт, встав на колени позади меня, обвила руками шею.

– Когда бы ни потребовалось, я приложу все силы, чтобы создать нужное впечатление. Влюбленная подружка стала взволнованной невестой.

Я закрыл глаза, вдыхая ее теплый аромат, запах дорогого крема, и попытался раствориться в объятиях Фейт. Позволить залпом выпитому вину завлечь меня в ее сети.

Я не двигался.

Даже спустя годы созданное на Аляске хранилище оставалось нерушимым. Тренер Браун с наставниками что-то во мне сломали, заставив личность схорониться в самом нижнем уровне души. Научили ненавидеть все, чем я был и чего хотел, а потом вдохнули в эту ненависть жизнь. Вожделение, желание к кому бы то ни было таило в себе опасность. Как та пара бокалов вина, пробудивших во мне зависимость. Если я позволю телу чувствовать хоть что-нибудь, оно проснется, возжелав того, чего я хотел на самом деле.

«Ничего не чувствуй, – прошептал тренер Браун, – ведь ты сам – ничто».

– Марш-старший захочет узнать последние новости о нашей помолвке, – проговорила Фейт, положив подбородок мне на плечо. – Разве не стоит этим заняться?

Я пожал плечами, и ее руки повторили то же движение.

– Наверное.

– А он не собирается в скором времени назвать тебя боссом?

– Нет. Я его знаю. Даже стоя на пороге смерти, он не отдаст ключи от королевства, пока мы не поженимся.

«Пока я не докажу, что достоин».

– Прояви чуть больше энтузиазма, – проговорила Фейт, крепче обнимая меня. – Вероятно, самый молодой генеральный директор в истории бизнеса. Управляющий миллиардами лишь движением руки…

«…а в скором будущем и совместный счет в банке».

Я почувствовал, что она наблюдает за мной, и повернулся, чтобы встретиться с ней взглядом. Фейт была прекрасна. Умна. Амбициозна. И начисто лишена романтизма. Идеальный деловой партнер для моих целей.

– Ты грустишь, – проговорила она, взлохматив мне волосы. – И натянут как струна. Может, чего-нибудь хочешь? Оральной стимуляции? Чтобы снять напряжение? – Она соскользнула с кровати и, встав на колени, погладила руками мои бедра. – По крайней мере, это я могу.

Но прежде чем она успела коснуться ширинки на брюках, я перехватил ее руки. Она надула губы.

– Серьезно? Ничего?

– Дело не в тебе, Фейт. И ты это знаешь. Я просто ни к кому ничего не чувствую.

Фейт вздохнула.

– Даже представить не могу. До конца жизни? Я по-прежнему считаю, что тебе нужно к психиатру. Это ненормально.

Я вздрогнул от этого слова.

– Больше не хочу об этом говорить.

– Честно говоря, для меня все это не имеет смысла.

Я оттолкнул ее руки и встал.

– А в этом и нет никакого смысла. Просто выполняй свою часть соглашения.

– А если старый добрый папочка придержит еще пару козырей в рукаве, даже после свадьбы? Может, ему захочется внука? Чтобы продлить род?

– Этого не будет, – проговорил я, направляясь к двери.

«Я просто не допущу подобного. Не позволю втянуть в этот фарс несчастного ребенка».

– Желаю удачи, – бросила Фейт. – Иначе тебе все-таки придется со мной переспать.

– Спокойной ночи, Фейт, – мрачно сказал я, направляясь в свою спальню – в комнату для гостей.

– Подожди, Сайлас… – она подошла ко мне, скромно потупив взор, пробежалась пальцами по лацканам пиджака. – У меня закончились «малютки-помощники». Будь добр, принеси мне завтра немного…

Я убрал ее руки.

– Я же говорил, они не разбросаны по офису, как конфеты на Хеллоуин.

– Тогда пусть твой служащий мне позвонит?

Ей требовалось снотворное, выпускаемый нашей фирмой аналог. Но не ОксиПро. Слава богу.

– Я не твой дилер, Фейт.

– Сайлас, это часть нашего договора. – Она бросила прощальный взгляд через плечо. – И, милый, ты – дилер для всего мира.

Я закрыл за собой дверь.

– Тоже мне новость.

В темноте скромной комнаты для гостей я, лежа на спине, смотрел в чистый белый потолок. Я вообразил, что он удерживает мир, не позволяя тяжести содеянного «Марш Фарма» придавить меня. Сегодня. Завтра же мне придется встать и что-то сделать. Но как, черт возьми, можно надеяться исправить все то, что уже сломалось?

Вино приглушало мысли, сглаживало их остроту, позволяя свободно блуждать и не терзать меня чувством вины.

«Макс Кауфман. Я мог бы все ему рассказать. Он бы посоветовал, что делать. Знал бы, что правильно. Как Поступил Бы Макс? К-П-Б-М? Стоит повесить это на бампер».

Я усмехнулся про себя и закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возник Макс. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, а на губах блуждала спокойная, чертовски смущающая улыбка. Макс – хороший парень. Даже слишком, чтобы втягивать его в это безобразие. Чертовски прекрасный, снаружи и внутри…

«Мужчин не описывают красивыми словами, – напомнил мне тренер Браун. – Настоящие мужчины – неприглядные грубые животные, которые берут все, что хотят, включая женщин. Потому что такими создала нас природа. Суровые мужчины. Ласковые женщины. Инь и Ян. Вот как должно быть… Так что живите так либо не живите вовсе. Выбирать вам».

Я глубже зарылся в постель, и за сомкнутыми веками белый потолок над головой превратился в бледное сентябрьское небо Аляски. Бесцветное, ровное, бесконечное. Я не хотел возвращаться, но так случалось, стоило в голове возникнуть неуместным мыслям о мужчинах. «Обучение» напомнило о себе, утягивая обратно в холод…

Нас было семеро. Вроде бы все подростки, примерно моего возраста или чуть моложе. Мы выстроились на безлюдной дороге посреди пустоты. Если это можно назвать дорогой. Бесформенная тропка из камней и утрамбованной земли, поросшая кустарником, петляла среди дюжины гниющих бревенчатых хижин, сложенных, казалось, еще на рубеже веков. Мы обменялись взглядами. В воздухе отчетливо виднелся пар от дыхания. До зимы оставалось еще несколько месяцев, а уже казалось чертовски холодно.

Мужчина, который приехал к нам в Сиэтл – отец представил его мне как тренера Брауна, – что-то обсуждал со своими наставниками. Тремя здоровяками, которые напомнили мне санитаров из фильмов о жутких психбольницах или вышибал в байкерских барах. Ничто в них не напоминало «наставников», тех, с кем хотелось бы обсудить свои проблемы.

В сравнении с ними тренер Браун казался просто тощим, но пугал меня больше всех. Он напоминал змею – темные глазки, большая голова, высокий лоб. В нашей гостиной он говорил о Чисане как о летнем лагере. Ребята, с которыми я буду делить спальню, сформируют «команду», цель которой – победить своего личного «противника» и восстановить то, что в каждом из нас сломалось. Он собирался наставлять нас в этом, и пока не добьется победы, уйти нам не позволят.

И три недели спустя я очутился на этой дороге в заброшенном шахтерском городке, отмораживая задницу с остальными шестью парнями. Не считая свиста ветра, в Чисане стояла пугающая тишина. Молчание. Я подумал, что, если закричу, звук отлетит лишь на несколько шагов, а потом его поглотит холодный сухой воздух.

Мне даже захотелось проверить.

Тренер закончил обсуждение, и его прихвостни ушли. Тридцать шесть часов они ехали на грузовике позади фургона тренера и теперь намеревались выгрузить вещи, сложив их в одном из главных зданий – том, у которого еще сохранилась крыша. Тренер сказал, что грузовик забили припасами, без которых нам здесь не обойтись: едой, водой в бутылках и электрооборудованием.

– Типа телевизоров? – еще по дороге спросил один из мальчишек с заднего сиденья. Совсем юный, лет четырнадцать. По имени Тоби.

– Точно, – подтвердил тренер. – А еще генератор, видеомагнитофон и… кое-что еще.

– Что такое видеомагнитофон? – полюбопытствовал парень по имени Холден.

– Сейчас на смену им пришли DVD. Будете смотреть на нем видео.

– Мы будем смотреть фильмы? – спросил Тоби, и глаза его загорелись.

– Да, конечно. – Тренер улыбнулся, показав маленькие зубы. – Это часть программы. Особые виды фильмов. А во время просмотра будем следить за реакцией вашего тела. Чтобы убедиться, что оно ведет себя как положено. Что-то вроде тренировки.

– Что за тренировка? – спросил я с пассажирского сиденья.

Тренер посадил меня впереди, чтобы держать поближе. Он уже возвел меня в разряд смутьянов.

– Воздействия на тело происходят со всех сторон, – пояснил тренер. – От запаха теплого пирога может заурчать в животе или слюнки потекут. Звук текущей воды способен вызвать желание помочиться. А отдельные зрительные образы могут заставить ваших солдатиков прийти в боевую готовность. Но лишь определенные картины должны вызывать подобную реакцию. Если же вашему телу понравится что-то другое… – он мрачно покачал головой, не отрывая взгляда от дороги впереди. – Ну, подобного не должно быть, правда? Так что просто переткнем проводки, и дело сделано.

От этих слов в животе возник холодный комок страха и, казалось, остался там навсегда. Как только мы пересекли границу между штатами Юкон и Аляска, дружелюбная улыбка тренера Брауна мгновенно исчезла.

А теперь, когда я стоял на пустой дороге в окружении горстки зданий, рассыпающихся от ветра и непогоды, тот ледяной страх, словно вирус, растекся по венам.

Тренер Браун повернулся к нам лицом, шагая взад-вперед вдоль строя, как сержант во время учений.

– Вот оно, ребята. Начало вашей новой жизни. Лучшей жизни. Вы сошли с прямой, строго обозначенной тропы и осмелились шагнуть на извилистый путь отклонений. Вас охватили неестественные желания, но мы поможем вам освободиться. Отриньте все непонятное, пока не поздно. Еще есть время вернуться в общество и занять подобающее место. Мы здесь, чтобы помочь. Чтобы научить вас ходить, говорить и вести себя как настоящие мужчины.

Он остановился и обратился ко всем нам:

– Разве вам не надоело чувствовать себя чужими? Так, словно не вписываетесь в определенные рамки? Вы не устали скрывать свою ненормальность от мира?

Несколько человек кивнули. Я и сам с трудом удержался. Мне пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать подступающие слезы. Слезы надежды, потому что отец ненавидел такого меня. Когда все закончится, может, он меня полюбит.

Но тоненький голосок шептал, что я предаю что-то, изначально присущее мне, и оно вовсе не сломано. Приехав сюда, я пожертвовал правдой о себе, чтобы заслужить любовь и одобрение. В тепле и безопасности гостиной моего дома, казалось, оно того стоило.

Сейчас же…

– Мы позаботимся о вас, – продолжал тренер Браун. – Приведем в порядок. А когда закончим, вам нечего будет скрывать. – Он остановился передо мной. – Только тогда вы сможете вернуться домой.

ГЛАВА 10

Макс

– Ребята, что вы знаете о репаративной терапии[16]?

Даниэль и Малькольм застыли, Чарли поперхнулся пивом. Все трое пристально уставились на меня. Позади гремела ритмичная музыка драг-шоу. Будь все не так ужасно, подобное могло бы показаться даже забавным.

– Намекаешь, что не будешь участвовать, – проговорил Даниэль, перекрывая громкую музыку. Он захлопал глазами. – Что ты еще придумал, Максимилиан?

– Оправдаюсь тем, что мне сегодня не до драг-шоу.

– Так ты не пошутил, – пробормотал Даниэль. – Черт, к чему вообще эта тема?

Я пожал плечами и опустил глаза на стакан содовой.

– Я… прочитал статью, которая заставила задуматься, вот и все.

– Репаративная терапия, – Малькольм вздрогнул. – Бр-р-р. Отдает средневековьем.

Чарли закатил глаза.

– Молитвы об изгнании геев? Такое еще бывает? Мы до сих пор сжигаем ведьм на костре?

– О, милый, еще как бывает, – вступила в разговор барменша, драг-квин[17] по имени Надежная Джен. Она оделась в стиле Марсии Брэди[18] в свободное платье кислотного цвета фасона семидесятых, а на веки нанесла ярко-синие тени. Джен оперлась рукой о стойку. – Моего кузена в подростковом возрасте отправили на курс репаративной терапии. Эта хрень ему долго жизнь портила.

– Черт, – пробормотал я. Сердце ушло в пятки. – Долго – это сколько?

– Да много лет. Беднягу просто сломили. Короче говоря, сперва ему полгода твердили, какой он никчемный, а потом еще полгода учили «быть мужчиной». – Длинные пальцы с покрытыми лаком ногтями изобразили в воздухе кавычки. – Когда все закончилось, он пытался покончить с собой. Бедняга и по сей день пьет таблетки от депрессии и не способен на настоящие отношения.

– Боже.

– Вообще, эти терапии – скверная штука, но встречаются и откровенно плохие. За парней берутся всерьез и всю грязь скрывают очень глубоко. Ленни пришлось совсем несладко.

– Куда его отправили?

«Чисана, Аляска?»

Джен пожала плечами.

– В какое-то местечко в Миссисипи. Да он больше в этот штат ни ногой. – Мы ненадолго замолчали. На сцене три драг-квин в блестящих золотых нарядах синхронно открывали рты под песню Леди Гаги «Born This Way».

– Мы покончили с этой милой темой? – спросил Чарли. – Или сейчас самое время вспомнить, как моего кота в детстве переехала машина?

– А я бы хотел обсудить затянувшийся конфликт на Ближнем Востоке, – проговорил Малькольм. – Как и положено. В разгар драг-шоу.

– Ты слышал Леди Гагу. – Чарли указал большим пальцем на сцену. – Не будь занудой, Макс, просто будь королевой[19]. Я закатил глаза.

– Да, да, сейчас заткнусь.

Даниэль нахмурился.

– С тобой все хорошо? Только честно.

– Я в порядке, – ответил я.

«Но если мои подозрения верны, то Сайлас явно не в порядке. Совсем».

– Ты ведь не собираешься снова скрыть свою суть? – слегка поддразнил Даниэль. – Потому что поезд уже ушел. Все эти «лечения» – полная чушь. Пути назад нет.

– Ну, мне и проявлять-то особо не пришлось, – проговорил Чарли. – Мама сказала, что я выскочил из утробы, размахивая радужным флагом.

– Мне тоже, – подмигнув, согласилась Джен из-за стойки и взмахнула накладными ресницами. – Я выпрыгнула, как газель, в боа из перьев и туфлях от Джимми Чу.

Я слабо улыбнулся и глотнул содовой. Остальные продолжали весело болтать и смеяться.

Мысли вернулись к тому моменту, когда я «вышел из тени». Точнее, отец выдернул меня за шиворот из-за проявленной неосторожности. Не было ни разговоров за кухонным столом. Ни семейных посиделок, где я мог бы предстать перед родными в истинном свете и надеяться, что они будут рады узнать настоящего меня. Вместо этого потрясение раскололо семью, как трещина в земной коре, отделив нас друг от друга широкой пропастью, через которую я все еще пытался перебраться.

Позже тем же вечером, по мере приближения к поместью Маршей – сияющему замку на воде – мне все сильнее хотелось попросить водителя «Убера» повернуть обратно.

– Черт тебя возьми, Эдди, – пробормотал я.

Водитель взглянул на меня в зеркало заднего вида.

– Простите?

– Ничего.

Эдди не стоило рассказывать мне о Сайласе и Аляске. Слова «перестройка личности» засоряли мысли, а меня это не касалось. Нечто настолько личное и важное принадлежало лишь Сайласу. И, если бы захотел, он бы мне рассказал. Или нет.

Но я не знал, сколько смогу молчать. Когда я оказался по шею в дерьме, мне и в голову не приходило просить чьей-либо помощи. Карл возник из ниоткуда; словно с вертолета спустилась лестница, чтобы вытащить меня из водоворота страданий.

Может, Сайласу тоже нужен спасательный круг.

«Или, может, ты все неправильно понял. Ты же не знаешь, что с ним случилось на самом деле».

Я забрался в постель в отведенной мне комнате в поместье Маршей и уставился в потолок.

– Не спрашивай, не болтай, – пробормотал я.

Уже начав погружаться в сон, я решил, что лучше всего именно так и поступить.

Просто быть рядом с Сайласом, если тому потребуется помощь. Именно для этого нужны друзья.

* * *

В следующую субботу мне выпал выходной, и я раздумывал, чем бы заняться. Из гостиной донеслись звуки мастерской игры на пианино, и я вспомнил, что субботы Сайлас проводил с Эдди.

Я тоже направился в гостиную. Не хотелось мешать братьям, но, черт возьми, Сайлас обладал невероятным талантом. Я не мог не слушать, и прислонился к двери. Он как раз закончил весьма сложную пьесу. Я такую не знал.

«Его место на сцене».

– Мистер Кауфман!

Я вздрогнул, заметив, что сидящий на полу Эдди, сверкая улыбкой, смотрит в мою сторону. Сайлас приподнял бровь, и в его холодных голубых глазах мелькнуло едва заметное изумление.

«Черт».

Эдди махнул рукой, указывая на комнату.

– Прошу, любезный друг, присоединяйтесь.

– Нет-нет, простите. Я не хотел мешать…

– Вы не помешали. Верно, милый брат?

Мы с Сайласом какое-то время смотрели друг на друга, потом он вновь отвернулся к пианино.

– Не помешал.

– И раз уж вы здесь… – проговорил Эдди. – Не стоит терять время, берите быка за рога и так далее. – Он подошел ко мне, впрочем, не пытаясь коснуться, и широким жестом указал на пианино. – Если вы позволите, сэр. Вас ждет урок.

Сайлас резко обернулся.

– Повтори?

– На днях мистер Кауфман дал понять, что подрастерял навыки игры, – пояснил Эдди. – Его исполнение полностью подтвердило сей факт.

Я фыркнул от смеха, но Сайлас нахмурился.

– Не груби, – попенял он брату, затем повернулся ко мне, и лицо его смягчилось. – Ты играл для Эдди?

– Не думаю, что слово «играл» здесь уместно, – проговорил я. – Так, немного постучал по клавишам.

Эдди сложил пальцы домиком.

– Стало быть, урок или два не помешают?

Сайлас сердито посмотрел на брата, а я лишь усмехнулся.

– Наверняка у Сайласа есть дела поважнее, чем учить бездаря вроде меня играть на пианино.

– Мой дражайший брат предоставил мне полную свободу действий касательно субботних занятий, – проговорил Эдди. – И я искренне желаю, мистер Кауфман, чтобы он поделился с вами своим даром.

Я закашлялся и почувствовал, как покраснела шея. Наступила тишина, и я почти не сомневался, что Сайлас выставит меня из комнаты. На какую-то долю секунды мне показалось, что он смутился, снова, как тогда, в машине.

– Ну? – наконец, пробормотал он.

– Что?

– Ты его слышал. – Он указал подбородком в сторону брата. – Субботы – для него. Так что если хочешь играть…

– Мне не стоит навязываться…

– Ничего такого. Но если не хочешь…

– Честное слово, вы слишком мешкаете, – заметил Эдди.

Мы с Сайласом переглянулись и хихикнули.

– Толку будет маловато, – проговорил я, – но я готов.

Сайлас уступил скамейку, и я почувствовал приступ разочарования от того, что не буду сидеть рядом с ним. Я положил руки на клавиши. Готов поклясться, что ощутил жар, еще сохранившийся на них после прикосновений Сайласа.

«Возьми себя в руки, парень».

– Что мне делать?

– Черт, откуда мне знать, – нервно хихикнул Сайлас. – Это и мой первый урок. Ну… сыграй что-нибудь. Чтобы понять, что ты умеешь.

Я исполнил «The Entertainer» и, подняв взгляд, заметил, как Сайлас сморщил нос, будто учуял что-то скисшее. Я снова хохотнул.

– Я предупреждал.

Сайлас покачал головой.

– Теперь я веду себя грубо. Ладно, давай посмотрим, что ты помнишь. Умеешь читать музыку?

– Нет. «The Entertainer» я играл по памяти.

– Можешь найти среднее «до»?

Я бросил на него взгляд и тронул клавишу.

– Просто позор.

– Я тоже через это прошел.

– Когда? В раннем детстве?

– Может быть.

– Сама скромность. Ты будешь учить или греться в лучах собственного таланта?

– И то, и другое.

Теперь он ухмыльнулся, показав идеально белые зубы. Черт побери, эта ухмылочка Сайласа Марша…

«У меня большие проблемы».

– Начнем с положения рук, – скомандовал он. – Согни пальцы. Слегка. Не так. Они напоминают когти. Не напрягай руки. И, боже, не клади запястья на пианино.

Я откинулся на спинку скамьи.

– Эдди, твой брат всегда такой властный?

– Да.

Я бросил взгляд на Сайласа.

– Попался.

Он закатил глаза.

– Подвинься.

Сайлас скользнул на скамью рядом со мной, окутав ароматом одеколона и какого-то геля, нанесенного на волосы, чтобы придать блеск. В обтягивающей черной футболке он выглядел почти так же сексуально, как в купальных шортах или джинсах. Почти. Я ощущал его присутствие рядом. Он сидел очень близко, повернувшись в профиль, и я рассматривал линию подбородка, резко очерченные скулы, мягкие, идеальной формы губы…

Пришлось приложить усилия, чтобы вернуться к уроку. Он заново знакомил меня с простыми аккордами до-мажор и соль-мажор и, время от времени поправляя положение руки, касался локтем.

Двадцать минут спустя я смог сыграть детскую версию «Оды радости» Бетховена.

– Неплохо, старина, – похвалил Эдди. – Но и не хорошо. Еще несколько недель, и будет все как надо.

– Несколько недель? – При мысли о том, чтобы проводить каждую субботу с Сайласом, в голове возникли вереницы образов, но я подавил их все, даже не дав возможности развиться. – Нет-нет. Думаю, что уже испытал пределы терпения Сайласа. К тому же это твои субботы. Мне не стоит в них вторгаться.

– Скорее всего, у Макса есть дела поважнее, чем болтаться с нами, – добавил Сайлас. И снова то же смущение во взгляде, от которого сердце мое пу- стилось вскачь. – Я не против. Но, конечно, решать тебе.

Я ухмыльнулся.

– Договорились.

– Великолепно. – Просияв, Эдди захлопал в ладоши. – Мы будем пить чай с канапе, а Сайлас нам сыграет. А потом даст вам урок, мистер Кауфман. Мы отлично повеселимся.

– Притормози, Эдди, – проговорил Сайлас. – Давай не будем забегать вперед.

Я ткнул его локтем в бок.

– Ты имеешь в виду, субботы мы будем «проигрывать на слух», не опираясь на ноты?

Он застонал и тоже пихнул меня локтем, наши взгляды снова встретились. И чем дольше мы смотрели друг на друга, тем сильнее, казалось, смягчался Сайлас. Словно смех, прежде остававшийся на поверхности, все глубже проникал ему внутрь. И я не мог отвести глаз. Как и Сайлас. Он рассматривал мое лицо так же, как и всегда, будто что-то искал. Ответ на вопрос, который не осмеливался задать.

– Каламбур, мистер Кауфман, – низшая форма юмора, – нараспев произнес Эдди с дивана.

– Верно. – Я встал со скамейки. – Твоя очередь, Сай. Очисти воздух от моих ужасных шуток и отвратного исполнения Бетховена.

Когда Сайлас с любопытством принялся меня разглядывать, я ощутил очередную волну жара.

«О, черт, я назвал его Сай».

– Извини, просто… вырвалось.

– Нет… неважно. – Он прочистил горло. – Эдди, что мне сыграть?

– Может, что-нибудь посложнее. Например, Рахманинова. Думаю, «Прелюдия» подойдет. Покажите мистеру Кауфману, на что способны. Стоит услышать Рахманинова в исполнении дражайшего Сайласа.

– Несомненно, – проговорил я и сел на диван рядом с Эдди. – Подожди. Нужно подготовиться. Ведь мне предстоит греться в лучах твоего таланта.

– Заткнись, – пробормотал Сайлас и нервно кашлянул. Боже, взволнованный Сайлас казался чертовски милым.

Он на мгновение закрыл глаза и положил пальцы на клавиши. Вдох, выдох, и комната наполнилась музыкой. Сперва медленной, почти мрачной, а затем ритм ускорился, и пальцы Сайласа замелькали с головокружительной скоростью. Казалось, эта мелодия создавалась с целью бросить вызов любому, кто попытается ее исполнить.

Зачарованный, я наблюдал за мастерски играющим Сайласом и чувствовал, как кровь в жилах ускоряет бег. Он словно господствовал над инструментом. Подчинял своей воле. Он извлекал звуки, то лишь слегка касаясь клавиш, то сильно и точно ударяя по ним. Бугрящиеся мышцы на предплечьях застыли от напряжения. Он сидел, сгорбив спину, а пальцы порхали по клавишам. Музыка казалась электрическим током, а Сайлас – ее проводником.

Его способности были сродни чистейшему обольщению, и возбужденный мозг тут же выдал образ Сайласа в спальне. Он командовал и управлял каждым движением, извлекая из лежащего под ним те звуки и напевы, что хотел услышать. А потом уступал контроль, позволяя играть на своем теле, как на совершенном инструменте – отточенном и подтянутом, и стоны его освобождения звучали лучше любой музыки…

Как можно небрежнее я закинул ногу на ногу, чтобы скрыть затвердевшую плоть, но это было бесполезно. Должно быть, я просто излучал возбуждение, исходившее от тела волнами жара и феромонов. В любой миг сидящий рядом Эдди мог заметить и спросить, почему я так явно желаю его брата.

Сайлас довел пьесу до крещендо, и внезапно воцарилась тишина.

Эдди хлопнул в ладоши.

– Браво, любезный друг. – Он повернул голову в мою сторону, но так и не посмотрел на меня. – Он просто чудо, правда?

«Во всех отношениях».

Сайлас заметил, что я на него смотрю. Острый взгляд прошелся по мне, ничего не упуская.

– Да… Вау, Сайлас. – Я выдохнул и нервно рассмеялся. – Я больше не буду при тебе играть.

– Глупости, – возразил Эдди. – Мы договорились на следующую субботу.

Сайлас смущенно улыбнулся брату.

– Почему ты так настаиваешь, чтобы я учил Макса?

Эдди пожал плечами, уставившись в пол.

– С мистером Кауфманом приятно общаться. Правда?

Мы с Сайласом снова переглянулись, а потом он отвернулся.

– Да, точно.

– Чудесно, – проговорил Эдди. – Тогда до следующей субботы.

Я глубоко вдохнул, чтобы успокоить разгоряченную кровь.

– На следующей неделе обещают хорошую погоду. Может, ты захочешь съездить в город или выбраться на озеро, а не слушать мою дурацкую игру на пианино.

Эдди быстро покачал головой, съежившись, как зверь, которому грозит опасность.

– Нет-нет. Папа говорит оставаться дома. Здесь мне безопасней. Это его слова. Он всегда их повторял.

Сайлас сердито поджал губы.

– Эдди, мы уже говорили об этом. Папа… слишком заботливый. Если ты захочешь куда-нибудь поехать, куда угодно, я тебя отвезу.

– Нет, милый друг. Я вполне доволен здесь, с вами и мистером Кауфманом. – Сидя на диване, он начал раскачиваться взад-вперед.

– Все в порядке, Эдди, – тихо проговорил Сайлас. – Все хорошо. Как скажешь.

– Все отлично, милый друг, – сказал я Эдди. – Еще увидимся, но насчет субботы все в силе.

– Да, очень хорошо, – согласился Эдди. – Спасибо.

Когда я вышел из комнаты, Сайлас отвел меня в сторону. Склонившись ближе, он тихо проговорил:

– Делай что хочешь, но по субботам у тебя выходной.

– Может, я не смогу прийти на все уроки, но приложу максимум усилий.

Он кивнул.

– Я это ценю. Ради Эдди. Ему нужно сменить обстановку. Папа забивает ему голову всякой чушью. А я не могу убедить, что за стенами этого дома с ним ничего не случится.

– Он достаточно способный, чтобы работать, – медленно произнес я. – Ответственный.

Я ждал, что Сайлас возмутится, ведь я лезу в дела семьи, но он лишь нахмурился и кивнул.

– Я тоже так думаю. Папа не желает, чтобы кто-то узнал о синдроме Аспергера, что уж говорить о работе в компании. Когда я стану генеральным директором, все изменится. Если Эдди захочет.

– Ты хороший брат, – проговорил я. – Не думаю, что это поможет, но мне знакомо чувство, когда собственный отец в тебя не верит, – сухо улыбнулся я. – Я живое тому доказательство.

Я открылся и подождал, пока Сайлас отважится шагнуть ближе. Он не улыбнулся, но глаза его смягчились, и я увидел чувства, скрывающиеся под ледяной поверхностью.

– Ага, да… Спасибо, – пробормотал он. – Спасибо, что согласился учиться играть на пианино. Эдди очень доволен. В следующую субботу?

– Точно. Увидимся.

Сайлас отвернулся и пошел прочь, потом замер и снова обернулся ко мне.

– Можешь пообедать со мной на этой неделе? – спросил он. – Ты ведь изучал медицину, так что, наверное, сможешь помочь. Пара рабочих вопросов. Если ты не против…

– Нет, – проговорил я. – Совсем не против. Но в фирме же есть фармацевты, работники лаборатории. Может, от них будет больше толку?

Сайлас приподнял бровь.

– Если бы я так думал, то спросил бы кого-нибудь из них. – Он чуть улыбнулся. – К тому же вопрос довольно деликатный. Я бы предпочел не разглашать информацию, пока не пойму, с чем имею дело.

– Конечно. Да, я постараюсь.

– Спасибо. – Он вытащил мобильник из заднего кармана джинсов. – Номер телефона?

Я недоуменно уставился на него.

– Что?

– Можешь дать мне номер телефона? Я напишу тебе в эсэмэс дату, время и место.

– А, да. Конечно.

Я продиктовал Сайласу Маршу номер телефона. Он быстро набрал сообщение, и я ощутил, как в кармане куртки зазвенел мобильный.

– Теперь и у тебя есть мой номер, – проговорил он. – Только прошу, никому не давай.

– Нет, ни за что.

Он коротко кивнул.

– Я буду на связи.

– Ага.

Когда он скрылся за углом, я вытащил телефон, чтобы прочитать присланное Сайласом сообщение.

«Такое ощущение, что я вновь вернулся в среднюю школу».

Это Сай.

Сай. Глупое сердце глухо застучало в груди.

– Точно. Средняя школа.

* * *

В понедельник утром Сайлас прислал сообщение. Он назначил встречу в центре города, в «Джинджер-Гарден» ровно в полдень. Когда я вошел в шикарный ресторан в привычных джинсах, ботинках и черной кожаной куртке поверх футболки, он уже ждал меня в кабинке. В серебристо-сером костюме-тройке в сочетании с белой рубашкой и узким серым галстуком Сайлас походил на кинозвезду. Когда я приблизился, он встал и протянул мне руку.

– Стоило погуглить, что это за место, прежде чем сюда ехать, – пробормотал я. – Все смотрят так, будто я пришел на собеседование и уже успел его провалить.

– Ничего подобного, – на губах Сайласа заиграла улыбка.

– Вы только взгляните на этого олуха, судачат они, – продолжал я, усаживаясь в кабинке напротив Сайласа. – Он столько прошагал… По крайней мере, кто-нибудь прилично одетый должен угостить его обедом.

Теперь Сайлас уже посмеивался.

– Раз уж вы столько прошагали… расскажите мне о себе. Мистер Куфман, не так ли?

– Моя величайшая слабость в том, что я слишком стремлюсь к совершенству.

Сайлас расхохотался.

«Ну вот, дело сделано. Что бы ни случилось сегодня…»

Когда подошла официантка, Сайлас снова принял деловой вид.

– Ты готов сделать заказ? У меня всего час.

– Э-э, да. А что тут вкусно?

– Да все, – ответил Сайлас. – Ты любишь спринг-роллы?

– Конечно.

Он повернулся к официантке.

– Нам спринг-роллы, порцию куриных пельменей… – он кивнул мне. – Как насчет морепродуктов?

– Да, конечно.

– Два супа с клецками из омаров и креветок и две порции говядины с лапшой по-монгольски.

Мы вернули меню, и официантка ушла.

– Ты слишком много заказал, – проговорил я.

– Остатки заберу, – сказал Сайлас. – Холодный чоу-мейн на завтрак… Что может быть лучше?

– Да, черт возьми. Жирная холодная лапша прямо из коробки – просто предел мечтаний.

Я протянул руку, предлагая «дать пять», и он стукнул меня по ладони. В этот момент он мало походил на рискового предпринимателя с Уолл-стрит, и вел себя, как обычный парень, каким, в сущности, и был.

Я сложил руки на столе.

– Могу я спросить?

– Валяй.

– Как ты собираешься встать во главе многомиллиардной компании, если тебе всего лишь… сколько? Двадцать четыре?

– У меня есть преимущество, – проговорил он.

– В смысле?

– Я набрал высокие баллы в некоторых тестах по определению уровня интеллекта.

– Так замысловато ты пытаешься пояснить, что хорошо сдал тест на IQ?

– Не хочу, чтобы прозвучало по-идиотски.

– Насколько высокие? Уровень гения? Эйнштейн?

– Черт, какой же ты любопытный, – смеясь, проговорил он.

– Виновен. Но после твоей субботней игры на пианино… Она просто завораживает.

«И возбуждает, но не стоит об этом. Мы просто друзья».

Сайлас положил левую руку на спинку диванчика и закинул ногу на ногу.

– Так и есть.

– Угу, – ухмыльнулся я. – Сама скромность. И что дальше? Ты окончил среднюю школу в десять?

– В шестнадцать. Полгода проучился в интернате… – Он прочистил горло. – Небольшой перерыв… потом Йель. Уплотненное расписание, окончил через три года, потом управленческие тренинги. – Он пожал плечами. – Вот.

Официантка принесла чайник с чаем, две маленькие чашки и тарелку спринг-роллов, политых розовым кисло-сладким соусом.

– А ты? – спросил он. – Ты говорил, что работал медбратом в отделении «Скорой помощи», пока тебя не наняли ухаживать за папой.

– Ага. После того как Карл подобрал меня на улице и спас мою задницу, он заставил получить аттестат об окончании школы и сдать SAT[20] и ACT[21]. Я, конечно, не Эйнштейн, но все же справился. Потом четыре года изучал медсестринское дело в университете Сан-Франциско. Сдал экзамен и стал дипломированным медбратом. И за два года до подтверждения квалификации получил работу у твоего отца.

Сайлас нахмурился.

– Наверное, после отделения «Скорой помощи» за папой ухаживать не сложно.

– Мне потребовался перерыв. В отделении всякого можно насмотреться. Не уверен, что вообще найду в себе силы вернуться.

– Мой отец – не самый простой человек на свете. Он отпугнул больше персонала, чем я могу сосчитать.

– Он в своем праве, – проговорил я. – Случайные гомофобные замечания не в счет. Он и сам напуган. Рассеянный склероз сбил его с ног.

– Кто-то назовет это кармой, – заметил Сайлас. Взглянув на мое лицо, он махнул рукой. – Ни для кого не секрет, что он ублюдок. Это не значит, что я… не люблю его или что-то в этом роде. Но это… сложно.

– Я знаю, каково это, – выговорил я.

– Как у тебя с семьей? Ты хоть помирился с ними?

– Недавно ужинал с мамой.

– Они живут здесь?

Я кивнул.

– Именно поэтому я вернулся в Сиэтл из Сан-Франциско. Все еще жду, что папа позвонит.

Он кивнул, поигрывая вилкой, и нахмурился, почти сердито.

– Вот дерьмо, – тихо произнес он.

– Прости?

– Ну, что тебе приходится ждать, пока он успокоится. Это ведь он тебя выгнал. И, несмотря на случившееся, ты взял себя в руки, пошел учиться, работал в отделении «Скорой помощи». Как будто нет ничего проще.

Высказывания Сайласа, пусть жесткие и колючие, проникли прямо в сердце, согревая.

– Отцы возлагают надежды на сыновей, – проговорил я. – И разочарование демонстрируют порой довольно сурово.

«Ты ведь знаешь это лучше меня, правда, Сайлас?»

Но Сайлас не стал развивать тему. Повисло молчание. Я прочистил горло.

– Ну, – произнес я, – может, перейдем к тому, что ты хотел обсудить?

– Давай сперва пообедаем, – возразил он. – Потом у тебя может пропасть аппетит. После нашего разговора, возможно, ты даже слышать не захочешь имя Маршей.

Официантка принесла заказ, поставив перед нами тарелки с дымящимся супом и большое блюдо лапши.

– А можно мне палочки? – спросил я ее.

– Два комплекта, – добавил Сайлас.

Она достала палочки из кармана передника и ушла.

– Не могу есть азиатскую еду без палочек, – пояснил я. – Это как-то неправильно.

– Я тоже, из-за мамы, – проговорил Сайлас, когда мы раскладывали лапшу с большого блюда на тарелки. – Она настояла, чтоб мы научились ими пользоваться. Но Эдди… – один из пельменей не удержался в палочках Сайласа и плюхнулся прямо в суп. – В этом он меня превзошел.

– Могу я спросить, от чего она умерла?

– Нарушение свертываемости крови. Она принимала лекарства, но тромб попал в мозг. Вот и все.

– Сколько тебе было?

– Десять. Эдди – двенадцать. Это было… тяжело.

– Прости, Сайлас.

Он пожал плечами.

– Такова жизнь, правда? Хотя порой я размышляю, как бы все обернулось, останься мама жива. Она была доброй. И пробуждала добро в папе. Думаю, она бы настояла, чтобы Эдди жил полноценной жизнью. Работал, если захочет. Гулял с ребятами. Заводил друзей. И она бы не позволила мне…

Я подался вперед, гадая, расскажет ли он о Чисане.

И хватит ли у меня смелости спросить.

Он махнул рукой.

– Забудь. Теперь уже слишком поздно.

Я мягко улыбнулся.

– Ты знаешь мое мнение по поводу «слишком поздно».

– Начать все сначала? Использовать второй шанс? – Он не улыбнулся в ответ. – Какие-то события просто происходят. Катастрофы чудовищных масштабов… Как сброшенная на Хиросиму бомба. Или когда самолеты врезались в башни-близнецы. Подобная хрень все очень сильно меняет. И прийти в себя уже не получится. Нельзя стать прежним.

Я кивнул, вспомнив, что Сайлас сказал мне, когда подвозил в город. Он не уважал свое прошлое. Я тяжело вздохнул и собрался с духом, решив рассказать, что Эдди поведал мне об Аляске. Внезапно мне показалось неправильным, бесчестным, что он не знает о моей осведомленности.

Но Сайлас наблюдал за мной проницательным взглядом, за которым скрывался IQ Эйнштейна. Так что вовремя прервал, сменив тему.

– Сколько ты планируешь работать с папой, прежде чем вернешься в больницу?

– Не знаю. По крайней мере, до конца праздников.

– Только не позволяй ему заставлять тебя работать в Рождество. Увидишь, так и будет. Для него «личное время» – пустой звук.

– Ну, я еврей, так что… – я усмехнулся. – Думаешь, я смогу взять выходной в первый день Хануки[22]?

– Черт, прости. Я должен был догадаться или…

– Да ладно, Марш. Кауфман себя выдал.

Он рассмеялся.

– Я чувствую себя идиотом.

– Неудивительно. Макс Кауфман – самое еврейское имя. Хотя нет. Мое полное имя – Максимилиан Калонимус Кауфман.

– Калонимус? На иврите это значит «всезнайка»?

– Да, – невозмутимо ответил я, откусывая кусок говядины по-монгольски. – А еще красавчик. Красавчик-всезнайка.

Я увлекся едой и не сразу заметил, что Сайлас перестал жевать и пристально уставился на меня. Когда я поднял глаза, он быстро отвел взгляд.

Мы закончили обед, и официантка упаковала нам две коробочки еды с собой. Когда она унесла тарелки, мы выпили чаю, а потом Сайлас глубоко вздохнул.

– Ладно, думаю, время пришло. – Он положил на стол чемоданчик. – То, что я тебе покажу, не должно выйти за пределы этого ресторана. Идет?

– Хорошо. Обещаю. Я буду молчать.

Взгляд льдисто-голубых глаз Сайласа потеплел, выражение лица смягчилось.

– Я тебе верю.

Он огляделся, бормоча что-то о папарацци, и открыл защелки чемоданчика.

– Помощница собрала для меня данные несколько недель назад. И с тех пор я делаю вид, что их не существует, – мрачно проговорил он. – Но больше так не могу. Меня это гложет. Не хотелось бы загружать тебя подобным, но ты наставник в группе Анонимных наркоманов. И изучал медицину… Не знаю, может, у тебя найдется парочка идей насчет того, что же, черт возьми, мне делать.

Он протянул мне толстую папку, содержащую статистические данные, графики, полицейские отчеты, протоколы задержаний, некрологи, газетные статьи. В каком-то городке в Вирджинии в местной прессе появилась заметка о докторе-одиночке, принимавшем пациентов в передвижной клинике. По его словам, за месяц к нему обращались более двухсот человек, подсевших на наркотики.

– Что это? – спросил я. Сердце ныло, когда я читал некролог, сообщавший о смерти спортсмена-старшеклассника. Он умер от передозировки за три дня до окончания школы.

– А это последствия неожиданно возникших побочных эффектов от приема ОксиПро, – мрачно проговорил Сайлас. – Благодаря мегаэффективной работе отдела продаж, людям в маленьких городках начали выписывать наши таблетки при лечении заболеваний, для которых они даже не предназначались. И люди подсели на ОксиПро. А когда не могли достать таблетки, просто перешли на тяжелые наркотики.

– Черт, – пробормотал я. – Но подожди, большинство опиатов в этом плане безопасны. Они лишь временно облегчают боль.

– Верно, – согласился Сайлас. – Но вспомни собрание Анонимных наркоманов. Сайлас обошел стол и сел рядом со мной. Меня окутал запах одеколона и самой его сущности. Чертовски пьяня.

«Сосредоточься. Это серьезно».

– За последние десять лет, – проговорил Сайлас, указывая на цифры на листе бумаги, что я держал в руке, – «Марш Фарма» в ответе примерно за восемьсот смертей от передозировки только в Аппалачах. Но я не признавался ни в чем подсудном.

Я взглянул на него. Лицо Сайласа находилось так близко, что под налетом сарказма в его глазах я видел глубокое сожаление. Он поймал мой взгляд и резко отодвинулся, увеличив между нами пространство на диванчике, обтянутом темно-бордовой кожей.

– Это ведь плохо, да? – спросил он. – Черт, я знаю, что плохо, но мы не единственная компания, продающая подобные лекарства. И Управление выдавало нам всяческие разрешения, так что, похоже, мы не совершили ничего противозаконного. – В голосе Сайласа звучало презрение. – Мы просто поощряли врачей выписывать обезболивающие таблетки на основе наркотических веществ от мышечных напряжений и зубной боли и породили эпидемию наркомании. – Он потер руками лицо. – Просто полная хрень.

Я взглянул на лежащие передо мной цифры и графики. Страницы потерь и страданий; люди, отправленные в тюрьму за мелкие преступления, которые совершали под влиянием пагубных пристрастий, разрушенные жизни, разбитые семьи.

– Сайлас… не знаю, что сказать, – тихо проговорил я. – Зачем ты мне это показал?

– Не знаю, – признался он. – Потому что ты умный. И благородный. И мы ведь друзья, так? Ты сможешь что-нибудь посоветовать. – Он указал на бумаги, плечи его поникли. – Я не могу это поправить. Слишком много всего. Но я должен что-то сделать.

– «Марш Фарма» придется прекратить выпуск ОксиПро, – проговорил я. – Еще вчера.

– Конечно, – мрачно ответил Сайлас. – Убеди моего отца и совет директоров прекратить продажу самого прибыльного лекарства. Того, что оплачивает их яхты, поездки на Мальдивы и обучение детей в Эксетере.

Он вздохнул и отвернулся к окну. В лучах послеполуденного солнца его светлые волосы отливали золотом. В дорогом костюме, окруженный ореолом света, он казался полубогом, как я и сказал Дарлин.

– Я должен поговорить с папой, – произнес Сайлас. – Предупредить его. Вряд ли ему доложили, что «Марш Фарма» стоит на бомбе замедленного действия. Нас рано или поздно завалят судебными исками, это лишь вопрос времени.

– Тебя беспокоят финансовые последствия для компании? – тихо спросил я.

– Как будущего генерального директора? Да, черт возьми. Мы потеряем сотни миллионов, если не больше. В любом случае, я должен убедить отца и совет директоров, что нужно действовать. Если я буду рассказывать, что «мы разрушаем жизни», они даже слушать не станут. Так что нужно давить на финансовую сторону.

Сайласа Марша, богатого, избалованного юношу из старого рода, волновала не прибыль компании. Лишь то, что семейная фирма причиняла вред людям. И от этого в груди разлилось тепло. Должно быть, он прочел все по моему виду, потому что лицо его исказилось от гнева, под которым проступала боль.

– Поражен? Что меня беспокоит что-то еще помимо денег?

– Нет, Сайлас, – произнес я. – Не поражен. Просто, зная все это, удивительно, что ты до сих пор хочешь стать генеральным директором.

Казалось, весь запал борьбы покинул его. Сайлас показался мне чертовски усталым. Длинные пальцы смахнули со стола рис.

– Да. Ну, я не хочу, чтобы компания разорилась. Мы выпускаем и другие лекарства, которые на самом деле помогают людям. Просто лабораториям нужно что-то придумать. ОксиПро не должен вызывать привыкания. И необходимо больше информации. Я толком ничего не знаю. – Расстроенный, он провел рукой по волосам. – Тем временем, нужно прекратить торговлю, но не сообщать о допущенных просчетах. И я должен помочь этим людям.

Он махнул рукой в сторону бумаг, и я почувствовал, как тяжесть содеянного семейной фирмой легла ему на плечи, а ужас проник прямо в душу. Нужно сделать хоть что-то, пусть самую малость. Что угодно, лишь бы помочь.

– Вот доктор, – проговорил я, указав на лист бумаги. – Тот, что первым обратил внимание на количество зависимых пациентов. Он работает в передвижном кабинете. Возможно, есть способ помочь ему?

Сайлас выпрямился.

– Я мог бы поддержать его деньгами. Скажем… пять миллионов?

Я закашлялся.

– Вау. Ладно…

– Не хватит? Десять?

– Ты можешь вот так отдать десять миллионов долларов? – Я махнул рукой. – Не отвечай. На самом деле вопрос в том, как передать ему столько денег, не разглашая, откуда они взялись?

– Это не проблема. Можно создать фиктивные компании поверх таких же фиктивных. Я все решу. Ведь это хорошее начало?

– Да, начало. Но твой отец… Думаешь, он послушает?

– Честно говоря, не знаю. Если бы он просто назначил меня генеральным директором, а не настаивал, чтобы мы с Фейт… – он напрягся и отвел взгляд. – Было бы проще.

– Для него, – тихо проговорил я. – Но тогда вся эта тяжесть ляжет на тебя. Ты точно этого хочешь?

– Черт, нет, – произнес он. – Но, может, лишь так удастся со всем покончить. И все равно этого мало. Что бы я ни сделал. А для многих – и слишком поздно.

– Да, кому-то уже не поможешь, но ты спасешь бесчисленное множество других. Если не сдержать компанию, они тоже могут пострадать. Не стану лгать, ситуация просто ужасная. Но уже само то, что ты пытаешься все изменить…

– Означает, что я просто спятил.

– Ты не спятил. Ты все делаешь правильно.

Он криво улыбнулся.

– Забавно, но зачастую это означает одно и то же.

Еще пару мгновений я удерживал его взгляд, а потом отвел глаза, не дав моменту затянуться. Мы начали собирать бумаги обратно в чемоданчик.

– Как бы то ни было, – проговорил он. – Я ходил на работу и делал вид, что ничего не происходит. Но больше так не могу. Я три дня не спал. Я так и вижу очередь желающих получить очередную дозу возле захудалой аптеки в захолустном городке. – Он взглянул на меня, и ледяной фасад еще больше треснул, обнажая скрывавшегося под ним человека. – Я ведь был таким же, понимаешь? Хотя что тебе говорить. Ты и сам знаешь, как затягивает эта дрянь.

Я кивнул.

– Знаю.

– Она так долбает мозг, что больше ничто в мире не имеет значения, кроме следующего кайфа. Ты начинаешь думать, что без него просто умрешь. Черт, да когда он заканчивается, ты чувствуешь, как умираешь. Тело бунтует. Тебя тошнит, рвет и трясет. Ты погружаешься в такую глубокую депрессию… – Он склонил голову, и голос стал глуше. – Подумать только, как много людей по нашей вине пережили подобное. У этих несчастных нет таких возможностей, как у меня, чтоб из этого выбраться.

– Ты сам себя вытащил, – проговорил я. – Ты молча страдал и ликовал тоже молча. Не забывай об этом.

Он поднял голову, и читавшаяся во взгляде благодарность проникла мне прямо в сердце. Я видел ее, пусть даже вслух он никогда об этом не скажет.

– Да, ладно… – он убрал папку обратно и захлопнул чемоданчик. – Спасибо, что выслушал.

– Так поступают друзья, – произнес я.

– Точно. Друзья.

Снова повисло тяжелое молчание, и я осознал, что Сайлас вновь сидит рядом со мной. Половина кабинки была пуста, а другую занимали мы. Наши бедра почти соприкасались. Лицо Сайласа с заостренными скулами и идеально вылепленными губами находилось достаточно близко, чтобы я мог разглядеть маленький шрам на его брови. В обращенном ко мне взгляде не читалось ничего дружеского. Словно бы он стоял на уступе, собираясь с духом, чтобы сделать решительный шаг.

Как будто выбрав подходящий момент, появилась официантка и положила счет. Я потянулся к нему, но Сайлас оттолкнул мою руку.

– Ни за что.

– То, что ты можешь купить на карманные деньги весь этот ресторан, вовсе не означает, что счет твой.

– Именно, что означает, – возразил Сайлас. – Кроме того, я попросил тебя прийти и помочь. Так что платить мне.

Смеясь, я поднял руки.

– Прекрасно. В следующий раз плачу я.

Слова «в следующий раз» повисли в воздухе, и снова наступило тягостное молчание. Потом что-то привлекло внимание Сайласа, и он взглянул поверх моей головы куда-то в сторону. Повернувшись, я заметил женщину, державшую телефон. Она делала снимки.

Словно бы обжегшись о меня, Сайлас, бормоча проклятия, скользнул на свою сторону кабинки.

– Кто это? – спросил я.

– Стервятник, – проговорил он достаточно громко, чтобы услышала женщина. Она пулей вылетела за дверь. – Людям нечем заняться, кроме как лезть в чужие дела. – Он оплатил счет, но атмосфера уже была нарушена.

– Эй, спасибо за обед, – произнес я, когда мы вышли на улицу.

– Да, конечно. Спасибо, что помог с этим делом. – Он с рассеянным видом поднял чемоданчик, взгляд его метнулся за оживленный угол. Я заметил, что он встал как можно дальше от меня, но все еще достаточно близко, чтобы понять, что мы вместе.

– Доберешься обратно?

– Справлюсь.

Он кивнул.

– Да. Ладно, так что… еще раз спасибо. – Он вдруг крепко пожал мне руку и отпустил. – Увидимся.

– Да, – пробормотал я, со вздохом глядя ему вслед. – Увидимся.

ГЛАВА 11

Сайлас

По пути обратно в офис пискнул телефон, извещая, что пришло сообщение. От Фейт.

Сегодня домой не вернусь. Веди себя прилично. Хотя беспокоиться не о чем…

Я облегченно вздохнул и отправил смс Сильвии.

На сегодня я закончил. Завтра буду, как обычно.

Не дожидаясь ответа, я повернул машину. Вместо того, чтобы направиться в «Марш Фарма», поехал прямиком в квартиру, к счастью, пустую. Я залез в душ, но вода казалась не слишком холодной. Пробегающие по коже мурашки не могли погасить жар, пылавший у меня внутри.

«Черт тебя побери, Макс».

Я подставил голову под струи воды, ожидая, пока тело забудет, как смотрел на меня Макс. Я сидел рядом с ним, так близко, что ощущал запах мыла и тепло его кожи. Когда он ел, я наблюдал за его губами, за руками, что ловко орудовали палочками, и мне хотелось…

«Чего? – требовательно спросил тренер Браун. – Чего бы тебе хотелось от его рук и губ?»

– Ничего, – пробормотал я.

Ничего. Правильный ответ. Макс стал моим другом, вот и все. Это не запрещено. Черт, я отлично мог бы дружить с парнем, не превращая все в нечто… большее.

Вот только проклятая папарацци уже все испортила.

* * *

– Думаю, вам стоит на это взглянуть, – на следующий день заявила Сильвия у меня в кабинете. – Я отправила ссылку по электронной почте.

Она стояла у меня за спиной, пока я переходил на страничку «Общественности Сиэтла». Истории из этого блога частенько мелькали в онлайн-газетах и на сайтах СМИ.

«Хреново».

Я поерзал на стуле, чувствуя, как Сильвия нависла надо мной. Слава богу, она стояла за спиной и не видела моего лица.

Тут и там в статье мелькали фотографии – мы с Максом в «Джинджер-Гарден». Заголовок просто кричал: «Холостяк-миллиардер увивается возле таинственного незнакомца».

– Черт возьми, – выдохнул я.

На всех фотографиях я практически сидел у Макса на коленях. Неважно, показывал я ему папку с данными об опиатах или мы спорили по поводу счета, смеялись или болтали, наши лица всегда находились в нескольких дюймах друг от друга. Я пролистал статью, ища какие-либо намеки, что папарацци догадалась о теме нашей беседы. Или засняла крупным планом лист из папки. Ничего. Лишь непристойные сплетни и намеки.

«А где же Фейт Бенсон? Сайлас Марш уже несколько недель не появлялся с невестой на публике. Неужели красавчик-предприниматель решил с ней порвать? Возможно, увидев, как обходителен ее мужчина с другим парнем, она дважды подумает, прежде чем строить с ним серьезные отношения».

– Чушь собачья, – проговорил я, закрывая ноутбук. – Макс – всего лишь служащий. И друг. Вот и все.

– Что мы ответим? – спросила Сильвия.

Я обернулся, чтобы взглянуть на нее.

– Сильвия, а зачем нам вообще отвечать на сплетни бульварной прессы?

Она резко подалась назад.

– Нет, конечно. Не стоит.

Сильвия ушла, и лед в моих венах сменился жаром.

«Хреново, черт возьми».

Я снова открыл ноутбук и просмотрел фотографии. Макса, в основном, засняли в профиль. В черной коже он походил на темноволосого Джеймса Дина. Я скользил взглядом по фотографиям, от одной к другой, жадно впитывая в себя его образ. Вот он широко, искренне улыбнулся, рассмеялся. А здесь…

«Вот черт…»

Снимок выскочил на экран, и в сердце что-то кольнуло. Взглянув на свое выражение лица, я узнал момент. Макс только что сказал, что я молча победил свои пристрастия. И я ощутил благодарность, ведь кто-то признал – в этой битве я долго сражался в одиночку. Макса не было рядом, когда меня выворачивало наизнанку, а депрессия охватывала с такой силой, что я не раз подумывал сдаться. Но в тот момент, когда он произнес эти слова, я почувствовал, что меня заметили.

Что я больше не один.

«А если статью увидит папа?»

Но, когда дело касалось новостей, отец предпочитал газеты и телевизор. Если бы он вернулся в офис «Марш Фарма», то наткнулся бы на статью. Но дома, прикованный к постели, он ее не заметит.

Я закрыл ноутбук. По крайней мере, я на это надеялся.

* * *

В следующие несколько недель я обнаружил, что считаю дни, не в силах дождаться субботы и уроков игры на пианино с Максом. Только в этот день я смеялся или просто улыбался. Мы шутили и разговаривали, и он чертовски хорошо вел себя с Эдди. Макс обращался с ним, как с обычным парнем, впрочем, не переступая границ, что установил вокруг себя Эдди. Я давал Максу уроки, которые в основном состояли из его плохих шуток и дурачеств. И порой у меня создавалось впечатление, что он пытался меня рассмешить. Будто бы именно в этом состояла его цель, и, если он ее достигал, урок считался успешным.

«Ты подбираешься слишком близко».

Как будто в руке я держал пузырек ОксиПро. И стоило лишь открутить крышку и проглотить несколько…

Вот только в Максе Кауфмане не было ничего ядовитого. Лишь все то хорошее, чего в течение многих лет не хватало мне в жизни.

И это пугало до чертиков.

Как-то в субботу в эркерные окна барабанил ливень. Макс с трудом преодолевал «К Элизе». Эдди позади нас на диване читал «К востоку от Эдема».

Сгорбившись, Макс склонился над пианино, сосредоточенно нахмурив брови, и на несколько мгновений я забыл, кто я и где нахожусь, и просто смотрел.

Он надел облегающую рубашку с длинным рукавом, которая подчеркивала рельефность мускулов на руках и широкой груди. Темно-синюю, и цвет ее лишь оттенял темноту глаз. Пока он играл, прядь густых волос упала ему на лоб. Мне хотелось протянуть руку и убрать волосы, ведь тогда я бы к нему прикоснулся.

«Черт».

Я закрыл глаза, и вокруг меня зашумела Аляска. Хижина, где между сломанными досками свистел ледяной ветер. Земляной пол и мы. Завернувшись в тонкие одеяла, мы смотрели видео, призванное, по словам тренера Брауна, проверить нашу силу духа.

Я отвел взгляд от Макса и сердито посмотрел в сторону. Злясь на свою слабость. Стыдясь, что та старая физическая потребность никуда не делась, лишь впала в спячку, выжидая, когда я ослаблю бдительность.

– Эй, Сай? – В голосе Макса явственно звучало беспокойство. – Ты в порядке?

– Да, конечно.

Я поднял на него взгляд, и тут же злость моя исчезла. Хижина испарилась, унося с собой холод, оставив лишь ощущение безопасности. А в этом ни черта не было смысла.

– Урок закончен? – спросил Эдди, закрывая книгу. – Дражайшему Сайласу пора для нас сыграть.

Я моргнул и отвел взгляд от Макса.

– Да, конечно. Какие-нибудь пожелания? Но не классику, – проговорил я. – Для разнообразия что-нибудь посовременнее.

Эдди нахмурился, глядя на роскошный ковер.

– Я бы сказал, есть немного и «современной классики».

– Ну, не знаю, – произнес Макс, все еще сидя рядом со мной на скамейке. – Я много чего считаю классикой.

За окном сверкнула молния, и его лицо осветилось.

– «Меня так сильно пугают гром и молния», – пропел он, стукнув меня по руке. – Скажи, что знаешь «Богемскую рапсодию».

У мамы был песенник с композициями любимой группы, специально для пианино, чтобы я мог их сыграть. Я притворился смущенным, затем начал вступление к первым, более мягким строкам куплета.

– Да! Люблю эту песню, – проговорил Макс, и его счастье передалось и мне.

Я проиграл более медленные куплеты и первые отрывистые звуки, которые вели к третьей части, самой известной.

– Вот твоя знаковая фраза, – произнес я.

– Знаковая? – Макс нахмурился, потом во взгляде его мелькнуло понимание. – Черт, нет.

Я продолжал играть.

– Я жду. Вот она… нет. Ты снова не успел.

Макс наклонился к моему брату.

– Эдди, ты знаешь эту песню? По крайней мере, смотрел «Мир Уэйна»? Пожалуйста, скажи «да».

– Да, кажется, я видел этот фильм, – проговорил Эдди. – Довольно давно. Несомненно, редкое удовольствие. И Сайлас не раз играл эту песню для мамы.

– Сцена в машине, Эдди, – рассмеялся Макс. – Я знаю, ты ее помнишь. Ты же не бросишь меня одного…

– И снова наступает тот момент, – предупредил я.

– Боже, поверить не могу, что делаю подобное, – проговорил Макс, а затем, когда я снова подал знак, начал петь. – «Я вижу смутный мужской силуэт…»

Я так широко улыбался, что заболели проклятые щеки. Мышцы, которыми я не пользовался годами, пришли в движение. После нескольких строчек Макс перестал сдерживаться и так увлекся песней, что я не смог бросить его одного. И тоже запел. Пальцы мои непринужденно стучали по клавишам. Совсем не так я играл классические пьесы.

Тоненький голосок прошептал, что это «Queen», и напомнил, кто такой Фредди Меркьюри и что означает эта песня, но я просто велел ему заткнуться. Заглушил его музыкой и собственным ужасным пением, а затем, рассмеявшись, чуть не свалился со скамьи. К нам присоединился Эдди и, пропев высокие ноты, тряхнул головой. Да, черт возьми, мы все трясли головами, как идиоты. А пальцы мои бегали по клавишам. Я чувствовал музыку, даже не задумываясь о ней.

Мы вели себя чертовски громко. Я исполнил гитарное соло на пианино, за ним последовал финальный куплет, который звучал уже тише. Музыка замедлилась, и удары пальцев по клавишам стали мягче. Во взгляде Макса читалась теплота. Эдди удивительно красивым сопрано пел последние строки.

– «Ничто для меня не важно…»

Последняя нота повисла в воздухе, дрогнула… и разлетелась вдребезги, когда от двери раздался голос, слабый, но полный яда.

– Что, черт возьми, происходит?

Висевшее в комнате настроение – чистая радость – лопнуло, словно воздушный шарик, и сдулось. Я оторвал взгляд от Макса, убрал руки с пианино и, обернувшись, увидел отца в инвалидном кресле. Позади него огорченно застыл один из медбратьев.

Макс поднялся со скамейки, и я мысленно порадовался, что он не вскочил, словно виноватый.

Потому что – в чем нас винить? Черт возьми, мы не подростки, застигнутые в комнате отдыха после комендантского часа.

– Мистер Марш, – проговорил Макс. – Оказывается, у ваших сыновей есть способности к музыке.

Взгляд отца, казалось, пронзил его насквозь, а затем метнулся ко мне. Потом снова к Максу.

Он смотрел поочередно то на одного, то на другого, словно пытаясь сложить нас вместе. Я почувствовал, будто с меня содрали кожу, обнажая плоть. Как и в тот вечер, когда тренер Браун появился у нас в гостиной и отец рассказывал ему о моих недостатках.

– Сайлас, – проговорил отец опасно небрежным тоном. – В следующую субботу я хотел бы поужинать с твоей невестой. Давненько она не появлялась. – Его взгляд снова метнулся к Максу. – Слишком долго.

– Да, конечно, – произнес я, всеми силами стараясь не смотреть на Макса. Ненавистное слово «невеста» висело между нами в воздухе.

«Почему это важно? Так не должно быть. Просто не может».

Ненависть к себе хлынула наружу, но не огненно-горячая, а холодная, почти ледяная. Стыд меня никогда не обжигал; он просто сидел внутри подобно стылой, безжизненной глыбе льда. Желание увидеть в глазах отца восхищение и гордость вместо презрения, недоверия, отвращения превратилось почти в одержимость. Я практически этого добился, столько выстрадал, а теперь его подозрения вернулись.

«Я могу сделать лучше…»

– Хорошо, – проговорил отец. – Жду не дождусь.

Он махнул рукой, и медбрат развернул кресло, чтобы вывезти отца из гостиной. Повисла тишина, и во мне вновь проснулся мятежный дух. Отголоски прежнего меня, такого, каким я был еще до Аляски.

«Да пошел он. К черту все это. Это он должен сделать лучше…»

Я направился к двери, чтобы догнать отца, даже не зная, что, черт возьми, собираюсь сказать, но меня остановил голос Эдди – тихий и испуганный.

– Сайлас. Он хочет снова тебя услать?

– Что? Нет.

Взгляд мой метнулся к Максу. На лице его отразилось беспокойство. Забота. Сочувствие. Но не замешательство.

Он прекрасно понял, о чем говорил Эдди.

– Что происходит? – спросил я Эдди. – Ты ведь не говорил о… о чем не должен, правда?

Эдди слегка покачнулся на диване.

– После вашего недавнего столкновения с папой я высказал мистеру Кауфману беспокойство касательно того, что вас могут услать обратно…

– Перестань так говорить! – прокричал я, чувствуя, как внутри все сжимается от страха.

– Ничего особенного, – быстро проговорил Макс. – Он просто за тебя беспокоился.

– Всякий раз, как вы с папой ссоритесь, возвращается страх, что Чисана повторится вновь.

Кровь отхлынула от лица, когда я услышал произнесенное вслух название. Открыто. Перед Максом…

Я пристально посмотрел на него.

– Он рассказал тебе о… о том месте?

– Не думаю, что он собирался…

– Что он тебе сказал? И когда?

– Недавно. Стоило рассказать тебе, что я знаю. Но это меня не касается и…

– Точно, это касается лишь меня. Не тебя. Не кого-либо еще. – Я повернулся к Эдди. – Тебе не стоило об этом говорить. Вообще.

Эдди вздрогнул и затих, опустив глаза в пол, сгорбив плечи.

– Я просто объяснил…

– Ничего не говори. Просто молчи.

– Он не виноват, – вмешался Макс. – Я слишком много спрашивал. Я ведь любопытный, помнишь?

– Ему вообще не следовало заговаривать на эту тему, – произнес я. – Эдди, думаю, тебе пора в свою комнату.

Эдди кивнул, вновь сжимая руки.

– Да-да, конечно. Я вас оставлю.

Он ушел, и мы с Максом остались одни. Воздух между нами звенел, словно готовая лопнуть струна. Мне тоже следовало уйти. Но я просто стоял и не двигался.

– Сайлас…

– Забудь обо всем.

– Я не хочу забывать. Я… о тебе беспокоюсь. Мне нужно знать, что с тобой все в порядке. – Он тяжело сглотнул. – Что там случилось?

– Ничего.

– Эдди сказал…

– Эдди ни черта не понимает, о чем говорит.

– Эдди всегда чертовски хорошо понимает, о чем говорит, – возразил он. – И точно подбирает слова. Он упомянул «перестройку личности».

Я вздрогнул, и от этого разозлился еще сильнее.

– Я был трудным подростком, и отец отправил меня в лагерь учиться выживанию в дикой природе. Вот и все.

– Не думаю, что это все, – хрипло пробормотал Макс. – Полагаю, здесь что-то иное.

Я поднял на него взгляд. Он тоже пристально посмотрел на меня.

Я хотел выпустить все, что скопилось внутри, отпустить, пасть к его ногам и рассказать о том, что почти меня уничтожило.

Из всех людей на планете Макс бы понял.

«С ним я бы почувствовал, что не один».

Макс заметил мою нерешительность и шагнул ближе.

– Поговори со мной, Сай. Пожалуйста.

Сай. Знакомо. Близко. Я мог бы снова нырнуть в ту близость, что родилась на скамейке возле пианино. В ресторане. В машине в тот дождливый вечер, когда мы впервые встретились. Воздух между нами задрожал. Окружавшее меня строение из камня и льда дало трещину. А этого не могло случиться. Я слишком далеко зашел, чересчур много вынес…

– Мне больше нечего сказать, – проговорил я, направляясь к двери. – Разговор окончен. Думаю, лучше прекратить уроки игры на пианино. Ты достаточно выучил.

ГЛАВА 12

Макс

Неделя тянулась медленно. В следующую субботу не было урока игры на пианино. Вместо этого дом гудел, готовясь к ужину с Фейт.

Невестой Сайласа.

Эти слова жалили прямо в сердце, потому что были ложью. Если бы их отношения существовали на самом деле, я бы их принял и смирился с тем, что мужчина, который мне дорог, женится на другой. Но от мыслей, что Сайлас вступал в брак не по любви, а чтобы выполнить какое-то безумное обязательство перед отцом, становилось лишь больнее. Даже сама идея приводила меня в ужас, уничтожая всякую надежду или радость от того, что его могут привлекать мужчины.

– Думаю, – тихо сказала мне Рамона в утро Большого Ужина, – мистер Марш может передать Сайласу должность генерального директора. Сегодня вечером. – Она кивнула на ведерки со льдом на столешнице. – Он велел нам приготовить три бутылки шампанского «Родерер Кристал», – проговорила она. – Должно быть, есть повод что-то отпраздновать.

Я неопределенно кивнул. Сайласу не стоило пить шампанское. Но ведь никто не знал, что он выздоравливающий наркоман. Как и того, зачем его на самом деле отправили на Аляску. Кроме меня.

«Ты не знаешь этого наверняка».

И пусть разговор с Эдди со временем стирался, в памяти вновь и вновь вспыхивали те же слова, словно предупреждения. Перестройка личности. Отклонение. Причинение вреда себе.

– Макс?

Я моргнул и слабо улыбнулся.

– Простите, что?

– Я просто сказала, что мы уже давно не видели мисс Бенсон, – произнесла Рамона. – Фейт. Милая девушка, правда, немного сумасбродная. Мистер Марш ее обожает.

– А сколько они с Сайласом вместе? – спросил я как можно небрежнее.

– Три месяца? Когда он окончил управленческие тренинги в июне, мистер Марш поставил условие. Прежде чем он передаст сыну компанию, Сайлас должен жениться. И вуаля. Через две недели появилась она.

Я нахмурился, размышляя, почему Рамона рассказывает мне об этом. Она прочитала все по моему лицу и рассмеялась.

– Просто ввожу тебя в курс дела. Мы все подписали документы, что вне этих стен должны помалкивать. Честно говоря, это утомляет. До смерти Мэрилин все было иначе, упокой Господь ее душу.

– Мэрилин? Их мама?

Рамона кивнула.

– То были другие времена. Так много смеха, и Сайлас играл на пианино просто ради удовольствия. Как и на прошлой неделе. С тобой.

У меня покраснела шея.

– Вы слышали об этом?

Она рассмеялась.

– Весь дом слышал. Чудесно. Мэрилин была бы так счастлива. Она хотела, чтобы мистер Сайлас стал пианистом. Думаю, что он и сам когда-то так думал. Но… – она вздохнула. – В любом случае, ей бы наверняка понравилась такая его игра. И ты бы, Макс, ей тоже понравился. Очень.

Прежде чем я успел заговорить, Рамона продолжила, посыпая утку, которую готовила, апельсиновой цедрой.

– Она также хотела бы, чтобы сын вступил в брак по любви, пусть и не так поспешно. – Она искоса взглянула на меня. – Не думаю, что Фейт подходит Сайласу. Вообще, было бы чрезвычайно сложно найти для него подходящую женщину. Я бы сказала, невозможно.

Я все еще пытался придумать, что сказать, когда Рамона оживилась, и осведомленность исчезла из ее голоса.

– Хотя, учитывая проблемы мистера Марша со здоровьем, полагаю, сегодня вечером он уступит Сайласу место генерального директора. И брак не потребуется. – Она взглянула на меня и просияла. – Разве не здорово?

* * *

Я закончил дневную смену. Всю неделю Эдвард со мной почти не разговаривал. А если все же произносил пару слов, был вполне любезен, без обычного рычанья или ругани. И это вызывало определенные подозрения. У меня выдался свободный вечер, и Даниэль сообщил, что в городе намечается вечеринка. Я ухватился за возможность выбраться из дома. Не было смысла мучить себя, наблюдая за Сайласом с невестой.

Прежде чем подняться в свою комнату, я зашел в библиотеку за новой книгой. Сезар разрешил мне взять все, что захочу, лишь попросил вернуть книги на то же самое место.

Войдя внутрь, я изумленно уставился на книжные полки от стены до стены, забитые томами в кожаных переплетах, в основном справочниками и энциклопедиями. Помимо них, встречались старые книги в твердых обложках семидесятых и восьмидесятых годов. Центральное место занимал огромный письменный стол у высокого окна с зеленой лампой от Тиффани в углу.

А за столом сидел Сайлас.

В строгом темно-синем костюме с галстуком более светлого оттенка он выглядел так, словно сошел со страниц «GQ». Рядом с ним лежал чемоданчик. Волосы все еще не просохли и блестели после душа, в воздухе висел легкий аромат одеколона и мыла.

Он был один.

При виде Сайласа сердце ускорило бег, а затем ударилось о ребра. Теперь, когда я начал что-то подозревать, его красота вызывала болезненные ощущения. Образец мужского совершенства. И все же для отца он был недостаточно хорош.

– Привет, – произнес я.

Он поднял голову, и на долю секунды лицо его осветилось, потом снова помрачнело. Под глазами залегли темные круги, а челюсти напряглись и плотно сжались.

– Привет.

– Все хорошо?

Сайлас помедлил. Во взгляде его мелькали сотни мыслей, но, судя по мрачному выражению лица, хороших среди них не было.

– Прекрасно. – Он указал на чемоданчик на столе. – Вся та дрянь, что я показал тебе в ресторане. Я наконец-то набрался смелости рассказать об этом отцу. Думаю, после ужина вполне подходящее время. – Он оглядел меня с ног до головы. – Ты сегодня работаешь?

– Нет, закончил. Иду на вечеринку с друзьями.

– Звучит неплохо, – проговорил он, и я заметил тоску во взгляде. Судя по виду Сайласа, ему предстояло прогуляться в камеру смертников, а не просто поужинать с семьей. Мне вдруг пришло в голову, а ходил ли он вот так на вечеринки вместо того, чтобы заключать сделки?

«Пойдем со мной…»

Но это было невозможно, ведь именно так думал Сайлас.

– То, что ты делаешь… Сайлас, это благородно. Достойно уважения. Ты мог бы просто уйти, а вместо этого пытаешься помочь.

Он слабо улыбнулся.

– У меня такое чувство, что меня вот-вот назначат капитаном «Титаника». Спасибо, что выслушал тогда.

– Для этого и нужны друзья.

– Точно. Друзья. Что ж, я лучше пойду. – Он встал из-за стола и направился мимо меня.

– Ужинать с невестой.

Он остановился, стиснул зубы.

– Да.

Я поймал его взгляд.

– Я вдруг понял, что так и не поздравил тебя с помолвкой.

Сайлас замер, а потом напрягся.

– Спасибо.

– Надеюсь… – Я покачал головой и понизил голос. – Ничего.

– Ничего? – Он скрестил руки на груди. – Сомневаюсь. Выкладывай.

– Надеюсь, что ты счастлив, Сай. Правда.

– Но… В чем подвох?

– Никакого подвоха.

– Чушь. Я по глазам вижу. Вся та хрень, что рассказал Эдди, просто сбивает тебя с толку. Забудь обо всем.

– Не могу, – проговорил я.

Мы взглянули друг на друга, и тысячи мыслей и эмоций волнами разошлись по небольшому пространству между нами.

Плечи Сайласа поникли, он показался мне очень усталым. Вплоть до самой души.

– И что я должен сказать? – хрипло спросил он. – Чего ты от меня хочешь, Макс?

– Ничего. Разве что… не знаю. Ты мог бы рассказать об этом.

– Не о чем рассказывать. Сколько еще повторять? Все кончено.

– Ничего не кончено, если тебя заставляют делать то, чего не хочешь. Если все еще поступаешь согласно чужой воле.

– Чего я хочу? Откуда, черт возьми, тебе знать об этом?

– Сайлас…

– Дело сделано, – проговорил он. – На Аляске, как и обещали, из меня сделали мужчину. Конец истории.

– Тогда почему ты просто не выйдешь за дверь? – спросил я. – Отчего не скажешь, чтобы я не лез не в свое дело? Знаешь, почему? Да по той же причине, что привела тебя на собрание Анонимных наркоманов. Тебе нужна помощь.

– Помощь? – почти прорычал он. – А как вообще можно помочь?

– Ты можешь мне рассказать. Выпустить наружу, и это больше не будет тебя отравлять. – Я втянул воздух. – Зачем тебя отправили в Чисану?

– Чтобы принять дисциплинарные меры. Я отбился от рук.

– Полный бред.

– Меня отправили в лагерь выживания.

– Тебя отправили на репаративную терапию.

Боже, слова оставили кислый привкус во рту. Они повисли в воздухе между нами, словно ядовитое облако. Сайлас уставился на меня.

– Нет, – проговорил он. – Это не… оно. Черт возьми, да ты не знаешь, о чем говоришь.

– Правда? Тогда скажи, что за половая перестройка личности. Почему, по словам Эдди, отец решил, что ты сбился с пути и запутался.

– Оставь меня в покое, – пробормотал Сайлас. Он двинулся к выходу из кабинета, но передумал и развернулся ко мне лицом. – Я знаю, о чем ты. Вижу, как ты на меня смотришь. Тебя бы весьма порадовало, если бы все оказалось правдой. И я желал трахаться с мужчинами. Ведь ты бы хотел меня трахнуть. Правда?

Я напрягся.

– Меня влечет к тебе, признаю. Прости, если так явно дал это понять. Но я беспокоюсь о тебе, Сай. И очень. Больше, чем следовало бы.

Взгляд Сайласа смягчился, и я почувствовал, что он хочет сменить тему.

– Не важно что я чувствую, – продолжал я. – Я не строю никаких скрытых планов. И ничего не хочу. Лишь сказать тебе… Все, что с тобой случилось… это неправильно, Сайлас. Неправильно и жестоко.

– Это не… жестоко. Ничего такого. Все кончено, и…

– Сайлас…

– Нет. Все кончено, Макс! – крикнул Сайлас, отступая назад. – Ты не понимаешь? Все кончено, я выжил. С трудом. Вся та хрень не пропала даром. Я запутался и чертовски устал стыдиться.

– И теперь тебе стало лучше? Или хуже? – спросил я. – Насколько я слышал, там все сводится к мучениям, а это не работает. Нельзя заставить стать тем, кем просто не можешь быть.

Он уставился на меня, сжав челюсти.

– Мне показали, каким быть. Как себя вести. Чтобы я больше не путался. – Он поднял взгляд, и за каменным фасадом стоящего передо мной парня я увидел до смерти перепуганного мальчишку. – Чтобы я смог вернуться домой. Я сделал, как сказали… Я позволял такое с собой вытворять… Лишь бы вернуться домой.

– Боже, Сайлас…

Он двинулся к выходу, и я, не раздумывая, схватил его за руку, чтобы удержать. Как он тогда в машине, в вечер нашего знакомства. Я коснулся рукава дорогого костюма, ощутил под тканью тугие сильные мышцы и потянул его к себе. Сайлас повернулся, и мы оказались лицом к лицу.

– Что с тобой сделали?

Сайлас не ответил. Он изучал меня с каким-то странным любопытством, и я почувствовал, как запылали щеки. Он стряхнул мою руку, и я ждал, что Сайлас уйдет. Но он лишь потянулся к моей ладони и крепко сжал.

– Я знал, что так будет, – хрипло проговорил он. – Если ты все узнаешь, то уже не отступишься. И не сможешь выбросить это из головы. Не станешь притворяться, что поверил лжи, как все остальные в этом проклятом доме.

Я крепко держал его за руку, наши пальцы сплелись.

– Я здесь, – хрипло произнес я. – Ты можешь рассказать мне все что угодно. Поделиться тем, что случилось.

– А случилось то, что инвестиции отца окупились. – Его губы скривились в страшной ухмылке, гнев возобладал над страданиями. – Теперь я вполне годный сын, Макс.

Черт подери, сердце треснуло прямо посередине, из глаз брызнули слезы. При виде этого во взгляде Сайласа мелькнуло удивление.

– Макс, – прошептал он. – Не стоит…

Я ощущал запах его кожи и скрытую в нем силу, что заставляла пробуждаться мое собственное тело, притягивала нас ближе друг к другу, хотя мы не двигались. Силу гравитации. Но, невзирая на любые физические потребности, я просто хотел, чтобы с Сайласом все было хорошо. И боль исчезла.

– Вот ты где! – донесся из-за двери библиотеки женский голос.

Мы с Сайласом разомкнули руки и отступили друг от друга. Я заморгал, словно вынырнул из теплой ванны в холодную реальность.

– Вот черт, я ведь помешала, верно?

– Нет, – проговорил Сайлас, не глядя на меня. – Ничуть.

В комнату вошла женщина лет двадцати с небольшим. Высокая, стройная, в красном платье, которое плотно облегало женственные формы, подчеркивая длинные ноги. Светлые волосы свободно, почти в беспорядке струились по плечам. В глазах искрился смех, но она окинула нас с Сайласом, застывших рядом друг с другом, проницательным взглядом. А когда подошла и взяла его под руку, широкая улыбка на губах, накрашенных ярко-красной помадой, даже не дрогнула. Ее рука с огромным сверкающим кольцом с бриллиантом скользнула в его ладонь, где всего несколько мгновений назад находилась моя.

– Тебя ждут, – сказала она Сайласу, целуя в щеку. – Скоро начнется грандиозная постановка под названием «Ужин». – Она повернулась ко мне и протянула руку; ногти ее покрывал красный лак. – Поскольку мой жених вдруг онемел, представлюсь сама. Фейт Бенсон.

– Макс Кауфман, – проговорил я, попытавшись не вздрогнуть при слове «жених», которое, казалось, звучало совершенно неправильно и болью отдавалось в глубине сердца.

Сайлас напрягся, и я заметил, как обнажившаяся прежде уязвимость вновь скрывается под маской сухих условностей.

– Прости. Макс – медбрат, из тех, что нанял отец.

– Милый, об этом я догадалась по форме, – проговорила Фейт и, потянувшись, дернула меня за рукав рубашки с вышитым логотипом «Марш Фарма». – Марши любят писать на вещах свое имя. Так собаки мочатся на все вокруг, чтобы пометить территорию.

Сайлас стиснул челюсти.

– Черт возьми, я в той же лодке, – она подняла руку с блеснувшим на свету тяжелым обручальным кольцом. – Меня тоже пометили. Хотя, должна признать, подобное колечко немного приятнее, чем если бы на меня помочились. – Она подмигнула мне. – Прибережем это для постельных утех, верно?

– Боже, Фейт.

– Да шучу. В спальне ведь ничего не происходит, правда, милый? – Она с обожанием посмотрела на него, потом повернулась ко мне: – Сайлас решил сберечь себя для первой брачной ночи.

– Фейт любит неуместные шутки, – проговорил Сайлас. – Это ее главная черта.

– За это я тебе и нравлюсь, – сказала она, теснее прижимаясь к нему. – Ведь Сайлас Марш обожает хороший смех. Всегда смеется и шутит… – она хмыкнула и обратилась ко мне. – Если бы. Макс, скажи, ты не находишь его невыносимо холодным? Или просто отмороженным?

Сайлас отвернулся. Я что-то промямлил.

Из звуковой системы, что скрывалась по всему дому, раздался тихий звон колокольчика.

– Ужин готов, – холодно произнес Сайлас. – Пора идти.

Фейт тяжело вздохнула.

– По нам с тобой звонит колокол. Приятно познакомиться, мистер Макс. Увидимся ли мы снова?

На губах ее играла улыбка, а тон казался легким и веселым, и все же во взгляде сквозила проницательность, которую невозможно было не заметить.

– Нет, – ответил Сайлас. – Не увидитесь.

Внутри у меня все сжалось от убежденности, звучащей в его словах.

– Вечером не моя смена.

– Очень плохо, – произнесла Фейт. – Честно говоря, вместе вы смотрелись довольно уютно, а Сайлас редко говорит о своих друзьях. – Она накрыла мою руку своей. – Если захочешь погостить у нас, милости просим. Приглашение открыто. Я не из тех подружек, что ворчат, когда мужчина приглашает друзей. И они шумят. И флиртуют. Мальчики есть мальчики, верно?

– Фейт, – предупредил Сайлас

– Я просто хочу сказать, что, когда мы в будущем станем семьей, я не стану возражать, если у тебя заночуют друзья. – Она многозначительно подняла брови. – Разве не для этого гостевая спальня?

Шея Сайласа покраснела, и он что-то пробормотал в ответ. В дверях появился Сезар.

– Ужин подан.

Фейт вздохнула, затем нацепила на лицо улыбку Джулии Робертс.

– Пришло время играть в семью.

– Наслаждайся, – мрачно сказал я.

– О, я уверена, все пройдет восхитительно, – проговорила Фейт. – Дай угадаю. Опять утка? Я в жизни не ела столько водоплавающих птиц, пока не познакомилась с тобой, милый Сайлас.

Он что-то проворчал в ответ, но я против воли отметил, что мне нравится Фейт. Она казалась какой-то сумасбродной, остроумной, не выбирающей выражений.

– Мистер Кауфман, – произнес Сезар. – Мистер Марш просил вас позаботиться о нем за ужином. – Мы с Сайласом вновь уставились друг на друга, и Фейт опять бросила на нас подозрительный взгляд.

– Я думал, что закончил на сегодня, – произнес я, хотя не имело смысла говорить об этом с Сезаром, и мы оба это понимали.

– Он в гостиной, – пояснил он и вышел.

– Ты слышишь, Сайлас? – в наступившей тишине радостно пропела Фейт. – Мы все же не прощаемся с мистером Максом.

ГЛАВА 13

Сайлас

Эдди уже сидел за обеденным столом. Склонив голову, он аккуратно раскладывал серебряные столовые приборы – три вилки, две ложки и нож – на краю скатерти. Я заметил, что стол накрыт на пятерых. Отец – во главе стола, еще два места – по обе стороны от него.

«Отец хочет, чтобы Макс ужинал с нами?»

Эта мысль породила во мне подозрительность и страх. И в то же время наполнила каким-то извращенным счастьем. Или тем, что сошло бы за счастье в обширной пустоши моего сердца.

Слуга по имени Эндрю принес поднос с двумя бокалами коньяка со льдом. Фейт взяла свой. Дождавшись, пока я последую ее примеру, она стукнула своим бокалом о мой, имитируя тост.

– До дна.

Я поднес бокал к губам.

«Не стоит…»

Но вино, что я недавно пил, напомнило, как приятно порой отступить на шаг или два от реальности. И жить, создав для себя некое подобие защитной зоны, чтобы не было всегда так чертовски больно.

«Вот только «защитная зона» превратилась в зависимость».

Я отбросил эту мысль и сделал большой глоток пятисотдолларового «Луи XIII», словно то была рюмка на студенческой вечеринке. Алкоголь обжег горло, и, двинувшись вниз, растекся ласковым теплом. Я кивнул Эндрю налить еще.

Когда Макс ввез отца в инвалидном кресле и усадил во главе стола, я изо всех сил старался смотреть куда угодно, только не на него. Все еще ощущая прикосновение руки Макса, я провел кончиками пальцев по ладони. Касаться его, чувствовать силу рукопожатия… Впервые за много лет я ощутил, что привязан к чему-то прочному и настоящему.

Большим пальцем я провел по участку кожи, на ощупь отличающемуся от остальной ладони. Это тренер Браун однажды ночью заставил меня вытащить горящий уголек из костра.

«Макс знает об Аляске».

Снова началась битва между стыдом и облегчением. И на этот раз стыд упрочил свои позиции, принеся с собой воспоминания о снеге и бесконечном холоде. О голоде и форсированных маршах по безжизненным лесам, где похожие на пальцы скелетов деревья, лишенные листвы, царапали свинцовое небо. О том, как тренер Браун вбивал в головы мысли о нашей никчемности. Неприемлемом поведении. Недостойности любви. И заставлял погружаться в спокойные, стылые воды Медного озера, стоило высказать свое мнение. Или встать на чью-то защиту. Начать сопротивляться. Ради себя или кого-то другого.

Чисана все еще меня не отпустила.

Я переложил бокал с коньяком в левую руку. Лед и алкоголь убили все, что еще оставалось от прикосновения Макса. Потому что для меня уже слишком поздно. Мне нужно получить власть над компанией и попытаться исправить причиненный ей громадный ущерб. Все, что случилось на Аляске, должно там и остаться. Унижения, позор. Все те мерзости и оставленные ими шрамы нужно похоронить навсегда.

Что до моих чувств к Максу… Им тоже не следует появляться на свет.

– Здравствуйте, Эдвард, – проговорила Фейт, наклоняясь, чтобы поцеловать отца в щеку. – Так же энергичны, как всегда.

Он похлопал ее по руке.

– Милая, не болтай ерунды. Кому-нибудь другому я бы это спустил, но тебе точно нет.

– В таком случае вид у вас просто ужасный. Кто-нибудь, принесите ему выпить.

– Только один бокал, – сказал Макс слуге, наливающему коньяк из хрустального графина. – Он плохо сочетается с лекарствами.

– Вы слышали доктора, – проговорила Фейт. – Только один.

– Он не доктор, – проворчал отец. – Медсестра. В мужском облике. Я ими просто окружен.

– Скоро Хеллоуин, – произнесла Фейт. – Я переоденусь их помощницей и взобью вам подушки.

Отец усмехнулся. Впервые с тех пор, как поставили диагноз, я заметил на его лице хоть какое-то подобие улыбки. Я расслабился и поймал взгляд Макса. Он наблюдал, как я сделал большой глоток из бокала.

Я удивленно поднял брови.

«Проблемы?»

Он в ответ поднял правую бровь.

«А разве нет?»

Я разок качнул головой и отвернулся.

Эдди крутил стакан с водой, пытаясь поставить его вровень с пустым бокалом для вина. Меня мучило чувство вины. Но и извиниться за то, что рассердился, я не мог. Эдди способен рассказать об этом всем собравшимся в столовой, а я не хотел так рисковать. Так что я пил алкоголь и наблюдал, как Макс опустился на корточки рядом с братом.

– Добрый вечер, Эдди. Как дела?

Он бросил взгляд на Макса, потом снова занялся бокалами.

– А, мистер Кауфман. Мы снова встретились, – равнодушно проговорил он.

– Я не видел тебя всю неделю, – произнес Макс. – Что ты сейчас читаешь? Кажется, Стейнбека?

– «Дэвида Копперфилда», – ответил Эдди.

– Опять?

Эдди кивнул.

– Мы довольно оживленно обсуждали эту книгу, – проговорил Макс.

– Я вспоминаю с нежностью.

– Небольшой пустячный вопрос. Каково полное название шедевра мистера Диккенса?

– «Личная история, приключения, опыт и наблюдения Дэвида Копперфилда младшего из Бландерстонского грачевника», – без колебаний ответил Эдди. – Как по мне, так все вполне очевидно.

– Я знал, что бесполезно пытаться тебя запутать, – проговорил Макс. – Но я не сдамся.

Эдди улыбнулся, глядя на свою тарелку.

– С нетерпением жду вашей следующей попытки. Главное слово – «попытка».

Макс рассмеялся.

– Вызов принят, мой друг.

«Мой друг…»

Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать навернувшиеся на глаза проклятые слезы. Он так улыбнулся брату… В мире не хватило бы алкоголя или ледяных озер, способных притупить все, что я чувствовал к нему в этот момент. Макс встал и замер, увидев, что остальные наблюдают за ним. Наши взгляды встретились, и в своей типичной манере он с такой же легкостью прочел благодарность на моем лице, словно рекламу на придорожном щите, и мягко улыбнулся в ответ.

– О чем вы тут болтаете? – спросил Эдвард.

– О книгах, – вмешалась Фейт. – О старой классике. Сайлас тоже ее читает. Правда, милый?

– Да, читаю.

– Он всегда сидит, уткнувшись носом в книгу, – поделилась Фейт. – Эдвард, оба твоих сына – книжные черви.

– Прелестно… Подождите. Не садитесь пока, – внезапно рявкнул он, когда мы двинулись, чтобы занять свои места. – Только слабакам, – он махнул рукой, указав на себя и Эдди, – разрешено сидеть до прихода всех гостей.

– Эдди не слабак, – мрачно сказал я.

– Совершенно верно, милый друг, – проговорил Эдди низким дрожащим голосом. – Я весьма смекалистый и готов решить любую задачу, что передо мной поставят.

– Смекалистый, – пробормотал отец. – Что бы, черт возьми, это ни значило.

Эдди уставился в пол возле своего стула.

– Умный. Сообразительный. На должном уровне.

– Смешно…

– Что за гости? – громко спросил я. – Здесь всего пять мест. Нас тоже пятеро.

– Он с нами не ужинает, – проговорил отец, указав на Макса. Потом склонил голову набок, изучая меня. – Все в порядке, Сайлас? Кажется, ты разочарован?

Я почувствовал, как у меня покраснела шея.

– Только твоими отвратительными манерами. Кого мы ждем?

– Стивен придет.

Я разинул рот.

– Стивен Милтон?

– Он самый.

– Кто такой Стивен Милтон? – громким шепотом спросила Фейт, так, чтобы все услышали.

– ГЛАВА отдела маркетинга «Марш Фарма», – пояснил я, пристально глядя на отца. – Но зачем?

– Затем, что я его пригласил, – ответил отец. – Для книжного червя ты ужасно тупой.

Я вдохнул через нос и дернул подбородком в сторону Эндрю, прося налить еще. Фейт подтолкнула меня локтем.

– Притормози, милый. Вечер только начинается.

Макс пристально смотрел на меня, и я практически слышал его мысли.

«Да, Сайлас. Притормози, черт возьми».

Но я уже прилично выпил, так что мне было наплевать. К тому же я понятия не имел, с какой стати отец пригласил на ужин этого скользкого червя Стивена, но не ждал ничего хорошего. Двойные двери открылись, и Сезар отступил в сторону, пропуская мужчину.

– Стивен Милтон, мистер Марш, – объявил он.

– Извините, что опоздал, – проговорил Стивен. – Кое-что доделывал в офисе. Эдвард. Приятно видеть, что вы прекрасно выглядите, сэр.

С нашей последней встречи Стивен Милтон не стал меньше походить на подонка. Несмотря на средний возраст, он почти полностью облысел, не считая тонкой полоски темных волос над ушами и на затылке. Дорогой костюм висел на худом теле, как пальто на вешалке. Темные глаза над крючковатым носом и большим ртом с тяжелой нижней губой казались сонными, но острый взгляд не упускал ничего. Он двинулся к отцу, словно нефтяная пленка по поверхности воды, и пожал ему руку.

– Стивен, – проговорил отец полным благодарности тоном; подобного я еще не слышал. – Спасибо, что пришли.

– Безмерно рад и польщен, что меня пригласили. – Он выпрямился и повернулся к Фейт. – Вы, должно быть, будущая миссис Сайлас Марш. Очень приятно.

Самодовольно улыбаясь, он слегка пожал руку Фейт.

– Меня еще не причислили к клану Маршей, – проговорила она, вытирая пальцы о платье. – Так что пока можете звать меня Фейт.

Стивен откинул голову назад и издал нечто похожее на смех.

– Какое остроумие и красота! Сайлас, ты просто счастливчик. Поздравляю вас обоих.

– Спасибо, – пробормотал я, уткнувшись в бокал.

– Садитесь все, – пригласил отец. – Эдди. Подвинься. Ты сидишь на месте Стивена.

– Папа, – проговорил я, пристально глядя на него.

– Мне нужно поговорить со Стивеном, и я не хочу кричать через весь стол. Эдди. Подвинься.

Эдди вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Столовые приборы разложены как нужно, – произнес он дрожащим голосом, отодвигаясь от стола. – Не забудьте. Я весьма старался.

Повисло гнетущее молчание. Эдди передвинул стулья так, чтобы Стивен Милтон мог сесть справа от отца. Мы с Фейт расположились с другой стороны, я – рядом с отцом, слева.

– Ступай, – велел Эдвард Максу. – Но держись поблизости. Ты мне еще понадобишься.

Макс заколебался, ясно поняв, что я не намерен сбавлять темп в отношении выпивки. А потом охватил обеспокоенным взглядом и Эдди.

– Я буду на кухне, – проговорил он и неохотно вышел.

Фейт надула губы и махнула ему рукой.

– Пока, Макс.

Я перевел взгляд на свой бокал и, когда Макс вышел, долил еще.

* * *

Ужин для меня превратился в смешение звуков. Звон столовых приборов о фарфор, громкий смех Фейт, стук кубиков льда в бокалах, по большей части, моих, и вкрадчивый шепот Стивена Милтона отцу на ухо. Когда подали десерт – немецкий шоколадный мусс, – я был практически пьян.

Я ослабил галстук и сгорбился в кресле, которое слегка вращалось подо мной. Когда отец послал Эндрю за шампанским и велел привести Макса, нервная дрожь на время привела меня в чувство.

«Что, черт возьми, ты задумал, папа?»

Вошел Эндрю, за ним Макс. Слуга поставил бокалы и откупорил бутылку. Когда он попытался разлить напиток, отец поднял руку.

– Пусть нальет Макс.

Я почувствовал, как вспыхнули щеки.

– Что? Почему? Эндрю вполне справится.

– Я хочу, чтобы шампанское разлил Макс.

– Почему?

– Все в порядке, – вмешался Макс с легкой улыбкой. – В колледже мне приходилось обслуживать столики. – Он наполнил наши бокалы. – Эдди? С тобой все хорошо?

Эдди тоскливо покачал головой.

– Ужасно печально. Весьма хотелось бы, чтоб мне позволили уйти.

– Никто не уйдет, пока я не скажу, что хочу, – проговорил отец. – Готовы? Хорошо. Макс, ко мне.

– Боже, он же не собака, – пробормотал я, но Макс лишь отрицательно дернул рукой. И неуклюже замер чуть позади отцовского кресла.

– Хочу кое-что сообщить, – проговорил отец. – Болезнь моя быстро развивается, поэтому стоит принять не менее решительные действия. Я встречался с адвокатами и Клеем Хортоном…

– Когда? – спросил я, грубо прерывая его. Произнесенное имя заставило выпрямиться на стуле. Клей Хортон, главный советник «Марш Фарма» в юридических вопросах. В стенах компании ничто не происходило без его ведома. – Когда ты встречался с адвокатами? И с Клеем?

– Сегодня утром.

– Клей Хортон приезжал сюда? Сегодня утром?

– Я невнятно говорю?

– Да, иногда, – произнес Эдди, уставившись в тарелку. – Из-за печальной природы рассеянного склероза…

– Господь Всемогущий! Заткнись, ты, идиот! – проорал Эдвард.

Эдди вздрогнул и сжался, словно краб, поспешно улезающий в свой панцирь. На лице Макса вспыхнул гнев.

– Он не идиот, – огрызнулся я. – Он гребаный гений. И ему нужно чем-то заниматься. А не просто бродить по дому, играя в Диккенса.

– Ладно, ладно. Тише. – Фейт положила руку мне на плечо.

– Да что ты знаешь? Ты пьян, – проворчал отец. – Мои сыновья, алкаш и придурок. Теперь я, как никогда, уверен в своем решении. И благодарю Бога за тебя, Фейт. Если бы не ты, я потерял бы всякую надежду в отношении младшего сына.

– Какое решение? – спросил я, встретившись взглядом с отцом. Что-то пошло не так, а я слишком много выпил, чтобы разобраться в ситуации или поговорить с ним о безнравственных делах компании.

– О да, пожалуйста, – любезно проговорил Стивен Милтон. – Прошу, объявите грандиозную новость. Без сомнений, шампанское восхитительно. Не хочется, чтобы оно осталось нетронутым.

– Хочу сказать, что в связи с уходом из «Марш Фарма» мои обязанности меняются. Я останусь в совете директоров. Я все еще мажоритарный акционер с контрольным пакетом акций. Но эта чертова болезнь вынуждает принять меры. Было объявлено, что Сайлас займет пост генерального директора после свадьбы. Но у меня больше нет ни сил, ни здоровья, чтобы управлять компанией. Поэтому нового генерального директора нужно назвать сейчас.

Сердце бешено забилось в груди. Я желал этого и в то же время нет. Хотелось убежать как можно дальше от «Марш Фарма». И все же мне придется это принять. Чтобы исправить содеянное.

– И теперь я хочу, – проговорил отец, – и это юридически зафиксировано в доверенности, чтобы исполняющим обязанности генерального директора «Марш Фармасьютиклс» стал ты, Стивен.

Его слова пронеслись по комнате, оставляя позади себя самые различные отклики.

– Вот черт, – выдохнула Фейт.

– Честно говоря, весьма неожиданная честь… – начал Стивен.

– Печально, – пробормотал Эдди, раскачиваясь на стуле. – Очень печально…

– Что за хрень, папа? – глухо спросил я.

– Временная должность, – пояснил отец. – На три года. Или пока вы с Фейт не родите ребенка.

Тишина накрыла комнату, словно одеяло. А потом Фейт расхохоталась.

– Слышишь, милый? У нас будет ребенок.

Я не обратил на нее внимания, впившись в отца ледяным, полным ярости взглядом. А внутри бушевал ураган эмоций, подогретых алкоголем.

Три года? Одному Богу известно, насколько сильным к тому времени будет кризис с неконтролируемым распространением обезболивающих. А ребенок?

«Нет, черт возьми. Ни за что».

– Эта болезнь, – продолжал отец, – показала мне, насколько хрупка жизнь. И важно наследие. Эта компания принадлежала семейству Маршей с момента основания в 1852 году. Я хочу, чтобы ты, Сайлас, доказал свою преданность семье. Постоянство. Незыблемость семейных ценностей и готовность продолжить династию Маршей. Никаких развлечений. Никаких ошибок. – Он откинулся на спинку кресла и взглянул сначала на Макса, потом на меня. – Без исключений.

«Он знает…»

Знает что? Даже я не понимаю, о чем речь. Макс всего лишь друг. Не больше. Вот и все. Он… ничего для меня не значит.

Я поднял затуманенный взгляд на Макса, и мы всматривались друг в друга сквозь бездну невозможностей.

Потом я отвел взгляд и указал пальцем на отца.

– Нет. Подожди. Мне нужно с тобой поговорить, – проговорил я заплетающимся языком. Из-за выпитого алкоголя слова звучали отрывисто, раздражительно. – Я беспокоюсь по поводу стратегий маркетинга, возможных судебных исков… И, черт возьми, теперь тебе нужен ребенок? Здесь не монархия.

Фейт, уже тоже порядком перебравшая, хихикнула.

– А что, если я не смогу родить мальчика? Развод? Смертная казнь?

– Вы все равно собрались жениться, – проговорил отец. – Ребенок – лишь следующий логический шаг семейной жизни. Вот и все.

– Вот и все, – повторил я, глядя на отца. – Просто навязанный ход нашей жизни. Как обычно.

– Фейт не дура, – произнес отец. – Она понимает расклад. В результате брака она приобретет состояние. Справедливо, что за это придется отплатить. – Он фыркнул от смеха. – Или, думаешь, она выходит за тебя по любви?

Эти слова, словно пощечина, ударили по лицу. Фейт закашлялась в бокал с шампанским. Макс стиснул зубы и извинился.

– Это личное, семейное дело, – проговорил он. – Не стоит мне оставаться. Мне вообще здесь быть не следовало.

Но Макс уже исчерпал свою полезность, поэтому отец даже не заметил его ухода. Он хотел лишь донести до меня сообщение и чтобы Макс видел мое унижение.

Снова воцарилась тишина. Мы с отцом сцепились в битве воли и годами лелеемых правил. Он заставлял меня плясать под свою дудку, и я старался, снова и снова. Только вот мелодия при этом постоянно менялась.

– Должен сказать, сейчас весьма благоприятный момент, – проговорил Стивен, и произнесенные тихим голосом слова вспороли тишину. – Я добился больших успехов в переговорах с правительством Индонезии, заложив основу для расширения рынков сбыта. Миллионы новых потенциальных клиентов.

Меня затошнило. Индонезия? Миллионы живых людей, не просто «клиентов», вот-вот испортят себе жизнь.

– Что… нет, папа. Подождите. У меня есть данные… ты должен об этом узнать…

Он не обратил на меня внимания.

– Отлично. Прекрасная работа. – Отец поднял бокал, провозглашая тост. – Ваше здоровье.

– Ваше здоровье, – охотно поддержал Стивен.

– Конечно, почему бы и нет? Ваше здоровье! – все еще хихикая, добавила Фейт и сделала большой глоток из бокала.

Мне ничего не оставалось, как опрокинуть в себя бокал шампанского и налить еще.

А потом еще один.

– Прискорбно, – пробормотал Эдди, ни к кому не обращаясь. – Весьма, весьма прискорбно.

ГЛАВА 14

Макс

Я только надел фланелевые пижамные штаны и футболку, когда раздался тихий стук в дверь. На пороге стояла Фейт Бенсон в темном пальто поверх красного платья. Она окинула меня слегка затуманенным, но по-прежнему цепким взглядом.

– Привет, – проговорила она. – Безумный вечерок, да? Хотя сегодняшний ужин в поместье Маршей был далеко не худшим.

– Как ты меня нашла?

– У меня свои способы, – пояснила она с застенчивой улыбкой. – Я спросила Рамону. Стоит быть осторожнее, а то все решат, что у нас роман.

– Сомневаюсь.

– Ведь такого просто и быть не могло, правда?

– Чего ты хочешь, Фейт? Уже поздно.

– Точно. Остальные уже легли спать. Стивен Миллер… Милтон, или как там его зовут, уехал домой. Но Сайлас в гостиной. Со мной он идти не желает, а я не хочу оставаться на ночь.

– А от меня ты чего хочешь? У него есть своя комната.

– Он мертвецки пьян. Я никогда не видела его в таком состоянии. Обычно он ведет себя осмотрительно, хотя в последнее время что-то изменилось. – Она многозначительно посмотрела на меня. – Я за него беспокоюсь, но не думаю, что прямо сейчас он жаждет видеть именно меня.

Я напрягся, скрестил руки на груди.

– С чего ты взяла…

– Да ладно, Макс, – фыркнула Фейт, прислоняясь к дверному косяку. – Здесь нет дураков, так что не стоит притворяться. Просто проверь, как он, ладно? Убедись, что он сможет благополучно добраться до постели, не напившись до тошноты и не спалив дом дотла.

– Да. Конечно. Тебя кто-нибудь подвезет? – спросил я, схватил ключ и захлопнул за собой дверь.

– Ты так пытаешься намекнуть, что я перебрала шампанского?

– Да.

Она усмехнулась.

– Мой спасительный транспорт ждет, спасибо, что спросил. И прости за все это. Знаю, не от меня ты хотел бы услышать эти слова.

В доме стояла тишина, лишь Фейт что-то тихо мурлыкала, пока мы спускались в фойе. В темноте она вытянула шею и чмокнула меня в щеку. Ее поцелуй слегка отдавал шампанским.

– Спасибо.

И она направилась к ожидавшему ее на подъездной дорожке седану. Я же прошел в гостиную. Сердце стучало громче с каждым шагом, что приближал меня к Сайласу.

Он сидел перед газовым камином, в котором кто-то зажег огонь. Единственный источник света в комнате, заставлявший танцевать длинные тени. У ног Сайласа стояла бутылка водки, в длинных пальцах болтался стакан.

– Сайлас, – проговорил я, встав перед ним. – Эй, может, хватит на сегодня?

Он поднял на меня затуманенные глаза. Прошелся взглядом, вниз от V-образного выреза футболки, а затем отвернулся.

– Пошли, – произнес я, поднял бутылку водки и поставил на ближайший столик. – Уже поздно. Хватит. Пора спать.

– Отстань от меня.

– Чтоб ты напился до тошноты? Нет уж. Пойдем.

Я взял его за руку и поднял на ноги. Он вырвался из моей хватки и, спотыкаясь, отступил назад.

– Кажется, ты неверно судишь обо мне, друг мой, – пробормотал он. – Я помолвлен. С женщиной.

У меня горели шея и уши, а в сердце словно нож всадили.

– Я в курсе, – я вздернул подбородок. – Тебе нужно отоспаться, а завтра мы пойдем на собрание Анонимных наркоманов…

– Мы никуда не пойдем, – толкнув меня, проговорил он. – Ты слышал моего отца. Никаких исключений. Он имел в виду тебя. Отец не хочет, чтобы ты стал исключением из его правил. – Сайлас, пошатываясь, отошел от меня и рухнул в кресло. – Он все видит, – мрачно пробормотал он. – Как всегда. У бассейна он видел, как я на тебя смотрел.

– Как ты на меня смотрел?

Это я глаз не сводил с Сайласа, словно посетитель стрип-клуба.

Сайлас махнул рукой.

– Если бы он думал, что это ты… Если бы заметил что-то после «Богемской рапсодии» или увидел фотографии…

– Фотографии?

– С нашего обеда. Их здесь нет, но если бы он увидел, тебя бы тут же уволили. А может, и нет. – Он пожал плечами и скривил губы. – Может, он знает и держит тебя, чтоб испытать меня. И помучить.

Я присел на корточки рядом с ним.

– Сайлас, не нужно жить среди этой лжи. Тебе не стоит прятаться…

– Прятаться? Ты пытаешься вырвать из меня признание? Подтверждение того, что я… какой? Как ты? – Он усмехнулся, глядя в стакан. – Я совсем не такой.

Щеки полыхнули жаром от злости и смущения.

– Вообще-то это комплимент. Очевидно же. – Он допил остатки спиртного и поставил стакан на столик. – Хотел бы я быть, как ты. Ты не предатель. Не мошенник. Ты настоящий… из плоти и крови. – Он злобно рассмеялся. – Ты подлинный, Максимилиан. Не марионетка. Когда-нибудь я тоже надеюсь таким стать. Когда-нибудь…

«Боже, Сайлас».

То, что я слышал об ужасных последствиях репаративной терапии, сейчас мог наблюдать воочию. Пьяный, несчастный Сайлас, в котором прочно укоренилась ложь, подстегиваемая болью и страхом. Во всех нас заложена основная человеческая потребность – быть любимым, но ему велели изменить свою сущность, чтобы добиться любви. Когда я впервые услышал о его ссылке, то решил, что речь идет о битве. Но ведь Сайлас и пошел в бой; он сражался за себя и проиграл. Враги оставили на нем шрамы в мили глубиной, и содеянное с ним все еще имело власть…

«Нет, он еще не закончил борьбу».

Я взял его за руку и поднял на ноги. Он обнял меня за шею, а я обхватил его талию. И даже сейчас, в этот момент, близость Сайласа, запах и ощущение прижатого ко мне тела волновали. Элитная выпивка, одеколон, одежда. Все дорогое и бессмысленное. Невероятное богатство – словно ширма, за которой скрывались тайны. Пряталась правда, недоступная всему остальному миру.

Я направился к двери, почти волоча его за собой.

– Куда мы идем? – невнятно пробормотал он. – В мою комнату? Чтобы кто-нибудь мог застать нас по дороге? Отличная мысль. Давай так и сделаем.

Я помедлил. Он был прав. Комната Сайласа находилась в другом конце дома, и путь туда вел мимо кухни, где еще могли работать слуги, и комнат отца, где взад-вперед сновали медработники.

– Поблизости есть комната для гостей?

– Нет, – проговорил он и посмотрел на меня. Его лицо находилось в нескольких дюймах от моего, глаза затуманил алкоголь, но во взгляде еще сквозила беззащитность. – Что ты будешь со мной делать, Максимилиан?

– Уложу в постель.

– Правда?

– Ну… ты понял, о чем я.

Я отвел его в свою комнату, все время ожидая, что вот-вот кто-то вывернет из-за очередного угла. Но дом казался мрачным, темным. Молчаливым. Я отпер комнату и распахнул дверь. Пока я закрывал ее за собой, Сайласу удалось обрести равновесие, и он отцепился от меня.

– Это твоя комната, да? Жилище прислуги.

– Точно, – проговорил я, не клюнув на наживку. На попытку установить между нами дистанцию. Я включил лампу у кровати, залившую комнату слабым янтарным светом.

Он, пошатываясь, подошел к маленькой книжной полке, которую я поставил у окна. Вытащил мой экземпляр «Дэвида Копперфилда» и раскрыл книгу, хотя было слишком темно, чтобы читать.

– Стану ли я героем собственной жизни? – пробормотал он. – Оно ведь такое? Самое первое предложение.

– Что-то в этом роде, – проговорил я, подходя ближе.

– Нет, Макс, – прошептал он, внезапно сдаваясь. В полумраке его бледно-голубые глаза заблестели от лунного света и непролитых слез. – Никогда не стану.

– Станешь. – Я взял книгу у него из рук. – Пойдем. Пора спать.

Он неуклюже шагнул вперед и, сев на край кровати, ссутулил плечи и повесил голову.

Я опустился на колени и снял с него ботинки. Помог избавиться от пиджака и встал перед ним, развязывая галстук.

Он поднял на меня взгляд. Луч света упал на лицо Сайласа, настолько прекрасное, что боль, запечатлевшаяся в каждой его черточке, казалась почти неуместной, разрывая мне сердце.

– Макс… – он сжал мои руки.

– Все в порядке, Сай, – проговорил я.

У меня перехватило дыхание, когда он прижался лбом к моей груди. Я обнял Сайласа за плечи и провел рукой по волосам, словно вбирая в себя его близость.

– Я так устал, – прошептал он. – Но это… Ты… – он печально покачал головой. – Нас учили, что так неправильно. В меня вбили это ощущение, вморозили в плоть. Что я не должен быть… таким.

Слезы жгли глаза, а сердце чуть не раскололось надвое, когда он откинулся назад и взглянул на меня.

– Что же мне делать? – умоляюще произнес он. – Скажи, что делать.

– Спать, Сайлас. Сейчас – просто спать.

Я толкнул его назад, на подушки, и он растянулся поверх одеяла. Я взял еще одну подушку и покрывало с кровати и бросил их на пол.

– Что ты делаешь?

– Освобождаю тебе пространство, – пояснил я. – Вечер выдался безумным, и я думаю, лучше…

– Иди сюда.

Я замер, а затем в крови вспыхнуло пламя. От хриплого, уютно-спального голоса Сайласа жар прокатился по телу. Но в нем говорил алкоголь, так что любые сексуальные желания исчезли так же быстро, как и появились.

– Ты слишком много выпил…

– Я знаю, – проговорил он. – Я не могу… не знаю, какого хрена делаю. У меня уже много лет не было ни настоящих мыслей, ни чувств. Но сейчас я просто не хочу быть один.

И в этот момент, когда каждое произнесенное им слово сочилось болью, я просто не мог его бросить. Черт, да я даже не смел помыслить об этом.

– Да, конечно, Сай. Я здесь.

Я обошел кровать с другой стороны и вытянулся на ней. Я не двигался, просто смотрел в потолок. Сайлас отвернулся к окну, и я видел лишь его широкую спину.

Какое-то время тишину нарушало лишь его дыхание, да сердце мое колотилось, словно безумное, отдаваясь в ушах.

Я решил, что Сайлас заснул, но он вдруг перевернулся на другой бок, лицом ко мне.

– Макс.

Я тоже повернулся к нему.

– Сайлас.

Он устало улыбнулся, сонно смежив веки. Поднял руку и неуклюже коснулся моего лица.

– Вау, – проговорил я с легким смешком.

Его прикосновение стало мягче. Он провел ладонью по моей щеке, затем кончиками пальцев обвел контур губ.

«О боже…»

– Поцелуешь меня? – спросил он. – Эти губы… я не могу от них взгляд отвести.

Мне хотелось смеяться. Плакать. Отбросить осторожность и пустить на ветер все этические нормы. И упасть в его объятия. Я покачал головой и взял его за руку.

– Нет. Не сегодня.

Его брови сошлись на переносице.

– Сейчас самое время. Завтра… – Его плечи поднялись и беспомощно опустились.

– Я знаю. Поспи немного.

Кажется, он заснул еще до того, как я закончил фразу. Я убрал прядь блестящих золотых волос с его лба и улыбнулся. Все это неправильно. Слишком многое лежало между нами, но сейчас тяжести его тела в моей постели и звука дыхания в пространстве комнаты вполне хватало. Это было прекрасно.

– Спокойной ночи, Сайлас.

А потом сон унес и меня.

ГЛАВА 15

Сайлас

Льдисто-серебристый отблеск рассвета проник в комнату, упав мне на лицо. Я моргнул и подавил стон. С каждым ударом сердца в висках пульсировала боль, а желудок предупреждал, что не стоит делать резких движений или думать о еде, иначе не обойдется без последствий.

Я медленно повернул голову и взглянул на мужчину, лежащего на кровати рядом со мной.

Макс спал на животе, наполовину уткнувшись лицом в подушку. На закинутой за голову руке даже во сне четко вырисовывались мышцы.

Мне не стоило замечать его силу. Мужественность. Чуть отросшую щетину на подбородке или густые брови. И что его рука, лежащая между нами, словно бы тянулась ко мне…

И плоть моя затвердела.

Черт возьми, затвердела.

Член в штанах напрягся, ноя и ища облегчения. Не стоило отрицать или делать вид, что это просто утренний стояк. Я хотел Макса. С хранилища сорвало крышку, и обратно ее уже не приладить.

«Нет… я могу сделать лучше».

Головная боль усилилась, и я закрыл глаза. Состояние похмелья вызвало к жизни отголоски ощущений, порожденных отказом от приема ОксиПро. И напомнило, насколько слабым я был тогда. Похоже, я так и не стал сильнее.

В памяти вновь проснулась Аляска, бушуя и ревя, потому что я возжелал мужчину. В кромешной тьме за сомкнутыми веками тренер Браун держал в руке пульт, безжалостно подавая электричество и обещая: исправьте в себе лишь маленький изъян, и все прекратится. Чтобы избежать электрошока, холода, побоев и вынужденных маканий в озеро, нам предстояло стать другими, не похожими на себя прежних. И тогда мы смогли бы вернуться домой.

И теперь, много лет спустя, когда Макс Кауфман лежал в постели рядом со мной и разум призывал заговорить, рассказать о безумии и муках Чисаны, тело вспомнило холод и боль. Душа вновь наполнилась страхом и стыдом. Все это глубоко поселилось во мне, возможно, запечатлелось навсегда.

Обрывок воспоминаний пробрался в мысли: больница после Чисаны. Я лежал с воспалением легких, едва живой, и кричал на всех, кто пытался до меня дотронуться. Врач поставил мне диагноз – посттравматический стресс.

– Последствия того, что сотворили с этим юношей, могут длиться годами. Всю жизнь.

Отец нахмурился, смущенный гневом доктора.

– В этом-то весь смысл.

Я осторожно сел на кровати, стараясь не тревожить больную голову. Я решил не будить Макса. Глубоко вдохнув, я подождал, пока успокоится желудок. Эрекция давно прошла.

Я осторожно поднялся на ноги, стараясь, чтобы кровать не скрипнула. Когда я обулся и потянулся за пиджаком, в памяти всплыли обрывки воспоминаний о прошлом вечере. Я держался за Макса. Цеплялся за него. Я оказался в его власти. Он мог бы сделать все, что захотел, и я бы поддался. Но я напился, и он меня не тронул.

Я чувствовал облечение от этого. И желал, чтобы все случилось иначе.

«Нет, я могу сделать лучше…»

Я выскользнул из комнаты и закрыл за собой дверь. Коридоры были пусты. Дом спал, лишь с кухни доносились слабые звуки готовящегося завтрака. Там царила Рамона.

Фейт, чтобы добраться домой, скорее всего, вызвала такси. Чувствуя себя взломщиком в собственном доме, я незаметно направился к гаражу на десять машин. Достал из сейфа первую попавшуюся связку ключей. «Астон-Мартин». Забравшись в машину, я поехал обратно в город. Дважды мне пришлось съезжать на обочину, где меня выворачивало наизнанку.

Пока из меня выливались водка, шампанское, коньяк и кусочка три настоящей еды, я пытался представить, что меня рвет Чисаной. И я очищаюсь от яда, чтобы начать все сначала.

Но оба раза, когда я возвращался в машину, руки дрожали от холода, и на меня набрасывались воспоминания о бесконечных, черных зимних ночах.

«Пожалуйста, хватит. Я могу сделать лучше».

Я отпер входную дверь в пентхаус. Фейт в шелковом халате, свернувшись на диванчике у окна, листала журнал. Над стоящей рядом с ней кружкой завивались усики пара; явно что-то горячее. Фейт наблюдала, как я бросил чемоданчик и скинул ботинки у двери. Избавился от пиджака, и тот тоже оказался на полу.

– Ну, взгляни на себя. Надеюсь, сейчас я наблюдаю «путь позора».

Я сорвал с себя галстук, свободно болтавшийся на шее, и зашагал по коридору.

– Сайлас? – позвала она. – Куда ты?

В ванной я включил душ, вытащил из брюк ремень, стянул носки. Сквозь шум льющейся воды я слышал, как Фейт зовет меня по имени. Я шагнул под струи душа, не сняв ни брюк, ни рубашки. Капли холодной воды, насквозь пропитав одежду, коснулись кожи, и я подставил под душ голову.

Фейт появилась в дверях, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Нет, – проговорила она. – Нет, Сайлас. Я не знаю, что происходит, но… нет.

Она открыла дверь душевой и потянулась к крану. Я попытался оттолкнуть ее, но она шлепнула меня по руке и выключила воду.

– Боже, ты дрожишь. – Она расстегнула пуговицы на рубашке, одну за другой. – Снимай. Свои штаны. Сейчас же.

Я слишком устал, чертовски вымотался, и меня дико тошнило. Так что я не стал спорить.

Я вылез из промокших брюк, оставшись в одних трусах. Накинув мне на плечи полотенце, Фейт потащила меня из ванной в гостиную. И усадила на пол перед камином.

– Хватит, – пробормотала она себе под нос и схватила пульт от камина. Она нажала на кнопку, чтобы включить газ. Вспыхнуло голубое пламя. – Хватит, Сайлас.

– Прошу тебя, Фейт. Не стоит нам заводить ребенка. Я с ним поговорю…

Она усмехнулась, сухо и как-то невесело.

– О, у нас совершенно точно не будет ребенка. – Она опустилась передо мной на колени и решительно вытерла меня полотенцем – грудь, лицо, волосы. – Мы и жениться-то не собираемся. Все кончено.

Голова болела все сильнее, и я прикрыл глаза рукой.

– Боже…

– Эй. – Фейт нежно отвела мою руку, вынудив на нее взглянуть. – Я все еще здесь. Я тебя не брошу. Но прошлой ночью… Боже, Сайлас.

Совершенно потрясенный, я заметил, что на глазах у нее появились слезы. Фейт раздраженно смахнула их. Кажется, она и сама подобного не ожидала.

– Оно испачкалось. – Фейт отбросила полотенце в сторону и уселась рядом со мной. – Что произошло?

– Ничего. Я напился. Макс уложил меня в свою кровать. Мы спали.

Но она покачала головой.

– Не вчера вечером. Я имею в виду… Что вообще произошло, Сайлас? Я люблю твоего отца. Мне он представляется богатым старым ворчуном, которому нужно потакать. Еще до болезни, когда он обладал властью и влиянием, я изображала перед ним папенькину дочку, и это работало. Для нас обоих. Но я не дура. Я вижу, как он обращается с Эдди. А ты… я знаю, что с тобой что-то случилось. Дисциплинарный лагерь, о котором ходят слухи? В нем дело? Или все из-за смерти твоей мамы?

– Лагерь, – проговорил я, глядя на огонь в камине. – Дело в нем. Он всему причина.

– Ладно, – медленно произнесла Фейт. – Хочешь об этом поговорить?

Но в голосе ее отчетливо слышалось нежелание. Фейт была не из тех, кто любит потрепаться о серьезных вещах. Но сейчас она сама предложила, и я почти любил ее за это.

– Нет.

Она кивнула и сжала мою руку.

– Прошлая ночь открыла мне глаза, – призналась она. – Ты всегда говорил, что ни к кому не испытываешь чувств. Ни к мужчине, ни к женщине. Я тебе верила. Не понимала и, вероятно, вела себя грубо, но верила. До вчерашнего вечера. Я видела вас с Максом в библиотеке, и то, как вы смотрели друг на друга за ужином… Словно зажегся свет, и я почувствовала большое облегчение. Я за тебя очень рада.

– Почему? – с несчастным видом спросил я.

– Потому что, милый, у тебя все же есть чувства. Внутри большого и сильного мужского тела. Честно говоря, я надеялась, что, вернувшись утром, ты сообщишь о расторжении помолвки. И скажешь, что вы с Максом трахались всю ночь, как кролики.

Окатившая меня волна жара согрела быстрее, чем огонь.

– Мы просто спали, – проговорил я.

– Предсказуемо. Насколько могу судить, Макс не способен воспользоваться пьяным парнем, запутавшимся в своих сексуальных желаниях.

– Я не… запутался.

– Значит, просто отрицаешь. – Она встала на колени и обхватила мое лицо ладонями. – Это не ты. Нельзя всю жизнь принимать холодный душ. Я могла участвовать в этой игре, пока думала, что на кону ничего не стоит. Но теперь я вижу, какова ставка. И не могу допустить, чтобы ты, будучи в кого-то влюблен, женился на мне и стал несчастен.

– Я… ни в кого не влюблен. Я не знаю, как это.

– Ну, у тебя есть шанс узнать. И стать счастливым. Но не со мной.

Счастье. Боже, оно казалось таким далеким. Люди, пострадавшие от «Марш Фарма», счастливы не были. Многие умерли. Мне нужно этим заняться, и поэтому отец должен думать, что перестройка личности прошла успешно. Может, так оно и было. Я попытался представить себя рядом с Максом, не испытывая отравляющего страха или стыда, и не смог.

– Ты не можешь уйти, Фейт. Прошу тебя. Я должен стать генеральным директором. Не из-за денег… Боже, нет. Это долгая история, но я должен взять компанию под контроль. Ты мне нужна.

Она покачала головой.

– Твой отец отсрочил все на три года. Долгий срок. Даже если мы поженимся и заведем ребенка. – Она делано содрогнулась. – Ты сможешь провести у него на поводке еще три года?

– Нет, – признался я. – Не смогу.

«Да я не смогу там просидеть и гребаной секунды».

Фейт скорчила гримасу и пожала плечами.

– Тебе придется найти другой способ добиться желаемого, милый. Я буду здесь. Ну, не в этой квартире. Я вернусь в свою – невзрачную, тесную, вызывающую клаустрофобию, – пояснила она, выжидающе изогнув брови. – Но я тебя не брошу. Если понадобится прийти на ужин, торжественное открытие или просто появиться на публике, я не подведу. Без особой радости, но я все сделаю. Чтобы дать тебе время.

– Спасибо, Фейт, – проговорил я и обнял ее. Она удивленно застыла, а потом тоже меня обняла.

– Вау. Я много месяцев ждала, когда же ты прижмешься ко мне обнаженной грудью. Но стоило этому, наконец, случиться, как мы расстались.

Я улыбнулся ей в волосы.

– Я куплю тебе квартиру получше.

– Да? Мило с твоей стороны, – проговорила она, мурлыча, словно довольная кошка. – Ну, раз уж ты предложил… в районе Королевы Анны? Большую, но не слишком.

– Какую захочешь.

– О, милый. – Она крепче прижала меня к себе. – Ты тоже бери, что хочешь. Он хороший парень, этот Макс. И горячий. Знаю, ты уже заметил. Нельзя не понять.

– Я не… Я ничего не знаю.

– Может, и не нужно ничего знать. Просто иди и будь с ним. Пусть все само прояснится. – Она приложила губы к моему уху и прошептала: – Но не отпускай его. – Фейт потрепала меня по щеке и поднялась на ноги. – Пойду собирать вещи. Не хочу быть здесь, когда ты приведешь Макса и начнется секс-марафон. Разве что разрешишь мне посмотреть? – Она поиграла бровями.

Я закатил глаза и устало рассмеялся, хотя и вновь ощутил реакцию тела.

Что-то напевая себе под нос, Фейт направилась в спальню.

– Да, кстати, о Максе. Я бы не давала милому папочке читать последние новости «Общественности Сиэтла».

– Не напоминай, – пробормотал я, глядя в огонь.

Я посидел еще несколько минут. Голова моя, сердце, да и все тело никак не могли прийти в согласие, и это чертовски выматывало. Сегодня воскресенье. Никто меня не ждал. Я мог бы немного поспать. Исчезнуть.

Я доплелся до гостевой спальни, стянул все еще мокрые трусы и забрался в кровать. И почти сразу же провалился в сон.

Когда я снова проснулся, уже наступила ночь. В пентхаусе стояла тишина. Достав из комода чистое белье, мягкие брюки и футболку, я оделся и пошел в главную спальню. В шкафу висели пустые вешалки. Выдвижные ящики, если бы я потрудился их открыть, тоже оказались бы свободны. На кровати – теперь уже моей – валялась груда смятых шелковых простыней, пропахших женскими духами.

Я вернулся в гостиную и нашел телефон в кармане пиджака. Макс прислал сообщение.

Надеюсь, ты в порядке. М

В груди разлилось тепло, и я закрыл глаза. Но я не мог ответить. Не сейчас. Мне нужно рассказать ему об Аляске, о своем прошлом, о вчерашнем вечере… Обо всем. Но сделать это лично. Макс из тех парней, что общаются лицом к лицу. Вероятно, привычка с тех времен, когда он был наставником в группе Анонимных наркоманов. При мысли о том, как он предан делу помощи людям, в груди разлилась еще одна волна тепла.

«Даже несчастным, сбитым с толку придуркам вроде меня».

Я пробежался по списку контактов и нашел службу уборки. Позвонил им и оставил сообщение, что завтра нужно навести порядок в главной спальне и выстирать постельное белье. Затем отыскал в «Гугле» номер «Галереи Стейнвей». Рабочий день уже закончился, так что я просто оставил сообщение. Чтобы мне как можно скорее доставили классический «Гранд» и связались со мной, чтоб уточнить детали.

Не знаю, какого черта я заказал пианино. Но теперь хотя бы не придется гадать, почему я не купил его раньше.

И, наконец, я отправил сообщение Сильвии, что завтра не приду. Она тут же прислала ответ.

Я размышляла, стоит ли писать. Вдруг вам хочется уединения. Что происходит? Милтон??? Он уже прислал служебку о своем «повышении».

Я сдержал стон и написал:

Поговорим во вторник. Если новый босс спросит про меня, скажи, пусть отвалит.

Молчание, а потом:

Сайлас, мне жаль.

Губы растянулись в улыбке. Сильвия никогда не называла меня Сайласом. Наверное, потому, что я всегда оставался для нее хладнокровным засранцем.

Спасибо. За все. Увидимся во вторник.

Желудок на меня больше не злился, поэтому я заказал китайскую еду из любимого местечка за углом. Обалденный чоу-мейн. Я сидел на диване и смотрел новости, спорт, все, что показывали. Когда принесли заказ, я съел лапшу, возясь с палочками, но не сдался и не взялся за вилку, хотя за мной никто не следил.

Я лег спать, и на следующее утро почувствовал себя намного лучше. Так хорошо мне не было последние несколько месяцев, а может, и лет.

Я надел джинсы, синий «Хенли» и темно-серые кроссовки «Феррагамо». Прислонившись к холодильнику, доел холодную лапшу из коробки, не обращая внимания на глупое волнение в груди при мыли о том, что собирался сделать. По дороге в отцовское поместье стало еще хуже. Живот скрутило так же, как и с похмелья.

От нервов.

Черт, я нервничал. Из-за парня.

«Не ходи туда».

Чисана затаилась на краю сознания, готовая вот-вот наброситься.

Припарковавшись возле гаража, я направился внутрь. И осознал, что понятия не имею, дежурит ли Макс. Я не мог разыскивать его по всему дому, словно сообщая всем, что приехал лишь ради Макса. И я направился к единственному человеку, которому мог доверять.

– Рамона, Макс на смене? Мне нужно с ним поговорить.

Она улыбнулась мне с другой стороны кухонного стола.

– Ну почему же. У него выходной. Он сказал, что поедет в город на целый день.

– Черт, он уже ушел?

– Понятия не имею. Может, пока у себя в комнате.

– Хорошо, я посмотрю. Спасибо, – сухо проговорил я. По-деловому. – А Эдди?

– На улице с Марджори. Во дворе. Она принесла ему очень милую трость. Он вышел прогуляться ради «хорошего телосложения».

– Отлично, спасибо.

Выйдя из кухни, я направился в восточное крыло. Теперь сердце мое не просто трепетало. Оно колотилось о ребра, словно пленник, бросающийся на прутья решетки в поисках свободы.

«Боже, спокойней».

Я постучал в его дверь.

– Секундочку, – послышался приглушенный ответ. Затем раздалось: – Войдите.

Я открыл дверь и увидел Макса. Одетый в джинсы и черную футболку, он неуклюже ссутулился в кресле у окна. Когда я вошел, он поднял взгляд и быстро вытер глаза рукой.

– Привет, – хрипло проговорил он. – Ты в порядке?

– Я – да. А ты? Что происходит?

Я увидел зажатый в руке мобильник, и в тот же миг безмерное «эго» шепнуло мне, что он расстроен, потому что я не ответил на сообщение.

– Я только что говорил по телефону с сестрой, – пояснил он. Бросил телефон на стол и потер лицо руками. – Мой отец… не знаю. Похоже, он не готов со мной говорить. Так что… да. Пошел он к черту.

Он отвернулся к окну, глаза его подозрительно блеснули.

«Я эгоистичный придурок».

И я перестал нервничать, замешательство и смущение исчезли. Я тупо осознал, что у Макса была своя жизнь, которая не имела ко мне никакого отношения. И прямо сейчас не стоило выплескивать на него свою многолетнюю боль, муки и спутанные чувства.

Я прошел через комнату, положил руку ему на плечо. И закрыл глаза. Когда он наклонился ко мне в поисках утешения, мне стало так хорошо.

– Глупо, правда? – пробормотал он. – Не стоит из-за этого волноваться, но я не могу перестать тревожиться. Я снова здесь, в том же городе, а он даже не может…

Он покачал головой, а я крепче сжал плечо Макса. И ощутил, как напряглись мышцы под моими пальцами. Мне хотелось коснуться обнаженной кожи на шее, прямо над воротничком рубашки, затем зарыться рукой в его волосы…

– Давай-ка, – проговорил я, отдергивая руку. – Пойдем.

– Куда?

– Не знаю. Куда угодно. Назови место.

– Сейчас?

– Сейчас. Мы сделаем все, что захочешь. В моем распоряжении целый вертолетный парк, яхта и частный самолет.

«Я хочу отвезти тебя туда, где будешь счастлив».

Он рассмеялся и махнул рукой.

– Мне все это не нужно. Может, просто прогуляемся по «Пайк-Плейс»? Перекусим?

– Скучно. Думай по-крупному, Максимилиан.

Он улыбнулся тихой, скромной улыбкой, которая заставила проклятое сердце растаять.

– Я бы не возражал просто погулять. Не нужно ничего такого, где пригодился бы вертолет.

Макс не понял. Я хотел потратить на него деньги. Побаловать и накупить всякой всячины. Все, что бы он пожелал. Я хотел поблагодарить его лишь за то, что он существует.

К тому же так чертовски проще, чем говорить о вчерашней ночи или взваливать на него ужасные подробности прошлого, о котором я хотел рассказать.

Я нахмурился.

– Ты уверен?

Он кивнул.

– Я хочу побродить по «Пайку». Может, чего-нибудь перекусить и просто пару часов ни о чем не беспокоиться.

– Вообще-то, звучит прекрасно, – согласился я. – Но если передумаешь насчет вертолета, я кое-кого знаю.

Макс усмехнулся.

– Только дай мне кое-что взять, – проговорил я. – Встретимся у гаражей? Возьмем «Астон».

Его улыбка угасла. Он понял – я не хочу, чтобы нас видели вместе. Но, боже, он и понятия не имел, что для меня означает средь бела дня находиться в его комнате.

– Макс, я больше не могу провоцировать отца. Мне нужно как-то отобрать фирму у Стивена Милтона. Ты ведь понимаешь, правда?

– Я понимаю, Сай. Все в порядке. Встретимся там.

Я кивнул. Чувствовал себя ужасно, но ничего не мог поделать. Направляясь в свою комнату, в западном крыле я столкнулся с Дейлом, одним из отцовских медбратьев.

– Простите, мистер Марш. Он спит.

– Ой. Ладно, – произнес я. Небольшое прикрытие никогда не помешает. – Черт. Сможешь передать, что я приходил с ним увидеться?

– Конечно.

Я прошел в свою комнату, схватил бейсболку, темные очки и натянул черную толстовку.

Макс ждал у гаража. В своей неизменной черной кожаной куртке прислонился к блестящему боку «Астон-Мартина», скрестив руки на груди. Я остро почувствовал, как тело начало оттаивать; каждая его частичка возвращалась к жизни. Пробуждались нервные окончания, согревалась кровь. И чем ближе я подходил к Максу, тем сильнее обострялись все чувства.

Когда он взглянул на меня и одарил одной из своих фирменных всезнающих улыбочек, мне тут же захотелось его поцеловать. Тело возжелало этого прежде, чем мозг успел сообщить, что так неправильно.

«Черт возьми, успокойся».

Я надел темные очки и бейсболку.

– Модный Унабомбер вернулся…

– Еще раз?

– Когда я впервые увидел тебя на собрании Анонимных наркоманов, ты был в таком же наряде. И я нарек тебя модным Унабомбером.

– Это… глупо.

– Говорю, как вижу, приятель.

Я усмехнулся и завел машину. Мы въехали в центр Сиэтла, и я припарковался в подземном гараже рядом с «Пайк-Плейс».

– Ты не боишься оставлять «Астон-Мартин» на общественной парковке? – спросил Макс, когда мы вышли на тротуар. – У меня такое чувство, что персонажи из «Выходного дня Ферриса Бюллера» собираются угнать его и кататься по всему городу.

– Не волнуйся.

– Серьезно?

Я пожал плечами.

– Это не беспечность. Просто ненавижу попусту тратить деньги. Да и зачем беспокоиться о потере того, что я мог бы заменить по щелчку пальцев.

Макс усмехнулся.

– Без комментариев.

Я не мог сказать Максу, что на деньги, находящиеся в распоряжении семьи Марш, мы могли бы купить целый парк автомобилей по триста тысяч долларов; прозвучало бы как хвастовство. Многие понимали, что миллиарды – это большие деньги, но не могли осознать насколько. Как и знание того, что Вселенная «большая», не давало возможности оценить ее необъятность. Наши деньги были словно космос. Их всегда казалось больше.

– И вообще, я не смотрел этот фильм.

Он разинул рот.

– Ты не смотрел «Ферриса Бюллера»? Как такое может быть?

– В детстве нам не разрешали слишком много смотреть телевизор или фильмы. Папа заставлял меня заниматься днем и ночью. В свободное время мама хотела, чтобы я научился играть на пианино и читать. Так что занятий хватало. Я немного наверстал это в школе-интернате и колледже. Но, вообще, если фильм сняли до 2000 года, вероятнее всего, я его не видел.

– Твоя мама, наверное, очень бы тобой гордилась.

Я чуть улыбнулся.

– Кто знает.

Мы шли по переполненным магазинчикам и торговым рядам «Пайк-Плейс». В воздухе висел запах крабов, смешиваясь с рыбным духом кипящей воды. Казалось, каждый, кто держал в руках мобильный телефон, вот-вот собирался сделать снимок. И у меня руки чесались натянуть капюшон на голову.

Заметив, как я в десятый раз дергаю за него, Макс поднял взгляд и посмотрел прямо перед собой.

– Надень капюшон, Сай, если тебя это так заботит.

– Дело не… не в тебе, – проговорил я. – Это из-за папарацци. Я не хочу повторения того обеда. Ненавижу вторжение в частную жизнь. И это…

– Что?

Я сорвал с себя солнечные очки и помахал ими в сторону фургончика с крабами.

– Разве тебе не хочется, как нормальному человеку, взять ведро крабьих ножек и запить их ведром пива? Без пагубных привычек. Не думая дважды. Просто… жить?

Макс взглянул на рыночную площадь, на магазинчики сладостей с бочонками ирисок на тротуаре. Воздух наполняли ароматы кофе и шоколада, смешиваясь с соленым запахом залива. Над головой кричали чайки, а по дорожкам взад-вперед сновали толпы туристов.

– Это жизнь, – проговорил он и перевел взгляд на меня. – Вот она.

Мы пристально смотрели друг на друга. Я почувствовал, как в груди перехватило дыхание. Я не считал себя романтиком, но то, как пробивающийся сквозь облака солнечный свет падал на Макса, превращая пряди темно-каштановых волос в медные…

Мне захотелось вцепиться ему в волосы, притянуть к себе. Грубо. Требовательно. И ощутить под курткой твердость мышц. Таких, как я себе представлял. И он бы обнял меня так же крепко, и мы бы целовались, словно в битве желаний, выясняя, кто кого победит. А потом бы мы оказались где-нибудь. Обнаженные, насытившиеся, разгоряченные и усталые…

«Боже, мать твою…»

– Сай?

Я моргнул и мысленно погрузился в Медное озеро. Черт возьми, как быстро я открылся. Казалось, Чисана сохраняла свою власть лишь до тех пор, пока он хранился в темноте. Грязный секрет. Обман, через который пришлось пройти, чтобы очиститься в глазах отца. Как только зажегся свет, его истинная природа выплыла наружу.

И моя тоже.

– Ничего, прости. Ты о чем?

– Я сказал, что нормальность переоценивают. – Макс склонил голову набок и окинул меня острым взглядом, не оставив без внимания ни расширенные зрачки, ни учащенное дыхание. – Хочешь поговорить о вчерашнем вечере?

– О вчерашнем вечере? – Может, он представил сейчас, как я спал в его постели?

– О выпивке, – пояснил он. – Хочешь об этом поговорить?

– Нет. Помнишь – мы здесь для того, чтобы хоть на несколько часов обо всем забыть?

– Ладно, – проговорил он и сменил тему. – Ты проголодался? Я – да. Давай что-нибудь съедим. Но без пива.

– Конечно, – мрачно улыбнувшись, согласился я, и мы пошли дальше. – Давай возьмем по коробке сока и бутерброды с арахисовым маслом.

Макс рассмеялся и указал подбородком в сторону пиццерии, куда туристов завлекал запах пеперони.

– Как насчет пиццы и колы?

– Если хочешь.

– Мне-то пойдет, а тебе?

– А что – мне?

– Чего хочешь ты?

– Я просто сказал… – Внутри поселилось разочарование. – Боже, может, ты уже заткнешься и позволишь о себе позаботиться?

Слова вырвались прежде, чем я успел сдержаться. Макс удивленно взглянул на меня, а я выругался.

– Я имел в виду обед, – пробормотал я. Он продолжал улыбаться, и я закатил глаза. – Молчи. Пошли есть пиццу.

Мы разделили пиццу с пеперони и запили ее содовой. Макс рассказал мне о жизни в Сан-Франциско и о лучшей подруге, танцовщице по имени Дарлин. Взамен я поведал ему о Холдене.

– Это парень с Аляски, – медленно произнес я. – Вначале, когда я еще сопротивлялся, он стал… другом.

– Ладно, – Макс склонился над маленьким высоким столиком, по размеру едва ли превышавшим поднос с пиццей. Он слушал очень внимательно, всем своим существом.

– Но я не собираюсь вдаваться в подробности, – проговорил я. – Не здесь.

– И не нужно, Сай, – сказал Макс. – Но мне бы хотелось знать, что там было и нечто хорошее. Хоть что-то. Что все это не слилось в сплошной ночной кошмар.

Я перевел взгляд на залитую солнцем улицу.

– Это и был ночной кошмар. То, что нас с Холденом поймали, лишь усугубило ситуацию. Мы ничего не делали, – быстро добавил я. – Просто пытались согреться. Он так сильно дрожал… Нас заставляли спать в одной хижине, но касаться друг друга запрещали. Вроде как проверяли силу воли.

Рыночная площадь исчезла. Я съежился под рваным одеялом, а Холден в нескольких футах от меня дрожал и тихо стонал.

– Я пробормотал: «К черту», придвинулся к нему и попытался согреть. Я поклялся, что не усну, буду настороже, но стало так хорошо. Не только из-за тепла. Просто прикоснуться к кому-то, не будучи при этом избитым или… – Я закрыл глаза, и воспоминания набросились на меня с кулаками, дубинками и ледяной водой. – Но я заснул, и нас поймали. Не обошлось без последствий.

Открыв глаза, я заметил на лице Макса проступающие боль, ужас и злость.

– Боже, забудь. Я испортил весь день.

– Нет. – Макс протянул руку и взял меня за запястье. – Мне жаль, Сайлас. Жаль, что с тобой случилось такое.

Я уставился на него. Никто мне раньше не говорил подобного.

Он переплел наши пальцы, и я не отдернул руку.

– Все было гораздо хуже. Что бы ты ни думал… все было намного хуже. Как я… – я сглотнул. – Как после такого я смогу стать прежним?

Его челюсть напряглась. Он попытался что-то сказать, когда какой-то парень толкнул меня сзади. В пиццерии стало многолюдно. Внезапно запаниковав, отчего внутри все сжалось, я осознал, что держу Макса за руку. Прилюдно.

Я отдернул руку и огляделся.

– Ты закончил? Нужно идти.

Макс побледнел.

– Конечно.

Вернувшись в торговые ряды, мы побрели мимо магазинчиков. Макс шел, засунув руки в карманы куртки.

– Что дальше? – спросил я, когда напряжение между нами немного ослабло. – Ты не передумал насчет вертолета?

– Нет, – проговорил он и, указав подбородком на что-то впереди, медленно растянул губы в улыбке. – Туда.

Я взглянул в указанном направлении.

– Видеоигры? Нам что, по десять лет?

– А кто сказал, что игры любят только дети? Давай. Мне вдруг захотелось надрать тебе задницу в «Галагу». Что я и сделаю.

Я фыркнул.

– Как хочешь.

Мы вошли в темную игровую комнату, и нас тут же окружили синевато-белый свет, громкая музыка и звуковые эффекты из видеоигр, где кто-то стрелял или кого-то колошматил. Словно привлеченный маяком, Макс нашел «Галагу».

– Черт, я не играл в нее много лет, – проговорил я.

– Старые школьные игры – самые лучшие. «Галага», «Лягушатник», «Многоножка»… – Он бросил в щель два четвертака. – Марш, готовься к уничтожению.

– Вперед.

Макс не шутил насчет искусства играть в «Галагу». Он потерял первую жизнь, добравшись аж до седьмого уровня, и лишь тогда дал моему истребителю шанс пострелять в бросающих бомбы инопланетян, чем-то похожих на жуков, в звездном космическом пространстве.

Я добрался до третьего уровня и взорвался, вызвав красно-белую вспышку.

– Тяжелая поломка, – проговорил Макс, беря управление на себя. – Может, хочешь найти шезлонг или гамак.

– Вот как?

– Чтобы устроиться поудобнее, я имею в виду. Потому что…

– Потому что ты будешь играть очень долго. Да, я понял, – рассмеялся я. – Кто же знал, Максимилиан, что ты такое ужасное трепло?

– Я же говорил, что выкладываю все как есть.

Свет от игры упал на его лицо. Я прислонился к высокой консоли и наблюдал за ним. Благодаря набранным очкам он получил свободный истребитель, который у него почти тут же забрал яркий инопланетный луч. Когда он застрелил инопланетянина, то вернул истребитель, и теперь в его распоряжении имелась двойная огневая мощь.

Я демонстративно зевнул и посмотрел на часы.

Макс скользнул по мне взглядом, а потом вернулся к игре. В глубине его темных глаз затаились смешинки.

– Можешь принести мне бутылку воды или что-нибудь еще? С соломинкой?

– Чтобы я мог поднести ее тебе ко рту, пока играешь? – рассмеялся я.

– Иди к черту.

– Потрясающее мастерство вызывает жажду… Вот дерьмо.

На экране взорвались его истребители, и Макс потряс пальцами.

– Всего восемнадцатый уровень. Похоже, сегодня не мой день.

Я закатил глаза.

– Похоже.

– Твоя очередь.

– Нет уж. Я понял, что мне с тобой не тягаться. Ты лучший игрок в «Галагу» во всем мире. Вот. Я это сказал. А теперь мы можем заняться чем-нибудь другим?

Он рассмеялся.

– Да, если тебе от этого станет легче.

Мы играли в пинбол, скибол, а потом в настольный хоккей, пластиковый диск летал взад-вперед по столу между нами. Мы смеялись, болтали всякую чушь, а когда снова проголодались – или просто так решили, – то набросились на хот-доги и попкорн, набивая рты и вообще строя из себя придурков.

Когда солнце начало садиться, мы направились обратно на стоянку, и мне пришло в голову, что у нас обоих рано закончилось детство. Мне выпало очень мало субботних дней, когда можно просто оставаться юным и беззаботным и играть с друзьями в видеоигры. А счастливые детские воспоминания Макса, вероятно, испортила жестокость родителей, вышвырнувших его из дома на улицу. Когда мы забрались в «Астон», на лицах застыло одинаковое сытое выражение. Не от еды, хотя желудки мы тоже набили. Просто мы насытились этим днем, наполнились им, вернув то, что когда-то потеряли.

Я остановился возле гаража. Мы сидели в машине в сгущающихся сумерках. Сердце гулко колотилось всю обратную дорогу, а в тишине машины застучало лишь громче. Конечно же, Макс его услышал.

– Ну, – медленно произнес он. – Спасибо. Все прошло чертовски идеально. Как раз то, что мне было нужно.

– Мне тоже, – неуклюже проговорил я и словно примерз к сиденью, руки прилипли к рулю, а взгляд приковался к пустой белой гаражной двери впереди.

– Ну ладно. Увидимся позже?

– Ага.

Макс попытался что-то сказать. Хотелось, чтобы он произнес нечто, способное вывести меня из оцепенения. То, что смогло бы разорвать путы стыда и смятения, все еще пытавшиеся обвиться вокруг меня и выдавить жизнь.

Но он передумал. Вероятно, решил сделать одолжение, освободив для меня пространство.

– Позже, Сай, – проговорил он и выбрался из машины.

Из заднего кармана его джинсов выпал бумажник, скользнув между дверцей и пассажирским сиденьем. Не заметив, он захлопнул дверцу и направился в сторону дома.

– Черт, – пробормотал я. – Черт, черт, черт.

Я резко схватил бумажник, затем выскочил из машины.

– Макс, – позвал я, голос звучал невнятно и хрипло. – Ты оставил вот это.

Он остановился у боковой двери и обернулся, ожидая, когда я к нему подойду. Ноги донесли меня за три больших шага.

– Вот черт, спасибо, – проговорил он. – Мне бы пришлось несладко, если бы…

Я схватил его за полы куртки, притянул к себе. И, заглушая конец фразы, прижался губами к его губам.

ГЛАВА 16

Макс

И внезапно, в один безумный миг вся моя реальность свелась к Сайласу Маршу.

Я потрясенно замер. А потом меня накрыли ощущения, проникая внутрь, вызывая жар во всем теле. Вместо крови по жилам потек жидкий огонь, нервные окончания, казалось, наэлектризовались. Я обнял его, притянул к себе, зарылся пальцами в волосы, провел руками по плечам, спине, стремясь почувствовать его, ощутить бурлящую под ладонями силу и мощь. Я прислонился к стене, и он последовал за мной, притиснулся ближе, пальцы его вцепились в мою кожаную куртку. А его губы…

«Святый Боже, да…»

Никогда в жизни я не чувствовал ничего столь чертовски совершенного, как этот поцелуй. Его язык свирепо и жадно вторгся в мой рот. Я впустил его и позволил взять все, что он хотел, и одновременно брал сам. Мы поглощали друг друга, покусывая, сплетаясь языками, склонив головы, чтобы слиться еще теснее, дав волю неукротимой, неослабевающей жажде.

О боже, вкус Сайласа… Словно прекрасное вино или изысканные яства, пропитанные его мужской сущностью. Мы цеплялись друг за друга, хватались за одежду, пытаясь притиснуться ближе, впечататься в кожу. Он взъерошил мне волосы на затылке, и по позвоночнику прошла волна покалывающей боли, спустившись вниз, до самого паха. И я застонал, почувствовав, будто вся кровь, что имелась в теле, устремилась прямо к члену; он напрягся в джинсах и затвердел, словно сталь.

Я осмелился открыть глаза и снова застонал при виде зажмурившегося, сдвинувшего брови Сайласа. Мучительно-прекрасное зрелище. Сайлас целовал меня так, словно задыхался, а я был его дыханием, самой жизнью. Словно нам отпустили всего лишь пару мгновений, а потом меня у него отнимут.

Сайлас прижал меня к стене, и я оперся на нее в качестве поддержки. Руки мои, очерчивая твердые контуры его торса, заскользили вниз, к талии. Неуклюжие пальцы нащупали ременные петли на его джинсах, вцепились в них и притянули ближе. Плоть Сайласа под джинсовой тканью, твердая и напрягшаяся, коснулась моей, и из самых глубин его груди вырвался заглушенный поцелуем стон.

– Черт, Макс… – только и смог выдавить он и вновь жадно набросился на меня, целуя грубо, почти болезненно. Двумя руками я вцепился ему в кофту, оттягивая назад, стараясь сдержать, словно дикого зверя.

– Черт, прости, – выдохнул он.

– Нет, просто…

«…чуток притормози, чтобы я, черт возьми, в тебе не утонул».

Но я смог произнести лишь первые два слова. Я снова жаждал его поцелуя. Он превратился в мой спасательный круг, и остановиться казалось подобием смерти.

Я скользнул руками вверх по его груди, зарылся в волосы, чуть замедляя ритм. Он уступил и, сжав мою челюсть рукой, углубил поцелуй. Я почувствовал, как у меня закружилась голова, перехватило дыхание. Я коснулся его языка своим, пососал нижнюю губу, потом двинулся вниз по подбородку, к горлу. Я покрывал горячими поцелуями его шею, но потом он обнял меня и чуть придержал.

Я не двигался. Уткнувшись в него лицом, я вдыхал аромат теплой кожи, существуя в полной темноте, а он цеплялся за меня. Потом я медленно поднял голову. Отразившиеся в его взгляде стыд и неуверенность разбили мое чертово сердце. Его мучили, приучая ничего не чувствовать, не доверять собственным ощущениям и желаниям. Считать их чем-то неправильным, плохим, неестественным.

«Черт побери тех засранцев и все, что с ним сделали».

– Эй, все в порядке.

Он положил руку мне на затылок, прижался лбом к моему лбу, и на лице его застыла маска боли. Несколько кратких мгновений мы дышали вместе, в унисон, хрипло… А потом он отстранился.

И когда он отступил на шаг, вытирая рот тыльной стороной ладони, то смотрел куда угодно, только не на меня. Он походил на выжившего после взрыва бомбы, ошеломленно и потерянно бредущего по обломкам.

– Сай…

Все еще не глядя на меня, жадно глотая воздух, он направился к машине. Не говоря ни слова, забрался в «Астон». Взревел мотор, выплюнув из-под колес кусочки гравия, и Сайлас исчез.

– Итак, это случилось, – пробормотал я темнеющему небу.

Привалившись к стене, я все еще ощущал на себе прикосновения Сайласа. Губы и подбородок горели, натертые жесткой щетиной. Ощущение жара и напор прижатого ко мне тела постепенно стирались. Возбужденная плоть, никогда прежде не казавшаяся столь настойчивой и безрассудной, медленно остывала. Несколько грубых поцелуев казались пределом мечтаний, и все же их явно не хватило. Его внезапный отъезд напоминал спуск с самой высокой горы, оставляющий после себя желание забраться еще выше.

Когда бурлящий в крови жар спал, я поправил одежду, приведя себя в надлежащий вид. Войдя в дом, я почувствовал витающие в воздухе ароматы ужина. Вероятно, нечто сложное и необычное. Не пицца и не попкорн. Окружавшая меня роскошь пыталась уничтожить простоту идеально проведенного дня, и я направился прямиком в комнату, надеясь ни с кем не столкнуться.

– Дражайший мистер Кауфман!

Сжавшись, я остановился у лестницы, ведущей в восточное крыло. И медленно обернулся.

– Привет, Эдди.

Он торжественно поклонился.

– Рад вас видеть, сэр, – начал он, затем склонил голову набок. Подняв взгляд, он изучил нижнюю половину моего лица, потом снова уставился в пол. – Я бы сказал… ваша кожа несколько покраснела в области рта. Вы хорошо себя чувствуете?

Я резко поднял руку, коснувшись подбородка.

– Хорошо. Я… в порядке.

– Прекрасно. Вы не видели моего брата? Когда мы пропустили субботний урок игры на пианино, я чрезмерно огорчился и надеялся наверстать упущенное.

– Я его не видел.

На мне все еще оставался запах Сайласа, а Эдди, казалось, ощущал все происходящее весьма необычно. Словно громоотвод, улавливающий в воздухе присутствие электричества. Собравшись с духом, я уже приготовился к тому, что сейчас Эдди на весь дом громко объявит, как мы с его братом тискали друг друга, будто от этого зависели наши жизни.

Я ненавидел себя за то, что приходится лгать. И мне не нравилось, что вбитый в Сайласа репаративной терапией стыд сокрушил его. Меня преследовали его слова:

«Что бы ты ни думал… все было намного хуже».

– Я устал, Эдди. Хочу пораньше лечь спать.

– Тогда ладно, – проговорил он, и в словах его сквозило разочарование. – Я вас оставлю.

А еще я ненавидел, что Эдди оказался в ловушке в этом доме и ему, должно быть, очень скучно. Настолько, что он выбрал себе для жизни другую эпоху. Может, просто для того, чтобы найти хоть какое-то занятие.

– Эй, Эдди, – позвал я, пока он еще не успел уйти. – Может, встретимся завтра после моей смены? Я могу попрактиковаться в игре на пианино, а ты будешь петь.

– Петь? – Он засмеялся, как ребенок, играющий в Санта-Клауса, – схватившись за несуществующий круглый живот и покачиваясь на пятках. – Вы, должно быть, ошиблись…

– Я слышал твою «Богемскую рапсодию». Ты неплохо справился.

– Посмотрим, посмотрим, – проговорил он и приподнял воображаемую шляпу. Но улыбался он широко. По крайней мере, уже что-то.

Я начал подниматься по лестнице, но тут у подножия возник Сезар.

– Мистер Кауфман, – произнес он, заложив руки за спину. – Прошу прощения. Понимаю, ваша смена только завтра, но с мистером Маршем сейчас довольно непросто. Он не позволяет сделать себе укол, настаивая, чтобы пришли вы.

– Почему я?

– Он говорит, что вы единственный медбрат, который – цитирую: «знает, черт возьми, что делает». Полагаю, так он пытается сказать, что вы ему нравитесь.

«Какая ирония».

– Я все сделаю, – проговорил я.

– Спасибо, Макс. Я это ценю. И он тоже, даже если никогда не скажет этого вслух.

Возле комнат Эдварда я заколебался, страх зазубренным камнем засел внутри. После того ужина я его больше не видел. Стоя за дверью, я попытался принять небрежный вид.

«Здравствуйте, мистер Марш, как вы себя чувствуете? Несколько минут назад мой язык был во рту у вашего сына».

Я подавил смех и почувствовал себя лучше… Пока не вспомнил, что Сайлас обязан своими страданиями именно Эдварду.

Страх испарился, и я удивленно попытался понять, почему все еще работаю здесь.

Внутри Дейл и Нина тщетно пытались убедить Эдварда, что ему нужно сделать укол Орвейла.

– О, слава богу, – проговорила Нина, увидев меня.

Дейл кивнул.

– Сегодня выдался тяжелый денек.

Это не вызывало сомнений. Эдвард жалобно застонал, пойманный в ловушку тела, которое тряслось и дрожало, словно ему было холодно.

«Как будто он лежал в хижине на Аляске посреди зимы…»

– М – М-Макс, – выдавил он, дрожа так сильно, что с трудом мог говорить. – Помоги м-м-мне…

– Сейчас, мистер Марш.

Я сбросил куртку и прошел в ванную, чтобы вымыть руки. Когда я вернулся, Дейл протянул мне пару латексных перчаток.

– Вы звонили доктору Уэббу? – спросил я.

Нина кивнула.

– Он сказал, если укол не подействует в течение часа, позвонить ему еще раз. Но так как наш пациент вообще не позволил нам ввести…

Я взял шприц из ее руки и склонился над Эдвардом.

– Мистер Марш, – громко проговорил я, перекрывая его стоны. – Позвольте сделать вам укол. Вы почувствуете себя лучше.

– Л-лучше, – выплюнул он. – Н-н-нет ничего такого…

Но не сопротивлялся, когда Нина смазала его предплечье, а я ввел иглу в свободно свисающую кожу. Когда я нажал на шприц, он застонал громче, а потом, тяжело дыша, откинулся на подушки.

– Запишите время укола, – указал я Нине и Дейлу. – Если поднимется температура, немедленно позвоните Уэббу.

Они коротко кивнули, а я снова повернулся к Эдварду.

– Мистер Марш, попытайтесь немного поспать.

Он дернул головой из стороны в сторону, и я заметил, что лекарства начали действовать. Дрожал он уже не так сильно.

– М – М-Максвелл… ос-с-станься… – он протянул ко мне трясущуюся руку. Он походил на умирающую птицу со сломанными крыльями, хлопающими по простыне. Я попытался ожесточить свое сердце, но опустился на стул рядом с ним и накрыл его руку своей, делясь с ним силой.

Дрожь курсировала между нами, словно электрический ток. Он поднял на меня взгляд водянистых глаз. Из всего тела лишь только они и оставались неподвижны.

– На минутку, – проговорил я и кивнул Дейлу и Нине.

– Дилетанты, – тихо проворчал он, когда они вышли в соседнюю комнату. – Под-д-д… халимы б-бесхребетные.

– Подхалимы, – проговорил я. – Ну и словечко. Вполне в духе Эдди.

Он не обратил внимания.

– Я ув-важаю только с-стержень. Силу… не слабость. А я… т-теперь слабый.

Я кивнул.

– Я знаю.

– Н-неужели дошло до такого? С-столько р-работать… и ради чего? Ч-чтобы вот так умереть?

– Нет, – проговорил я. – Это не все. У вас двое сыновей.

Не переставая дрожать, он медленно ослабил стиснутые челюсти.

– Мои с-с-сыновья… У меня нет сыновей. Лишь плацебо. Заменители. А потом их м-мать умерла, и больше ничего не осталось.

Услышав его слова, я почувствовал, будто меня ударили в грудь.

– Это неправда. Они нечто гораздо большее. Оба.

Он сделал вид, что не услышал.

– Я отдал им все. Им не п-пришлось ни на что себе зарабатывать.

– Да, верно. Но всю жизнь они трудились ради одного. Единственного, что вы смогли бы дать и что вам бы ничего не стоило.

Он фыркнул.

– Ничто не дается даром. Мне никто ничего не дарил, и я этому рад. Я не м-м-мягкий. Может, слабый. Сейчас. Но не мягкий. А они – да. – Он перевел на меня водянистый взгляд. – У тебя есть хребет. Ты н-не мягкий.

– Нет, – согласился я, тяжело дыша. – Но, мистер Марш…

С удивительной силой он сжал мне руку.

– Тс-с-с. – Слюна пятнала его губы. – Больше ничего не говори. Ты мне нравишься. П-п-пусть так будет и впредь. Ты единственный, кто еще не разочаровал меня. Не н-н-начинай сейчас.

Мне следовало отпустить его руку. Иначе я словно предавал Сайласа. И самого себя.

Но в тот момент он оказался единственным отцом, держащим меня за руку.

* * *

Часом позже, вернувшись в свою комнату, я закрыл дверь и прошел в ванную. Плеснул в лицо холодной водой. Краснота вокруг рта, оставшаяся после прожегшего меня насквозь поцелуя Сайласа, уже начала спадать.

– Не стоит на него давить, – сказал я своему отражению.

Вытерев лицо, я вернулся в спальню. Сбросил ботинки и, улегшись на спину, уставился в потолок.

Моя новая мантра. «Не дави на Сайласа».

Снова ирония. Я-то хотел, чтобы он оказался рядом. Без одежды. И чтобы мы делили одно дыхание на двоих, смешивая пот и стоны. И плоть бы наша восстала, а тела переплелись. И уже невозможно стало бы различить, где кончаюсь я и начинается он…

«Боже…»

Я заерзал на кровати, когда плоть вновь проснулась, натягивая ткань джинсов.

Но я не знал всей истории Чисаны; лишь небольшие намеки на перенесенные им зверства.

Спустя семь лет он все еще переживал их последствия. Поцелуй с мужчиной, вероятно, стал сильным потрясением. Я молился лишь, чтобы он не сломался и не нырнул обратно в ту бесплодную пустошь, в которой жил. А я буду рядом, исполняя ту роль, что ему станет нужна.

«А если он напился? Или воспользовался своими связями, чтобы раздобыть таблетки? Ты и после этого не станешь на него давить?»

Сидящему во мне наставнику Анонимных наркоманов пришлось забыть про мантру.

Я перегнулся через край кровати, чтобы вытащить телефон из кармана куртки, затем перекатился на спину, решив написать Сайласу. Мобильник, что я держал в руке, вдруг зазвенел, напугав меня до ужаса, и я выронил его на кровать.

– Черт побери!

Я вгляделся в экран. Сестра. В прошлый раз, когда я говорил с ней по телефону, она сообщила, что отец не хочет со мной разговаривать. И именно тот ее звонок породил всю эту суматоху. Может быть, он передумал.

– Привет, Рэйчел.

– Привет, Макс, – проговорила она с сожалением в голосе, как и всегда в последнее время. – Я только что говорила с Моррисом. Мы едем в Сиэтл.

– Правда? – Мы с братом и сестрой уже лет десять не находились одновременно в одном и том же штате. – Когда?

– Скоро. Может, на следующей неделе.

– Ладно. – Я перенес телефон к другому уху. – Зачем?

– Хотим увидеться с тобой, болван, – проговорила она, натянуто рассмеявшись. – Мы по тебе скучаем.

Я крепко стиснул зубы, но глаза все равно зажгло от непролитых слез. Вместо того, чтобы притворяться, что последние семь лет я просто находился «далеко» и «занимался своими делами», теперь всем им пришлось бороться с реальностью моего присутствия.

– Макс?

– Прости. Да, было бы неплохо.

– Боже, мне так жаль. – Голос Рэйчел зазвучал глуше, когда она сказала кому-то из детей, племянников, которых я никогда не встречал: «Тише, мамочка говорит по телефону». Потом она снова вернулась. – Что я говорила?

– Что тебе жаль.

– Точно. Мне жаль, что все произошло таким образом. Мо тоже. Мы уехали подальше, занялись своими делами и просто… – она вздохнула. – Когда ты говорил, что все хорошо, было очень легко верить тебе на слово.

Я прикрыл глаза рукой.

– Знаю. Я всем говорил, что у меня все хорошо.

«Даже когда наркотики туманили мозг и я скитался по заброшенным зданиям».

– Мне все еще жаль, – проговорила сестра. – И я не хочу, чтобы стало слишком поздно.

– Не поздно, – медленно произнес я. – Но не стоит говорить об этом по телефону.

– Конечно, ты прав. Значит… на следующей неделе? Я напишу тебе, когда мы приедем. Мы остановимся у родителей, так что я смогу… – ее слова переросли в ругательство. – Черт. Прости.

– Все в порядке, – проговорил я, вновь пытаясь справиться со слезами. – Мне нужно идти, Рэйч. Еще поговорим.

Я отключился прежде, чем эмоции в голосе просочились в телефонную трубку. Меньше всего мне хотелось, чтобы сестра или кто-либо другой меня жалел.

Я просидел несколько минут, прижав телефон к груди, решая, что же написать Сайласу.

Я отверг кучу занудных речей о том, что не собираюсь на него давить, решив, что все они звучат снисходительно.

«Ему тоже не нужна чья-либо жалость».

Я решил начать с самого банального:

Ты в порядке?

Ответ пришел через несколько минут.

Да.

Я улыбнулся.

А поточнее?

По экрану вновь и вновь перекатывались точки, указывая на то, что Сайлас писал ответ. Потом все исчезло.

Пальцы мои забегали по буквам:

Ты, вероятно, думаешь: прилипала высшей степени, пишет эсэмэс почти сразу после свидания. Но мои помыслы чисты, клянусь.

Я нажал «отправить» за долю секунды до того, как в глаза бросилось слово «свидание», показав мне язык в безопасном пространстве синего облачка.

«Черт».

Значит, свидание?

Я пытался придумать остроумный ответ, но в голову ничего не приходило.

Великий Макс лишился дара речи? – написал Сайлас. – Поражаюсь своим способностям.

Заткнись, – написал я, улыбаясь, как дебил. – Я в самом деле не хочу быть Тем Парнем. Просто вчера ты расстроился и напился, а сегодня ушел подавленным…

«После того, как мы целовались, словно дикие звери…»

Я не пил. Честно-честно, – пришел ответ. – А что за «Тот Парень»?

Который сует нос не в свое дело.

Этот поезд уже ушел.

Я улыбнулся шире, и наставник Анонимных наркоманов во мне сменился Тем Парнем, что всецело отдал сердце человеку на другом конце линии.

Но спасибо, – добавил Сайлас, – что проверил.

Конечно. Это же типа мое дело.

Повисло молчание. Я начал печатать «Спокойной ночи», когда Сайлас снова прислал сообщение.

С ног валюсь. Завтра рано вставать на работу.

Да, мне тоже, – написал я. – Хорошего дня.

После сегодняшнего дня – и чертовски нереального поцелуя – мне хотелось сказать больше, но я вновь вернул мантру. Потом пришло еще одно сообщение.

Не понимаю, что я творю, – написал Сайлас. – Мне нужно разобраться с кучей дерьма. И разгрести горы старого мусора.

Я знаю.

Аляска все время рядом со мной. Точнее, воспоминания. Чертовски отвратительные.

Сердце гулко забилось в груди.

Я здесь, если захочешь об этом поговорить.

Знаю.

Пауза.

Не обязательно со мной, – написал я. – С любым специалистом. Это поможет.

Возможно. Я закругляюсь.

Хорошо. Спокойной ночи, Сай.

Спокойной ночи.

Я хотел уже убрать телефон.

Макс.

Да?.

Еще одна пауза. А потом…

Это было свидание.

Я не ответил. Знал, что на сегодня это последнее сообщение Сайласа. Я практически видел, как он нажал «отправить» прежде, чем успел бы передумать, а потом отбросил телефон в сторону. Я мог бы побиться об заклад, что так и случилось. И улыбнулся при мысли о том, что изучил его настолько хорошо.

И что с ним все в порядке.

И что это было свидание.

Я ощущал легкость во всем теле, но данное себе обещание избегать сердечной боли напомнило, что в случае с Сайласом все намного сложнее, чем банальное «мальчик встречается с мальчиком».

Я уронил руку на кровать, и зажатый в пальцах телефон повис на самом краю. Я раздумывал, не позвонить ли Дарлин. Или Даниэлю, вдруг он сегодня свободен. Мне тоже был нужен совет, но как я мог заговорить о нас, не предав доверия Сайласа? Телефон выпал из руки, и я оставил его лежать на полу.

Для сна казалось рановато, но я все равно заснул. И мне приснилась убогая бревенчатая хижина. Через сломанные доски проникал ледяной ветер, нанося сквозь дыру в крыше холмики снега. Дыхание клубилось перед лицом облачком пара, когда я шел между лежащими на полу парнями. Но холод не коснулся меня. Одним из юношей был Даниэль. И Джоуи, благодаря которому я начал торговать собой на улице. И Эдди.

И Сайлас.

Другие лежали в спальных мешках, но Сайлас примостился на грязном полу под тонким, потрепанным одеялом. Он весь дрожал. Сильно. Я накрыл его одеялом. И еще одним. И еще. Я навалил на него столько одеял, что из-под них виднелась лишь его бледная, все еще дрожащая рука.

– Макс, не надо, – проговорил он срывающимся голосом. – Будут последствия…

Я проснулся. Лежа поверх покрывала, я дрожал, весь покрывшись мурашками. Я завернулся в одеяло, но в ту ночь больше не смог уснуть.

Прежде чем я вновь получил весточку от Сайласа, прошло больше недели.

ГЛАВА 17

Сайлас

Это было свидание.

Я нажал «отправить», перевел телефон в беззвучный режим и бросил на диван, а потом целую минуту смотрел на него, как придурок.

– Я смогу это сделать, – сказал я пустой квартире.

Что именно, я понятия не имел. Пока Макс не прислал сообщение, со мной все было совсем не в порядке.

Поцелуй с ним оказался верхом мечтаний. Словно награда за то, что выжил на Аляске. И проведенное там время, что бушевало во мне, будто бы замерло от жара поцелуя Макса и ощущения прижавшегося ко мне твердого тела. Безграничное блаженство при мысли о том, как сильно он меня хотел, и чудо того, что я наконец-то до него дотронулся, провел рукой по волосам, коснулся губ… Все это смело волной стыда и чувства вины, эхом грубых голосов, что твердили мне, будто я ничего не стою.

После того поцелуя я ехал домой, оглушенный бурей эмоций и воспоминаний, разрушающих безупречность дня. Из-за мыслей о том, как меня насильно окунали в Медное озеро, применяли электрошок, избивали и ругали, я чуть не съехал с дороги. Аляска набросилась на меня с небывалой свирепостью, которую я с трудом мог понять. Словно бесчувственный зомби, которого породили во мне, теперь боролся за жизнь.

«Просто умри уже», – молил я.

Каким-то образом мне удалось добраться до квартиры, никого не убив. Я включил холодный душ, но не шагнул под него. Фейт оставила немного вина, но я не стал его пить. Хотя пришлось приложить неимоверные усилия, борясь с желанием выдернуть пробку и жадно выпить все прямо из бутылки. Вместо этого я сел в кресло напротив дивана, пытаясь держаться за сегодняшний день, но чувствуя, как он выскальзывает из дрожащих пальцев.

Потом пришло сообщение от Макса.

Мне пришлось чертовски потрудиться, чтобы взять себя в руки и не заставлять его волноваться. Когда мы закончили беседу, я и в самом деле гордился собой. И почувствовал себя лучше только из-за Макса. С ним все стало лучше во всех отношениях. Сострадание и искренность Макса стояли первыми в растущем списке всего, что я в нем любил.

«Любил?..»

У меня перехватило дыхание. Чувства, испытываемые рядом с Максом, казались настолько хорошими, что представлялись невозможными. Недосягаемыми. Но, может быть…

«Может, у нас что-то есть. Вдруг все будет хорошо».

Я вылил все бутылки вина в раковину и лег спать, согретый мыслями о Максе, наполненный тем, чего уже давно не чувствовал: надеждой.

На следующее утро я отправился на работу.

* * *

– Сильвия, – проговорил я, проходя мимо стоявшего возле кабинета стола. – Можешь зайти ко мне?

Она вошла следом за мной. Пока она закрывала дверь, я бросил чемоданчик на диван у окна.

– Что, черт возьми, происходит? – потребовал я ответа.

– Не уверена, что понимаю, о чем вы, – тихо произнесла она, но в самом ее тоне ясно слышалось, что она прекрасно все поняла.

– Стоит мне подойти ближе, все разговоры смолкают. Никто не смотрит в глаза. Все потому, что этого кретина Милтона назначили исполняющим обязанности генерального директора вместо меня?

– Возможно, – проговорила она. – Но, честно говоря, по-моему, это лишь часть общей картины. Есть ведь еще фотографии «Общественности Сиэтла».

В животе словно возник ледяной ком, а уши внезапно заложило ватой.

«Они знают…»

Я стиснул зубы от злости. А может, чтобы они не стучали.

– Чертовски смешно. Неужели все настолько темные и отсталые, что решившие пообедать парни уже являются поводом для сплетен?

– Нет, все дело в сопоставлении. Произведенном впечатлении. Сперва появляются фотографии, а вскоре Милтона назначают исполняющим обязанности гендиректора. И вот возле кулера с водой начинаются разговоры, что ваш отец отдал пост Милтону именно из-за фотографий. – Она смотрела куда угодно, только не на меня. – Ходят слухи…

«Нет, я могу сделать лучше…»

– Папа не видел фотографий. Да и в любом случае, они бы роли не сыграли, – солгал я. – Они ничего не значат.

Сильвия кивнула.

– Конечно, сэр.

«Она не верит, что они ничего не значат, поскольку знает – это неправда».

Я насмешливо взглянул на нее.

– Можешь идти.

Сильвия вздрогнула, и я почувствовал себя полным придурком, но не смог найти в себе силы извиниться. Я ощущал себя голым. Выставленным напоказ. Меня охватила паранойя. Здесь задёавали вопросы об отце и обо мне. Если копнут поглубже, то узнают о Чисане и об унижении… Все выплывет наружу, и окружающие решат, что знают, каков я, прежде, чем я сам смогу это осознать. И освободиться от того, что сделала со мной Аляска.

– Они обо мне ни хрена не знают, – пробормотал я.

Чтобы доказать это, я не стал отвечать Максу, когда тот прислал сообщение, желая узнать, как дела. Я заставил себя выбросить его из головы, вместе с нашим свиданием и поцелуем, и сосредоточился на работе. Мне нужно вернуть фирму, спасти жизни и восстановить общины. Что может быть важнее?

Я повторял себе это, пока один день сменялся другим. И вот минула уже целая неделя, а я не сказал Максу ни слова.

Ни единого.

* * *

В пятницу утром Сильвии не было за столом. Я решил, что она устала от всей этой хрени и ушла. Но не успел я сесть, как она поспешно возникла в дверях.

– Началось, – проговорила она. – Включите Си-эн-эн.

Я открыл ноутбук и нашел сайт Си-эн-эн.

– Вот, – указала Сильвия, заглядывая мне через плечо. – Первый иск против «Марш Фарма» одобрен и будет рассматриваться местным судьей в Вирджинии.

Я просмотрел статью.

– Плохо.

Группа скорбящих матерей, потерявших детей из-за передозировки, объединилась с шерифом маленького городка и местным врачом, надеясь доказать, что дети их стали наркоманами не сами по себе. ОксиПро слишком распространился и обладал весьма сильным действием, а «Марш Фарма» небрежно относилась к практике выписывания лекарств.

«Их нужно привлечь к ответственности», – цитировались в статье слова одной из матерей. Ее сняли с фотографией умершей дочери в руках.

«Согласен на сто процентов».

Но я надеялся, что мне отведут больше времени. Всего два дня назад, опираясь на власть, что давал пост исполнительного директора, я отправил служебную записку начальнику лаборатории, требуя добавить в ОксиПро сдерживающий злоупотребление компонент и разработать более строгие рекомендации по его назначению. Еще одну я отправил в отдел маркетинга, приказав немедленно пересмотреть все методы распространения.

Третья улетела в финансовый отдел с распоряжением выделить больше средств на новые клинические испытания Орвейла. Препарат и в самом деле оказался чрезвычайно эффективен для пациентов с рассеянным склерозом. Более ранние испытания это доказали, да и отец проверил его действие на себе.

Мне хотелось сделать что-то такое, чем можно гордиться. Показать, что наша компания способна не только наживаться на несчастных, страдающих зависимостью к ОксиПро.

У Сильвии звякнул мобильник. Прочитав сообщение, она удивленно посмотрела на меня.

– Это от Милтона. Он хочет, чтобы вы немедленно поднялись наверх.

Я закрыл ноутбук.

– Даже не сомневаюсь.

Я поднялся на служебном лифте на один этаж. Раньше этот кабинет принадлежал отцу. И должен был стать моим. Как и во всех офисах руководства, здесь имелись окна от пола до потолка, только большего размера, раза в два. Я заметил шесть человек, что расселись на диване или развалились в мягких креслах. Они пили коньяк и смеялись. И выглядели вполне довольными собой. Словно что-то праздновали.

– А, Сайлас. Входите. Прошу, садитесь, – проговорил Милтон. – Выпить?

– Нет, спасибо, – отказался я, оставшись стоять в стороне.

– Вы же знакомы, – произнес Милтон. Он представил служащих из разных подразделений компании. Я не так долго проработал в компании, чтобы знать хоть кого-нибудь из них.

– Что за повод? – холодно спросил я, засунув руки в карманы брюк. – Еще нет и девяти утра.

– Конечно, мое повышение, – проговорил Милтон. – Акционеры с сочувствием относятся к состоянию здоровья вашего отца, но довольны назначением. Больше поставки – выше прибыль. – Он подтолкнул меня локтем, а потом уселся в роскошное кресло. – Все довольны.

Я рассеянно кивнул, не отрывая глаз от висящего на стене гигантского телевизора с плоским экраном. Он транслировал новости Си-эн-эн, но звук отключили. Под каким-то политическим интервью шла бегущая строка с другими новостями. Среди них фигурировал и иск против нашей фирмы.

– Ах, это, – пробормотал Милтон. – Несколько крестьян-голодранцев взялись за вилы и факелы. Как мило.

Сидящие мужчины громко рассмеялись. Я пристально посмотрел на них. Милтон поймал мой взгляд и уставился на меня в ответ. Ровно, бесстрастно. Как змея или акула.

– Оставьте нас, ребята, – проговорил он. – Нам с мистером Маршем нужно кое-что обсудить.

Мужчины допили остатки коньяка и вышли, похлопывая друг друга по спине.

Когда дверь закрылась, Милтон поджал губы.

– Вы были очень заняты на этой неделе, раздавая приказы здесь и там.

Я ткнул пальцем в телевизор.

– Это не мило. Это массовая болезнь. И породили ее мы.

Он сложил пальцы домиком.

– И вы считаете, что лучший способ послужить компании – это состряпать кучу служебных записок, что оставят за собой черно-белый бумажный след в признании нашей вины?

– Я не идиот. Это упреждающие меры, – парировал я. – Данные уже есть. Скорее всего, уже слишком поздно. В любом случае. Этот судебный процесс? Всего лишь один из многих.

– Согласен, – произнес Милтон. – Но я уже говорил с главным юрисконсультом. Он полагает, что истцам недостает юридической силы, помимо сантиментов и перекладывания вины. Мы можем подавить любой судебный процесс. Учитывая наши безграничные средства, будем просто тянуть время. Тем не менее, из ваших действий следует, будто мы совершили опрометчивый шаг. А мы, разумеется, ничего подобного не делали.

– Многие разрушенные семьи позволят себе с этим не согласиться.

Он фыркнул.

– А разве мы виноваты, что кучка слабовольных людей начала злоупотреблять выпускаемыми нами таблетками? Мы создаем самые лучшие лекарства для пациентов с сильной болью. Вот и все.

– Кровавые деньги, – проговорил я. – Мы должны их вернуть. Не стоит бороться. Нужно договориться…

– Договориться? Ха! Прийти к соглашению – значит, признать свою вину, – произнес он. – Нет, наша линия поведения – это преследовать нарушителей, точнее, преступников, всеми доступными способами. Проблема в них. Не в нас. – Милтон поставил свой бокал и склонил голову набок. – И в вас, Сайлас. Вы становитесь проблемой.

Я попытался что-то сказать, но он прервал меня:

– Я знаю, что вам нужна эта компания. Чтоб «сохранить ее в семье». Или, может, все дело в многомиллиардной зарплате, что сопутствует должности генерального директора. Но я начинаю подозревать, что вы хотите поделиться богатством с кучкой выродков, не способных себя контролировать. Вам не достанется компания. На три года она моя. А за это время многое может случиться. Кстати, как поживает Фейт?

Я скрестил руки на груди.

– Она в полном порядке.

– М-м-м… Должно быть, вы волнуетесь из-за свадьбы. А ведь еще не было официальной помолвки. Я внимательно просмотрел все страницы «Общественности Сиэтла». Там нет ничего о вас с мисс Бенсон. Напротив, мне попалась любопытная статейка о некоем юном джентльмене. Кажется, вам было вполне… уютно друг с другом.

Я так сильно стиснул челюсти, что не мог выдавить ни слова.

– По-моему, вы слишком усердно работаете. Целыми днями торчите в офисе. Даже нет времени спланировать вечеринку по случаю помолвки. – Он сел и уперся локтями в колени. – Вы возьмете отпуск. С сегодняшнего дня.

Я стиснул зубы.

– В этом нет необходимости.

– А я думаю, что есть, – голос Милтона стал низким и зловещим. – Не спорьте со мной, Сайлас. Я давно дружу с вашим отцом. И знаю предостаточно о злополучном времени, проведенном на Аляске. И о вашей болезни.

Сердце бешено забилось в груди, кровь в жилах заледенела. Взглянув на выражение моего лица, Милтон самодовольно ухмыльнулся.

– Уходите, Сайлас. Мне бы не хотелось сообщать Эдварду, что вы вновь взялись за старое.

* * *

– Ну что? – спросила Сильвия, когда я вернулся. – Как все прошло?

– Я в отпуске, – проговорил я, снимая пиджак со спинки стула.

– В отпуске? Надолго?

Я пожал плечами и взял чемоданчик.

– Не знаю. Может, это и к лучшему. В любом случае, я мало что могу сделать. Милтон просто будет оспаривать все мои распоряжения. И отменит любые решения, что я приму касательно судебного процесса.

– Вы сдаетесь?

– А что мне еще остается? Он исполняет обязанности гендиректора.

– Поговорить с мистером Маршем.

Я хрипло рассмеялся.

– Ты что, не знаешь мистера Марша? И, кстати, я уже пытался. Его не волнуют жертвы.

– А если показать ему юридические и финансовые риски? Я могу собрать воедино данные о распространении и численности населения.

– Не знаю. Может быть, – поразмыслив, проговорил я. – С таблицами и диаграммами. Ему нужно наглядно понять, насколько все хреново. Стоит попробовать.

– Ладно. Я соберу все данные и создам мини-презентацию. Завтра утром будет готово.

– Завтра суббота.

Она удивленно подняла брови.

– А это может подождать?

Я мрачно улыбнулся.

– Нет. Не может.

* * *

Вернувшись домой, я сменил костюм на пижамные штаны и футболку. Блестящее черное пианино «Стейнвей» доставили несколько дней назад. Но оно пока стояло нетронутым в углу квартиры. Мне еще предстояло его испытать. Я до сих пор не знал, зачем его купил.

«Из-за Макса. Он возвращает тебя к жизни».

Я сел на скамейку и положил пальцы на клавиши, но ничего не получилось.

«Опять же, кретин, из-за Макса. Ты проигнорировал его, и теперь в тебе нет музыки».

– Это какая-то пустячная романтическая чушь, – проговорил я пустой квартире, но слова не возымели эффекта. Правда заключалась в том, что мне хотелось услышать его голос больше, чем что-либо на этой чертовой планете.

Но я все испортил. И теперь боялся.

Воспоминания о нашем последнем разговоре, касаниях и поцелуях… Казалось, они притаились на грани сознания, вот-вот готовые наброситься. Поэтому я поступил так, как на моем месте, полагаю, повел бы себя любой американец из плоти и крови. Не обращая внимания на чувства, я включил на огромном плоском экране «Большого Лебовски», насыпал миску хлопьев с холодным молоком и завалился на диван.

Как оказалось, для человека, обычно проводящего за работой по шестьдесят часов в неделю, мне отлично удавалось безделье. Я валялся на диване, пока день не сменили сумерки. После «Лебовски» я посмотрел два фильма «Форсаж» и собирался начать третий, когда на телефоне пискнуло сообщение от Макса.

Не звони и ничего не объясняй. Просто, черт возьми, скажи, что ты в порядке. И я больше не буду писать.

Я выключил телевизор и потер лицо руками. Я хотел написать, что со мной все в порядке, но большие пальцы решили иначе.

Приезжай.

Какое-то время я просто смотрел на то, что написал. Но мне вовсе не хотелось брать свои слова обратно. Он ответил быстро и сердито:

Какого хрена ты надо мной издеваешься?

Черт. Я набрал его номер.

– Сай…

– Приезжай.

– Зачем? С тобой все в порядке? Скажи мне хоть это.

– Со мной все хорошо. И я вел себя по-свински. Нужно было написать тебе или позвонить…

– Да, так обычно и делают взрослые.

Я раздраженно заворчал.

– Я ведь прошу прощения. Стоило с тобой поговорить. Ты это заслужил и… Боже, просто приезжай. Пожалуйста.

Молчание.

– Фейт там? Потому что я ни хрена не знаю, как обстоят дела. Или что еще происходило с тобой в прошлом… да вообще ничего не знаю.

– Точно, – согласился я. – Нам нужно поговорить. Мне нужно. Я хочу рассказать тебе все, но Макс… Слишком много всего.

– Ладно, – проговорил он, понизив голос.

– Тебе многое предстоит услышать, а мне придется столько всего рассказать.

– Понимаю, – произнес он, и эти четыре слога просто переполняла забота.

А еще я осознал, что Макс примет все, как есть. Не важно, насколько мерзким, грубым или жестоким окажется мой рассказ, он не оттолкнет меня. Не оставит разбираться со всем в одиночку.

– Но, Сай, – вдруг проговорил он. – До того, как у нас с тобой что-то случится, мне нужно знать о вас с Фейт. Не хочу вставать между вами.

– И не встанешь. Между нами ничего нет. Была лишь деловая сделка, ничего больше.

– Была? Вы не помолвлены?

– Больше нет. С той самой ночи, когда я пьяным спал у тебя в комнате. Она поняла, что между нами что-то происходит, и это положило конец сделке. На следующее утро она уехала.

– Это она отправила меня за тобой, – признался Макс. – Еще один вопрос.

– Хочешь знать, спал ли я с ней?

– Нет, хочу понять, что ты к ней чувствуешь. В данный момент.

– Мы друзья. Вот и все. А поскольку я не верю, что тебя не волнует сексуальная сторона отношений, отвечу: нет. Я никогда с ней не спал. – Я сделал глубокий вдох. – Меня не привлекают женщины. – Выдох. – Черт возьми. Я никогда прежде не говорил этого вслух. И почти жду, что из шкафа выскочит тренер Браун с палкой в руке и начнет на меня орать.

– Кто такой тренер Браун?

Я потер лицо руками.

– Боже, Максимилиан, прислать за тобой машину? Вертолет? Что еще нужно? Я расскажу тебе все, когда приедешь.

– Ладно, ладно, – смеясь, проговорил он, и следующие его слова заставили глупое сердце забиться чаще. – Уже еду.

ГЛАВА 18

Сайлас

Макс приехал через сорок пять минут. Открыв дверь, я увидел его в обычном наряде – джинсы, куртка, ботинки. Мне тут же захотелось притянуть Макса к себе и прижаться губами к его губам, но я героически сдержался.

– В этом доме столько охраны, – проговорил он. – Удивительно, что меня пропустили без досмотра с раздеванием.

Он скинул куртку и остался в простой белой футболке. Учитывая, как тесно она обтянула тело Макса, подчеркивая контуры мышц, лучше бы он пришел без одежды.

«Черт возьми, Макс, не стоит про обыск с раздеванием».

Вешая куртку в шкаф в прихожей, я закашлялся, пытаясь подавить неуместные мысли.

– Чувствуй себя как дома. Хочешь чего-нибудь поесть? Выпить?

– Может, позже, – пробормотал он, бродя по квартире, засунув руки в передние карманы джинсов. – Прилично места. – При виде пианино он тихонько присвистнул. – Кажется, ты говорил, что играл только для Эдди. – Он одарил меня фирменным взглядом всезнайки Макса Кауфмана. – Выглядит новым.

– Да, оно новое, – подтвердил я. – Не знаю, зачем купил. Просто захотелось.

– Да все понятно. Я тоже обычно спонтанно покупаю пианино. А порой, если есть настроение, прихватываю и «БМВ».

– Не стыди меня богатством, Кауфман, – ухмыльнулся он. – Все совсем не так.

Я сел на диван, наблюдая, как Макс подошел к панорамным окнам от стены до стены. Внизу лежал Сиэтл, постепенно погружавшийся в янтарные сумерки.

– Неплохой вид, Марш. Очень даже приличный. – Он повернулся. На губах его играла улыбка, отражавшаяся в глубоких карих глазах. Одна из тех, что я так любил. – Ну и как ты поживаешь?

Я нахмурился.

– А разве ты не злишься, что я всю неделю играл в молчанку?

– Было дело. Если честно, я чуток обиделся. Но больше волновался. Пришлось подслушать разговор Сезара. Так я хоть узнал, что ты работал в офисе «Марш Фарма», а не напивался до беспамятства.

– Я выбросил из дома всю выпивку. И перестал принимать холодный душ.

– И какой в нем смысл?

– Просто… – я покачал головой. – Все это чертовски унизительно.

Макс прошел через гостиную и сел в кожаное кресло напротив меня.

– Все уже случилось, Сай.

Каким-то образом простота этих слов помогла ослабить сдерживающий меня стыд.

– Так что же мне делать? Просто начать говорить? Просто… выплеснуть всю эту гадость тебе на колени?

– Да, – проговорил он. – Если ты готов.

– А если нет?

Он пожал плечами.

– Тогда мы закажем еду навынос и будем смотреть, как «Маринерс» не выиграют чемпионат по бейсболу. В очередной раз.

– Вообще-то, меня это устроит.

Макс ждал.

Я вздохнул.

– Не знаю, с чего начать.

– Холодный душ? – мягко спросил он. – Он означает что-то не совсем обычное?

– Ты не так уж далек от истины. Вероятно, Эдди, говорил тебе, что мы жили в городе-призраке. Никакого водопровода, лишь озеро неподалеку. Нас частенько заставляли окунаться в него голышом. А ведь мы находились на Аляске, сперва поздней осенью, потом зимой. И температура воды была лишь на несколько градусов выше нуля.

Макс откинулся на спинку кресла.

– Какого черта вас заставляли это делать?

– Иногда в наказание. Порой – как способ обуздать наши «неестественные» желания. А за пределами Аляски тренер Браун, самый главный засранец-мудак, учил нас использовать для этих целей холодный душ.

Макс уставился на меня.

– Что?

– Хреново звучит, верно? – Я мрачно улыбнулся. – Уже испугался?

– Не дождешься. – Он не улыбался. – Я никуда не уйду, Сай.

Я на мгновение закрыл глаза. Переполнявшие чувства окатили согревающей волной, разлив в груди приятное тепло, и глаза зажгло от непролитых слез. Я глубоко вздохнул и начал с самого начала.

Я рассказал ему, как смерть мамы изменила отца, пробудив в нем самое худшее. Он всегда отличался какой-то нетерпимостью ко всем: к остальным женщинам, кроме мамы, к беднякам, к людям с другим цветом кожи. Он считал, что стать геем – осознанный выбор; пощечина самой природе и угроза наследию семьи. Еще до того, как я достиг половой зрелости, стало совершенно ясно, что выходящие за рамки дружбы отношения с мужским полом неприемлемы. И когда оказалось, что мне все же нравятся мальчики, подростковые годы наполнились смятением и страхом.

Я объяснил, что Эдди получил имя отца вместе с прилагавшимся к нему ореолом власти. Но поставленный диагноз сломил папу. И он переложил всю тяжесть семейного бизнеса и наследия на меня.

Я рассказал Максу о Бенингтонской школе-интернате и придуманных подружках, о которых привык говорить. На самом же деле я напивался на вечеринках и при любой возможности крутил шашни с парнями в темных коридорах или на пустых парковках. Мы занимались всем, кроме секса, потому что это казалось уже чересчур.

– Я думал, если не будет серьезных отношений, даже если отец узнает, то не посчитает все это чем-то скандальным.

– И он узнал, – проговорил Макс.

Я кивнул.

– Я мысленно казнил себя за то, что он подумает. Я находился от него на расстоянии в полторы тысячи миль, но все еще жил по его правилам. Поэтому много пил. Чтобы позволить себе замутить с парнями, а после прикрыть стыд. Но выпивка сделала меня беспечным.

Макс откинулся на спинку кресла, словно собираясь с духом.

– Мои оценки начали падать, и я стал пить еще больше. В Бенингтоне учились лишь выходцы из богатых семей, но наши деньги стояли особняком. Один из тех парней, с кем я обычно развлекался, рассказал сестре, что обменялся минетом с Сайласом Маршем. Она сообщила об этом отцу, который, как оказалось, состоял в комитете по федеральному регулированию и работал с «Марш Фарма». Он играл в гольф вместе с моим отцом и как бы мимоходом предупредил: если я еще раз подойду к его сыну, он вызовет полицию.

– Вот дерьмо, – проговорил Макс.

– Отец велел немедленно возвращаться домой, – сказал я. – Месяц спустя я познакомился с тренером Брауном. Еще через две недели оказался на Аляске.

Макс кивнул, плотно сжав губы.

– Ладно.

– Полгода, – проговорил я. – В самый разгар зимы, когда почти нечего есть. Нас заставляли ставить силки на белок и кроликов или ловить рыбу в проруби. Холод стал нашим постоянным спутником. Боже, да я почти забыл, что такое тепло.

В горле пересохло, и я с трудом сглотнул. Я никогда никому не рассказывал то, что собирался сейчас сказать. Ни разу за семь лет.

– Нас заставляли смотреть фильмы о парнях… чтобы понять, возбудимся ли мы, а потом применяли электрошок. Они называли это усилением отрицания. Чтобы «исправить» в нас то, что в какой-то момент «сломалось».

– Подожди, постой… Эти засранцы применяли электрошок? – Голос Макса дрогнул, и он прикрыл рот рукой.

– Боже, Макс, не плачь, черт возьми, или я никогда не закончу.

Он покачал головой. Сквозь навернувшиеся на глаза слезы пылала злость, – точнее, ярость.

– Продолжай, – процедил он, стиснув зубы.

И я рассказывал дальше. Об избиениях, оскорблениях и принудительных ночных походах через лес с тренером и наставниками, которые все время кричали, какие же мы ничтожные.

– Зачем? – внезапно спросил Макс, буквально дрожа от гнева. – Для чего походы?

– Под воздействием холода, усталости и недомогания наставления глубже западают в душу. В нашем случае всего этого хватало с избытком. В полубреду. На грани переохлаждения. Больше всего это напоминало сон. И в него просачивались все ужасы, о которых нам рассказывали. Обессиленные, подавленные, мы мечтали только о том, чтобы все закончилось, уже не заботясь о собственном «я». Не сомневаясь, что намного проще следовать предложенному ими пути, чем продолжать борьбу. К тому же многие из нас и не хотели бороться. Нам обещали… – У меня словно ком встал в горле. – Если мы изменимся, то нас будут любить. И мы сможем поехать домой.

Закрыв глаза, Макс снова покачал головой.

– Боже, Сай…

– Вот чем они нас брали, – проговорил я. Черт побери, у меня дрожали руки, а в груди поселилась какая-то тяжесть. – Всех семерых… в Чисану отправили родные. Не знаю, кто уж где раздобыл программу Брауна. Но записали нас всех добровольно. Никто не приставлял пистолет к головам родственничков. Они хотели, чтобы мы прошли через подобные муки. Там, посреди гребаной стужи… – Я стиснул зубы, но это не помогло сдержать навернувшиеся слезы. – Один мальчик… Тоби. Боже, кажется, ему было всего тринадцать. Он плакал каждую ночь. И чуть не умер. Мы все заболели… потому что родные отправили нас туда.

Макс молча поднялся с кресла и сел рядом со мной. Он обнял меня левой рукой, а правой сжал мою ладонь. Я крепко вцепился в него. Макс. Мой чертов якорь. Несмотря на то, что буря, годами бушевавшая где-то внутри меня, наконец-то стихла.

– А что, черт возьми, нам еще оставалось думать? – спросил я. Слезы текли, не переставая. – Что Браун, вероятно, прав. Зачем бы тогда родители пихнули нас в это дерьмо, если бы не думали, что все для нашего же блага?

Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. На меня нахлынула гнусность всего произошедшего, поднялась во мне и, наконец, вырвалась наружу потоком слез, уносящих терзавшую изнутри боль. Накатила, словно снежная буря. А Макс просто сидел рядом. Поддерживал меня, повторяя лишь:

– Я здесь. Рядом. С тобой.

Я плакал, как сопливый ребенок, пока не почувствовал, что меня вот-вот вывернет ему на колени, как я и предсказывал.

– Черт, не могу… остановиться, – всхлипывая, выдавил я.

– И не нужно, – проговорил Макс. – Не стоит. Просто отпусти то, что случилось.

Я думал, что никогда не смогу вычистить из себя Чисану. Но мало-помалу рыдания стихли. Казалось, будто меня вывернули наизнанку. Но мне полегчало. Рана вскрылась, и яд выплеснулся наружу.

– Пойдем, – проговорил Макс, помогая мне подняться. – Где в этом высотном дворце находится ванная?

Я указал подбородком в сторону коридора, и он повел меня в ванную для гостей. Открыл кран в раковине, и я плеснул в лицо водой.

– Боже, в каком я виде. Сплошные сопли…

– Тебе повезло, – произнес Макс. – Я же медбрат. Так что с соплями ты по адресу.

Я выдавил смешок и взглянул на себя в зеркало. Робот, монстр Франкенштейна, который всегда в нем отражался, исчез. То, что осталось, выглядело дерьмово. Налившиеся кровью опухшие глаза все еще блестели от слез. Но, черт побери, я был жив. Впервые за много лет я видел самого себя.

А рядом в отражении стоял Макс. Намочив мягкую салфетку, он потянулся ко мне, чтобы вытереть лицо. Я поймал его за руку и перевел взгляд с зеркала на него.

Во рту скопились тысячи слов. В основном что-то наподобие «спасибо», «я тебе всем обязан» и «прошу, останься со мной навсегда». Но я чувствовал себя опустошенным и боялся снова слететь с катушек.

Хотя рядом стоял Макс, так что слова были ни к чему.

– Пойдем, – проговорил он. – Не знаю, как ты, а я умираю с голоду.

Я показал Максу свой любимый китайский ресторанчик, заказав еду навынос, и мы включили бейсбольный матч. Макс сел на край дивана, а я растянулся на нем. Прижался спиной к груди, положил голову на плечо. А он обнял меня. Защищая. Мы жевали, смотрели телевизор и почти ничего не говорили. Я в жизни не чувствовал себя так комфортно. Будто бы вновь становился собой.

Игра закончилась. Остатки еды мы сложили в холодильник.

– Хочешь, чтобы я остался или убирался отсюда к чертовой матери? – спросил Макс. – Тебе пришлось нелегко, так что скажи, о чем думаешь.

– А что случится, если ты останешься?

– Ляжем спать, – проговорил Макс.

Я попытался придумать в ответ что-нибудь забавное, но слишком устал.

– И все?

– И все, Сай, – произнес он. – На сегодня и так достаточно. Не стоит торопиться. Тебе нужно время. И поспать. У тебя же глаза слипаются.

– Я хочу, чтобы ты остался.

Он улыбнулся.

– Тогда я останусь.

Я выделил Максу пижамные штаны на шнурке. Он надел их, оставшись при этом в белой футболке. И мы забрались на огромную кровать в главной спальне. Как и той ночью, мы лежали лицом к лицу, рядом друг с другом.

– Не знаю, что я творю, – устало сказал я. – Я не знаю, как это – быть с кем-то. Я сказал Фейт, что бесполый, но это ложь. Бесполым не приходится подавлять все свои гребаные желания и притворяться, что их не существует. Этому нас и учили в Чисане. Если не хотим трахать женщин, значит, вообще не трахаемся.

– Я поражен, что этих людей не арестовали за похищение и жестокое обращение… – Макс гневно нахмурил брови. – Под тем, что они творили, нет никакой научной основы. Мучая, нельзя никого изменить.

– Они весьма старались, – мрачно пробормотал я. – И теперь я не знаю, что будет дальше. Все это время я жил, словно пустое место. Робот. И не ведаю, как следует вести себя гею. Или… просто человеку.

– От тебя не требуется ничего особенного, – произнес Макс. – Только я не хочу в очередной раз мучиться целую неделю, не зная, все ли с тобой в порядке.

– Так не будет. Обещаю. Боже, как же я устал. – Я взглянул на него. Лицо Макса находилось так близко. – Мы уже лежали так прежде. И тогда я тоже был слишком измучен для чего бы то ни было.

– Точно. Хотя ты умудрился вмазать мне по морде.

– Нет.

– Как будто ты помнишь лучше меня. – Он ухмыльнулся. – Все в порядке. Я смогу это принять.

– Сможешь. Все, что я вывалил на тебя сегодня вечером… Как ты и обещал.

Макс стал предельно серьезен, во взгляде появилась мягкость. Он подпер голову рукой, опершись на локоть. И коснулся ладонью моего лица, провел большим пальцем по нижней губе.

– В прошлый раз ты был слишком пьян, чтобы целоваться, – проговорил он.

– Сейчас я не пьян.

– Нет. Спокойной ночи, Сай. – Он наклонился и поцеловал меня.

Мягко. Но я почувствовал, как щетина коснулась моих губ. Нежно. Я ощутил в нем мужскую силу. И хотел его. Всего целиком…

– Черт, не хотелось бы лишиться сознания, – пробормотал я.

– Мне тоже. Но, думаю, все происходит именно так, как и должно.

Макс снова поцеловал меня, а потом перевернул на спину. И обнял, прижимая к себе.

– Спи. Тот еще выдался денек.

– Верно. А ведь я даже не сказал тебе, что меня уволили.

– Как тебя могут уволить из собственной фирмы?

– Ну, не уволили… отправили в отпуск… – я покачал лежавшей на подушке головой. – Завтра. Я все тебе расскажу.

Через несколько минут я почувствовал, как Макс засыпает рядом со мной. Но, несмотря на гнетущую усталость, сон не шел.

– Макс.

– М-м-м…

– Что-то не так.

– По мне, так все в порядке, – пробормотал он.

Я повернулся и перекатил Макса на бок, так что он оказался лежащим спиной ко мне. Я обнял его и прижал к груди.

– Уже лучше, – проговорил я.

Мне нужно было за него держаться. Я не мог этого сказать, поэтому просто сделал. Черт возьми, казалось необходимым прижать его к себе и удержать, ведь нечто настолько хорошее не могло длиться долго. Или это всего лишь сон, и я проснусь в полуразрушенной хижине, обдуваемый порывами ледяного ветра…

* * *

Я проснулся посреди ночи, не дрожа от воображаемого холода, а окутанный настоящим теплом. Прижимаясь к Максу. В комнате было темно, лишь серебристый луч света косо падал из окна.

Мы с Максом даже почти не сменили положение. Или, может, я ему не позволил. Его голова лежала передо мной на подушке, а шея находилась в нескольких дюймах от моих губ. Я ощутил слабый запах одеколона, мыла и теплый аромат его кожи. Уткнувшись лицом ему в шею, я провел щетинистой щекой по коже. Мне хотелось вонзить зубы в плоть Макса. Поглотить его.

Он пошевелился, просыпаясь, и придвинулся ближе, прижимаясь ко мне. Потерся задницей о мою напрягшуюся плоть. Я выругался и почувствовал, как он хмыкнул.

– Не смешно, – прорычал я и прикусил его мышцу, выступающую между шеей и плечом, после ласково коснувшись места укуса языком.

Его дыхание со свистом вырвалось сквозь зубы. Он протянул руку и погладил меня по фланелевой ткани брюк.

– Хочешь?

– Да, – выдохнул я ему в шею и снова укусил. – Да, черт возьми.

Макс повернулся ко мне лицом, и мы начали целоваться с внезапно пробудившимся отчаянным голодом. Через какое-то время я затащил его на себя, стискивая бедра, пытаясь потереться возбужденной плотью о его естество сквозь ткань штанов. Он зарылся пальцами мне в волосы, другой рукой поглаживая тело, все настойчивей, быстрее, и я вновь упал на подушку.

– Черт, прошло слишком много времени. Как хорошо. Я совершенно…

– Бесполезен для меня? – Макс улыбнулся. – Тебе ничего не нужно делать. Я справлюсь. – Он уселся на меня, устроившись на бедрах, и стянул с себя футболку.

«Твою ж мать…»

В последний раз я развлекался с парнем в средней школе, еще подростком. Макс же был мужчиной, крепким и худощавым. В тусклом свете комнаты контуры его пресса рельефно вырисовывались на фоне теней. Безволосая грудь казалась чертовски совершенной. Я наслаждался этим зрелищем, потом перевел взгляд на округлые мышцы плеч, пробежался вниз по худощавым бицепсам и предплечьям. И почувствовал, что при виде него плоть моя затвердела еще сильнее, если такое вообще возможно. Тело мое внезапно напряглось.

Макс мгновенно это ощутил.

– Ты в порядке?

– Да, но… прошло столько времени.

– Знаю, – мягко проговорил он. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Мне уже хорошо, – признался я, чувствуя, как колотится сердце. – Но, боже, Макс, не останавливайся.

Он кивнул, встал надо мной на четвереньки и склонил голову, чтобы меня поцеловать. Поначалу мягко, затем глубже, легким касанием языка исследуя все уголки моего рта. Я знал, что он делает. Топит меня в ощущениях, заставляя отбросить все мысли. И это сработало.

Он припал губами к моей шее, прикусил мочку уха.

– Я не стану торопиться, – жарко прошептал он мне на ухо.

Я не ответил, но он об этом и не просил. Он собирался показать, что я смогу справиться, без лишних слов и уговоров, и это понимание сожгло во мне все оставшиеся сомнения.

Он проложил по моей шее дорожку из поцелуев, и я втянул воздух сквозь зубы.

– Богом клянусь, Максимилиан, если ты не перестанешь маяться дурью и что-нибудь не сделаешь…

Он легонько рассмеялся, а затем – вот ублюдок – медленно приподнял мою футболку и скользнул языком по рельефным мышцам живота. Стиснув зубы, я уперся пятками в простыню. Часть меня все еще боролась с тем, насколько же хорошо мне было. Он все ниже спускался по моему телу, раздражающе медленно, и его губы оставляли за собой пламенеющий след. Он стянул с моих бедер штаны и трусы, освобождая член, твердый, словно сталь. Сердце бешено колотилось в груди, когда он в первый раз прикоснулся ко мне, неторопливо поглаживая, обхватил рукой.

– Боже, Сай, – то ли простонал, то ли прорычал он. – Ты чертовски прекрасен.

И он благоговейно провел языком от основания члена до самого кончика.

– Вот черт…

Он снова проделал то же самое. Потом чуть двинул рукой, сжимая и отпуская. И в тот миг, когда я думал, что сойду с ума, он целиком взял меня в рот. Казалось, только этого тепла мне и хотелось со времен Аляски. Нам твердили, что все это неправильно. И все же ничто в жизни не казалось мне настолько верным.

Пользуясь сразу и руками, и ртом, сжимая, посасывая, Макс подводил меня все ближе и ближе к самому настоящему забвению.

Я втянул воздух через нос. Вцепился рукой ему в волосы, сжав их в кулак.

– Макс, – процедил я сквозь зубы. – Я вот-вот кончу.

Я его предупредил, но Макс не обратил на мои слова внимания. Даже наоборот, они подстегнули его. И, словно бы точно подстроившись ко мне, он ясно понял, когда взять меня полностью, глубоко, настолько, что я почти коснулся его глотки. И в этот миг я кончил сильнее, чем когда-либо в жизни.

– Мать твою, – задыхаясь, пробормотал я, сотрясаемый бьющимся во мне оргазмом.

Макс снова оседлал мои бедра, вновь и вновь поглаживая мышцы на животе. На лице его сияла улыбка Чеширского кота.

– Тебе было хорошо? – спросил он. – Потому что ты заслужил нечто хорошее.

«Тебя, Макс. Ты и есть хорошее».

– Иди сюда, – прорычал я.

Он снова навис надо мной, и я грубо стянул его штаны, как раз настолько, чтобы добраться до твердой возбужденной плоти, которая в моей руке казалась просто огромной. Я поцеловал его, пробуя на языке остатки себя. И впился в его рот, словно чертов безумец, все быстрее и быстрее поглаживая его член.

– Сайлас… – прошептал он мне в губы. Мы целовались отчаянно и грубо, сплетаясь языками, прикусывая друг друга. – Я уже близко.

– На меня, – прошептал я, едва веря в то, что говорю. – Хочу, чтобы ты кончил на меня.

– Боже, Сай… – пробормотал он и вцепился в простыни по обе стороны от меня.

Я резко взметнул руку вверх и схватил его за волосы, удерживая в поцелуе, пока его пронзали волны оргазма. Он кончал горячими струями, что падали мне на грудь и живот.

Макс застонал. Я поглотил его стон, а затем разжал руку. Он рухнул рядом со мной. Мы лежали бок о бок в темноте, и в тишине ночи слышалось лишь наше учащенное дыхание.

Через несколько минут Макс заставил себя встать и пошел в ванную.

После оргазма я впал в какое-то оцепенение. Я услышал звук льющейся воды, а затем он вернулся с теплой салфеткой и вытер мне грудь и живот.

– Ты бойскаут.

Он сдержанно взглянул на меня.

– Не совсем.

Когда он закончил, то забрался в постель, прямо в мои объятия. Мы сплелись так, что трудно было сказать, кто кого держит.

– С тобой пока все хорошо? – спросил он.

– Нет, – пробормотал я с усталым смешком. – Я где-то далеко за пределами «хорошо».

Макс находился рядом, и поэтому холод не мог меня коснуться.

ГЛАВА 19

Макс

Я моргнул, просыпаясь. Серебристый свет приближающегося рассвета сочился сквозь окна незнакомой комнаты. Рядом со мной шевельнулся Сайлас, и воспоминания о прошлой ночи нахлынули на меня стремительным потоком. Каждый поцелуй, каждый стон; его вкус на языке, звуки, что он издавал, сотрясаемый оргазмом, жар и сила его тела…

Я почувствовал, что и мое тело тоже начало просыпаться, но я глубоко вдохнул, чтобы остудить разгоряченную кровь.

«Успокойся. Дай ему поспать».

Сайлас лежал на боку, повернувшись ко мне, прекрасное лицо казалось спокойным. Ни следа той боли, что терзала его, когда он рассказывал о жутком времени, проведенном на Аляске. Она его измотала, и сердце мое ныло вместе с ним.

«Потому что я влюбляюсь».

Во тьме ночи я отдал ему всего себя – сердце, тело и душу. И собственные обещания уберечься от боли разлетелись в клочья от жадных прикосновений и ненасытных поцелуев. Замолчали, сметенные неутолимой жаждой его тела и потребностью одинокого сердца быть с парнем. Только с Сайласом, ни с кем другим. Я поступил безрассудно, не думая о том, что может случиться в суровом утреннем свете.

И вот утро пришло.

Моя подруга Дарлин была бесстрашна. Ее жизненный принцип сводился к тому, что лучше быть безумно счастливой, пусть и недолго, чем вообще ничего не чувствовать. Хотелось бы мне, чтобы она оказалась здесь и посоветовала, как поступить.

И тут я мысленно услышал ее голос. Словно посланный с небес.

«Будь счастлив, Макс. Хватай его обеими руками и беги со всех ног. Для этого мы и здесь».

Улыбка тронула губы, и я снова повернулся к Сайласу. Когда прыгаешь со скалы, полет кажется потрясающим, но падение может разбить тебя на тысячу осколков. Стоит ли оно того?

Он открыл голубые глаза, прядь светлых золотых волос упала на лоб.

«Сайлас Марш того стоит».

Такой парень, как он, появлялся раз в миллион лет. И кто знает? Возможно, все не сведется к полному уничтожению. Мы могли бы обрести счастье. Вцепиться друг в друга и со всех ног броситься прочь.

– Чего ухмыляешься? – сонно пробормотал Сайлас.

– Из-за тебя.

На лице его появилась улыбка, но тут же растаяла, когда он вспомнил прошлую ночь. О том, как он раскрылся передо мной, обнажив все, что находилось внутри. Он медленно приходил в себя. Сейчас он нуждался лишь в легких прикосновениях и дурацких шутках, которые смог бы вынести.

– Я думал о том, что ты привыкаешь к жизни гея. Получаешь большое удовольствие, да и технические навыки в полном порядке. Я же с нетерпением жду, что будет дальше. – Я похлопал его по плечу. – Так держать.

Он фыркнул от смеха, хотя улыбка его казалась почти смущенной.

– Как скажешь.

– Я проголодался, а в холодильнике есть чоу-мейн. Хочешь?

– Хочу.

* * *

На кухне, прислонившись к мраморной столешнице, мы пили воду из бутылок и ели палочками холодную лапшу. Я дразнился, что Сайлас уронил больше, чем съел. А он рассказал мне о первом иске против «Марш Фарма» и о том, как Стивен Милтон выгнал его из офиса.

– Он шантажирует меня, – проговорил он. – Теми дурацкими фотографиями из «Общественности Сиэтла». Если я не отступлюсь, он пригрозил показать их папе.

Я зацепил еще лапши.

– Настолько ли страшно, если он их увидит?

Сайлас бросил на меня острый взгляд.

– Часть меня больше всего на свете хотела бы заявиться в комнату отца и сказать, что его жуткое лечение не сработало. Или мы могли бы отсосать друг у друга у него на глазах и завязать с этим.

– Умно.

– Но если я так сделаю, он выбросит меня из компании. Отдалит от Эдди. А этого я не могу допустить.

Я кивнул, хотя и не совсем верил, что в ближайшее время он сможет заявиться с этим к отцу. Сайлас был силен. Он прошел сквозь кошмар и смог выбраться с другой стороны. Но посттравматический стресс не лечился волшебным образом с помощью слез и минетов. Прошлым вечером, пытаясь вернуть себя, он проделал долгий путь, и я чертовски им гордился. Но здесь, в кухне, без посторонних глаз, мы находились в безопасности. Сайласу ничего не грозило. Однако поместье Маршей наполняли плохие воспоминания, которые набросятся на него, стоит только переступить порог.

«А может, и нет. Попытайся хоть раз не быть пессимистом».

– Ты мог бы подать прошение об опеке над Эдди, – проговорил я. – Думаю, ты и так знаешь, что найдется достаточно доказательств словесного и эмоционального насилия, способных повлиять на судью.

– Найдется, – мрачно ответил он. – Думаю, отец станет сопротивляться лишь назло мне.

– Итак, допустим, что Эдди живет где-то в безопасном счастливом месте. Какого черта тебе нужна компания? Дело ведь не в деньгах?

– Мне плевать на деньги.

– Тогда почему бы просто не уйти?

Сайлас какое-то время жевал, ковыряясь в коробке с лапшой. Размышлял. Наконец, он поставил лапшу на стойку.

– Ты когда-нибудь слышал о загадочном доме Винчестера?

– Что-то смутно знакомое.

– Это особняк в Северной Калифорнии, неподалеку от Сан-Франциско. Его построили в 1800-х годах для вдовы парня, который изобрел винтовку Винчестер.

– Допустим.

– Когда Винчестер умер, его жена унаследовала чертову кучу денег от компании, производящей винтовки. Говорят, что медиум посоветовал ей переехать на запад и построить дом. Так она и сделала. Стройка продолжалась непрерывно. Десятилетиями. За сорок лет строительство не прекращалось дольше чем на месяц.

Я поднес к губам бутылку с водой.

– Большой дом.

– Огромный. Но многие добавки и пристройки не имеют смысла. Есть лестницы, которые никуда не ведут, и двери, что открываются в кирпичные стены вместо комнат. Сейчас это ловушка для туристов, но для той женщины дом олицетворял вину. Она думала, что ее преследуют призраки всех, кто когда-либо погиб от винтовки Винчестера. И поэтому продолжала строить дом, чтобы их успокоить. Или, может, сбить с толку. Речь о том, что ее невероятное богатство было куплено и оплачено трагедией. И она это знала.

Я отставил бутылку с водой.

– Сайлас, нет. Данные, что ты мне показывал? Нельзя брать все на себя. Слишком много. И ты в этом не виноват.

– Быть виноватым и брать на себя ответственность – не одно и то же.

– Точно, – проговорил я и не смог сдержать улыбку. – Но все равно это слишком много.

– Знаю, – согласился Сайлас. – Но я просто сойду с ума, если стану думать обо всех, кто умер, чтобы я мог жить, как сейчас. Владея яхтами, автомобилями и частным самолетом, который может доставить меня в любой из шести домов по всему миру. Одна наша семья тратит больше средств, чем целые деревни в некоторых странах. Слишком много. И как бы красиво все это ни выглядело, повсюду пятна крови. Вот что я вижу. Люди страдают так же, как мучился я. – Он сделал жест рукой, словно обводя пентхаус. – Вот только они не приходят домой к подобной роскоши. Сотни из них вообще никогда не вернулись.

Восхищение Сайласом нахлынуло на меня так резко и быстро, что я впился в его губы прежде, чем осознал, что делаю. Обхватив рукой затылок, я настойчиво целовал его, чувствуя соленый привкус чоу-мейна и остроту соуса чили.

Сайлас ответил на поцелуй, и в его стоне послышалось облегчение. Потом он схватил меня за футболку и оттолкнул.

– Максимилиан, я сдерживаюсь с великим трудом, – пробормотал он и притянул меня ближе. – Но у меня еще куча дел. Я не могу провести все утро…

– Привыкая? – Я схватил его за бедра и прижался к нему, вставляя слова между поцелуями. – Тебя же уволили…

– Отправили в отпуск.

– Значит, ты в отпуске. Чем же еще помимо этого заниматься сегодня утром?

Словно в ответ на мой вопрос, в дверь позвонили. Сайлас отпрянул от меня так быстро, что я решил, будто его ударило током. Тело его напряглось, как у солдата, вставшего по стойке «смирно», и я отступил назад. Щеки пылали.

– Это моя помощница, – пробормотал он. – Кое-что мне привезла. Не думал, что она придет так рано… – Он неподвижно замер, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Ладно, – проговорил я. – Пойду оденусь.

Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять – Сайлас дождался, пока я не скроюсь из виду, прежде чем открыть дверь.

* * *

Натянув джинсы и ботинки, я прислушался, чтобы понять, когда уйдет помощница Сайласа. Потом вернулся в гостиную. На стеклянном кофейном столике лежала папка с документами. Сайлас изучал таблицы и диаграммы.

Когда я вошел, он поднял на меня взгляд.

– Привет.

– Привет. Я пойду. Вчера вечером прилетели брат с сестрой. Мы хотели пообедать.

В глазах его мелькнуло удивление.

– Постой… что? Это же здорово, правда?

Я пожал плечами.

– Посмотрим.

– Большое событие, а я и не знал. Потому что не звонил тебе целую неделю, а потом просто запутался… – Он поднялся на ноги и обнял меня. – Прости, – пробормотал он, уткнувшись мне в шею.

– Все в порядке.

– И чуть раньше, когда пришла Сильвия. Во мне… укоренилась привычка. Прятаться. Притворяться. Я доверяю Сильвии, но она из фирмы.

Я отстранился. Внутри, словно ком, засело ненавистное ощущение. Беспокойная смесь эгоизма и вполне оправданной боли.

– Честно говоря, я совсем не обрадовался, – проговорил я. – Ненавижу прятаться. Я решил для себя, что хватит. И не осознал реальность нашей… ситуации. – «Какой бы она ни была». – Но я постараюсь не быть Тем Другим Парнем, – добавил я.

– Есть еще и Другой Парень?

– Тот, кто становится прилипчивым и зависимым после первого же кувыркания в постели. Но дело не в этом.

Сайлас не улыбнулся.

– Я не хочу быть Тем Засранцем, из-за которого тебе паршиво. Но Макс… – он покачал головой. – Как я уже сказал, не знаю, какого хрена я творю. – Он коснулся пальцами моей щеки. – Просто дай мне немного времени, ладно?

– Конечно. – Я мягко поцеловал его. – Поговорим позже.

– Удачно пообедать, – пожелал он. – Напиши, если будет плохо. Или… по любому поводу.

– Ты тоже.

Я схватил куртку и ушел. Во мне вновь бурлила беспокойная смесь эмоций. Эйфория от того, что случилось прошлой ночью; я еще ощущал на коже запах Сайласа. И в то же время тихий голосок вопрошал – если я напишу ему, сколько времени пройдет, прежде чем он ответит.

Я почти видел, как Дарлин снова качает головой.

«Дай ему шанс, Макс. Не позволяй старым обидам тебя отпугнуть».

Улыбка тронула губы при мысли, что моя лучшая подруга – пусть даже в виде звучащего в голове воображаемого голоса – намного храбрее меня.

* * *

На двенадцать часов брат с сестрой заказали столик в роскошном итальянском ресторане с видом на озеро Юнион. Там даже подавали пасту собственного приготовления.

Я мог беспечно обсуждать с Сайласом, насколько важной – или нет – окажется эта встреча. Но в тот миг, как я увидел поджидавших меня брата с сестрой, что-то внутри треснуло, и меня затопил поток боли, сожаления и любви.

Заметив меня, оба встали, и в карих глазах Рэйчел блеснули слезы. Такой я ее и помнил – высокой и худой, с большими глазами и широким ртом. Она надела черные джинсы и темно-коричневый свитер с высоким воротником, почти такого же оттенка, как подстриженные до плеч волосы.

У Морриса появился небольшой животик, но лицо оставалось гладким, без морщин, почти мальчишеским. Его волосы – светлее, чем у нас с Рэйчел – казались встрепанными, а рубашка слегка помялась, как будто он только что проснулся.

«Он ничуть не изменился», – подумал я, внезапно ощутив тоску по прошлым временам. Если бы президент пригласил брата в Белый дом, Моррис появился бы слегка взъерошенным, моргая, словно крот, только что вылезший из-под земли.

Разница в возрасте между мной и братом с сестрой была настолько велика, что, казалось, будто мы относимся к совершенно разным ветвям семейного древа.

– Макс, – Рэйчел обняла меня, и я почувствовал запах ее духов, лака для волос… все незнакомое. Она подняла руки, словно хотела коснуться моего лица, но потом отступила. – Вид просто потрясающий. Ты так вырос.

Моррис сердечно пожал мне руку.

– Отлично выглядишь, братишка.

– Вы тоже прекрасно выглядите, – проговорил я, когда мы заняли свои места. Мы с Моррисом устроились по бокам кабинки, Рэйчел – посередине. – Я ждал вас только на следующей неделе.

Моррис указал большим пальцем в сторону сестры.

– Ее идея.

Рэйчел быстро взглянула на него.

– А Мо сразу же согласился. Потому что мы почувствовали, что не можем больше ждать ни дня.

«Нечистая совесть не смогла ждать…»

Я отбросил злую мысль.

– Я рад. Здорово вас увидеть.

Мы принялись болтать на отвлеченные темы вроде работы. Рэйчел назначили редактором журнала в Роли[23] – что-то вроде «Город и деревня». Мо управлял отделением банка в Манхэттене, хотя выглядел так, будто не смог бы справиться и с командой Малой лиги.

Они спросили о возвращении в Сиэтл и текущей работе, очевидно, решив, что безопаснее не углубляться в прошлое дальше чем на месяц.

Как только принесли наш заказ, Моррис принялся за еду, а мы с Рэйчел вяло ковырялись в тарелках.

– Мне хотелось бы сделать лучше, – немного помолчав, проговорила она. – Не приходить сюда, а пригласить тебя к себе домой. Завернуться в одеяло, улечься на диван, чтоб иметь возможность поговорить и поплакать. И если нужно, ты мог бы накричать на меня.

Я облегченно вздохнул, когда в сердце что-то разжалось.

– Мне бы тоже хотелось. Но обошлись бы без криков.

Рэйчел покачала головой, возя по тарелке лингвини в чесночном масле.

– Я их заслужила, – она ткнула вилкой в сторону набивающего рот Морриса. – И он тоже.

– А? – Взгляд Морриса пробежался между нами. – О, крики. Точно. – Он указал подбородком в сторону Рэйчел. – Мы выбрали это место, потому что ты боялась сцен.

– Ради бога, я не собираюсь ничего устраивать, – пробормотал я, и доброе чувство, что возникло внутри пару мгновений назад, исчезло.

– Я знала, что не станешь, – проговорила Рэйчел, глядя на Мо. Она повернулась ко мне. – Я боялась, что сама устрою сцену. – Она шмыгнула носом и промокнула салфеткой уголки глаз.

– Скорее всего, папа думает точно так же, – произнес поглощенный едой Моррис. – От него веяло подобными мыслями, когда он сказал нам… ну, то, что сказал.

Я нахмурился.

– Что он вам сказал?

– Папа просил передать тебе приглашение, – пояснила Рэйчел.

Внутри все сжалось, и я отложил вилку.

«Вот. То самое. Чего я ждал все эти годы…»

Я с трудом сглотнул.

– Какое приглашение?

– На ужин в честь Дня благодарения.

Слова врезались мне в грудь, и я почувствовал какую-то легкость. Надежду с оттенком боли. В последний раз я ужинал с семьей в День благодарения, когда мне было пятнадцать. Я представил, как мы все собирались за столом, и на глаза навернулись слезы. Но изображение обуглилось по краям, повредилось и выцвело за те годы, что я провел в изгнании.

– День благодарения… – пробормотал я, коря себя за то, как невнятно прозвучали эти слова. До него оставался месяц, но все же… – Мне бы хотелось. Это было бы… мило.

«Это было бы всем».

– Отлично! Он уже заказал столик в том новом ресторане в «Пайке». «Харвест-Инн».

Сердце сжалось в груди, и я обмяк на стуле.

– Не дома?

Рэйчел покачала головой.

– Не в этом году. Можешь кого-нибудь привести?

Я моргнул.

– Кого-нибудь привести?

– Думаю, это поможет.

– Он выгнал меня, потому что застал парня в моей комнате. И кого, он думает, я приведу на ужин? К тому же я увижу его впервые почти за семь лет. И он хочет встретиться в общественном месте? В ресторане?

– В ресторане, потому что…

– Дай угадаю. Чтоб избежать сцен, – проговорил я. Во мне пылал гнев, превращая мысленные образы нашего примирения в пепел. – Чертовски смешно. И будет ждать целый месяц? Какого хрена?

Рэйчел накрыла мою руку своей.

– Это лучшее, что он может сделать.

Я отдернул руку.

– Этого недостаточно. Он очень боится меня увидеть. Но на встречу я должен привести с собой пару?

– Он хочет исправить ошибку и двигаться вперед. Если ты кого-то приведешь, этот человек…

– Парень, Рэйчел. Я бы привел парня.

– Этот парень стал бы желанным гостем.

– И это вроде как должно все исправить? То, что папа готов позволить дорогому мне человеку сидеть с ним за обеденным столом? – Я закатил глаза. – Какой герой. Просто чемпион ЛГБТК.

– Макс…

– Все это полная хрень.

– Просто спроси себя, – вклинился Моррис в своей обычной монотонной манере, – хочешь ли ты наладить отношения с папой. Потому что лучшей возможности не представится.

– Что за чушь, – проговорил я. – Нам нужно сесть. Поговорить. А не вести себя так, словно ничего и не было.

Рэйчел подняла руки.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы папа садился и разговаривал? С кем-нибудь? Когда-нибудь? – Она повернулась к Моррису. – А ты?

– Не-а, – пробормотал он, наматывая на вилку горку спагетти.

– Ни со мной, – произнесла Рэйчел. – Ни даже с мамой. Это не его стиль. Он никогда не поддавался эмоциям. Просить его измениться и начать выражать свои чувства просто нереально.

Я скрестил руки на груди, а нога под столом нервно подергивалась от раздражения и отчаянной потребности, от которой не получалось избавиться.

– А если я приду один? – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Они обменялись взглядами.

– Конечно, можно и так, – проговорила Рэйчел. – Но я приду с Тедом и мальчиками. А Мо захватит Анжелу с ребенком, правда? Было бы просто здорово, если бы и ты кого-нибудь привел. Для равновесия.

– Равновесия?

– Ты понял, о чем я говорю. Хорошо бы папе увидеть тебя в… состоянии стабильности.

– Точно. Чтобы показать, что бывших бездомных геев-наркоманов тоже можно любить.

Глаза Рэйчел наполнились слезами.

– Ты же понимаешь, что речь не об этом.

Я сменил позу и провел руками по волосам.

– Чувствую, он просит намного больше, чем следовало бы, учитывая обстоятельства. Но у меня ведь нет выбора?

– Не думаю, – Моррис грыз хлебную палочку. – У тебя есть кого привести?

– Может быть.

Сестра просияла, явно отчаянно пытаясь спасти обед.

– Правда? Ты с кем-то встречаешься?

«Да, с красивым миллиардером с золотым сердцем и огромным членом».

Я подавил внезапный безумный смешок, что угрожал вырваться наружу.

– Вроде того. Все… только начинается.

– Ну, до Дня благодарения еще несколько недель.

– Я спрошу. Но… папа правда не хочет увидеться раньше?

Рэйчел снова попыталась накрыть мою руку своей, и на этот раз я ей позволил.

– После ужина, – проговорила она, – когда лед будет сломан и вы немного побудете рядом друг с другом… придет время для посиделок.

Моррис утвердительно кивнул, доедая последний кусочек со своей тарелки. Он вытер рот салфеткой и похлопал мясистой ладонью по моей руке. Теперь оба касались меня.

– Думаю, все будет здорово, братишка. И я чертовски рад снова тебя видеть.

Рэйчел решительно закивала.

– Так и есть. И, Макс… – Она прерывисто вздохнула. – Что бы ни случилось с папой, обещаю, мы тебя не бросим. – У нее вновь потекли слезы, и я почувствовал, что тоже могу заплакать. – Мы хотим, чтобы ты был рядом. Надеюсь, и ты тоже.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они старались изо всех сил, как и отец.

О чем-либо еще и просить нельзя, даже если кажется, что заслужил гораздо больше и без всяких условий. Пусть это и похоже на уступку.

«Это твоя семья. Ты хочешь вернуть их или нет?»

– Да, – хрипло сказал я сестре. – Мне бы хотелось.

* * *

После обеда Рэйчел и Моррис обняли меня на прощание. Они приехали только на выходные и хотели большую часть из них провести с родителями. Я старался не придавать этому значения, но всю поездку в такси до поместья Маршей чувствовал боль внутри. Не успел я войти в дом через черный ход, как меня поймала помощница Эдди, Марджори.

– Как раз тебя я и хотела найти, – весело проговорила она, когда мы направились в кухню. Среднего возраста, со светлыми волосами и прочно укоренившимися в ней дружелюбием и добротой, Марджори, казалось, родилась, чтобы ухаживать за пациентами.

– Макс, – произнесла Рамона, как всегда, стоя возле плиты. Она помешивала что-то в огромной кастрюле, из которой исходил мясной аромат. – Как ты, милый? Выглядишь так, будто бы тебе не помешало съесть что-нибудь сытное и теплое.

– Да уж, выдался денек.

– Мы можем поговорить здесь, – сказала Марджори. – В любом случае, Рамона знает, о чем я хочу спросить.

Рамона кивнула и поставила передо мной миску с тушеной говядиной.

– Милый, ты какой-то бледный. Поешь, пока она говорит.

– Спасибо, – проговорил я. За обедом я почти не притронулся к еде и внезапно ощутил, что проголодался. – В чем дело?

– Это касается Эдди.

Я резко поднял взгляд.

– Что-то случилось?

– Ничего. С ним все в порядке. Но это… – Марджори жестом обвела дом. – Ему этого мало. Он вполне самостоятельный и не может – не должен – жить один. Но ему все еще нужны стимулы, ненавязчивые и разнообразные. Думаю, он мог бы работать часть дня и общаться с другими. Ему интересно было бы познакомиться с людьми, которые, как он сказал, «разделяют его личные причуды».

– Думаете, он справится? Сможет жить в интернате?

– Да, – ответила она. – Думаю, в безопасной и комфортной обстановке все будет хорошо. Ему нужны дружба и возможность постепенно познавать мир. А сидеть здесь взаперти… – она покачала головой. – Это не поможет. Думаю, даже навредит. Его воображаемый мир вполне приятный, но я чувствую, как он сжимается вокруг Эдди. Если ничего не изменится, парнишка просто в нем увязнет.

– Что я могу сделать?

Мардж и Рамона обменялись понимающими улыбками.

– Ну, учитывая, что ты любимчик мистера Марша… – начала Марджори.

Я чуть не выронил ложку.

– Боже, только не начинайте. На самом деле я совершенно точно не его любимчик. Поверьте.

Рамона фыркнула и стряхнула с ладоней немного перца прямо в кастрюлю.

– Он тебя уважает. И ему стало лучше.

– Дело в Орвейле, не во мне.

– Возможно, – проговорила Марджори. – Но ты разбираешься в медицине и у мистера Марша на хорошем счету. Тебя он может послушать.

Я нахмурился.

– Мардж, вы же компаньонка Эдди и тоже разбираетесь в медицине. Так почему же он послушает меня, а не вас?

– Потому что ты мужчина, – проговорила Марджори, безропотно пожимая плечами. – В его глазах я навсегда останусь лишь сиделкой Эдди. Пресловутой нянькой.

Спорить не имело смысла. И, черт возьми, я не мог им сказать о подозрениях Эдварда. Что он видел во мне такое, на что даже не хотел смотреть. Я только не мог понять, почему он до сих пор меня не выгнал.

По правде сказать, у нас с ним установилось странное, но спокойное взаимопонимание. Я его не боялся. Может, именно это имела в виду Рамона, говоря, что он меня уважает. В мире, где все стремглав неслись исполнять его приказы, возможно, он ценил людей, которые не глотали ту дрянь, что он преподносил на серебряной ложке, и не просили еще.

«Может, все изменится, если Сайлас тоже сможет ему противостоять».

Женщины ждали ответа.

– Я поговорю с ним, но обещать ничего не могу.

– Спасибо, Макс, – Марджори взяла мое лицо в ладони и чмокнула в щеку. – Я в тебя верю.

Глядя на тарелку исходящего паром тушеного мяса, что приготовила Рамона, я чуть улыбнулся, от души радуясь приятным словам.

Хлопнула задняя дверь, что вела в гараж. В кухню быстро вошел Сайлас с папкой в руке. Заметив меня, он резко остановился, но быстро пришел в себя.

Я мысленно выругался, когда все тело напряглось. Я почувствовал жар, приливающий к коже, ощущая, как все нервные окончания словно устремились в его сторону. Будто под воздействием силы притяжения, что влекла его прямиком ко мне.

– Привет, – проговорил он, не глядя на меня. – Вкусно пахнет, Рамона.

– Вы останетесь на ужин, мистер Сайлас?

– Может быть. – Он изучающе взглянул на меня, словно пытаясь прочесть по лицу, как прошел день, а потом отвернулся. – Нет. Я сегодня занят.

– Сегодня суббота, – напомнила Марджори. – Эдди с нетерпением ждет вашей игры на пианино.

– Точно, – пробормотал Сайлас, и лицо его окаменело. – Да, конечно. Я приду, только поговорю с папой. – Он мрачно улыбнулся и резко кивнул на прощание. – Дамы. Макс.

И ушел, больше не сказав ни слова.

– Надо же, – вздохнула Марджори и замахала рукой, словно веером. – Извини, что втягиваю тебя в девичьи разговоры, Макс, но этой Фейт повезло.

Рамона встретилась со мной взглядом и взяла паприку.

– Вообще-то, нас это не касается, так ведь? – тихо проворчала она. – К тому же, кто знает, что принесет будущее?

Я отодвинул табуретку и встал.

– Рамона, спасибо за тушеное мясо.

– В любое время, милый, – проговорила она. – И, если тебе когда-нибудь что-то понадобится… еда, питье, ухо друга. Я здесь.

Марджори улыбнулась.

– Рамона – наседка, а мы все ее цыплятки.

«Я не откажусь, – подумал я. – Воспользуюсь всем, чем смогу».

Я встретился взглядом с Рамоной и благодарно кивнул. Она удовлетворенно качнула головой в ответ. И я пошел наверх, в свою комнату. Не успел я закрыть дверь, как услышал, что пришло сообщение. От Даниэля.

Эй, друг, мы хотим погулять. Ты свободен?

Я вспомнил, как Сайлас сказал, что сегодня вечером занят, и многозначительный взгляд, которым он меня одарил. И едва не написал Даниэлю «нет». Однако я и так весь день себя изводил и решил, что не стану Тем Иным Другим Парнем. Который ждал чьего-то сообщения или звонка, чтобы решить, как провести вечер.

Свободен, – написал я. – Там, где обычно?

Угу! В восемь. Увидимся. Пока.

ГЛАВА 20

Сайлас

– Черт возьми, – пробормотал я.

В коридоре перед комнатой отца я нырнул в бельевой шкаф. В тот самый, куда затащил Макса в первый рабочий день. Я глубоко вздохнул. Черт, после всего, что случилось у нас с Максом, я снова оказался в этом доме. И ощущал, будто вернулся на место преступления, которого не совершал, но был за него осужден. Макс освободился из темницы лжи, а я прямиком в нее возвращался.

«Ненадолго. Мне просто нужно еще немного времени…»

Но, боже, кожа покрылась мурашками, меня вновь охватывало знакомое оцепенение. Хуже всего, что мое прошлое причиняло боль и Максу. Дважды за день я пытался его спрятать или попросту не обращал внимания.

Папку с данными, что дала мне Сильвия, я сунул под мышку. И вытащил телефон, чтобы отправить Максу сообщение. От меня не ускользнула иро- ния происходящего. Ведь я писал парню, которого хотел, находясь в тот же самом чертовом доме. И прятался в шкафу, скрывая от всех свою сущность. Ну, что есть.

Ты в порядке?

Нет ответа. Я ждал с нарастающим беспокойством. И вот, наконец, пришло сообщение.

Бывало и лучше. Честно говоря, обед с братом и сестрой дался нелегко.

Мои большие пальцы запорхали по клавиатуре.

Я видел тебя в кухне. Хочу вечером побыть с тобой.

«Мне нужно загладить свою вину. Коснуться тебя и дать понять…»

Я договорился посидеть с друзьями.

Я разочарованно привалился к полкам, ощущая внутри укол ревности. Пришло еще одно сообщение.

Я бы позвал тебя с собой, но не уверен, что ты готов.

Куда?

Капитолийский холм. «Дым и зеркала. – Пауза, затем: – Это гей-бар.

Я шумно выдохнул. Это все равно что ступать по краю пропасти, пытаясь отвоевать контроль у Милтона. И при этом не испортить отношения с Максом. Пока я обдумывал следующий робкий шаг, он снова написал.

Гей-бары безопасны, но, если это слишком быстро, я пойму.

Слишком быстро. Боже. Он словно мысли мои читал.

И, конечно, все понял. В этом весь Макс. Единственный в мире человек, который видел меня настоящего. Жить, оставаясь самим собой, – это лучшее, что когда-либо со мной случалось. Но он станет мириться с грузом моего прошлого лишь до тех пор, пока целостность натуры не подскажет ему, что я того не стою.

Не могу. Я хочу, но, если меня узнают, с папой все кончено.

Знаю, – ответил Макс. Уж лучше бы он начал ругаться.

Позвоню позже», – написал я.

Ладно.

Я терпеть не мог это «ладно», но пока придется смириться. Я тяжело вздохнул, убрал телефон и нацепил на лицо маску. Холодного, расчетливого засранца, которого волновала лишь финансовая сторона дела. И направился к отцу.

Шторы раздвинули, и комнату заливал бледно-серый свет. Отец сидел на кровати и читал газету, а с плоского экрана напротив доносились звуки его любимого канала новостей. Руки, державшие газету, почти не дрожали.

Когда я приблизился к кровати, он пристально взглянул на меня сквозь очки-полумесяцы, в которых читал. И я ощутил, будто все чувства к Максу черным маркером написаны у меня на лице.

– Дашь нам минутку? – спросил я Роберто, дежурного медбрата. Он поднялся со стула, стоящего возле окна, где заполнял медицинскую карту, и оставил нас одних.

– Ну? – проговорил отец.

– Хорошо выглядишь, – произнес я. – Лучше.

– Говорят, дело в Орвейле. В нашем Орвейле. Что-то вроде прорыва в области лекарств.

Я сел на стул рядом с ним, упершись локтями в колени.

– Здорово. Он может стать нашим следующим достижением.

Отец скользнул по мне взглядом.

– Несомненно.

Я тяжело вздохнул.

– Твой новый исполняющий обязанности гендиректора отправил меня в отпуск.

Отец вновь спокойно взялся за газету. Значит, уже в курсе.

– Зачем ему это?

– Потому что, папа, на нас подали в суд. Первый иск из многих. Те данные о слишком больших поставках… Я ведь пытался тебе рассказать. Как я и предсказывал, нам это выйдет боком.

Я открыл лежавшую на коленях папку, но отец пренебрежительно махнул рукой.

– Мне не интересны твои мелкие круговые диаграммы, Сайлас.

У меня запылали щеки.

– Папа, ты должен меня выслушать. Это плохое…

– Стивен знает и держит все под контролем. – Он пристально посмотрел на меня. – Ты не согласен?

– Он хочет утихомирить истцов и затянуть судебный процесс на несколько лет.

– Все верно. Я бы так и поступил.

Я бросил папку на стоящий сбоку столик.

– Ты доверял мне настолько, что назначил исполнительным директором. С перспективой однажды стать генеральным. По-твоему, это ерунда?

Отец уронил газету на колени и пронзил меня ледяным взглядом голубых глаз.

– Хорошо, я слушаю. Так что ты думаешь?

– Думаю, мы походим на бездушную корпорацию, которую помощь людям заботит меньше, чем суммы прибыли, – проговорил я. – Но этого можно избежать. Ты сам сказал, что Орвейл – это прорыв. У нас есть возможность сделать что-то по-настоящему хорошее. Ты ведь хочешь сберечь наследие или нашу репутацию? Но если мы не поможем устранить проблему, что сами создали, она уже ни на что не сгодится.

Взгляд отца еще сильнее заледенел.

– Понимаю. Думаешь, это мы создали проблему. Мы отвечаем за слабость кучки криминальных наркоманов, начавших злоупотреблять нашим лекарством.

Боже, в точности слова Милтона.

Я с трудом сглотнул.

– Думаю, что отдел маркетинга под руководством Милтона чересчур рьяно взялся за дело. И теперь ОксиПро купить так же просто, как упаковку «Тик Так» в «7-Eleven».

– Интересная теория, – проговорил отец. – Ты и правда считаешь, что Стивен предпринял какие-то действия без моего ведома или указаний?

– Черт возьми, папа… – Я потер лицо руками. – Ты знал?

– Я знал цифры, Сайлас. Суммы прибыли. И то, что врачи назначают наш препарат по мере необходимости. Когда в нем есть нужда. В конце концов, на то они и врачи.

– Врачи, которых заставили сойти с пути и толкнули на безрассудства. – Я отрицательно покачал головой. – Это плохо. Чертовски хреново.

Отец прищурился, глядя на меня.

– А если я уступлю твоей прихоти и соглашусь, что все «чертовски хреново», что ты предлагаешь сделать?

– Для начала избавиться от Милтона.

– А-а. От человека, которому я передал временную заботу о твоей должности, а он отправил тебя в отпуск. Теперь он во всем виноват.

– Нет, черт возьми, дело не в этом, – проговорил я, стиснув зубы. – Может, он и показал тебе красивые цифры, папа, но не объяснил, как мы их добились. Компании нужно притормозить и воздержаться от маркетинговых уловок. И помочь загладить свою вину. Открыть реабилитационные центры, выделить средства общинам…

– А где Фейт?

Я моргнул и откинулся на спинку стула, когда отец резко свернул разговор и переключился на другую тему.

– Она… дома. Или ходит по магазинам. Не знаю. Я за ней не слежу. Она вольна делать что хочет.

«Хватит болтать, хватит болтать, хватит болтать…»

– Скоро ежегодная корпоративная вечеринка по случаю Хеллоуина, – проговорил отец, возвращаясь к своей газете. – Думаю, в этом году мы проведем ее здесь.

– Здесь.

– Да, знаю, что времени мало. Но я уверен, что наши устроители смогут перенести все приготовления в дом. Я чувствую себя лучше, да и сотрудники будут в восторге. – Он снова взглянул на меня. – Учитывая наши «красивые цифры», полагаю, есть что отпраздновать. Ты, конечно, пригласишь Фейт.

– Да, конечно, – рассеянно ответил я, а мысли мои неслись галопом. «Что-то случилось. Это ненормально». – Ты же ненавидишь вечеринки. Никогда их не посещаешь. И хочешь устроить праздник здесь?

– Болезнь заставила меня иначе взглянуть на жизнь, Сайлас, – произнес он. – Я жду ее с нетерпением.

Он поднял газету, как барьер между нами, словно намекая на то, что разговор окончен. Я хотел продолжить спор, но понимал – пока Милтон отравляет ему слух, это бесполезно.

– Я только оставлю здесь свои «мелкие круговые диаграммы», – пробормотал я, встал и направился к двери, намереваясь уйти. Меня догнал голос отца.

– Сайлас?

Я обернулся.

– Меня несколько смущает твой отпуск. Пожалуйста, приложи все усилия, чтобы помириться со Стивеном. Желательно до вечеринки, на которую придут все управленцы компании.

Я стиснул зубы и направился к выходу. А оказавшись в коридоре, тут же позвонил Сильвии.

– Ну как? – спросила она.

– Не сработало, – ответил я, спускаясь по изогнутой лестнице. – Мы должны избавиться от ублюдка Милтона. Сильвия, нужно нарыть на него что-нибудь грязное.

– Касательно работы или в личной сфере? Или везде?

Я чуть не сказал «везде», но совать нос в личную жизнь этого засранца было бы неэтично. Хотя и заманчиво.

«Представь, как ты объясняешь это Максу».

На губах мелькнула слабая улыбка.

– Сайлас?

– Только по работе, – проговорил я. – Свяжись с ай-ти отделом и скажи, что исполнительному директору нужны все электронные письма и служебные записки, которые приходили на корпоративную почту Милтона или уходили с нее, за последние десять лет.

– Очень много писем, – произнесла Сильвия. – Это… законно?

– Корпоративные электронные письма – собственность компании, – проговорил я. – А пост исполнительного директора достаточно высок, чтоб получить к ним доступ. Черт побери, Брукхаймер, что работал до меня, вероятно, все их читал. И я тоже хочу в это влезть.

– А как сдержать айтишников, чтоб не проболтались Милтону?

– Скажи, что я провожу полный обзор всех отделов компании, включая и их тоже. Намекни, что грядут сокращения. Но если они сделают, что прошу, не оповещая другие отделы, им будет не о чем беспокоиться.

– Отлично, – проговорила Сильвия. – Не говоря уж о том, что все ненавидят Милтона. Я слышала много жалоб на то, что его сделали большим боссом.

– Исполняющим обязанности, – уточнил я с мрачной улыбкой. – Дай мне знать, когда айтишники что-то пришлют.

– Не сомневайтесь.

Закончив разговор, я направился в гостиную, где меня ждал Эдди.

– Сайлас, добрый друг, – проговорил он, слегка покачиваясь и глядя в пол. – Весьма рад вас видеть.

– Я тоже. – Я улыбнулся и сел за пианино. – Какие-нибудь пожелания?

– А разве мы не ждем мистера Кауфмана?

Я напрягся и обернулся к нему. Он хмуро разглядывал ковер.

– Я уже объяснял тебе. Больше не будет уроков с Максом.

– Я помню, хотя, должен признаться, так и не получил приемлемого объяснения.

– Ты слишком чист для этого мира, Эдди, – проговорил я. – Макс больше не сможет заниматься с нами, потому что папа не одобряет, когда служащие общаются с семьей.

– Довольно странно, – произнес Эдди, – учитывая, что мистер Кауфман не просто служащий.

– Кто… – Я прочистил горло и попытался еще раз. – И кто он, по-твоему?

Озадаченный, брат склонил голову набок.

– Дорогой братец, разве вы не помните «Дэвида Копперфилда»? – Он сложил руки в замок и продекламировал: – «Новые мысли и надежды вихрем кружились в голове, и жизнь моя заиграла новыми красками».

– Да, – хрипло ответил я. – Помню.

Это была строчка из сцены, где Дэвид, наконец, признался Агнес, что та – любовь всей его жизни.

– Вы уж простите мне личные наблюдения, – проговорил Эдди, – но во время дневных встреч здесь с мистером Кауфманом я ощутил в вас подобное чувство.

– Правда? – Я вдруг понял, что вот-вот заплачу. И, черт возьми, даже не знал почему.

«Знаешь. Ты прекрасно знаешь причину».

Эдди улыбнулся, на миг встретившись со мной взглядом, потом отвел глаза.

– Мистер Кауфман ведь больше, чем просто служащий, верно?

– Ты прав, Эдди, – проговорил я, опуская пальцы на клавиши пианино. Во мне взмывали симфонии эмоций, играющих красками, каких я прежде даже не видел. – Гораздо больше.

ГЛАВА 21

Макс

Перед встречей с Даниэлем и ребятами я прилег немного вздремнуть. Из гостиной, напоминая музыкальный гром, доносились звуки пианино. Сайлас играл для Эдди. Прежде я не слышал подобной музыки. Грохочущей и напряженной, одуряюще сложной. Шквал яростных звуков, от которых дрожали стены, словно бы Сайлас пытался разрушить дом до основания.

Может, так оно и было. Мы с ним находились под одной крышей, и все же нас разделяло расстояние в несколько миль. Я лежал на кровати в своей комнате и желал его. Сайлас выплескивал чувства на пианино в гостиной. Всю ту бурю эмоций, что уживалась в нем, и лишь я знал об этом.

«Дай ему время. Ты же обещал».

Музыка смолкла. Я погрузился в сон.

* * *

– Эй, – Даниэль пихнул меня локтем и кивнул на пустой стакан. – Ты что-то слишком налегаешь на содовую. Все в порядке?

– Ага. Отлично.

Пока что в «Дыму и зеркалах» нас было только двое. Чарли опаздывал, а Малькольм прислал сообщение, что не придет, опасаясь попасть под обещанный сегодня вечером сильный ливень.

Прочитав СМС, Даниэль закатил глаза и пробормотал:

– Если сидеть дома всякий раз, когда в Сиэтле дождливо, можно превратиться в крота.

Я склонился над стаканом с содовой. Даниэль, сидя напротив меня, прислонился спиной к барной стойке, чтобы рассмотреть толпу, довольно скудную для субботнего вечера.

– Уверен, что все в порядке? – спросил Даниэль. – Ты не пришел на вечеринку, о которой я говорил. А в последний раз, когда мы сидели в баре, хотел обсудить репаративную терапию.

– Я же сказал, что не смог прийти на вечеринку, потому что в тот вечер мне пришлось работать.

– Ну да. Кстати, о работе. С тех пор как ты начал работать на миллиардера, Чье-Имя-Нельзя-Называть, ты либо пропадаешь, либо появляешься с унылым видом.

– Я не унылый, – проговорил я. – Просто… запутался. – Даниэль приподнял проколотую бровь. Я вздохнул. – Ладно, все дело в парне.

– Я так и знал! – Он хлопнул ладонью по джинсам, порванным по последней моде. – О, голубчик, теперь ясно. Когда ты счастлив, я о тебе даже не слышу. А потом случается какая-нибудь хрень, и ты вновь возникаешь в реальном мире.

– Наверное. – Я повертел в руках стакан, размышляя о том, через что пришлось пройти Сайласу и как это повлияло на нас. – Реальный мир может быть по-настоящему дерьмовым местом.

– Несомненно, – согласился Даниэль. – Так расскажи мне о нем.

– Не могу.

– Я твой друг. Со мной можно говорить обо всем.

– Нет, я в буквальном смысле не могу.

Брови Даниэля взметнулись к серебристым волосам.

– Коллега медбрат? Дворецкий? Сам миллиардер?

Я усмехнулся.

– Не угадал.

– Это серьезно?

– Я… да, – проговорил я. Обо всем я рассказать не мог, но в меру возможностей хотел быть честен. – Да, думаю, серьезно. Или может стать.

– Насколько серьезно?

«Я решил защитить свое сердце, но вместо этого вырвал его из груди и вручил Сайласу Маршу».

– О-о-о, – протянул Даниэль. – Судя по твоему лицу… все мегасерьезно. Так в чем проблема?

– У него кое-какие трудности в семье. А учитывая пережитое в прошлом, я просто, как мудак, накручиваю себя.

Друг кивнул.

– Может быть. Но ты прошел через все это и выжил. Ты не заслужил, чтобы тебе морочили голову. Если именно это происходит. Хотя не знаю. Ты ведь не можешь сказать.

– Скажу. Когда-нибудь. Он… мне просто нужно немного времени.

– Ну ладно. Только помни: «когда-нибудь» – это не день недели. И само не наступит. Тебе придется до него добраться.

Я взглянул на него, выгнув бровь.

– С каких это пор ты стал таким мудрым?

– Я-то нет. – Он сделал глоток коктейля. – Просто я часто смотрю Венди Уильямс[24].

* * *

Появился Чарли, стряхивая воду с волос. Они с Даниэлем принялись обсуждать работу, парней и тот факт, что в баре сегодня какое-то затишье. И правда, народу было мало. Не только Малькольм решил остаться дома, чтоб не попасть под дождь.

Я понял, что мне здесь тоже не место. Я не в настроении для пустой болтовни. А парень, что строил мне глазки с другого конца бара, раздражал, ведь это был не Сайлас.

Я мечтал уйти, но домой ехать не хотелось. Поместье Маршей для меня не стало домом. Роскошный отель, не конечный пункт назначения, а лишь остановка в пути. И я начал думать, что пришло время съезжать.

Я пожелал парням доброй ночи, и Даниэль обнял меня на прощание.

– Я здесь, в любое время. В счастье или в горести. Я с тобой.

– Спасибо, друг. Я это ценю.

Буря снаружи стихла, но дождь все еще лил как из ведра. На улице было практически безлюдно. Лишь парень в непромокаемой куртке с капюшоном прислонился к фонарному столбу на углу. Янтарный свет конусом падал на него, а вокруг, словно пули, разрывались брызгами крупные дождевые капли, на которые он не обращал внимания. Он находился в добрых двадцати футах от меня, под проливным дождем, и все же я узнал каждую его черточку.

По лицу расплылась улыбка, а сердце заколотилось в груди, словно безумное.

– Модный Унабомбер снова атакует, – пробормотал я.

Заметив меня, Сайлас оттолкнулся плечом от фонарного столба, а я вышел из-под крыши, чтобы встать рядом с ним в отблесках света под проливным дождем.

– Сколько ты уже здесь? – спросил я.

– Я не могу войти внутрь, – тихо проговорил он, из темноты капюшона сверкнули голубые глаза. – Это лучшее, на что я способен.

«Этого достаточно?» – услышал я невысказанный вопрос.

Я кивнул, ведь так оно и было. Он пришел сюда. Ждал меня под дождем.

– Я рад, что ты здесь.

Слова проникли в него, и скрещенные руки опустились, ослабляя защиту. Сайлас окинул взглядом пустую улицу.

– Я припарковался там, – он мотнул головой в сторону переулка за баром.

Мы нырнули в переулок, где ждал его «Астон», но до машины не добрались. Оказавшись в темноте, Сайлас схватил меня за полы куртки, а я потянулся к нему. Привалившись спиной к стене, привлек его ближе.

Сайлас прижался ко мне всем телом. Его губы парили над моими губами, но не касались. Мы вглядывались в лица друг друга, упиваясь увиденным, словно с момента последней встречи минули годы. Какое-то время, трепеща в нерешительности, мы просто согревались близостью и силой друг друга, дрожа не от холода, а от разгорающегося желания.

Он протянул руку вверх и обхватил мой затылок, запутавшись пальцами в волосах, а потом сжал их в кулак. Легкая боль спустилась по позвоночнику, прямо к члену, и я приготовился встретить стремительный натиск его поцелуя. Я промок насквозь. Сайлас скользил взглядом по каплям дождя, которые, словно шарики ртути, катились по моей кожаной куртке.

Он нахмурил брови, беспокойство смягчило жар, пылающий во взгляде.

– Нам нужно идти…

Я протянул руку и скинул с головы Сайласа капюшон. Он ухмыльнулся и заморгал, оказавшись под струями дождя. Золотистые волосы тут же намокли, а по щекам потекли тоненькие струйки воды.

– Теперь мы квиты.

Словно завороженный, я наблюдал за дождевой каплей, что спустилась по скуле Сайласа прямо к его рту, где повисла на нижней губе.

«Моя…»

Я поднял голову и, слизнув языком каплю воды, проглотил ее.

Во взгляде Сайласа мелькнуло удивление, а затем в потемневших глазах появилось почти дикое выражение, в котором читалось лишь неприкрытое желание. Напряжение спало, и наши губы слились в сокрушительном поцелуе. И все вокруг просто исчезло, остался лишь он.

Сайлас Марш. Горячечный бред. Лихорадка чувств. И я потерялся в этом поцелуе, который мгновенно стал глубоким и жестким, неукротимым и откровенным. Мы все сильнее вжимались друг в друга, чуть покусывая, сплетались языками. Руки хватались и тянули за все, до чего могли добраться. Губы смыкались, поглощая, почти жестко, словно бурлившую между нами энергию нельзя было сдержать – трахни или сражайся, поцелуй или убей. Бездумная потребность брала верх, отчаянно прося освобождения, готовая вот-вот вспыхнуть, оставив от нас лишь тлеющие обломки в куче разорванной одежды.

– Я так хочу тебя, – прорычал Сайлас. – Весь день… каждый гребаный миг.

– Я здесь, – выдавил я, двигая бедрами, прижимаясь к нему. Предлагая.

Не прекращая целовать, Сайлас протянул руки к ширинке на моих джинсах, расстегнул пуговицу, резко дернул вниз молнию. Я закатил глаза, когда он коснулся моей твердой, ноющей плоти.

– Сегодня я вел себя плохо, – хрипло проговорил он, посасывая мне шею и кусая за ухо. – Хочу загладить свою вину…

Прежде чем я понял, что происходит, он опустился на колени, высвобождая мою плоть из джинсов. На смену дождю и холодному воздуху мгновенно пришли невероятный жар и влажность его рта. И я застонал, удивляясь, что можно чувствовать себя настолько хорошо.

«Вот так. Всегда. Лишь он…»

Я поднял лицо к небу, сдаваясь на милость Сайласа, а он трудился надо мной. Он казался беспощадным, то глубоко заглатывая мой член, то неспешно посасывая, благоговейно обвивая его языком. И постоянно поглаживая руками. Я пытался за что-нибудь ухватиться, поскольку все нервные окончания в моем теле сошлись в одном месте – там, где его язык касался плоти.

Дрожащей рукой я нащупал его голову, пальцы чуть коснулись влажных волос.

– Не стесняйся, Кауфман, – прорычал Сайлас.

Я провел пальцами по его голове, а затем крепко ухватился за волосы, а мои бедра раскачивались взад и вперед. Он одобрительно хмыкнул, ускоряя движение, усиливая напор, чтобы подвести меня к грани.

– О боже, Сай, черт побери… – бездумно простонал я, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не трахнуть его рот так жестко, как того требовало мое тело.

– Да, – прошипел Сайлас, переводя дыхание. – Кончи для меня. Я так хочу. Мне нужно все это…

Он вновь взял в рот мой член, глубоко, медленно посасывая, и я резко выкрикнул в ночь, когда во мне вспыхнул оргазм. Воспламенив тугой узел болезненного наслаждения у основания позвоночника, выворачивая меня наизнанку. Сайлас принял все, высасывая из меня семя, убеждая освободиться, а затем неторопливо, неспешно действовал языком, чтоб завершить дело.

Я привалился к стене, измученный и слабый. Судорожно дыша, пытался прийти в себя.

– Мать… твою… – выдавил я, пока Сайлас прятал мою плоть обратно в джинсы и поднимался на ноги.

– Хорошо? – гордо спросил он с распутной ухмылкой на лице.

Я чуть пихнул его в плечо.

– Заткнись. Ты же знаешь, что все хорошо. Просто суперски.

Он оглядел все еще пустынную улицу.

– Черт, это было глупо.

– Думаешь, мы первые парни, что развлекались за этим баром? – Я устало рассмеялся, но быстро посерьезнел. – Но не стоит испытывать судьбу.

Я так сказал. Но имел в виду совсем другое. Если бы мы хоть на миг остались там, я бы набросился на него.

Мы вернулись в квартиру Сайласа и тут же отправились в душ, сбрасывая по пути промокшую одежду. Под горячим, исходящим паром ливнем я опустился на колени. Пришла моя очередь поклоняться его члену. И одновременно я поглаживал себя. После того что он сотворил со мной в переулке, я думал, что еще целый год не смогу возбудиться. Но его нагота, совершенство тела и огромная, твердая плоть во рту вызвали волнение в крови.

Мы кончили почти одновременно. Он закричал от нахлынувшего оргазма, и вырвавшиеся звуки эхом отразились от стен похожей на пещеру ванной комнаты.

А потом мы вытерлись насухо, почти не разговаривая, но и не отходя друг от друга дальше чем на несколько шагов. Мы слишком вымотались и устали, и слова были ни к чему. Нам лишь хотелось находиться рядом, дышать одним воздухом.

Сайлас надел пижамные штаны и бросил мне запасные. Мне бы хотелось спать, прижавшись к нему обнаженной кожей, но я не настаивал, позволяя ему устанавливать нужные границы. Мы забрались в кровать, и он обнял меня, прижал спиной к груди. Наши тела идеально подходили друг другу, словно вставшие на место кусочки головоломки.

Мы заснули почти сразу, насытившиеся и довольные. И буря снаружи стихла, уступая место рассвету.

ГЛАВА 22

Макс

В окна врывался солнечный свет, играл на гладкой загорелой коже Сайласа, обрисовывал линии мускулистой спины. Он лежал на животе, отвернув голову к окну, где лишь хрусталики воды на стекле напоминали о вчерашней буре.

Кажется, его ленивый зад собрался проспать до полудня. Поэтому я чуть прикусил его за плечо, пососал, а потом пробежался языком по теплой, чуть солоноватой коже.

Сайлас что-то пробурчал и повернул ко мне голову. Распахнул глаза, окаймленные темными ресницами, а когда увидел, что я лежу рядом, на губах его расцвела прекрасная улыбка. И она сказала мне все, потому что возникла сама собой; еще прежде, чем он смог о чем-то подумать или что-то осознать.

«Черт возьми, у меня проблемы».

Он провел большим пальцем по моей нижней губе.

– Привет, – сонно проговорил он. Прядь взъерошенных волос упала ему на глаза.

– И тебе привет. – Я протянул руку и убрал волосы. – Ты это нарочно.

– Что именно?

– Выглядишь так… как выглядишь.

Он рассмеялся.

– Как поэтично, Максимилиан! Да ты можешь заставить парня покраснеть.

– Я спец по дурацким комплиментам.

Он наклонился, коснулся моих губ, и тело начало просыпаться. Но прежде чем поцелуй стал слишком глубоким, Сайлас отстранился и вылез из постели, чтобы подойти к окну.

Внутри кольнуло разочарование, но я лишь отмахнулся. Сайлас ощутил какую-то легкую подспудную тревогу, и у меня тут же возникло впечатление, что он действовал так быстро, как только позволяло проведенное в Чисане время. Всплески горячего и сильного желания подавлялись гнетущими воспоминаниями и коварной ложью, отголоски которой, без сомнения, все еще шептались у него в голове.

И решение не торопиться казалось не просто правильным. Ему требовалось время, чтобы исцелиться.

– Значит, сегодня у тебя выходной? – спросил Сайлас, стоя у окна, без рубашки, лишь в пижамных штанах. – Кажется, будет хорошая погода.

– У тебя есть план?

Сайлас рассматривал лежащий внизу город. Лицо его потемнело.

– Я хочу вытащить Эдди из этого чертова дома.

Я сел на кровати, зевая.

– Марджори сказала, его можно отправить в интернат. Там он сможет общаться, завести друзей и, возможно, даже работать.

Сайлас обернулся.

– Она так сказала?

Я кивнул.

– Она хочет, чтобы я поговорил об этом с твоим отцом.

– Отец никогда не согласится. И Эдди нельзя просто выдернуть из дома и отправить в новое место. Переход должен быть постепенным. Черт, да его непросто даже вывести из дома на улицу.

– Может, и нет, – проговорил я. – Есть лишь один способ узнать.

Он взглянул на меня.

– Не очень-то похоже на свидание. Гулять с моим братом-аутистом…

– Заткнись, Марш. Я люблю Эдди.

Сайлас пристально посмотрел на меня.

– Черт побери, Максимилиан!

Он пересек комнату и, забравшись на кровать, встал на четвереньки и склонился надо мной. Коснулся губ в легком поцелуе и проговорил:

– Ты это нарочно.

– Что именно?

– Ведешь себя так… как ведешь.

* * *

В пижамных штанах Сайласа, футболке и куртке я стыдливо и осторожно, стараясь не попадаться никому на глаза, проскользнул в поместье Маршей, чтобы переодеться. Сайласу предстояло убедить Эдди выйти из дома с обещанием покататься на катере по озеру Юнион. Мне не нравились все эти увертки, но в машине, по пути в поместье, Сайлас сказал, что придумал, как вернуть компанию.

– Я не сижу сложа руки, – проговорил он, ведя «Астон» сквозь небольшой поток машин, свойственный для воскресного утра. – Просто верь мне, ладно?

– Конечно, – согласился я.

И я поверил. Но, нырнув по пути в первый попавшийся туалет, чтобы избежать беседы с Дейлом, все же чувствовал себя обманщиком. Я словно вновь превратился в шестнадцатилетнего мальчишку, тайком крадущегося по родительскому дому. А если меня поймают…

«Меня вышвырнут и отсюда».

Я вернулся к машине и стал ждать на переднем сиденье. Прошло пять минут, десять, двадцать. Я уже собирался сдаться и послать сообщение Сайласу, когда они с Эдди показались из-за угла дома. Ссутулившись, опустив голову и сжимая руки, Эдди следовал за Сайласом к машине.

«Может, это плохая идея».

Но когда Эдди увидел меня, лицо его просветлело.

– Мистер Кауфман, милый друг, – проговорил он, забираясь на заднее сиденье. – Какой замечательный сюрприз.

– Как дела, Эдди? – спросил я, бросив на Сайласа вопросительный взгляд. Он пожал плечами, как бы говоря: «пока все хорошо».

– Признаюсь, я немного сбит с толку, нервничаю…

– Да? Хочешь об этом поговорить?

Эдди слегка покачался на сиденье.

– Я… наверное. Ну… может, займемся этим в другой раз?

Сайлас повернулся к нему лицом.

– Эй. Мы здесь. И не позволим, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Обещаю.

Все еще раскачиваясь, Эдди обдумывал его слова. Сайлас взглянул на меня и чуть качнул головой. Я развернулся на сиденье, намереваясь попытаться.

– Послушай, любезный друг. Если бы мы хоть на миг решили, что твое телосложение недостаточно крепко для такой прогулки, мы бы никогда ее не предприняли.

Эдди перестал раскачиваться и вздернул подбородок, хотя так и не взглянул на меня.

– В самом деле?

– Несомненно, – подтвердил я. – Предлагаю отправиться в путь. А если тебе не понравится, мы тут же вернемся.

Мысль о возвращении в дом заставила Эдди сморщить нос.

– Мне следует помнить, что в компании с вами и милым братом я в надежных руках. – Он жестом показал Сайласу заводить машину, словно тот был шофером. – Вперед, любезный Салли.

Сайлас улыбнулся мне и надел темные очки.

– Поехали.

* * *

Мы приехали на пристань озера Юнион и, посовещавшись несколько минут с начальником порта, получили разрешение взять быстроходный катер Маршей. В небольшом супермаркете прихватили сэндвичи и напитки и направились в доки.

– Я хотел поплавать под парусом, но ветер слишком сильный, чтобы выходить в море одному, – проговорил Сайлас, когда мы забрались на элегантную лодку, похожую на красно-белую стрелу с двумя подвесными двигателями.

С того момента, как мы вышли из машины на стоянке у пристани, Эдди стал нервничать еще больше. И пока мы готовились взойти на борт, он вновь сжимал и разжимал руки.

– Если позволите, я бы попросил вас не давать судну максимум скорости, – проговорил Эдди, когда Сайлас помог ему подняться на катер.

Сайлас нахмурился, но я бросил на него взгляд и покачал головой.

– Конечно же нет, – согласился Сайлас, пока я помогал его брату надеть спасательный жилет. – Мы пойдем потихоньку, Эдди.

Сайлас умело вывел катер мимо пристани в открытую воду. Волны венчали белые шапки пены, и попадавшие на лица брызги казались холодными. Но солнце светило ярко. Наверное, сегодня выдался один из последних солнечных дней перед приходом зимы.

Эдди крепко держался за поручень, а я стоял рядом, пока Сайлас, сдерживаясь, вел лодку. Я видел, как ему не терпится прибавить ход. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала; солнце блестело на волосах, согревая загорелую кожу. Время от времени мы обменивались взглядами и улыбками, полными воспоминаний о прошлой ночи. Казалось, буря закончилась миллион лет назад, но все произошедшее под дождем никуда не делось и лишь ждало своего часа, чтобы вспыхнуть вновь.

Мы добрались до места, где вода оставалась спокойной, и Сайлас заглушил мотор, позволяя катеру дрейфовать.

– Как ты, Эдди? – спросил я, пока Сайлас раздавал напитки и сандвичи с индейкой, которые поначалу убрал во встроенный в сиденье холодильник.

– Довольно хорошо, – ответил он, и я заметил, что руки его расслабленно лежат на коленях. – Интересно, почему папа так настойчиво советовал мне оставаться дома? Признаюсь, у меня самого тоже возникали сомнения, хотя внутри давно уже зрело недовольство однообразием дома.

Я сделал глоток лимонада из бутылки.

– Раз уж ты упомянул об этом… Как бы ты отнесся к жизни в другом месте?

Сайлас опустил сэндвич и сдвинул темные очки на лоб.

– Переехать из поместья? – Уткнувшись взглядом в колени, Эдди задумчиво постучал по подбородку. – А где я буду жить?

– В доме, где есть и другие люди с синдромом Аспергера, – медленно произнес Сайлас.

– Неужели? – Эдди просиял, потом его руки снова потянулись друг к другу. – Но зачастую я чувствую, как величие окружающего мира подавляет меня.

– Там будут те, кто сможет помочь, – проговорил я. – Люди вроде Марджори. И поскольку ты способен заниматься чем-то намного более серьезным, чем сейчас, мы думаем, тебе это подойдет идеально. Марджори тоже так считает.

Эдди поджал губы.

– А среди обитателей того дома найдутся любители книг?

– Возможно, – проговорил Сайлас.

– А ценители прекрасного в жизни?

– Неизвестно, – произнес я. – Но, может, они поделятся с тобой своими интересами и предпочтениями. А ты выдашь им энциклопедические знания о Чарльзе Диккенсе.

– И обо всем остальном в этом мире, – добавил Сайлас.

Эдди нахмурился.

– Вы, братец, тоже будете там жить?

– Нет, но я буду навещать тебя так часто, как захочешь. И мы будем ездить в город, как сейчас. Или еще куда-нибудь. Если ты почувствуешь, что готов. И у тебя будет работа, как и у меня.

– Работа? – Эдди попробовал слово на вкус. – Существуют ли рабочие места для людей с особыми навыками вроде моих?

– Да, черт возьми, – проговорил Сайлас. – Куча мест, где были бы от тебя в восторге. Ты ведь ужасно умный. А если ни одно из них не понравится, ты сможешь работать со мной.

Я отвернулся, чтобы спрятать глаза, которые защипало от доброты в сердце Сайласа. Том самом, что скрывалось под красивой внешностью.

– Я буду работать в одном офисе с вами? – спросил Эдди.

– Точно.

Он задумчиво постучал по подбородку, затем повернулся в мою сторону, глядя в пол катера.

– Мистер Кауфман, милый друг. Увижу ли я вас когда-нибудь, если покину владения Маршей и поселюсь в другом доме?

– Эдди, – проговорил я, – тебе от меня не избавиться.

Сайлас взглянул в мою сторону и покачал головой. На губах его играла легкая улыбка.

Эдди выглядел очень довольным. Счастливым.

– Я думал, что слишком труслив, чтобы принять подобные мысли.

– Ты не трус, – мрачно проговорил Сайлас. – Просто папа наговорил тебе кучу де…

– Отец беспокоится о твоем благополучии, – вмешался я. – Даже слишком.

Внушение Эдди негативных мыслей об отце, пусть даже и правдивых, лишь плохо скажется на его самочувствии, и Сайлас об этом знал.

Он нахмурился.

– Да, точно. Чересчур беспокоится.

– Ну, должен признаться, я в полном смятении из-за подобной перспективы.

– Звучит неплохо?

– Несомненно, мистер Кауфман, – проговорил Эдди. – Пожалуй, звучит чудесно.

Мы с Сайласом обменялись улыбками, и день стал теплее, чем прежде, и заиграл золотыми красками.

– Теперь мы можем помчаться быстрее? – спросил Сайлас, заводя мотор.

– Я бы сказал нет, братец, – проговорил Эдди. – Я не настолько крепок. Так что, прошу, давайте медленно.

Сайлас рассмеялся и надвинул на глаза темные очки.

– Как скажешь, Эдди.

* * *

После прогулки на катере Эдди был еще не готов ехать домой. Многолюдное место казалось чересчур резким шагом, поэтому мы направились в волонтерский парк. Там Эдди бродил по траве, объясняя отличия парковых листьев от тех, что растут на заднем дворе Маршей. А мы с Сайласом сидели на скамейке. Достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Но не решаясь.

Дважды наши руки соприкасались, желая вцепиться друг в друга, но Сайлас отстранялся, когда кто-то подходил ближе.

– Прости, – пробормотал он.

– Не нужно, – проговорил я. – Даже если бы ты не пытался держать все в секрете, порой не стоит показывать привязанность на публике. Вдруг какой-то засранец что-нибудь ляпнет. Или мамаша окатит презрительным взглядом за то, что ты возник в поле зрения ее детей.

Сайлас скривился.

– А такое часто случается?

Я пожал плечами.

– Что для тебя значит часто? Порой достаточно и одного раза.

Он задумчиво кивнул.

– Я хочу прикоснуться к тебе, Макс. Здесь, на этой скамейке. Но каждый раз на меня накатывает воспоминание об Аляске и бьет по лицу. В буквальном смысле.

– Расскажи мне.

Сайлас снял темные очки. Взгляд его затуманился и потяжелел.

– Мы находились на улице. Сгрудились возле жалкого костерка. Кажется, стоял январь, чертовски холодный. Я чистил рыбу, но руки так онемели, что я с трудом удерживал маленький ножик. Я задумался об Эдди. О том, как чертовски рад, что его здесь нет. Что он не видит выпавшего на мою долю. – Он указал головой в сторону брата. – И я продолжал думать об Эдди как о чем-то хорошем. Добром и далеком от страданий.

Внимательно слушая, я кивнул. И почувствовал, как сжалось все внутри, предчувствуя, что последует дальше.

– Внезапно щеку обожгло резкой болью, и я упал на землю. – Сайлас перевел взгляд на меня. – Тренер Браун ударил меня поленом по лицу.

Я стиснул зубы.

– Почему?

– Он сказал, у меня на лице читалось, что я задумался о «нежностях».

– Черт подери, – выдохнул я. – Вот говнюк. Это просто ужасно.

– А теперь я сижу здесь, с тобой, и наблюдаю, как Эдди познает мир. И точно думаю о том, что Браун назвал бы «нежностями».

– Никто не станет тебя бить, Сай, – тихо проговорил я.

– Нет, но, если бы я взял тебя за руку или поцеловал, мы могли бы заслужить злобный комментарий или презрительный взгляд, верно? – спросил он. – А в чем разница? Думаю, это почти так же ужасно. Ты просто… размышляешь о своем, чему-то радуешься, а тебя бьют. – Он пожал плечами. – По мне, так никакой разницы.

Я отвернулся и уставился прямо перед собой. Потому что, если бы еще хоть миг смотрел на Сайласа, то схватил бы его и не отпускал. Мне хотелось поднять полено и швырнуть его в любого, кто хотя бы подумал о том, чтоб причинить ему боль.

– А где сейчас Браун? – спросил я. – Пожалуйста, скажи, что кто-то из родителей опомнился после возвращения ребенка, и тренера арестовали.

– Я слышал, что родители некоторых мальчиков из группы просто негодовали. Их дети лежали со мной в больнице. Поговаривали о том, чтобы отдать его под суд. Конечно, не мой отец. Но Браун исчез.

Исчез, не заплатив за содеянное. Оставив за собой шлейф из сломленных мальчишек.

Я взглянул на Сайласа. Он закинул ногу на ногу так, что лодыжка левой ноги оказалась на правом колене. Я зеркально повторил его жест, положив правую ногу на левую. Так наши бедра создали барьер от любопытных глаз. И я взял его за руку.

Он замер на мгновение, потом расслабился. Наши пальцы переплелись. Мы еще долго так сидели.

* * *

В сумерках мы вернулись в поместье Маршей, чтобы Сайлас мог оставить Эдди на попечение Марджори.

– Вы идете, мистер Кауфман? – спросил Эдди, выбираясь из машины. Таким радостным и расслабленным я его давно не видел.

Мы обменялись взглядами с Сайласом. Не хотелось, чтобы день заканчивался.

– Я высажу Макса в городе, – проговорил Сайлас. – Но пусть это останется между нами. Хорошо, Эдди? Помнишь, я говорил о том, что папе не нравится, когда мы общаемся… со служащими.

Он произнес это скривившись, словно каждое слово казалось кислым на вкус. Но Эдди кивнул.

– Хорошо, – он чуть поклонился мне. – Премного благодарен, добрый друг, за такой чудесный день.

– Не за что, Эдди.

Сайлас проводил брата в дом и вернулся через несколько минут. Он забрался на водительское кресло и посидел с минуту.

– Он отлично справился, – проговорил он. – Правда?

– Потрясающе.

Сайлас снял очки, и в голубых глазах мелькнуло знакомое желание. Однако за ним скрывалось что-то еще, более глубокое. Воздух между нами казался другим, наэлектризованным. Пока лишь слегка звеня, но обещая превратиться в бесконтрольно искрящиеся провода.

– Хочешь куда-нибудь сходить? – спросил Сайлас. – Поужинать или…

– Остаться дома, – произнес я. – Может, заказать пиццу.

Он кивнул.

– Об этом я тоже думал.

Воздух еще больше сгустился. Сердце гулко колотилось в груди, кожу покалывало от нервов.

Мы приехали к Сайласу, и он заказал пиццу из местного ресторана.

– Через сорок пять минут, – проговорил он, опуская мобильник на кухонную стойку.

– Здорово, – произнес я, засунув руки в карманы джинсов.

Повисло молчание. Нас ожидали не только следующие сорок пять минут, но и вся ночь, что уже затаила дыхание.

Сайлас провел рукой по волосам. Он казался отчасти расстроенным, но в то же время был чему-то очень рад.

– Ага. Хочешь посмотреть телевизор или…

– Нет, – я указал подбородком в сторону пианино. – Хочу, чтобы ты сыграл.

– Сейчас?

– Ты вообще играл с тех пор, как его доставили? В каком-нибудь музыкальном сборнике законов подобное должно расцениваться как преступление.

– Ну конечно, – проговорил он, закатив глаза. Хотя, кажется, сел на скамейку с немалым облегчением. Чтобы чем-то занять руки, куда-нибудь выплеснуть энергию, что кружилась между нами, словно медленный вихрь, понемногу набирающий скорость, грозя превратиться в торнадо.

Сайлас заиграл классическую пьесу, похожую на ту, что он накануне исполнял для Эдди. Я слушал с дивана, завороженный этим парнем в обертке из загорелой кожи и мышц, с голубыми глазами, под ледяной поверхностью которых таилась немалая глубина. Пока его пальцы порхали по клавишам, я удивлялся, насколько он талантлив и умен, но также нетерпелив и наделен горячим нравом.

Пиццу принесли рано. Сайлас еще играл, не заметив, что я практически швырнул деньги курьеру, стремясь от него избавиться, и бросил пиццу на стойку.

Когда пьеса подошла к концу, Сайлас нахмурился, услышав, что я зааплодировал.

– Прекрати.

– Нет, Марш, ты примешь мое восхищение. Потому что, если думаешь, что я могу молча сидеть, услышав подобное…

Он ухмыльнулся.

– Я же сказал. Я просто могу это делать. Словно бы для меня уже протянули провода. Я даже не задумываюсь.

– Чертовски поразительно, – проговорил я. – Я даже представить не могу, что так играю. Если бы я задвигал пальцами так быстро, то заработал бы растяжение.

Сайлас на миг задумался.

– Иди сюда. – Он встал и повернул скамейку так, чтобы она оказалась под прямым углом к пианино. – Садись.

Я сел на край скамейки перед клавишами.

– А я за все время так и не понял – если хочу иг- рать, как ты, нужно всего лишь перевернуть скамейку.

– Да, – сухо ответил Сайлас. – Это секрет мастеров. А теперь заткнись и дай мне кое-что попробовать.

Он сел позади меня, оседлав скамью, словно лошадь. Его ноги расположились по бокам от моих бедер, а грудь практически прижалась к спине. Мое тело отреагировало; наполнявшая воздух между нами энергия загудела громче, я ощущал ее повсюду.

Сайлас обнял меня и положил руки на клавиши, умостив подбородок на моем плече.

– Положи руки на мои.

Я легонько положил руки сверху.

– Крепче, Максимилиан, а то они просто слетят.

Я осторожно поставил кончики пальцев между костяшками на его руках.

– Так?

– Посмотрим. Я никогда прежде подобного не делал.

Сайлас набрал в легкие воздух. Я чувствовал, как расширяется прижатая к спине грудь, твердая и сильная. Его подбородок по-прежнему лежал на моем плече, а отросшая за день щетина едва касалась щеки. Я чуть обернулся и увидел, что глаза его закрыты. Он выдохнул и открыл их, поймав мой взгляд.

На его лице вновь возникло застенчивое выражение, которое лишало меня самообладания.

– Не отвлекайся, Кауфман, – проговорил он низким гортанным голосом.

А потом он начал играть, и его – наши – пальцы медленно двигались по клавишам.

Он несколько раз начинал заново, пытаясь удержать мои руки, лежащие сверху, но через какое-то время мы вошли в ритм. Достигли гармонии. Его руки стали продолжением меня. Я чувствовал его под собой и вокруг себя, ощущал музыку и его намерения. Сердце Сайласа билось у меня за спиной, словно метроном, по которому я отсчитывал ритм.

– Что мы играем? – спросил я.

– «Лунную сонату», – ответил он. – Бетховена. – Не пропустив ни одной ноты, он коснулся губами моего уха. – У тебя хорошо получается.

Все умные слова вылетели у меня из головы. Я просто благоговел перед его мастерством, которое теперь ощущал прямо под своими ладонями. Как будто бы я держал кисть, а Пикассо двигал моей рукой по холсту.

– Сейчас будет быстрее, – предупредил он.

И, черт возьми, он сумел. Пальцы Сайласа танцевали по клавишам потрясающе быстро и точно, даже несмотря на вес моих рук. Я закрыл глаза и почти смог представить, что заполнившую комнату невероятную музыку сотворил я.

Потому что так и было. Сайлас подарил ее мне. Он разделил со мной живущую в нем музыку, сделал меня ее частью. Я в жизни не желал ничего сильнее, чем этого момента и тысяч ему подобных. Целую жизнь, полную единения… начиная с этой ночи.

Я чуть сдвинул руки вниз, переплетая наши пальцы. Он перестал играть, и в квартире внезапно повисла тишина. Затишье перед бурей. Я обвил вокруг себя руки Сайласа и прижался к нему, тая в его объятиях.

– Макс… – хрипло прошептал он и прижался лбом к моей спине. Даже через футболку я чувствовал тепло его дыхания на своей коже.

Я закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением. Жужжанием электричества, за мгновение до того, как появится искра.

Несколькими восхитительными мгновениями между чирканьем спички и вспышкой пламени.

ГЛАВА 23

Сайлас

Макс заглушил музыку и обнял себя моими руками. Я уткнулся лицом ему в спину, наслаждаясь твердостью мышц. То, что такой парень вообще появился на свет и захотел иметь со мной дело… казалось просто чудом.

Какое-то время мы сидели молча. И потребность в нем, что казалась в тысячу раз сильнее любого физического желания, свилась во мне напряженной спиралью, сжимаясь все туже и туже. Ее сила пугала меня до чертиков. Я понял, как сильно хочу, чтобы Макс находился рядом – в постели, в квартире, в жизни… Словно бы я переступил какой-то порог, и теперь мысль о том, что его со мной не будет, казалась пыткой.

Он поднялся, отошел от пианино, и я встал рядом. Не знаю, кто к кому потянулся первым, но в следующее мгновение мы уже целовались. Не так, как прошлой ночью, грубо, с почти животной страстью. Но пылко и искренне, вкладывая обещание в каждый укус, прикосновение языка, легкое посасывание.

«Еще. Сейчас».

– Сейчас, – прошептал я и поймал глубокий взгляд карих глаз Макса.

Он кивнул.

– Да, Сай… Боже, да…

На спотыкающихся ногах мы добрались до спальни, сбрасывая по пути обувь и стягивая футболки. Я прижал его к стене, наши губы соприкоснулись, сминая друг друга, а руки потянулись к поясам, дергая за пуговицы и молнии.

– Не хочу… делать тебе больно, – проговорил я с бешено колотящимся сердцем. – Но я так сильно хочу тебя трахнуть, что с трудом могу рассуждать здраво.

Он приподнял бровь.

– Здраво? Надеюсь, что нет.

– Боже, ты со своими дурацкими шутками.

«Я люблю тебя вместе с дурацкими шутками».

– Нужно разобраться… с технической стороной вопроса, – проговорил Макс, покусывая меня за ухо. – У меня есть презервативы. А смазка найдется?

Я попятился.

– Черт, нет.

– Алоэ?

– Может быть.

– Иди проверь.

Я вошел в ванную и обнаружил, что Фейт оставила там кучу флакончиков и баночек с кремом. И на одном из них красовалось колючее растение.

– Подойдет?

– Потянет.

– Хорошо, потому что я, черт возьми, умираю.

«Умираю из-за тебя. Хочу быть с тобой. В тебе…»

Улыбка Макса погасла. Он притянул меня к себе и поцеловал, ненасытно и требовательно, не оставляя сомнений в своих намерениях. Я чувствовал их в настойчивом прикосновении его языка. И в давящей твердости прижавшейся ко мне плоти. Мой собственный член болел от желания, и я сдержал проклятие, когда он потянулся к ширинке брюк, чтобы меня погладить.

– Твою мать, Сайлас, – процедил он сквозь зубы. – Да ты можешь меня просто разорвать.

Его слова вернули меня к реальности, и я отстранился, вновь поймав его взгляд.

– Мы никогда… ну, не говорили о том, кто…

– Я знаю, чего ты хочешь, Сай, – проговорил он, и я увидел, как в ложбинке на горле бьется его пульс. – И знаю, чего хочу я. Боже, никогда не хотел ничего сильнее.

Я закрыл глаза и нежно поцеловал его в первый и последний раз за эту ночь. А потом одежда словно растаяла на телах в безумии обжигающих ласк и поцелуев, от которых кружилась голова и путались мысли. Макс опустился на кровать, и я навалился на него всем телом, кожа к коже, как можно полнее стремясь ощутить его прикосновение. Когда наши бедра притиснулись друг к другу, сердце гулко стукнуло в груди от того, что он мне предлагал.

– Макс… – выдохнул я его имя, словно мольбу. Потому что я и впрямь умолял и отчаянно в нем нуждался.

– Подготовь меня. Хорошенько. Это главное.

Я кивнул, и понимание затопило меня, словно жар, бушевавший в крови. Он позволял проникнуть в себя, и мне нужно постараться, чтобы для него все прошло как можно лучше. Отдать, а не просто взять. Убедиться, что со мной ему ничего не грозит. Потому что поначалу будет больно. И мне нужно сделать так, чтобы эта боль длилась как можно меньше.

– Хватит раздумывать, – проговорил Макс, потянувшись, чтобы меня поцеловать. Его щетина чуть царапнула губы, а потом его настойчивый, горячий рот приник к моему. – Я этого хочу. И доверяю тебе.

Я сделал, как он сказал. Перестал думать и что-то считать, оценивать и взвешивать. Навыки из моей холодной, идеальной жизни здесь были ни к чему. Я поддался ночи, Максу. Я лежал перед ним, обнаженный. Касался его и целовал, скользя руками по телу. Потом нашел презерватив, смазку. И пока мои пальцы готовили его для меня, я не прекращал поцелуи. Он расслабился, потому что доверился мне. И когда мы соединились, я, черт возьми, готов был разрыдаться. Он вдохнул боль и выпустил ее, так что осталось лишь ощущение блаженства.

– Ты в порядке? – выдохнул я.

– Прекрасно, – прошептал он в ответ. – Но двигайся медленно… Медленно.

Я кивнул, заставляя его теснее прижаться спиной к кровати и погружаясь глубже.

– Боже, Макс…

– Дыши, малыш, дыши.

«Малыш. Боже, что за парень».

Произнесенные им слова застигли меня врасплох. И я изумился еще больше, поняв, как сильно мне понравилось услышать подобное из его уст. Мне хотелось, чтобы он повторял это снова и снова…

Но ощущение того, что я находился внутри Макса, с каждым толчком бедер чувствуя, как плотно сжимается вокруг меня его тело, разбивало все мысли на части.

– Мать твою, – выдавил я. – Ты… Макс. Это… Это…

«Это – все».

Тысяча сбывшихся желаний. Тысяча нарушенных обещаний исцелиться, данных самому себе. Сто черных ночей изо льда и потрясения, страха и стыда, за которыми следовали еще сотни, наполненные самоотречением и измором. Все это растворилось в совершенстве проведенного с ним мгновения.

Приложив неимоверные усилия, я двигался медленно. Невероятная теснота его тела, сжимавшегося вокруг моего члена, вытягивала из меня годы сдерживаемых потребностей, желания и страсти. Панцирь треснул, наконец-то готовый соскользнуть и раскрыться. Моим миром стал Макс. Его руки, что держали меня. Заставляя погружаться глубже. Его дыхание, неровное и хриплое.

– Сильнее, – процедил он сквозь зубы.

Я не стал спрашивать, готов ли он. Макс знал, кто он и чего хочет, и это мне в нем чертовски нравилось. Я повиновался, быстрее двигая бедрами. Уперев руки в кровать по обе стороны от Макса, чтоб удержаться под натиском ощущений. Жар кожи и мышц подо мной, вкус пота и слез. Черт возьми, все это стало реальным. Не только наше воссоединение. Внутри меня что-то тоже, наконец, стало целым.

– Боже, Макс, – выдохнул я между толчками. – Это правда? Черт, все на самом деле?

Макс кивнул, и жилы на шее натянулись от напряжения, когда он принял меня целиком. Пресс его, четко обрисовавшись, затвердел. Мой член двигался в нем все быстрее и сильнее, и с губ Макса сорвался стон. Он приподнялся, чтобы меня поцеловать, требовательно, чуть покусывая, а потом упал обратно на подушку. В его расширившихся, повлажневших карих глазах светилось желание и сияла любовь ко мне.

«Вот на что похоже богатство. Это привилегия. Быть здесь. С ним…»

– Макс…

– Я здесь, – проговорил он, потянувшись ко мне. – Я здесь, Сай. Позволь мне. Сейчас. Жестко. Я хочу тебя. Так сильно тебя хочу.

Боже.

Его слова заставили меня шагнуть за грань. Он потянулся между нами, намереваясь взять свой член, но я оттолкнул руку Макса и сжал его сам. Мне хотелось дать ему все в этом чертовом мире. Я оперся на правый локоть, опускаясь ниже. И погладил его левой рукой. Пальцы мои все еще покрывало алоэ.

– А, черт, – прохрипел Макс. – Как хорошо…

Боже, да, это казалось чудесным. Я поглаживал его твердо и быстро, поймав ритм своих движений внутри него. Гармонию. Через несколько мгновений он выгнулся подо мной, напрягшись от оргазма, что я в нем породил. С ворчанием, перешедшим в короткий, резкий вскрик, он кончил на собственный живот и мои пальцы, и это была моя заслуга. Он принадлежал мне. Целиком. Я владел его оргазмом и наблюдал, как он происходит. Чувствовал его в теле, что содрогалось подо мной и сжималось вокруг моего члена. Слышал в голосе и становившемся неровным дыхании.

Я поцеловал его, потому что тоже хотел все это ощутить, но оказалось уже слишком. Оргазм накрыл меня, словно вспышка света и тепла в небе, которое так чертовски долго оставалось темным и холодным. Я кончил, содрогаясь и постанывая. Тело мое внезапно оказалось во власти Макса, что позволил мне войти в него и принял мое освобождение. Он взял его целиком, и теперь смотрел прямо на меня, в его глазах блестели непролитые слезы.

– Да, Сай, – хрипло проговорил он, поглаживая руками мне спину, талию, сжимая зад и притискивая к себе, когда толчки стали беспорядочными. – Кончай для меня. Черт, да…

Я барахтался и тонул в экстазе наслаждения и жара. Наша близость казалась идеально правильной. Он прижал меня к себе там, где следы его собственного липкого освобождения заклеймили кожу. Обхватил руками и держал в крепких объятиях. А я свалился в них, совершенно измученный. Уткнулся лицом в изгиб его плеча. Грудь поднималась и опускалась в унисон с его дыханием. А тело гудело и дрожало от оргазма, что затронул все нервные окончания до единого.

«Я жив…»

Осторожно и медленно я вышел из Макса, и, подняв голову, взглянул на него. Макс. Мой Макс. Он принадлежал мне, а я – ему. Черт возьми, да, я стал его. Он мной завладел.

Но когда неукротимый жар и сила оргазма сменились теплой волной, что омыла меня после стольких лет холодной пустоты, вокруг меня вновь зашепталась реальность, крадя маленькие кусочки счастья.

«Ты ему не принадлежишь. Ты и сам-то собой не владеешь. Ты – собственность отца, и если порвешь с ним, то души всех, кого уничтожила зависимость… они тоже завладеют тобой».

– Эй, – проговорил Макс, пытаясь поймать мой взгляд. – Останься со мной. Ладно?

Я кивнул и дал себя удержать. Он заключил меня в объятия, просто позволяя оставаться собой. Его пальцы лениво перебирали мне волосы. Под моей ладонью замедляло бег сердце Макса.

– Ты в порядке?

Я кивнул.

– А ты?

Он коротко рассмеялся.

– Ну, да. Вообще-то, больше чем в порядке. Черт побери…

– Тебе понравилось?

– А ты не заметил?

– Не умничай, я в этом деле новичок.

– Это не показатель.

Он взял меня за подбородок и поцеловал, затем решительно встретил мой взгляд.

– Сайлас, все прошло чертовски прекрасно. Я никогда… – он сглотнул. – В прошлом я никогда не чувствовал, что это было… взаимно, понимаешь? – Он покачал головой, заметив мой раздраженно-встревоженный взгляд. – Я тебе позволил. Согласился. Но подобного я прежде не испытывал. Никогда. До сегодняшнего вечера.

У меня не нашлось слов, чтобы описать бушевавшие внутри эмоции. Глаза защипало, в горле встал ком. И я просто поцеловал Макса, уверенно, настойчиво, и крепко обнял. Защищая. И поклялся покончить с любым, кто попытается причинить ему боль.

Стоило догадаться, что этим самым человеком окажусь я.

ГЛАВА 24

Сайлас

– Кто-то станет повторять глупую фразу, что «любовь есть любовь», словно вообще нет никакой разницы, – проговорил тренер Браун. Костер отбрасывал пляшущие тени на его узкое лицо.

Семеро мальчиков, что сгрудились вокруг костра, внимательно слушали его слова, но по большей части пытались согреться. Позади нас, где-то в темноте, вырисовывались фигуры наставников. Сегодня была наша первая ночь здесь после заселения, и осознание, что я совершил ошибку, добровольно приехав сюда, вползало в меня вместе с холодом и наполняло ужасом.

– Но ведь различия есть, не так ли? – произнес тренер. – После полового акта в чреве женщины происходит зачатие ребенка с целью дальнейшего распространения нашего вида. Сам этот факт говорит о том, для чего предназначена физическая близость. Других причин нет.

Я едва сдержался, чтобы не фыркнуть. Что за чушь. Я искренне сомневался, что порноиндустрия существует, чтобы помочь «распространению вида». Этот парень, Браун, казался еще большим глупцом, чем тогда, в нашей гостиной, когда объяснял свою программу.

– А как же любовь? – спросил я.

Остальные захихикали, но я поднял подбородок, не сводя решительного взгляда с тренера.

– Юный Сайлас желает поделиться с нами мыслями? – спросил он, изучая меня.

– Мама говорила, что, когда двое любят друг друга, они вступают в половую связь. Не только чтобы делать детей.

Вокруг раздались судорожные вздохи, за которыми вновь последовали смешки. Никто не боялся. Пока.

Тренер снисходительно улыбнулся, ничуть не смущенный.

– Без сомнений, она говорила о любви между мужчиной и женщиной…

– А если я кого-то люблю? – спросил я. – Мальчика. Что, если я люблю мальчика?

Остальные парни, сидящие вокруг, замерли. Двигались лишь их глаза, когда они украдкой посматривали друг на друга.

Тренер Браун вперил в меня взгляд черных глаз.

– Продолжай.

Я ощутил в этом слове обещание опасности. В его взгляде сквозила пустота. Внутри возник первый осколок настоящего страха, но я не мог, и не хотел, останавливаться.

– А если я люблю его смех или забавные шутки? Вдруг мне нравится, что он вежлив с милыми старушками? И его любовь к собакам? И то, как добросовестно он относится к переработке мусора, потому что заботится об окружающей среде? – Я дерзко уставился на него. – Что тогда?

Тренер Браун и глазом не моргнул.

– Все эти причины твой мозг придумывает лишь для того, чтобы оправдать половой акт. Но это не любовь.

– Вы хотите сказать…

– Я говорю, юный Сайлас, – раздался в ночи голос тренера, твердый и холодный, как у проповедника воскресным утром. – Что твое теперешнее состояние – вовсе не любовь. Лишь похоть, которая искажает все мысли, и неестественное кажется нормальным.

Позади меня под подошвами его сапог захрустели опавшие листья.

Браун обратился к группе:

– Я благодарен, что юный Сайлас дополнил наш урок наводящими на размышления вопросами. Поскольку, мальчики, для начала следует осознать, что вы согрешили. Вы – грешники в глазах Господа. И только когда поймете это, прочувствуете и убедитесь, что все правда, лишь тогда сможете отыскать свой дальнейший путь. Вы ведь понимаете, что все правда?

Мальчики закивали.

– Время покажет. Однако ясно, что Сайлас не осознает всей правды. Мы ему поможем.

Двое наставников рывком подняли меня на ноги и начали стягивать с меня куртку, шапку… Я отбивался, как дикий зверь, пока кулак не сбил меня с ног. А потом меня, раздетого и босого, потащили к каменистому берегу озера в дюжине футов от костра.

Тренер Браун поднялся на ноги и велел остальным ребятам сделать то же самое.

– Первый шаг на пути каждого грешника начинается с очищения.

Вода коснулась моей ступни, и сильная боль, пронзившая тело, поползла вверх по ногам. Наставники, крепко держа за плечи, пихнули меня глубже, и вода поднялась выше. У меня перехватило дыхание. Я дрожал так, что застучали зубы, а кожа в лунном свете казалась бледной, чуть синеватой.

– Первый шаг к твоему очищению, – проговорил тренер Браун откуда-то из темноты позади меня. – Первый из многих.

Я едва мог дышать, двигаться или думать. Лишь одна паническая мысль все крутилась в больной голове.

«Я умру, я умру, я умру…»

– А после очищения приходит искупление…

Судорожно вздохнув, я проснулся. Грудь сдавило, кожа покрылась мурашками, потому что этот холод… проклятый холод окружал меня повсюду.

– Сай?

Вокруг меня в полумраке возникла собственная спальня, и ледяные пальцы озера скользнули прочь, сменившись теплыми, сильными руками. Макс.

Он держался за меня, пытаясь вновь вернуть в безопасность и совершенство прошлой ночи. Я лежал на боку, а Макс обнимал меня, уткнувшись лицом в затылок. Я чувствовал тепло дыхания на своей коже.

– Ночной кошмар? – пробормотал он, обнимая меня крепче. Еще не рассвело.

– Да.

Но это был не кошмар. Воспоминание. Все это случилось на самом деле. И происходило до сих пор. Я уехал из Чисаны много лет назад, но она осталась в моей плоти и крови. Я носил ее с собой. Все еще ощущал на коже солоноватый запах воды. А он разве нет?

Макс еще крепче прижал меня к себе, защищая.

– Черт бы побрал то место. Как бы я хотел его стереть. Вырвать из тебя. – Он поцеловал меня в шею, в плечо. – Если бы смог, я бы так и сделал.

Я закрыл глаза, и меня захлестнули тысячи эмоций, и на каждой светилось имя Макса. Я замер, упрямо пытаясь их удержать, воюя с ними так же, как прошлой ночью сражался с Аляской.

«Потому что я никуда не уехал. Я все еще там. И она прямо здесь…»

Меня затопило отвращение к себе, и я отстранился от Макса.

– Черт, – прорычал я, садясь. – Черт.

– Эй, Сай, – произнес Макс тихо и спокойно. – Поговори со мной.

– Все это чушь собачья. Я думал, что выбрался, Макс. Что все закончилось.

Повернувшись к нему спиной, я вылез из теплой постели и дрожащими руками натянул трусы.

Я услышал шорох простыней за спиной и включил лампу. Макс прислонился к изголовью кровати, сложив руки на коленях. Боже, он казался чертовски красивым. И смотрел на меня с любовью, что сквозила в каждой его черточке. Любовью ко мне.

«Он не может меня любить. Я не могу любить его. Только не так. Потому что этот яд… ледяной яд будет вечно меня преследовать».

– Сай, – проговорил Макс. Он заметил отразившиеся на моем лице муки, и в голосе его прозвучало беспокойство. – Прошу… скажи, о чем ты думаешь.

– Почему? – пробормотал я с отчаянием в голосе. Я находился на грани помешательства и не мог сдержаться. – Почему, Макс?

– Потому что я здесь ради тебя, – проговорил он. – Расскажи мне и…

– Нет, я не о том. Почему все это не просто секс? Потрахались и разошлись? Это я бы смог контролировать. Почему должно быть так много…

– Много чего?

– Чувств. Эмоций. Откуда, черт возьми, все это берется? Я чувствую, словно тону. Почему мое сердце… – Я замолчал. Горло сдавило, слезы жалили глаза. – Почему проклятое сердце чувствует себя таким полным… точнее, переполненным тобой, Макс? В нем так чертовски много тебя. И я до смерти страшусь, что оно может расплескаться. Или разлететься на миллион осколков.

Макс подошел ко мне и, подняв руку, коснулся затылка, зарылся пальцами в волосы. Он, не мигая, встретил мой взгляд.

– Эй, посмотри на меня. С ним ничего не случится, – хрипло проговорил он. – Потому что меньше всего на свете я хочу разбить тебе сердце. Со мной ты в безопасности, Сайлас. Я уже говорил об этом.

– Они сказали, что так нельзя, – пробормотал я, стиснув зубы. – Чувствовать подобное…

– Они солгали, – произнес Макс, голос его дрожал. – Они лгали, Сайлас. Ты должен это понять.

– Да, я понимаю. Но хуже всего, Макс, что это ни черта не меняет. Стоит мне решить, что я освободился, как появляются ночные кошмары, и все пережитые мучения возвращаются вновь. И это жизнь? Моя жизнь? Навсегда?

Во взгляде Макса плескались гнев и боль. Он привлек меня ближе, пытаясь стереть ледяной кошмар теплом своего тела. Но только он все равно вернется. Я мог бы потеряться в Максе тысячу раз, и даже стать счастливым… Но ненадолго. Стылый ужас Аляски все это заберет. Вновь и вновь обжигая меня.

Макс почувствовал, как я опустил плечи, признавая поражение. Его объятия ослабли, а потом он убрал руки.

– Может, мы слишком торопимся. Ты многое вынес, и я… – он сглотнул. – Мне следовало принять это в расчет.

«Мы вовсе не торопились. Все было чудесно. Только я это испортил. Я все порчу».

– Точно, – пробормотал я, отвращение к себе придало новых сил. – Стоило подумать об этом, когда я накинулся на тебя, поцеловал, пытался войти в тебя как можно скорее.

Макс собрал одежду, натянул джинсы.

– Посттравматический стресс – это не игрушки. К нему не применимы правила. Даже если он на какое-то время отступает, травмы, подобные твоей, не исчезают за одну ночь. Но, Сай, не стоит.

– Что именно?

– Не позволяй отобрать то, что родилось между нами.

Он полностью раскрылся передо мной, обнажая чувства, что слышались в его словах, читались во взгляде. И внутри что-то треснуло. Все вбитое когда-то в Чисане до сих пор жило во мне, пытаясь заморозить все, что я чувствовал к Максу. Холод был щитом. Броней. Вот чему нас учили. Макс же снимал ее, оставляя меня слабым и беззащитным.

– Все… не так, – произнес я. – Я ведь говорил, что у меня чертова куча дел. Слишком многое поставлено на карту. Нужно остановить Милтона, иначе наша фирма растопчет еще тысячи жизней. Как происходит каждую минуту. Каждый час, что я сижу здесь с тобой.

Макс на миг закрыл глаза, принимая все сказанное мной. И я еще больше возненавидел себя за то, что причинил ему боль.

Открыв глаза, он заговорил тихо и сдержанно:

– Если хочешь освободиться от Аляски, Сайлас, ты должен перестать плясать под отцовскую дудку. Чтобы избавиться от стыда, чувства вины и жестокости, что преследуют тебя, в первую очередь начни с человека, который заставил тебя пройти через все это.

Он закончил одеваться и собрался уходить. А я пришел в себя. И вцепился в него, прижимая к себе, вдыхая его запах.

– Прости, – прошептал я, уткнувшись ему в шею. – Мне очень жаль. Пожалуйста. Не уходи. Прости…

Я искал его губы, отчаянно желая вернуть последние несколько дней. Чтобы все встало на круги своя – настоящее, правильное, доброе. Макс поцеловал меня, и искра вновь начала разгораться. Но затем он отстранился. И оттолкнул меня.

– Я не могу… Мне нужно на работу. И, думаю, нам стоит… сделать небольшую передышку. Так лучше. Для нас обоих.

Во мне взыграла гордость. И я упрямо вздернул подбородок.

– Ладно.

Макс не обратил внимания на фальшивую браваду и коснулся моего лица. Он нежно поцеловал меня, стерев с губ холодную усмешку. И я уже вновь готов был умолять его остаться.

– Я здесь ради тебя, Сайлас, – проговорил он. – В полном смысле слова. То, что с тобой сотворили, просто чудовищно. Если ты сможешь из этого выбраться, я буду поддерживать тебя на каждом шагу. Но тебе придется бороться.

– А что я, по-твоему, делаю? Борюсь за то, чтобы вернуть…

– Я не про фирму. Про тебя. Борись за себя, – он с трудом сглотнул. – И за нас.

Макс подошел к двери и, взявшись за ручку, помедлил.

– Ты не единственный, кто до смерти боится. И не только твое сердце… – он резко замолчал и стиснул зубы. – Делай то, что должен, но не разбивай мне сердце, Сайлас. Я тебя умоляю. Не нужно.

А потом он ушел.

* * *

На следующий день я почти не вставал с дивана, ожидая, когда Сильвия, достав данные из ай-ти отдела, вновь свяжется со мной. Об этом я тоже солгал Максу. Пока я не получу от нее вестей, мне совершенно нечем заняться. Но ничего не поделать. И я ощущал отсутствие Макса в каждом углу квартиры.

На второй день я нашел в себе смелость ему позвонить.

– Привет, – грустно ответил он. И настороженно.

«Боится, что я причиню ему боль».

– Прости, – тут же проговорил я. – Мне чертовски жаль.

Он вздохнул.

– Все в порядке, Сай…

– Нет, не в порядке. Я просто… – я потер рукой глаза. – То, что я пытаюсь сделать… Все это касается не только меня. Мне просто нужно немного времени. Я жду того, что способно помочь, а потом… Мы сможем двигаться дальше. Ладно?

Я затаил дыхание.

– Ладно, – проговорил он. – Я знаю, это серьезно. Все, что ты пытаешься сделать. И не хочу стоять у тебя на пути. Я сам через это прошел. Тем людям нужна помощь.

Глаза обожгло горячими слезами.

«Он слишком хорош. Для этого мира. И для меня».

– Да, конечно. Спасибо, – пробормотал я, в горле встал ком.

Молчание.

– Ладно, Сай. Ну… Поговорим позже?

Боже, я не сумел подобрать слов. Таких, которые смогли бы перекинуть мост через пропасть, что я, запаниковав, создал между нами.

– Да, поговорим позже, – согласился я.

– Ага, – произнес он и положил трубку.

«Я его теряю…»

Я хотел тут же ему перезвонить, но не доверял себе. Не хотелось испортить все еще больше. Я уронил телефон на ковер и продолжил бездельничать, лежа на диване, пока из телевизора доносилась какая-то чушь.

Апатия, как я узнал, походила на изголодавшееся животное. Чем больше его кормишь, тем сильнее ему хочется есть.

Чем меньше я занимался делами, тем слабее становилось желание их делать.

Два дня спустя я все еще лежал на диване. Я потерял всякое представление о времени. Из офиса не было никаких новостей. Скоро вечеринка, что устраивал отец в честь Хеллоуина, а я так и не связался с Фейт, чтобы попросить меня сопровождать. Надеть костюм будущих мужа и жены, чтобы соблюсти приличия.

Зазвонил телефон. Я приглушил «И-Эс-Пи-Эн»[25] и перевернулся на диване, где лежал, словно слизняк. Я схватил мобильник, даже не взглянув на входящий номер.

– Макс…

– Это Сильвия, – задыхаясь, проговорила моя помощница.

– О, привет. – Я закашлялся. – Ты их достала?

– Достала. Все, что можно. Но Милтон знает.

Я резко выпрямился.

– Черт. Я думал, айтишники будут помалкивать.

– У него везде уши. Черт возьми, Сайлас, эти письма. Я просмотрела немного, но его поступки просто изумляют. А слова… Думаю, вы что-нибудь найдете. Достаточно, чтобы выставить с работы. А может, и создать реальные проблемы. Возможно, даже отправить в тюрьму.

Я закусил губу, быстро соображая.

«Если он доберется до папы первым, все это станет неважно. Или уже добрался».

– Когда айтишники проболтались?

– Не знаю, но мой друг из управления сказал, что Милтона сегодня не будет.

«Твою ж мать».

– Просмотри их все, Сильвия, – проговорил я, направляясь в ванную. – Если нужно, найми помощников. Худшие из них привезешь мне.

– Сделаю.

Я повесил трубку и, быстро приняв душ, натянул джинсы и толстовку с длинными рукавами. И помчался на парковку. Еще даже не было восьми утра, но гнетущее чувство внутри подсказывало мне, что я уже опоздал.

* * *

«Вот так, – думал я, стремительно мчась на «Астоне» из города прямо в поместье. – Возможно, Макс прав. Я улажу все с папой и стану свободным».

Словно в ледяном кошмаре, что, вызывая дрожь, вцепился в меня в ночи, я шагнул в дом и пробудил спящих демонов. По коже пробежал холодок.

– Пошли к черту, – пробормотал я, быстро шагая через весь дом к папиным комнатам.

Я опоздал.

Стивен Милтон сидел на стуле рядом с кроватью. На коленях у отца лежал ноутбук. Стивен, празднуя победу, безмятежно улыбнулся.

Взглянув на меня, отец лишь качнул головой. И воды озера обрушились на меня, погружая в стылые глубины.

«Он знает».

– Боюсь, Сайлас, нам придется отправить тебя обратно.

Я резко вскинул голову, сердце бешено заколотилось в груди, и меня охватил ужас, казалось, добравшийся до нервных окончаний.

– Что ты сказал?

Отец поджал губы.

– Я сказал, что, к сожалению, разговора нам не избежать.

Я судорожно вздохнул и попытался взять себя в руки. Меня накрыла волна тошноты, хотя гнев так же быстро ее разогнал. В фотографиях «Общественности Сиэтла» не было ничего постыдного. Совсем ничего…

Я прошел по комнате, мельком взглянув на находившегося там медбрата. И возблагодарил всех богов во вселенной, что это оказался Дейл. Не Макс. Я бросил на него ледяной взгляд, и он поспешно вышел, бормоча что-то насчет кофе.

– Как я уже сказал, – пробубнил Милтон, – «Общественность Сиэтла» – весьма продуктивный блог, у которого тысячи подписчиков. Их статьи зачастую публикуются в социальных сетях и других интернет-изданиях.

– Этой статье уже несколько недель, – равнодушно произнес Эдвард. В его тоне не слышалось даже намека на эмоции.

– Ну да, – проговорил Милтон. – Если бы я знал, то раньше обратил бы ваше внимание…

– Что за чушь, – обретая голос, вмешался я. Каждое вылетавшее изо рта слово дышало холодом. – Я обнаружил доказательства того, что Стивену плевать на наши интересы. И на потребности клиентов. А он угрожал показать это тебе, – я пренебрежительно махнул рукой в сторону ноутбука, – если я продолжу копать дальше. Что я и сделал.

– И что же это значит? – медленно спросил Эдвард. – Ты и Максвелл?

Услышав слова отца, я стиснул зубы. Страх и стыд, что постоянно преследовали меня с самой маминой смерти, никуда не делись, притаившись здесь, в этой комнате, целые и невредимые.

Я с трудом сглотнул.

– У Макса медицинское образование, и во время работы в отделении «Скорой помощи» он приобрел опыт лечения жертв передозировки. Я показал ему предварительные данные о чрезмерном назначении ОксиПро и спросил совета. Вот и все.

«Да, вот и все», – подумал я. И этими тремя словами словно перечеркнул все, что между нами произошло.

В комнате повисло молчание. Отец пристально разглядывал меня, выискивая признаки слабости. Милтон кашлянул в кулак.

– Должен сказать, что содержащиеся в статье намеки, не говоря уж о самих фотографиях, указывают на довольно личные отношения…

– Не ваше гребаное дело, – резко бросил я. – Кого заботят сплетни в бульварной прессе? А фотографии… С дюжину скучных снимков, на которых мы болтали, жевали или чесали задницы. С помощью их ведь не получится сляпать какую-нибудь историю, правда?

Милтон, заикаясь, что-то забормотал. Отец переводил взгляд с меня на Стивена и обратно, что-то изучая, прикидывая.

– А где те сногсшибательные документы касательно Стивена? – спросил он меня.

Тут пришла моя очередь заикаться.

– Их собирают.

– Более того, – произнес Милтон, вновь обретая спокойствие. – Злоупотребив должностью исполнительного директора, Сайлас осмелился проникнуть на сервер, где я хранил секретные служебные записки и электронные письма компании, касающиеся наших стратегий маркетинга.

– Они не секретные. Это собственность компании, – проговорил отец.

Стараясь не привлекать внимания, я облегченно выдохнул.

– Однако, – продолжал он. – Мне надоел этот разговор, Сайлас. Меня не интересуют ни твои попытки найти компромат на Стивена, ни обсуждение устоявшихся методов работы компании. А все лишь потому, что тебя волнует горстка наркоманов, применявших не по назначению наше лекарство. Что же касается мистера Кауфмана, его сейчас же уволят.

Я пораженно взглянул на отца.

– Что? Почему? Он не сделал ничего плохого.

– Его контракт – это наем по желанию[26]. Так что объяснения ни к чему. Тем не менее… – Он сложил руки на животе. – Я же не могу нарушать законы государства касательно дискриминации по расовому признаку, религии или… сексуальной ориентации. Если думаешь, что Макс найдет основания подать в суд за незаконное увольнение, разумнее мне об этом сказать. – Он сверлил меня взглядом. – Хочешь мне что-нибудь сообщить?

Повисла гнетущая тишина, и я затаил дыхание. Все тело напряглось, ожидая, что я последую совету Макса и буду бороться за нас. И за себя. Или хотя бы просто скажу: «Да, я хочу кое-что сообщить. Макс со мной. А я с ним. И он для меня все…»

Я открыл рот, чтобы произнести эти слова, и увидел ведущие в никуда лестницы. Двери, что открывались в кирпичные стены. Милтон, отправляющий ОксиПро в Индонезию. В Азию. По всему миру.

«Прости, Макс. Нужно еще немного времени…»

– Нет, – проговорил я, глядя перед собой. Голос казался холодным, словно лед. – Мне нечего сказать.

ГЛАВА 25

Макс

Я натянул рабочую одежду, даже не задумываясь, что делаю. От постоянных споров с самим собой я пребывал в смятении, нещадно ныло сердце. Последние несколько дней я усердно работал, изо всех сил стараясь не позволить дурацким мыслям управлять своей жизнью. Сайлас позвонил лишь раз, и разговор получился напряженным. Больше мы не общались.

Он хотел, чтобы я подождал его. Но как долго?

На горизонте маячил ужин в честь Дня благодарения, а с ним и надежда на воссоединение с отцом. Только Сайлас там не появится. Мне придется идти одному, а брат с сестрой приведут с собой домочадцев. Им-то удалось создать семьи. Крепкие отношения.

– Ну, Макс, где тот «особенный», которого ты собирался привести на ужин?

– Ему нельзя появляться со мной на людях. Но, поверь, у нас все серьезно.

Я фыркнул от смеха. Но, когда с началом смены я направился к Эдварду, внутри поселилось тревожное чувство. У нас с Сайласом не было ничего серьезного. Но неистовость чувств к нему пугала до чертиков. Мне следовало оберегать себя, но, тем не менее…

«Я влюблялся в него».

– Мистер Кауфман, милый друг, – отвлекая меня от мыслей, проговорил Эдди, с которым я столкнулся в главном фойе.

– Привет, Эдди.

– Похоже, папа собирается устроить праздник в честь Хеллоуина. В этом доме подобного не видели уже много лет.

Он указал на рабочих, которые в последние несколько дней трудились почти круглыми сутками. Те, кто находился сейчас в фойе, обвязывали перила тонкой, вполне реалистичной паутиной и возились со светом, который, как мне сказали, наполнит комнату оттенками зеленого и фиолетового.

Я никогда не был на вечеринке в честь Хеллоуина, устроенной в особняке миллиардера. Но мне почему-то казалось, что здесь не станут играть в «ловлю яблок»[27] или наряжаться в беременных монахинь.

– Да. Похоже, намечается что-то эпичное, – проговорил я. – У тебя есть костюм?

Эдди качнулся на пятках, адресовав мраморному полу довольную улыбку.

– Несомненно. Я буду в образе Чарльза Диккенса.

Я улыбнулся. Эдди и так каждый день мог сойти за Диккенса.

– А кем будете вы, мистер Кауфман?

– Фрэнк-н-Фуртер из «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

Понятия не имею, почему изо рта вырвались эти слова. Но я представил, как при полном параде врываюсь на многолюдную вечеринку, вызывая бешенство Эдварда, и меня разобрал смех. Мне нужно было посмеяться.

Эдди задумчиво постучал себя по подбородку.

– Не могу сказать, что слышал о Фрэнке-н-Фуртере. А может, вам одеться хот-догом?

Я снова хмыкнул, но быстро успокоился.

– Нет, я шучу. Я не пойду на вечеринку. Вообще-то, не уверен, что служащих приглашали.

«К тому же мне меньше всего хотелось бы торчать весь вечер неподалеку от Сайласа, притворяясь, что между нами ничего нет».

Эдди окинул меня взглядом, а потом снова уставился в пол.

– Хм-м, старина, похоже, вы совсем захандрили. Я и сам не видел Сайласа уже несколько дней. Я очень надеялся, что мы вновь сможем прогуляться втроем. Ведь в этом причина вашей грусти? В его отсутствии?

– Да, я скучаю по нему, – признался я. А почему бы и нет? Эдди – мой друг.

– Не вешайте нос, милый друг. Как говорится, самое темное время бывает перед рассветом. И я надеюсь, что вы передумаете насчет вечеринки. Мне бы очень хотелось увидеть вас в костюме хот-дога.

Он приподнял воображаемую кепку и неспешно зашагал по коридору.

Встреча с Эдди напомнила мне, что, полностью погрязнув в собственных страданиях, я забыл поговорить с Эдвардом о просьбе Марджори насчет интерната. Я поплелся вверх по лестнице в его комнату.

Рядом с Эдвардом сидел Стивен Милтон. По другую сторону кровати находился Сайлас. У меня упало сердце. Сайлас походил на статую. Глыбу льда. Человек, которого я знал – лежащим в постели, играющим на пианино, поедающим, смеясь, в кухне холодный чоу-мейн, – исчез.

– А, мистер Кауфман, – проговорил Эдвард. – Ты вовремя. Мы как раз обсуждали твое увольнение.

Меня словно жаром обдало. Сайлас резко повернулся к отцу.

– Папа. Черт побери…

– А в чем проблема? – спросил Эдвард. – Ты уже объяснил, что он важен лишь в связи с наличием медицинского образования.

Каждое слово отдавалось во мне, подобно удару. А три пары глаз, неотрывно смотрящих на меня, лишь добавляли унижения. Мало того что Эдвард оставил меня без работы, он еще свел на нет мой опыт.

– Почему меня уволили? – я смотрел на Эдварда, но вопрос задал Сайласу.

– Потому что я далее не нуждаюсь в твоих услугах, – проговорил Эдвард. – Вот и все. Больше мне нечего добавить. Так ведь, Сайлас?

Сайлас стиснул зубы, и взгляд его наполнился болью.

– Не имеет значения, о чем я думаю. Он не должен остаться без работы…

Эдвард спокойно сложил газету.

– Я уже достаточно услышал. Стивен, вы с Хелен придете на вечеринку?

По губам Милтона расползлась победная улыбка.

– Ни за что не пропущу.

– Очень хорошо. А теперь прошу нас извинить. Мне нужно обсудить с Максвеллом несколько вопросов.

Милтон кивнул и выскользнул из комнаты, не сказав больше ни слова. Сайлас заколебался. Я почувствовал, как напряглось его тело, пока он боролся с собой. Я поднял голову и, не мигая, встретил его взгляд.

«Сражайся за нас…»

– Сайлас, – проговорил Эдвард. Словно отдал приказ, который следовало исполнить. И Сайлас послушался.

Я наблюдал, как он молча вышел за дверь, утаскивая с собой мое сердце. Я закрыл глаза. Эдвард прочистил горло.

– Думаешь, я глупец? – спросил он.

Я моргнул и, с трудом повернув онемевшую шею, посмотрел на Эдварда. Тело болело. Я всем своим естеством ощутил уход Сайласа.

– Что?

Он говорил медленно, отчетливо произнося каждое слово, словно обращался к ребенку.

– Думаешь, я глупец?

Я выпрямился, окружив себя защитным панцирем. И втянул воздух через нос.

– Я много чего о вас думаю, мистер Марш, но глупцом вас не считаю.

– Я тебе не верю, – произнес Эдвард. – Полагаю, ты слышал, о чем шептались остальные сотрудники. Якобы ты мой любимчик. – Когда он произнес последнее слово, губы его скривились. – Как будто такое возможно.

– Я им не поверил, – тихо и сдержанно проговорил я. – Потому что знаю, что вы вообще не испытываете каких-либо чувств. Ни к кому.

Он отмахнулся от моих слов, словно от чего-то досадного, но вполне безобидного.

– Я знал о тебе с самого начала, – проговорил он. – Почему, по-твоему, я держал тебя рядом? Потому что ты оказался полезен. Хотя уколы тебе удавались лучше, чем остальным. Отличная работа.

У меня горели щеки, в горле пересохло. Он чуть подвинулся, стараясь сесть повыше, и мне показалось, будто он возвышается надо мной.

– Но я заметил, как в то утро у бассейна ты смотрел на моего сына. И тогда я понял, что ты, вероятно, из тех дегенератов, что хотят денег и стремятся нарушить все мои планы насчет фирмы. Наследия семьи. Ты же видел? – Он указал на дверь, через которую вышел Сайлас. На пустое пространство, где тот стоял. – Он выбрал не тебя, Максвелл, – продолжил Эдвард. – Он никогда тебя не выберет.

Унижение казалось ревущим пламенем, а боль – лишь его тусклым отблеском. Слова скапливались у меня во рту. Наглядные описания всего, чем мы с Сайласом занимались в постели, в душе, под дождем…

Но мне не пристало разрушать жизнь Сайласа. Это казалось неправильным. Попытка отыграть напоследок пару очков у его психопата-отца означала разрушить для Сайласа какую бы то ни было возможность помочь тем, кому он хотел.

«Он сам должен бороться за нас. Не потому, что я его заставил».

– Тебе нечего сказать? – спросил Эдвард. – Если нет, можешь собирать вещи. Поговори с Сезаром насчет выходного пособия.

Я уже собрался уходить, но помедлил возле двери.

– Меня зовут не Максвелл.

Он поднял взгляд от газеты.

– Хм-м?

– Мое имя. Не чертов Максвелл.

Эдвард взглянул на меня поверх очков.

– А разве это имеет значение?

* * *

Я спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вернулся в западное крыло. Открыв дверь в свою комнату, я схватил чемодан и начал сбрасывать в него одежду. Я двигался, не давая себе возможности подумать. Позвонил в «Убер», затем метнулся в ванную, собирая стоящие на раковине мыло и гель для бритья, принадлежности для душа. Очищая комнату от своего присутствия. Я схватил все тюбики и флакончики в охапку, а когда вернулся в комнату, там стоял Сайлас.

Высокий, сильный, в повседневной, но элегантной одежде. Он выглядел красивым и совсем не напоминал парня, которого только что вывернули наизнанку, отобрав личность и саму человеческую суть, будто бы какой-то незначительный пустяк.

– Ты не закрыл дверь, – проговорил он.

– А ты захлопнул ее за собой, – парировал я, бросая вещи в открытый чемодан. – Никто не узнает, что ты здесь.

– Я не хотел, чтобы так случилось, – грубо произнес он. – Ты же знаешь.

– Нет, не знаю, – отрезал я. – Но это, черт возьми, и неважно. Мне давно следовало уйти. Сразу, как только я тебя узнал, а твой отец впервые в моем присутствии сказал слово «педик».

Сайлас скрестил руки на груди.

– Тогда бы между нами ничего не произошло. Для тебя так лучше?

Я резко повернулся к нему.

– Ты что, издеваешься? Не спрашивай об этом, Сайлас. Не стоит перекладывать все на меня. Не я сообщил твоему отцу, что наши отношения – пустое место.

Сайлас сглотнул.

– Что он тебе сказал?

– Ты имеешь в виду, о чем я поведал ему? Раскрыл ли твое прикрытие? – Я швырнул в чемодан комок носков. – Нет. Ты в безопасности. Можешь вновь впадать в зимнюю спячку.

– Макс, – тихо позвал Сайлас. – Подожди. Пожалуйста.

Я прекратил резко дергать молнию на чемодане и, уперев руки в бедра, опустил голову и прерывисто задышал.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? – спросил я. – Словно меня вываляли в дерьме. Я обещал себе, что подобное никогда не повторится. – Я грубо рассмеялся. – Отец выгнал меня из дома за то, что я гей. Семь лет спустя твой отец вышвырнул меня отсюда по той же причине. Он не сказал этого прямо. Уж не знаю, почему, но факт остается фактом. Гребаный жизненный круговорот.

«Я вернулся к тому, с чего начал…»

При этой мысли меня затошнило.

– Макс…

Я поднял на него взгляд.

– Он мучил тебя, Сай. Так какого черта ты остался?

Он моргнул и коротко, недоуменно качнул головой.

– Потому что он мой отец. Хочешь сказать, ты этого не понимаешь? А что насчет твоих мучений, Макс? Собственный отец тебя выгнал. Ты скитался по заброшенным домам, употреблял наркотики… Чтобы выжить, тебе пришлось торговать собой на улице. Все верно? И все же ты пытаешься наладить отношения. Снова и снова. Потому что речь идет о семье.

– Да, пытаюсь. В последний раз. Я иду на ужин, куда ты прийти не сможешь. Потому что тебе нельзя появляться со мной…

– Какой ужин? Где?

– В «Харвест-Инн». В День благодарения, – пробормотал я, вновь начав собирать вещи. – По-видимому, я еще не достоин прийти домой. Так что через месяц в гребаном ресторане… – Я покачал головой. – Просто нужно еще чуть-чуть подождать. Его. Тебя. Я жду уже семь лет.

Сайлас стиснул челюсти.

– Прости, – проговорил он тихо, почти шепотом. – Мне жаль, что с тобой так получилось. Правда, чертовски жаль.

Я тоже жалел, что приходится так поступать. Я говорил Сайласу, что буду рядом с ним. Но после слов Эдварда… Внезапное увольнение, унижение и вызванная им боль, неприятие… Все это обволакивало меня, душило, напоминая, для чего я так упорно старался защитить себя. Воспоминания о том, как меня выгнали из дома и почему так случилось, перемешивались, растворялись в настоящем, становясь неразличимыми.

– Это неважно, – проговорил я, и в голосе послышалась нарастающая боль. – Я так далеко зашел, столько работал, и ради чего? Чтобы все вновь повторилось. Я так не могу. Я думал, что получится, но нет.

– Ты о чем?

– О нас. Обо всем этом. О настоящем моменте. Я больше так не смогу.

– Не надо, – произнес Сайлас. Он подошел ко мне, потянулся ближе. – Черт, Макс, прошу, не говори так.

Глаза Сайласа блестели, губы плотно сжались в мрачную линию, словно он пытался сдержать поток слов. Ухватившись за короткий рукав униформы, он дернул меня к себе. Обнял второй рукой, притягивая ближе. И я оказался в его объятиях. Он обвил меня руками, вцепившись в форменную рубашку на спине. И уткнулся лицом мне в шею.

– Прости, – проговорил он. – Мне так жаль. Пожалуйста. Позволь мне все исправить. Прошу, дождись меня.

Он поднял голову, и слезы в его глазах казались зеркальным отражением моих. Наши губы нашли друг друга, соприкоснулись, жадно стремясь к более тесному контакту. Было бы так легко поддаться…

– Я не могу, – выдохнул я. – Не могу…

«Ждать под фонарем. Держаться или отпустить. Сберечь себя или уступить».

Сайлас с проклятием отстранился и вытер глаза рукой.

– О чем ты говоришь? Все… кончено?

– Не знаю. Но пока ты не скажешь отцу правду, больше ничего не будет. Потому что, если мы продолжим… целоваться и спать вместе, а потом ты выберешь… – я сглотнул подступившие к горлу слезы. – Если ты решишь вернуться к прежней жизни, я просто не выдержу.

– Нет. Я к ней не вернусь.

«Да ты все еще ею живешь».

Сайлас прочитал мои мысли, увидел их в моих глазах. Он снова выругался сквозь зубы и сделал небольшой круг по комнате.

– Я в ловушке. Если уйду из компании, значит, повернусь спиной к тем несчастным. Но если я не порву с отцом, то потеряю тебя, верно? В этом смысл?

– Нет, – проговорил я. – Ты порвешь с ним и спасешь себя. И ты найдешь другой способ помочь…

– Какой?

– Не знаю. Когда ты решишь, чего же хочешь в жизни, он обязательно найдется. Уж поверь. Всю свою жизнь я стремился найти счастье. Но мне его не досталось. И пришлось уйти, чтоб его отыскать. И я нашел новую семью, которая любит меня таким, какой я есть. Ты тоже так сможешь. Выбери другую жизнь. И меня, Сайлас. Я буду любить тебя за то, какой ты, и у нас появится возможность стать счастливыми.

Во взгляде его отразилось смятение. Я чувствовал, что слова нашли в нем отклик, и он очень хотел мне поверить. Но потом взгляд Сайласа стал жестче, и он покачал головой.

– Я так близко. Я почти поймал Милтона. Черт возьми, Макс, мне просто нужно еще немного времени.

– А что в это время делать мне? – потребовал я, разочарование и боль вырвались наружу. – Хочешь, чтобы я прятался в твоей квартире, скрываясь в соседней комнате всякий раз, как позвонят в дверь? А по ночам трахался с тобой? Или устроил очередной минет на углу улицы? Я не похож на запорный клапан. И не создан для того, чтобы всякий раз, когда почувствуешь необходимость, ты мог показать свою гомосексуальность, а затем вернуться к жизни без меня.

– Это совсем другое. Той ночью с тобой… – на его щеке дернулся мускул. – Черт, та ночь казалась всем на свете. Но на карту поставлено гораздо больше, чем хочу я или кто…

– Кто именно?

Сайлас стиснул зубы.

– Если я не возьму контроль над фирмой, на кону тысячи… сотни тысяч жизней.

– Знаю, – проговорил я. – И после сказанного чувствую себя эгоистичным засранцем. Но так больше продолжаться не может. Быть с тобой. Все больше и больше влюбляться… – Я замолчал. – Я так не могу, Сай. Я обещал себе, что так не будет, и намерен сдержать обещание.

Сайлас тяжело сглотнул, потом вздернул подбородок.

– Тогда я не стану об этом просить.

Повисло молчание, никто из нас не двигался.

– Ну? – проговорил Сайлас, и голос его дрогнул вместе с моим сердцем. – Если хочешь – уходи.

И я ушел.

ГЛАВА 26

Макс

Я сидел на ступеньках возле здания, где жил Даниэль.

Дома его не было. Может, на работе. Я не звонил ему и не писал. Просто сидел и ждал.

Он позволит мне вернуться на диван. Или, может, я поеду в отель. Денег хватит. Сезар сказал, что сегодня же мне на банковский счет переведут «значительное выходное пособие».

И сообщил, что не в восторге от моего ухода.

Рамона тоже не обрадовалась. Она прослышала о моем отъезде, как узнавала обо всем, что творилось в доме. Смахнув набежавшие слезы, она обняла меня.

Марджори не было. Они с Эдди поехали кататься на велосипеде. В последнее время он все чаще выходил из дома. Меня это радовало. Как и то, что не пришлось с ним прощаться.

Не думаю, что мне бы это хорошо удалось.

Утреннюю дымку сменила полуденная серость, а я все сидел. Мысли в голове тоже казались расплывчатыми, неясными. Так бывало после долгих ночных вечеринок, когда проходило действие наркотиков.

Кожа казалась туго натянутой и горячей. А голову словно ватой набили.

Может, стоило позвонить Дарлин. Но она сейчас репетировала какое-то грандиозное шоу. И, как бы сильно мне ни хотелось, не стоило внезапно возникать у нее на пороге. Поэтому я посидел еще немного.

Я едва заметил, когда на кожаную куртку упали первые капли дождя. Я так и не снял униформу Марша. Хотя и забыл об этом, пока проходившая мимо женщина не спросила что-то насчет дежурства в больнице.

Я вытащил телефон, чтобы вызвать «Убер» и поехать… куда-нибудь. В конечном счете, я все же решил отправиться в отель.

Я нажал на кнопку с изображением маленькой зеленой трубки, и на экране высветился перечень последних звонков. Первым в списке значился номер сестры в Северной Каролине.

Не раздумывая, я коснулся его пальцем, запуская телефонный звонок.

– Алло?

– Рэйч…

Боже, мой голос звучал так, словно я камней наглотался.

– Макс? Это ты? Все в порядке?

– Да, это я, – произнес я. – Привет. Мне просто интересно, в силе ли еще твое предложение. – Чтобы произнести эти слова, мне потребовались неимоверные усилия.

– Какое предложение? – Она сделала глубокий вдох. – Подожди, я вспомнила. Насчет того, чтоб завалиться на диван и вместе поплакать. Угадала?

Я кивнул трубке.

– Оно самое.

– Да, – ответила Рэйчел, находясь на расстоянии в три тысячи миль и множество потерянных лет. – Да, Макс. Приезжай. Прямо сейчас. Сию же минуту.

Я повернулся спиной к оживленной улице, так крепко сжимая телефон, что заболели костяшки пальцев.

– Уже еду.

Часть 2

«Истинно великие люди должны ощущать на свете великую грусть».

Федор Михайлович Достоевский, «Преступление и наказание»

ГЛАВА 27

Сайлас

– Ю-ху! Специальная доставка! – донесся от двери квартиры певучий женский голос. – Кто-то заказывал бороду?

Я поднял взгляд от бумаг, устилающих кофейный столик. Сильвия принесла их сегодня утром.

В комнату впорхнула Фейт, одетая в длинную красно-коричневую юбку в стиле тридцатых годов прошлого века и облегающий свитер в тон, украшенный спереди и на рукавах бежево-золотыми полосками. В ярко накрашенных красных губах зажата сигара. А волосы уложены и приглажены так, что походили на белокурый шлем, словно бы покрытый мелкими волнами. Сзади она приколола маленький черный берет.

– Ну, что скажешь? – покружилась она. В руках ее болтался пакет из химчистки с синим костюмом в тонкую полоску. – Мы Бонни и Клайд. Чудесно, правда? Это парный костюм, чтобы порадовать Большого Папу. Хотя ходили слухи, что Клайд подавил в себе гея… Беспроигрышный вариант! Очень в тему, как по-твоему?

– Отлично.

Фейт сунула сигару в карман юбки, поцеловала меня в щеку и протянула костюм. Я бросил его на диван рядом с собой.

– Спасибо.

– Прости, милый, но это классика. Можно чуть осторожнее? – Она расправила костюм на спинке дивана и плюхнулась рядом со мной. – А что это такое?

– Доказательства того, что Милтону место в тюрьме, а не в «Марш Фарма». Надеюсь, их окажется достаточно.

Фейт закатила глаза.

– Ты когда-нибудь прекращаешь работать?

– Это очень важно, – проговорил я, убирая распечатки писем с электронной почты в чемоданчик. – Сильвия откопала для меня настоящее сокровище. Так я верну компанию.

– Ну, я рада, если ты счастлив. – Она нахмурилась и склонила голову набок. – Только ты не выглядишь счастливым. Вообще-то, милый, вид у тебя дерьмовый. Темные круги под глазами.

– Я плохо спал.

«И почти не ел. Не дышал. Не жил».

Потому что мне пришлось делать все это без Макса.

– Кстати, насчет не спал… – проговорила Фейт, осматриваясь. – Поскольку у меня еще остался ключ, я надеялась застать вас с Максом, желательно голыми в процессе всякого… Где он?

– Не знаю.

– Боже, – Фейт мягко коснулась моей руки. – Что случилось?

Я откинулся на спинку дивана и потер лицо руками.

– Я все испортил.

– Как?

– Папа нас застукал. Ну, что-то вроде того. В конечном счете, фотографии из «Общественности Сиэтла» вышли мне боком.

– Ну, ты мог бы рассказать ему свою версию.

– Я так и сделал. Но папа все равно уволил Макса. А я ему позволил.

– Черт. – Фейт поджала губы. – Но, постой. В том, что Макс не живет в доме твоего отца, есть определенное преимущество. Да целая куча. Например, вдруг ему негде остановиться, а у тебя пентхаус на шесть акров. Не говоря уж об огромной кровати…

– Я же сказал, что не знаю, где он, – раздраженно проговорил я. – Где-то в Северной Каролине. Две недели назад он прислал сообщение, что все в порядке. И больше ничего. Пока я не решу проблемы с отцом, он ко мне и близко не подойдет. Надеюсь, сегодня что-то получится. Я возьму с собой эти бумаги и заставлю отца взглянуть.

– Кажется, нас ждет супервеселая вечеринка, – пробормотала Фейт. – Слушай, мне бы очень хотелось вновь отправить Милтона в ту трясину, из которой он выполз, как и любой нормальной девчонке. Но что, если твой коварный трюк касательно фирмы не сработает? И отец продолжит размахивать перед носом морковкой под названием «пост генерального директора»? Что тогда? И как же отношения с Максом?

– Папа должен послушать, – проговорил я. – Если все не закончится в разумные сроки, нас с Максом просто не будет.

Боже, от одной только мысли меня чуть не стошнило.

– Паникер, – пробормотала Фейт. – Все не может быть настолько плохо.

«Нет, все еще хуже».

Каждую ночь я тянул руку через пустую кровать. Но вместо того, чтобы прижать к себе Макса, обнимал чертову подушку, которая, в противоположность ему, казалась мягкой и холодной. Стоя под душем, я гладил себя, думая о нем, но так и не смог возбудиться. Одних воспоминаний было явно недостаточно. Я хотел его целиком. Его голос, дурацкие шутки, смех. И ту спокойную улыбку, что заставляла мое сердце биться. Я жил ради этой улыбки…

«Ты сделал ему больно. Живи с этим».

– Сайлас?

– Все плохо. Макс не намерен прятаться. Точнее, не хочет, чтобы прятали его. Он этого не заслужил.

– А ты не пробовал предложить ему кучу денег? – спросила Фейт. – Со мной сработало.

Я не улыбнулся, лишь провел руками по волосам.

– Может, ему лучше уйти.

Фейт издала раздражающий звук, похожий на сигнал из какого-нибудь игрового шоу.

– Неверный ответ. Тебе лучше с ним. Только тогда ты становишься собой. – Она коснулась моей щеки. – Разве нет?

Я с несчастным видом кивнул.

– Но речь не только обо мне. Я должен поступить правильно. Попытаться что-то сделать для компании. Папе ведь тоже не нужно полное дерьма наследство. Я это знаю.

– Не хочется тебя огорчать, милый, но твой отец… Как бы это сказать? Ах да. Говнюк.

– Он не всегда был таким.

– Каким? Ярым гомофобом, который скорее отдаст компанию глазастому пенису Милтону, чем собственному сыну?

Я даже не успел ответить, как она уже махнула рукой.

– В любом случае, меня это не касается, – проговорила она и постучала по зубу ногтем, покрытым красным лаком. – Хотя беру свои слова обратно… Это вроде как мое дело. Спасибо за праздничный гонорар.

– Спасибо, что занялась костюмами.

– Они практически подлинные, – произнесла она и встала, чтобы пойти на кухню. – Ты не поскупился.

Я ухмыльнулся. Конечно, это не ее заслуга. Оплатил-то их я.

– Сайлас, милый. Перестань тосковать, иди в душ, побрейся и переоденься. Я с тобой до полуночи.

– А что потом? Превратишься в тыкву?

– Нет, глупыш, – пояснила она. – После оплата сверхурочных пойдет в полуторном размере.

* * *

– Ничего себе, – присвистнув, воскликнула Фейт, когда машина въехала на подъездную дорожку. – Я бы сказала, Эдвард знает толк в вечеринках.

Каменные стены особняка расцветили оранжевые, фиолетовые и зеленые пятна света.

Гости прибывали в лимузинах и седанах. Многие красовались в вечерних нарядах и маскарадных масках, хотя немало встречалось и тех, кто надел настоящие костюмы. Искусно сделанные, дорогие, словно гости появились из трейлера-гардероба на съемочной площадке. Группка людей изображала голливудскую версию «Семейки Аддамс», включая и собаку, одетую как Кузен Итт, с покрывающей все тело струящейся шерстью.

Мы вошли в фойе, затянутое паутиной, искусно опутавшей лестничные перила и люстру. Фиолетовые и зеленые пятна света повсюду лишь усиливали жуткое впечатление. Конечно, обстановка впечатляла, но я мог думать лишь о цеплявшейся за меня Фейт. Рядом не было сильной руки Макса. И если я сегодня все испорчу…

Я почувствовал, как сгибаюсь под весом того, что могу потерять, если потерплю неудачу. В Индонезию хлынет ОксиПро, а я лишусь Макса. Вот что на кону, реальный мир и мой собственный.

Сезар, одетый в старомодный смокинг, приветствовал гостей и направлял туда, где можно повесить верхнюю одежду. Там же оставлялись и мобильные телефоны, поскольку строжайше запрещалось фотографировать гостей или дом. Этим займутся предварительно одобренные СМИ.

Вежливо улыбаясь, он кивнул нам с Фейт.

– Что за наряд, Сезар? – спросил я, поскольку ничего лучше не пришло в голову. – Ты похож на дворецкого.

– Я дворецкий, сэр.

Фейт шлепнула меня по руке.

– Конечно же, он – мистер Карсон.

– Точно. Только я понятия не имею, кто это.

– Из «Аббатства Даунтон». – Фейт просияла. – Прекрасно выглядишь, Сезар.

Он поклонился.

– Спасибо, мисс Бонни. Мистер Клайд.

Я извинился и отошел, чтобы убрать чемоданчик с письмами и служебками в сейф в библиотеке.

Когда я вернулся, Фейт протянула мне синий пластиковый дробовик с фальшивым деревянным прикладом.

– Это обязательно?

– Да. – Она наклонилась ко мне. – Мы – твои аксессуары. Без нас ты всего лишь невероятно красивый мужчина в костюме, тайно желающий себе подобного.

– Не напоминай.

Я взглянул на пластмассовый пулемет. Но, несмотря на цвет, он был разработан так, чтоб походить на настоящий. На прикладе виднелась надпись «Винчестер».

«Отличный ход, вселенная».

В свете прожекторов на заднем дворе, у входа в огромный шатер, искрился фонтан шампанского. Внутри по потолку тянулись гирлянды желтых и оранжевых огней. Под куполом шатра на траве расставили круглые столики, накрытые для ужина. В центре каждого из них виднелись замысловато украшенные изящные металлические подсвечники с шестью толстыми, похожими на колонны свечами. По земле и над бассейном струился туман; дополнительные огни придавали воде зеленоватый оттенок. В центре шатра стоял столик поменьше, заваленный черепами, костями и тыквами. На стульях расположились три скелета, которые, казалось, беседовали между собой.

– Что это? – спросила Фейт, схватив меня за руку и указывая на столик в углу шатра рядом с баром. Он был завален подарками, часть из которых завернули в бумагу с рисунками в стиле Хеллоуина.

– Не могу сказать, – ответил я. – Подарки для папы в честь выздоровления?

Она надула губы.

– Когда полгода назад я заболела пневмонией…

– У тебя была всего лишь простуда.

– …ты купил мне только цветы. Никаких подарков.

– Я купил тебе квартиру.

– Это уже позже.

– А восемь миллионов долларов. И счет в банке?

Она скорчила гримасу и закатила глаза.

– Не стоит о деньгах, милый… Это так грубо.

Я усмехнулся. Даже посреди мирового хаоса я, по крайней мере, всегда мог полагаться на то, что Фейт останется собой.

Когда мы вошли в шатер, несколько гостей оценили наши костюмы. Кто-то подходил с поздравлениями.

– С чем? – потребовал я ответа.

Женщина, которую я не узнал, бросила на меня странный взгляд, а затем захихикала.

– Ну надо же, – она повернулась к Фейт. – Он такой забавный.

Фейт склонила голову набок.

– Правда? Откуда вам знать?

– Что это было? – спросил я, когда мы двинулись дальше.

Она пожала узкими плечиками.

– Может, мы уже выиграли конкурс костюмов.

Эдди с Марджори стояли возле длинного стола с закусками. Поблизости, возле котелка с сырным фондю, находилась Рамона. Кусочки хлеба на концах палочек для макания искусно обожгли, и теперь они походили на маленькие черепа.

Марджори красовалась в костюме Капитана Марвела, Рамона оделась Матушкой Гусыней. Женщины приветливо нам улыбнулись и завели ничего не значащую беседу. Брат выбирал оливки из паштета и бросал их на траву, стараясь не испачкаться. Сегодня он носил черный костюм с гофрированным воротником и высокий черный цилиндр.

– Сайлас, дорогой братец, как я рад вас видеть, – он приподнял шляпу перед Фейт, и его тон заметно остыл. – Мисс Бенсон.

– Да ты настоящий щеголь, – проговорила она. – И кто же ты?

– Чарльз Диккенс, конечно. Я очень надеялся, что мой наряд увидит мистер Кауфман. Знаю, ему бы понравилось. Он уже здесь, братец?

Я закрыл глаза, грудь пронзило мгновенной вспышкой боли.

– Я же говорил, Эдди, – произнес я, стараясь сдержать раздражение в голосе. – Он уехал из города.

– Да-да, в Северную Каролину. Но я надеялся, что он уже вернулся.

– Да, ладно…

– Что он там делает?

– Откуда, черт возьми, мне знать?

Эдди отпрянул, словно от пощечины, а Марджори и Рамона отвели взгляд. Фейт сжала мне руку.

– Прости, – проговорил я, обращаясь к Эдди. – Прости, приятель. Я не знаю ни чем он занимается, ни…

«Вернется ли он».

Эдди кивнул, и плечи его расслабились.

– Все в порядке, братец. Я прекрасно понимаю. Я тоже по нему скучаю.

Он проговорил это, глядя в землю. Вполне естественно, обыденно. По крайней мере, так показалось бы любому постороннему слушателю. Но Эдди редко выражался обычно. Как правило, все его фразы облекались в причудливый язык. Но прозвучавшее сейчас в его словах неприкрытое чувство казалось почти потрясением. Оно пробрало меня до мозга костей, обнажив вихрь сбивающих с толку эмоций.

Я осторожно протянул руку и коснулся плеча Эдди.

– И я.

Он быстро взглянул на меня, чуть улыбнувшись, похлопал по руке и отстранился от моего прикосновения.

– Действительно милая вечеринка, – живо проговорила Марджори, разбив повисшее молчание. – Здесь «Венити Фэйер». И «Форбс». И эти, местные. «Общественность Сиэтла».

Фейт вскинула голову.

– «Венити Фэйер»? Правда? Где?

– А разве здесь нет детей, которые могли бы выпрашивать сладости? – нахмурившись, проговорил я.

Я быстро осмотрел двор и заметил Стивена Милтона, одетого – весьма подобающе – в костюм вампира. Его жена Хелен, худая, хрупкого вида женщина в платье цвета морской волны и высоком парике, который, казалось, вот-вот свалится с головы, изображала Марию-Антуанетту.

Я продолжил осмотр и едва узнал Сильвию в черном парике Клеопатры, с синими тенями для век.

– Простите, я на минутку, – проговорил я, высвобождаясь из объятий Фейт.

– Ну? Что скажете? – спросила Сильвия, когда я подошел к ней. – Достаточно «грязи» на Милтона? Я могу достать еще. Я прислала вам только самое худшее…

– Думаю, ты просто поразительная. Я давно уже это понял, только никогда не говорил.

Сильвия приняла комплимент с улыбкой и сделала глоток шампанского. Но тревожная морщинка под золотым ободком на лбу появилась вновь.

– Просто надеюсь, что все сработает. И мистер Марш поймет, как безответственно повел себя Милтон. – Она указала бокалом с шампанским на вход в палатку. – А вот и ваш отец.

Сильвия махнула туда, где один из медбратьев вез отца в инвалидном кресле по временно созданной дорожке. Папа оделся Рузвельтом, нацепил маленькие круглые очки, а на ноги набросил клетчатый плед.

– Он выглядит довольным, – проговорила Сильвия. – В хорошем настроении. Добрый знак.

– Посмотрим. Честно говоря, не понимаю, зачем он все это затеял. Он ненавидит вечеринки.

– Ну, это особый случай.

Я фыркнул.

– Хеллоуин?

– Нет, глупый. Вы с Фейт. Кстати говоря, поздравляю.

– Почему все это повторяют?

Она как-то странно посмотрела на меня.

– Потому что… вы ведь помолвлены?

– Устаревшие новости.

– Верно. Но на этой вечеринке все станет официально?

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, чувствуя, как внутри возникает холодный комок страха.

Она нервно рассмеялась и вновь бросила на меня удивленный взгляд.

– Вы что, издеваетесь? Сайлас, это ведь праздник по случаю вашей помолвки.

Я выпучил глаза.

– Твою ж мать…

– Вы не знали? Это написано в приглашении…

Я даже не видел приглашения. К чему мне оно?

«Потому что это мой праздник. Вот черт…»

Отец постучал вилкой по бокалу с шампанским, руки его не дрожали. Сотни полторы, или около того, гостей – управленцы из «Марш Фарма», несколько знаменитостей и политиков, стервятники «Общественности Сиэтла», фотографы из «Венити Фэйер» и «Форбс»… Все это гребаное общество придвинулось поближе, ожидая решающих действий моего отца.

– Леди и джентльмены, друзья и коллеги, – громко и жизнерадостно проговорил отец. – Приветствую вас всех и благодарю, что пришли. Возможно, вы удивитесь, почему я перенес вечеринку из чудесного отеля в свое скромное жилище.

По толпе прокатился одобрительный смех.

– На то есть несколько причин, – продолжал отец. – Во-первых, я хотел, чтобы вы своими глазами увидели, на что способна наша компания. Чудеса, над которыми мы трудимся ежедневно. Облегчение, что мы приносим столь многим.

Он передал бокал с шампанским медсестре, а другой медбрат, Дейл, сдернул плед с отцовских колен и отодвинул подножки инвалидного кресла. Папины ноги коснулись ровной дорожки. Все собравшиеся затаили дыхание, а отец медленно, неуверенно поднялся с кресла и встал на ноги.

– Говорили, что я больше не смогу ходить, – проговорил он. – Что всегда буду испытывать слабость. Но мое, точнее, наше лекарство – просто чудо. Я живое тому доказательство.

Все собравшиеся разразились аплодисментами и свистом, но отец лишь скромно отмахнулся. Если бы я мог выбраться из состояния паралича, я бы закатил глаза, слыша его претенциозную речь. Так он говорил лишь с сотрудниками компании. Отец что-то шепнул Дейлу, и тот вернул ему бокал с шампанским.

– Но есть и другая причина, почему я решил устроить вечеринку здесь. Ведь где лучше всего праздновать пополнение в семье? Конечно, в собственном доме. Мой сын Сайлас, – проговорил он, вытянув в моем направлении руку с бокалом. – Он всегда очень занят, много работает, чтобы я мог им гордиться. И я решил, пока целыми днями валялся без дела, что по меньшей мере могу… – Присутствующие, словно по сигналу, разразились смехом. – Устроить вечеринку в честь помолвки, которой все мы так долго ждали.

Я почувствовал, как к горлу подступил ком, а живот скрутило узлом. Фейт положила мне руку на сгиб локтя. Я даже не помнил, как она подошла ближе. Казалось, я очутился под водой в мутном зелено-фиолетовом пруду.

– За Сайласа и Фейт, – проговорил отец. – Позвольте первым официально поздравить вас с долгим, счастливым и, надеюсь, плодотворным союзом.

– Правильно! – поспешил добавить Стивен Милтон, возглавив зазвучавший вокруг нас хор тостов.

Отец встретился со мной взглядом. Все прекрасно понимая, он в последний раз отсалютовал мне бокалом. На губах его мелькнула чуть заметная победная улыбка.

Я сердито посмотрел в ответ. «Как уместно, – подумал я, – устроить эту дурацкую вечеринку в честь помолвки перед толпой людей в маскарадных костюмах. Есть ли лучший способ почтить нас с Фейт? Парня, что в течение многих лет носил маску, притворяясь тем, кем не был, и мою «невесту», женщину, которой я заплатил за соучастие».

Отец точно знал, что делал. Как и всегда. Заставляя плясать под свою дудку, отправив на Аляску. Ведь истинная цель той поездки заключалась не в том, чтобы я осознал, насколько осквернен или неполноценен. Я должен был поверить, что не смогу сам избавиться от нити, отделявшей меня от свободы, хотя все время держал в руке ножницы.

Глядя на отца, я медленно покачал головой. Он пренебрежительно пожал плечами, дав понять, что ничуть не встревожен. Я не сопротивлялся. Как и всегда.

«Сражайся за нас, – мысленно услышал я шепот Макса. – Борись за себя…»

Я шагнул к отцу, но аплодисменты быстро стихли. Шепот стал сменяться тихим гулом голосов. Эдди привлек к себе внимание. Люди отступали, освобождая ему место. А он ходил по кругу в центре шатра, опустив голову, ссутулив плечи и сжимая руки.

– Прискорбно, – проговорил он громко, четко и сердито. – Ужасно, ужасно прискорбно.

Фейт схватила меня за руку.

– Сайлас…

– Это абсурд! – произнес Эдди, и слова его разлетелись по всему шатру. – Вздор и чепуха!

– Что происходит? – спросил отец у Дейла, лицо его внезапно помрачнело. – Иди глянь, что он несет…

Я первым поспешил к Эдди, Фейт держалась рядом.

– Эй, приятель. Ты в порядке?

Эдди отшатнулся от моего прикосновения, и голос его стал громче. Толпа же, напротив, притихла, чтобы понять, из-за чего началась суета.

– Папа, все это просто фарс. Я не намерен мириться с подобным, – проговорил Эдди, топнув ногой. – Сайлас не может жениться на мисс Бенсон.

«Вот черт. Дело дрянь. Черт-черт-черт…»

– Эй, Эдди. Все в порядке. – Я протянул к нему руку, но он снова вздрогнул и отступил.

Отец улыбнулся толпе, но взгляд его казался острым, словно кинжал. Насколько я слышал, он вообще не хотел пускать Эдди на вечеринку. Но уступил, когда Марджори заверила его, что сын будет просто еще одним гостем в толпе прочих.

– Довольно, молодой человек, – проговорил отец, словно сын был для него незнакомцем. – Мы можем отыскать его компаньонку?..

– Папа, я все прекрасно понимаю, – произнес Эдди. – Это вам недостает самых простых знаний.

Я разинул рот. У Марджори из рук выпал бокал с шампанским, словно провалился в открытый люк. Я никогда прежде не слышал, чтобы Эдди спорил с отцом или даже повышал голос. Да и никто не слышал.

Рядом со мной Фейт широко раскрыла глаза, словно стараясь не моргать, чтобы что-нибудь не упустить.

– Вот теперь можно праздновать.

– Довольно, – резко произнес отец, а затем сдержанно усмехнулся. – Хотя… О чем ты там болтаешь?

Эдди перестал ходить и встал прямо, заложив руки за спину и вздернув подбородок.

– Мой брат не может жениться на мисс Бенсон, – заявил он. Официальное объявление неоспоримого факта.

– А почему нет, черт возьми?

«Скажи им, Эдди, – подумал я. – Сообщи всем, почему нет».

– Потому что, дражайший отец, – проговорил Эдди, – Сайлас влюблен в мистера Кауфмана.

Послышалось лишь несколько судорожных вздохов. А потом во дворе – на всей гребаной планете – повисла полная тишина. На миг присутствующие замерли. Лишь взгляды, которыми обменивались все вокруг, словно дротики проносились у меня над головой.

Затем все пришло в движение. Журналисты бросились что-то писать. Фотографы защелкали камерами, делая снимки. Эдди. Моего отца. Но, по большей части, нас с Фейт.

Я взглянул на нее. Она мне улыбнулась.

– Это знак для меня, – проговорила Фейт. – Доброй ночи, Сайлас.

– Доброй ночи, Фейт. Спасибо. За все.

– Пообедаем как-нибудь?

И я рассмеялся. Даже здесь. В этом хаосе.

– Непременно.

– Позвони мне. – Она поцеловала кончик пальца и коснулась ямочки на моем подбородке. – Я угощаю.

А потом она сделала шаг назад, смешавшись с толпой.

– Не говори глупостей, – произнес отец и нервно усмехнулся. – У Эдди богатое воображение…

– Уверяю вас, их отношения вполне реальны, – проговорил Эдди. – Искренние и правильные. – Он повернулся ко мне. – Послушайте, добрый друг. Прошу, скажите им правду.

Снова повисла тишина, словно бы кто-то нажал на кнопку отключения звука.

Правда. Она ждала меня. Давно потерянная часть желала занять свое место.

– Сайлас… – предупредил отец. Он откинулся на спинку инвалидного кресла, так сильно вцепившись пальцами в подлокотники, что костяшки пальцев побелели, словно кость.

– И жизнь моя заиграла новыми красками… – пробормотал я.

И тогда Эдди улыбнулся. Настоящей улыбкой. Я раньше такой никогда не видел. По крайней мере, с тех пор, как умерла мама. Я улыбнулся в ответ. Думаю, ни за что на свете я не перестал бы улыбаться брату. И крепко обнял бы, если б он позволил.

Я поднял голову и встретился взглядом с отцом. А когда заговорил, голос прозвучал твердо, отчетливо и громко. Настолько, что его услышали все в шатре, несмотря на судорожные вздохи, смешки и щелканье камер. Потому что мир слушал.

– Он прав, – проговорил я. – Я в него влюблен.

«Мой Макс. Все краски моей жизни…»

– Я люблю Макса. А эта вечеринка окончена.

ГЛАВА 28

Сайлас

Сезару поручили проводить гостей с вечеринки. Полагаю, стоило позволить им остаться и отпраздновать Хел- лоуин, но я хотел начать все сначала. Так что пусть забирают подарки на помолвку и отправляются по домам.

Дейл вез инвалидное кресло, а сидящий в нем отец натянуто улыбался и махал уезжающим гостям. Как будто все происходящее оказалось чьей-то шуткой. Стивен Милтон плелся за нами. Казалось, на лице его под бледным вампирским гримом проступил испуг.

Я повел процессию в библиотеку. И, стоило нам войти, как подавляемый гнев отца вырвался наружу. Я закрыл дверь, и папа указал на меня пальцем.

– Ты… – На верхней губе его показались капельки слюны. – На заднем дворе собралось столько людей. И все слышали твои слова… – Он зашипел от ярости. – Назови хоть одну причину, почему я не должен вышвырнуть тебя отсюда!

– И назову, – проговорил я, подходя к сейфу. – Я для тебя – последняя гребаная надежда искупить вину. Вот в чем причина.

Я слышал фразу «обрести силу», но никогда не понимал ее смысла, до сегодняшней ночи. Быть с Максом, целовать его, прикасаться к нему, спать рядом с ним… Все это, подобно камушкам в реке, вело к настоящему чувству, к волне теплых, искренних эмоций, к любви – к нему и к себе. Я отпустил ее. Позволил выбраться из сердца, что до краев наполнилось Максом, и струиться по венам, питая каждую клеточку тела.

Во мне больше не осталось ни холода, ни страха, ни стыда. Я спокойно направился за чемоданчиком. Все вокруг, казалось, стало проще. Я мог дышать.

«Дождись меня, Макс, – отправил я послание небесам. – Где бы ты ни был, прошу, жди меня…»

Я положил чемоданчик на стол и открыл защелки.

– Под руководством Стивена, – начал я, – «Марш Фарма» продвигала препарат, предназначенный облегчить самую сильную боль пациентам с конечной стадией рака. И превратила его в «дойную корову». В результате мы помогли погубить, уничтожить бесчисленное количество семей и общин.

Стивен бестактно фыркнул и постучал кончиками пальцев друг о друга.

– Эдвард, пожалуйста. Мы без конца это обсуждали, до отвращения. Мы никоим образом не в ответе за тех, кто злоупотреблял нашим лекарством.

– Да, это мы уже слышали, – проговорил я, спокойно просматривая электронные письма и внутренние служебки, пока не добрался до той, на которую Сильвия приклеила ярлычок, чтобы пометить. – Вы также утверждали, что «чем выше дозы, тем больше прибыль». Или вот, хороший пример: «Нам не столь важно, если потребители не смогут прочитать этикетку с предупреждениями. Деньги их мы уже получили».

Отец переводил все еще жесткий, суровый взгляд со Стивена на меня.

Стивен нервно хихикнул.

– Это просто внутренний разговор. Бахвальство. И ничего не значит.

– Чушь собачья, – проговорил я. – Служба маркетинга получила распоряжение более настойчиво продвигать ОксиПро в небольшие сельские общины. Вы также не обратили внимания на отчеты из собственных лабораторий, сообщающих о том, насколько сильна возникающая зависимость. Но это я могу и сам рассказать. Проверил на собственной шкуре.

Отец резко повернул голову и взглянул на меня.

– Ты ведь этого не знал, правда? – спросил я. – Конечно, нет. Я начал пить уже в средней школе, чтобы справиться с твоим чрезмерным воспитанием. А потом ты отправил меня на Аляску, где нас избивали, применяли электрошок и смешивали с грязью, низводя до уровня пустого места. Когда я вернулся, ОксиПро был повсюду, и я безрассудно погрузился в него. Я выбрался лишь для того, чтобы Эдди не пришлось бороться с тобой в одиночку. Ведь после Аляски у меня не осталось особых причин, чтобы жить.

– Значит, ты еще и наркоман, – слабым голосом произнес отец. – Помимо всего прочего.

– Да. Наркоман в процессе выздоровления. Папа, я от многого исцеляюсь.

Я повернулся к Стивену, который поглядывал на мой чемоданчик, словно хотел схватить его и выбежать за дверь.

– У меня сотни ваших проклятых цитат. Полагаю, общественность, Управление по контролю за медикаментами и истцы в групповых исках захотят их услышать. Обещаю, так и будет. Потому что сейчас самое время убрать беспорядок, который мы устроили.

– Вы знали, – проговорил Стивен. – Я скажу им, что вы знали и пытались это скрыть. Вы все изучали… писали служебные записки…

– А потом вы в наказание предусмотрительно отправили меня в отпуск. – Я мрачно улыбнулся. – Спасибо за это.

Стивен выпучил глаза, потом повернулся к отцу.

– Эдвард, вы ведь знаете. Все, что я делал, – лишь на благо компании.

Не сводя с меня взгляда, отец проговорил:

– Убирайтесь! Мне нужно поговорить с Сайласом.

Во взгляде Стивена мелькнула тревога, и он медленно попятился.

– С вами свяжется мой адвокат. С обоими.

Когда дверь захлопнулась, отец пристально уставился на меня. Я, не мигая, смотрел на него.

– Чего ты хочешь? – наконец, спросил отец. – Если отбросить в сторону это дело с лекарствами, ты ждешь моего благословения? Хочешь, чтобы я смирился с тем образом жизни, что ты избрал, несмотря на все мои усилия тебя спасти?

Я фыркнул от смеха.

– Чертовски удивительно, правда? Еще вчера, да даже час назад, я бы упал на колени в надежде получить твое благословение, каким бы искаженным и испорченным оно ни было. Но сейчас? – Я пожал плечами. – Я жалею лишь о том, что впустую потратил много лет, пытаясь добиться того, в чем никогда не нуждался.

Он прищурился.

– Я тебе не верю.

– Неудивительно. Я много лет страшился тебя, сгибаясь перед твоей волей. Но с этим покончено. Моя личная жизнь тебя никоим образом не касается. – Я присел на край огромного стола и скрестил руки на груди. – Я здесь, чтобы обсудить дела компании. И задам вопрос получше. Чего хочешь ты?

Его губы сжались в тонкую линию. И в расчетливом взгляде ясно читалось, что он совершенно сбит с толку и не понимает, как себя вести.

– Чего хочу я? – прорычал он. – Хочу, чтобы компанией, много поколений принадлежавшей нашей семье, управлял не испорченный ребенок, который думает, что может трахаться с кем хочет…

– Притормози, – проговорил я, подняв руку. – Тебя освободили от должности моего отца до особого распоряжения. Но если хочешь поговорить о «Марш Фарма», то я вот что скажу. В данный момент компания, которую основал твой дед, вот-вот может отправиться на свалку истории как виновник одной из самых страшных эпидемий в современном мире. И прости, что лопнул твой пузырь нетерпимости. Но то, что следующий гендиректор фирмы окажется геем – наименьшая из твоих проблем.

Эти слова ударили его, словно пощечина, но он быстро пришел в себя.

– Ты все еще хочешь занять этот пост? Или тебя привлекает многомиллионная зарплата?

– Я хочу получить эту должность, чтобы следующие десять лет «Марш Фарма» не пыталась разорить людей, борясь с судебными исками. Им нужно помочь. Мы все возместим.

– Возместим? Боже.

– Да. Когда я стану генеральным директором, то прекращу все продажи ОксиПро. С продвижением в Индонезию покончено. Мы не станем обвинять зависимых во всех грехах. И в каждую выплату пострадавшим станем включать бесплатные лекарства для борьбы с зависимостью от препарата. Мы оплатим все штрафы и иски о возмещении ущерба…

– А как ты собираешься держать нас на плаву, разбрасывая деньги, словно конфетти?

– Орвейл – это прорыв. Ты сам это сказал. Он не так популярен, но должен помочь. А если мы обанкротимся, улаживая судебные иски, то так тому и быть. Но, несмотря ни на что, я не собираюсь отворачиваться от этих людей.

– А если я не одобрю твое повышение?

Я усмехнулся.

– И оставишь Милтона во главе компании? За ложь правительству его запросто могут отправить за решетку. Отдай место мне, и я приложу все усилия, чтобы сделать что-нибудь хорошее. В противном случае, я присоединюсь к пострадавшим, чтобы уничтожить тебя еще быстрее.

– Ты бы отвернулся от нас? – насмешливо произнес он. – Ушел от миллиардов? Потому что денег больше не будет. Я оставлю тебя без гроша…

– Зато я останусь собой. В любом случае, речь никогда не шла о деньгах. Я бы предпочел быть нищим и счастливым рядом с любимым мужчиной, чем богатым и несчастным, погрязнув во лжи.

– Любовь, – фыркнул он.

– Да, любовь. То, что сказал сегодня Эдди, верно на сто процентов. От любви к Максу у меня просто крышу снесло. И даже то, что творили со мной на Аляске, не смогло этого изменить. Ничто и никогда не сможет.

Я навис над ним, положив руки на подлокотники кресла.

– Но теперь у тебя есть выбор. Ты считал меня пятном на фамильном древе? А я твой чертов спаситель. Гребаный рыцарь в сияющих доспехах. Мы будем платить бешеные деньги, чтобы восстановить общины, зная, что этого может оказаться недостаточно. Что уже может быть слишком поздно. Или я уйду, а ты потонешь, и твое наследие, равно как и имя, тоже пойдет ко дну. Я не могу выбирать, каким быть, сколько бы ты ни пытался меня мучить. Но теперь выбор есть у тебя. Я – твой последний шанс на искупление. Иначе ты потеряешь все. Так что, папа, тебе решать.

– Истечь кровью или позволить стервятникам себя обглодать. Это и есть выбор?

– Да. Позволь мне попытаться все исправить. Ты же знаешь, я смогу. Но если ты сейчас захлопнешь за мной дверь, я уйду навсегда и заберу с собой Эдди. Я отрекусь от тебя.

Он откинулся на спинку кресла, и я отступил.

– Ты не сможешь вернуть то, что отнял у меня на Аляске, – проговорил я, и в груди что-то сжалось, словно холодные воспоминания даже сейчас пытались просочиться сквозь трещины. – А я не смогу рассказать, что мне довелось пережить. Ты и понятия не имеешь. Но, хотелось бы думать, если б узнал, тебя бы это потрясло. Все, что творили со мной и с другими парнями… – Я справился с эмоциями. – Но есть лишь этот миг, прямо сейчас. Первый шаг в движении вперед. Прими его или отвергни.

Отец не сводил с меня глаз, и я затаил дыхание. Если он и решит дать мне желаемое, то явно не из-за того, что внезапно примет сына-гея. А лишь потому, что этот самый сын-гей собрался спасти запятнанное наследство семьи. Я на это и рассчитывал…

– Завтра с утра я первым делом позвоню главному юрисконсульту, чтобы составить новую доверенность, – наконец, проговорил отец. – Стивена Милтона тотчас же уволят, и я назначу тебя генеральным директором «Марш Фармасьютиклс».

Я вновь присел на край стола, не зная, смеяться или плакать. Я словно требовал назначить себя капитаном «Титаника», надеясь, что в этот раз смогу увести корабль от полной катастрофы.

«Черт возьми, должно быть, я спятил».

Отец протянул мне руку, и я ее пожал. Когда я попытался отстраниться, он продолжал меня удерживать. Взгляд его глаз, такого же цвета и оттенка, как у меня, казался мягче, чем когда-либо. Похоже, он тоже раздумывал о тонущих кораблях.

– Но почему? Зачем браться за это?

– Потому что дом, который мы построили, огромный и красивый. Но в нем есть лестницы, которые ведут в никуда, и двери, что открываются в кирпичные стены. Тупики, где оказались тысячи людей, которым больше некуда податься. Вместо этого я создам уголки, где они смогут получить помощь.

Отец держал мою руку, и я мог бы поклясться, что почувствовал, как он сжал ее сильнее, крепче, а потом отпустил и отвернулся.

– Ступай, – проговорил он. – И оставь меня одного.

За дверью библиотеки я глубоко втянул носом воздух, затем выдохнул. Я сбросил одну ношу и взвалил на себя другую. Многое из разрушенного уже невозможно исправить, но я должен попытаться. Я обрел надежду.

«И, может быть, – думал я, проходя по тихому дому, – неплохо сберечь для себя хоть маленький ее кусочек».

Потому что лишь поступая правильно – и порядочно – неважно, насколько тяжело придется, можно заслужить любовь такого парня, как Макс Кауфман.

ГЛАВА 29

Макс

– Дядя Макс! Дядя Макс!

Я вошел в дом сестры, и Брент тут же повис у меня на ноге, а Джейми принялся тянуть за куртку.

– Ты вернулся! – воскликнул Джейми. – А теперь мы можем пойти в зоопарк?

– Я хочу посмотреть на обезьян, – добавил Брент. – И съесть «Диппин Дотс»[28].

– Ты и сам, как обезьяна, – смеясь, проговорил я, стараясь не задеть шестилетних племянников пакетами с продуктами, что я держал в руках. – Зоопарк завтра. Не забыли?

– Мальчики, успокойтесь. – Рэйчел спустилась в холл и взяла пакеты у меня из рук. – Они чуть на стены не лезли. Тебя слишком долго не было.

– Час? – Я так улыбался, что заболели щеки.

– Они по тебе скучали. – Она чмокнула меня в лоб. – Кто может их винить?

Прошло две недели с тех пор, как я приехал к сестре в Роли, в Северную Каролину. И за это время семейные трещины чудесным образом затянулись. Рэйчел просто погрязла в работе, занимаясь подготовкой рождественского выпуска журнала. Ее муж Тед работал допоздна в маркетинговой фирме. Пользуясь случаем, я в течение дня проводил с близнецами как можно больше времени.

– Не хочу, чтоб ты превратился в няньку, – ворчала Рэйчел. – Ты сюда приехал не работать.

– Это не работа, – возражал я. – Ничего общего.

Сестра стала трудиться в домашнем кабинете и одолжила мне машину. Каждое утро я отвозил мальчиков в школу и забирал их оттуда. Днем и в выходные мы проводили время в парках, прыгали на батуте или катались на роликах. Когда мальчики ложились спать, по вечерам мы долго сидели с сестрой на диване, смотрели фильмы или разговаривали, пытаясь наверстать упущенное время. Я рассказал ей обо всем. Даже о самом ужасном времени в жизни, когда бездомным скитался по улицам.

Я говорил обо всем, кроме Сайласа.

В конце каждого разговора Рэйчел спрашивала:

– И?

А я отвечал:

– Не сегодня.

Мне просто нужен был перерыв. Чтобы поболтать и пошутить с мужем Рэйчел, Тедом. Поиграть с мальчиками, заряжаясь их необузданной энергией. Пожить в этом доме, таком теплом и уютном, и ощутить любовь семьи. Я завернулся во все это, словно в одеяло, отгородившись от всего остального. Ни сообщений. Ни социальных сетей. Ни мира снаружи.

Я сообщил Даниэлю, что со мной все в порядке. А помимо этого, когда только приехал в Роли, отправил Сайласу одно-единственное сообщение.

Я уехал ненадолго из города к сестре в Северную Каролину.

Ладно, – ответил он, и на этом разговор закончился.

Я не мог его винить. Он хотел, чтобы я оставался рядом. А я не мог допустить, чтобы меня скрывали, как грязную тайну. Но теперь, когда я выбрался из вихря суеты, меня не покидало отвратительное чувство, будто я поступил правильно, но в то же время жестоко ошибся. Лишь оно и нарушало спокойную жизнь здесь.

Через неделю, поздно вечером в Хеллоуин, когда мы с близнецами уже давно вернулись из похода за сладостями и я засыпал на кровати в комнате для гостей, у меня пискнул телефон. Пришло сообщение.

Я борюсь, Макс. За себя. За нас. Ты еще будешь мной гордиться. Не отвечай. Будь с сестрой. Мы скоро поговорим. С любовью, Сай.

Когда я добрался до последней фразы, то почти не видел телефона. Его слова проникли прямо в сердце. Я последовал совету Сайласа. Но прошла еще неделя, а боль от расставания по-прежнему изматывала меня.

Я помог Рэйчел убрать продукты, и она занялась с близнецами, пока я готовил ужин. Потом мы сели за стол, передавая друг другу запеченную курицу, горошек, салат и хлеб.

– Тед опять работает допоздна, – заметил я.

Рэйчел резала цыпленка Бренту.

– Завтра в эфир выйдет рекламная кампания одного из клиентов. А потом мы вернем Теда. Ужасно неподходящее время для выхода декабрьского номера, но так всегда бывает. – Она взглянула на меня, потом вновь уставилась в тарелку с едой. – Вчера вечером он разговаривал с Моррисом.

– Да?

– Ага. Они сдружились. Еще когда мы только начали встречаться.

– Папа и дядя Мо – дружки, – рассмеялся Джейми. – Дружжжжжки.

– Ешь уж гороооооошек, дурашка, – проговорил я, взъерошив его темные волосы.

– Да, дружки, – согласилась Рэйчел. – Вообще-то, Моррис звонил мне, но я не услышала звонка. Так что он набрал Теда. Ты не поверишь, что за истории слышит Мо, сидя на верхних этажах большого нью-йоркского небоскреба.

Я бросил на нее любопытный взгляд.

– Какие истории?

Она подцепила на вилку кусочек курицы.

– Ну… всякое разное…

Узнав сестру получше, я стал понимать, что она выражалась весьма точно. Журналисты пишут узкие колонки, используя лишь самые важные слова, отбрасывая остальное. Рэйчел пользовалась этим и в жизни.

«Всяким разным» называлась ее версия статьи с продолжением на двенадцатой странице. Или десять вечера, когда мальчики лягут спать.

Она принялась мыть посуду. А я помог близнецам надеть пижамы, почистить зубы и прочитал им сказку на ночь. «Ворчливой Божьей коровке» досталось от китового хвоста, и долгий день закончился.

– Спите, ребята, завтра в зоопарк, – проговорил я, выключая свет.

– Дядя Макс? – спросил Брент.

– Да.

– А ты будешь жить с нами?

– Нет, дружок. Через несколько дней я возвращаюсь в Сиэтл.

«И понятия не имею, что там найду».

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я тоже, – сонно добавил Джейми. – Я буду по тебе скучать.

Я порадовался, что единственным источником света в комнате остался ночник в виде Железного Человека.

– Я тоже буду по вам скучать. Но не успеете оглянуться, как наступит День благодарения, и вы приедете ко мне.

– И к дедушке с бабушкой, – добавил Брент.

Я смутился.

– Ага. И к ним тоже.

Я пожелал ему доброй ночи и направился в комнату для гостей, чтоб переодеться во фланелевые штаны и футболку. Внизу Рэйчел, уже облачившись в легинсы и одну из рубашек Теда, потягивала из кружки чай.

– Как насчет ромашки? – спросила она, когда я вошел. – Это не вино и не мороженое, но…

Я сел рядом с ней.

– Ладно. Налей.

Она осторожно опустила на стол свою кружку.

– Не знаю, как тебе и сказать.

– Что именно?

– Ты вроде как знаменитость.

– Ты вообще о чем?

Рэйчел устроилась на диване, повернувшись лицом ко мне.

– У Морриса множество деловых проектов в самых разных отраслях. Не стану утомлять тебя подробностями. Он сам все расскажет на ужине в честь Дня благодарения. Просто дело в том, что в его мире мало что проходит незаметно, особенно когда речь идет о больших деньгах.

– Ладно, – проговорил я. – Слушаю.

– По всей видимости, в вечер Хеллоуина руководитель «Марш Фарма» устроил грандиозную вечеринку в честь помолвки своего сына Сайласа. Там собрались все.

Я стиснул зубы, услышав это имя, и сердце болезненно кольнуло. Как будто имя Сайласа было зовом, а моя проклятая душа на него ответила. Затем я осознал и остальную часть предложения.

«Вечеринка по случаю помолвки. Их с Фейт. Конечно».

Рэйчел втянула воздух через нос.

– О, милый, тебе нужно ехать в Голливуд. У тебя все чувства на лице написаны. – Она взяла меня за руку. – Больше не нужно хранить это в тайне от меня. Все можно обсудить. Там были и журналисты. Так что все уже в курсе.

– В курсе чего?

– Сайлас Марш прилюдно заявил, что влюблен в тебя.

Я уставился прямо перед собой, а сердце пустилось вскачь, так быстро, что у меня перехватило дыхание.

– Что он сделал?

– Мо чуть не спятил, когда услышал твое имя. Похоже, исполняющего обязанности генерального директора «Марш Фарма» вышвырнули из фирмы, и Сайлас занял его место.

Я смотрел вперед, не мигая. Закружилась голова; казалось, сердце тоже угодило в водоворот.

– Итак… подожди. Сайлас теперь гендиректор?

– Да. И влюблен в тебя. – Она улыбнулась, заметив мою реакцию. – Ты выглядишь так, будто хочешь услышать об этом еще раз.

Я уставился в пустоту. Сердце мое наполнялось любовью и в то же время разрывалось.

– Он… открыто объявил об этом?

– Можно и так сказать. Тут еще как-то замешан его брат. Но я знаю все с чужих слов.

– Боже мой.

– Итак, – Рэйчел завернулась в одеяло. – Может, теперь расскажешь мне о нем? Я почти уверена, что твое соглашение о неразглашении потеряло силу.

Я рассказал сестре о нас с Сайласом, начав с работы в поместье и заканчивая увольнением. Только не упомянул, что он боролся с зависимостью. Не стал я заговаривать и об Аляске.

– А теперь, учитывая, что случилось… черт, Рэйч. Надо было остаться. И дождаться его. Я пообещал себе, что больше не стану прятаться, и это правда. Но, честно говоря, я испугался своих чувств к нему.

– Потому что… – мягко подтолкнула меня Рэйчел. – Ты тоже в него влюблен.

Я кивнул.

– Я просил его бороться за нас, но сам-то не стал. Я попросту сбежал. Я уже обжигался прежде. И пытался убедить себя, что все дело именно в этом.

– Уже обжигался? – спросила Рэйчел. – Милый, отец выгнал тебя из дома. Ты оказался на улице, борясь за выживание. Это не маленький ожог, а почти полное обгорание. После этого любой станет защищаться. По правде говоря, Макс, странно, что ты вообще хочешь находиться со мной в одной комнате. Учитывая все то, что тебе довелось пережить.

– Не говори так, – произнес я, беря ее за руку. – Я бы ни на что не променял эти две недели.

– Я тоже. Хотя мы могли бы провести вместе больше времени. А ты бы не оказался там… на холоде. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза. – Дело в том, что ты даешь так много. Я вижу, как ты относишься к мальчикам. К нам. В этом весь ты. Но когда отдаешь всего себя другим, может статься, что в конечном итоге у тебя самого ничего не останется.

– Мне нужно было это время. По многим причинам. Но…

– Но теперь ты можешь вернуться к прекрасному миллиардеру, который в тебя влюблен.

– Не знаю, – ответил я. – Может, я все испортил. Я все время твердил ему, что он должен стать собой. Как будто я сам набрался на это смелости. Ни тогда, ни теперь. Я не знаю, к чему вернусь. Без дома, без работы…

– Если дело в деньгах, то мы с Тедом…

– Нет, все в порядке. У меня есть сбережения и выходное пособие. Я просто не знаю, как мне быть. Что делать со своей жизнью.

– Вернешься в отделение «Скорой помощи»? – спросила Рэйчел.

Я содрогнулся при этой мысли.

– Боже, нет. Может, найду работу в каком-нибудь медпункте. Одного пациента будет маловато, но хаос больницы – это для меня чересчур.

– Или снова пойдешь учиться?

– Возможно, – проговорил я. – Но пришло время возвращаться в Сиэтл.

Рэйчел с тревогой взглянула на меня.

Я рассмеялся.

– Но сначала я отведу близнецов в зоопарк.

* * *

Два дня спустя Рэйчел отвезла меня в аэропорт, а Тед остался дома с близнецами. Мне не хотелось прощаться. И я всю дорогу напоминал себе, что через неделю мы снова увидимся.

У входа сестра крепко обняла меня.

– Это были лучшие две недели, – проговорила она. – Для всех нас.

– И для меня тоже, – признался я.

Она обхватила мое лицо ладонями.

– С тобой все будет в порядке? Не смотри так. Ты мой младший брат, а те дни, когда я занималась лишь собственной жизнью, уже прошли.

– И теперь ты станешь лезть в мои дела?

– Постоянно. – Она снова обняла меня, и я ощутил ее судорожный вздох. – Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?

Я крепко зажмурился.

– Мне нечего прощать…

– Я знала, что ты так скажешь. Но я нуждаюсь в прощении. Мне нужно это услышать.

– Значит, я прощаю тебя, – проговорил я.

– Хорошо. Береги себя. Позвони мне, когда приземлишься. А когда мы приедем в Сиэтл на следующей неделе, я отправлюсь прямо к папе и…

– Нет, все в порядке, Рэйч, – проговорил я. – Пусть он остается верен себе. Если ты на него накричишь, он просто отступит еще дальше.

– Возможно. – Она заправила прядь волос за ухо. – Слушай. Во время обеда с тобой и Мо я сказала нечто ужасное. Когда я заговорила о Дне благодарения, казалось, я совсем тебя не поддерживаю. – Я кивнул. – Ужасные слова. Но я с тобой. Как и Мо. И Тед с мальчиками… – Ее глаза наполнились слезами. – Мы все на твоей стороне. Идет?

– Боже, Рэйч…

Слова ее проникли прямо в сердце, и в груди ощущалась невероятная легкость. В идеальной семье вообще не должно быть никаких сторон. Но каков он, этот идеал? Я чувствовал старания сестры, ее любовь ко мне, и знал: что бы ни случилось дальше, со мной все будет в порядке.

Полицейский, следивший за высадкой пассажиров, жестом велел нам заканчивать.

– Я люблю тебя, Рэйч.

– Люблю тебя, Макс. Увидимся на следующей неделе. – Она в последний раз погладила меня по щеке и направилась к своей машине. – Позвони, как только приземлишься. И сообщи, где будешь жить. И расскажешь мне про Сам-Знаешь-Кого.

– Ты говоришь как еврейская мать, – смеясь, произнес я.

– Я и есть еврейская мать, – парировала она, потом изобразила пальцами телефонную трубку и села в машину.

* * *

Я вернулся в Сиэтл, и Даниэль поселил меня на диване. Снова. Он ничего не слышал о Сайласе; корпоративные новости не публиковались в «TMZ»[29]. А поскольку тот вечер не засняли на камеру, не было никаких подробностей, кроме статьи в «Общественности Сиэтла».

– Я просто погряз в работе, – признался Даниэль. – Так что вечером хочу погулять, пусть сегодня и понедельник. Пойдем с нами. Парни по тебе соскучились. И я тоже.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Устал после перелета. Хочу побыстрей добраться до дивана.

– Ну как знаешь.

Он ушел. А через час я позвонил Сайласу.

– Макс, – быстро ответил он. И как-то нервно. – Привет.

– Привет. – Боже, лишь услышав низкий тембр его голоса, я ощутил, как заныло в груди.

– Как дела?

– Нет уж, обойдемся без светских бесед, – проговорил я. – Перейду сразу к делу. Сай, я по тебе скучаю.

Он облегченно вздохнул и испустил короткий смешок.

– Боже, я тоже. Очень скучаю. Думаю, ты уже слышал о случившемся?

– Кое-что. Я хочу, чтобы ты рассказал.

– Я добился своего, – проговорил он. – Получил компанию. Это все равно что радоваться, унаследовав свалку, но…

– Ты сумел. Сделал то, что намеревался, и теперь многие смогут получить помощь.

– Да, ну… тем вечером еще кое-что случилось. – Он выдохнул в телефонную трубку. – В общем, Эдди по собственной воле решил разоблачить меня перед Богом и людьми.

Я тихонько рассмеялся.

– Похоже на Эдди.

– Конечно, я не так все планировал, но я рад. Чертовски рад. И я кое-что сказал. Но…

Но… Я сам закончил фразу.

«Я совсем не это имел в виду».

«Я передумал».

«Тебя там не было…»

– Меня там не было, – пробормотал я.

– Что? – переспросил Сайлас. – Дурацкая связь. И не стоит об этом по телефону. Я просто не могу.

– Ладно, – проговорил я.

– Ты ведь еще в Роли? Не слишком далеко…

– Нет, я вернулся в Сиэтл.

– Что? – Сайлас проглотил проклятие. – Черт побери, Максимилиан, я в Вирджинии.

Я невольно рассмеялся, хотя при мысли о том, что нас разделяет столько миль, внутри что-то кольнуло.

– Что ты там делаешь?

– Пытаюсь убрать наводнение с помощью швабры. Помнишь доктора, которому я дал пятнадцать миллионов долларов?

– А я думал, десять, – с улыбкой проговорил я. – Остальные пять, должно быть, просто выпали у тебя из кармана.

– Не попрекай меня богатством, Кауфман. Когда со всей этой дрянью будет покончено, я сам окажусь в богадельне. И тогда ты пожалеешь о своих словах.

Я улыбнулся еще шире. Сайласа не волновала потеря денег. Кажется, судя по голосу, он был доволен. Конечно, его занятие не назвать веселым, но оно порождало некое внутреннее, глубинное удовлетворение. Так бывает, когда поступаешь правильно.

– В любом случае, – проговорил он, – этот доктор… Оказывается, он понятия не имел, что делать с пятнадцатью миллионами долларов. И поэтому мы строим клинику. Первую из многих.

– Здорово, Сай. Просто потрясающе.

– Этого мало, но надо с чего-то начинать. – Он заговорил тише. – Послушай, не знаю, когда я вернусь в Сиэтл. С этим проектом я занят до декабря, а через неделю у меня слушания в Конгрессе.

– Черт. Ты ведь не нажил себе проблем?

– Нет. Милтон с дружками глубоко увязли, и мне еще нужно ответить на кое-какие вопросы. Изложить свои планы по восстановлению. В любом случае…

«День благодарения».

Я потер грудь.

– Все в порядке, Сай. Я понимаю. Делай то, что задумал. Это важно.

– Да, но не единственное, что имеет значение, – проговорил он. – Макс… Черт, как же я ненавижу телефоны.

– Я тоже, – согласился я.

«Мне хочется увидеть твое лицо, коснуться кожи, вдохнуть…»

– Мне нужно идти.

– Конечно, – произнес я. – Позвони мне… когда сможешь.

«Когда решишь, что это правильно».

– Непременно. – Еще один вздох. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он отключился. Глядя на зажатый в руке телефон, я чувствовал, что расстояние между нами измерялось не только милями и часовыми поясами.

«Сайлас Марш признался всем, что влюблен в тебя».

Но, может, он не рассчитал свои силы и поспешил. Моя сущность открылась в кругу семьи. Сайлас оказался в центре внимания всего общества. А учитывая все, через что ему пришлось пройти, я даже представить не мог, насколько пристально за ним наблюдали.

Он бросил свое сердце миру, а я забрал свое и сбежал.

ГЛАВА 30

Макс

– Макс, иди сюда, – позвал Даниэль. – Ты должен это увидеть.

Прошла неделя с тех пор, как я вернулся на диван к Даниэлю. Наступил День благодарения. Я принял душ и оделся для ужина с семьей. Черные джинсы, темная рубашка на пуговицах, черная кожаная куртка.

– Ты выглядишь… – Даниэль поцеловал собранные в горсть кончики пальцев. – Ты и твоя куртка…

– Она не промокает, и это к лучшему. Потому что, кажется, меня сейчас стошнит. – Я кивнул на экран телевизора, где в лучах послеполуденного солнца перед небольшим зданием стояла пустая трибуна, вокруг которой столпились журналисты. В титрах значилось: «Ричмонд, Вирджиния». – Что это?

– В новостях говорят про твоего любовника-миллиардера, – произнес Даниэль. – Может, он снова расскажет всем, как сильно любит тебя, а потом ответит на несколько вопросов.

– Очень смешно, – проговорил я без особого энтузиазма. В конце концов, Даниэль узнал о вечеринке в честь Хеллоуина. И я много чего выслушал по этому поводу от него и парней. – Сделай громче.

Даниэль схватил пульт, а на экране снова возник диктор.

– Совершенно неожиданно председатель совета директоров «Марш Фарма» Эдвард Марш назначил своего сына, Сайласа Марша, генеральным директором компании, вытеснив с этого поста временного руководителя Стивена Милтона. В последнее время Милтон стал объектом пристального внимания. Во внутренних служебных записках компании обнаружились отвратительные, бесчеловечные распоряжения. Милтон велел продвигать самый продаваемый препарат компании, ОксиПро, обезболивающее, в массы, безрассудно игнорируя силу воздействия лекарства и возможность применения не по назначению.

На экране возник Сайлас, идущий по небольшому городку в окружении группы людей. Среди них находились шериф и женщина в лабораторном халате.

– Еще более удивительно то, что Сайлас Марш поклялся не бороться с потоком судебных исков против «Марш Фарма». Он заявил о взятых на себя обязательствах, цитирую: «помочь устранить беспорядок, который мы устроили». Он посетил несколько общин, разговаривал с родителями, чьи дети стали жертвами передозировки, а также сотрудничал с местными врачами и органами правопорядка. Его цель – построить реабилитационные центры и привлечь внимание к масштабной эпидемии, появлению которой способствовала фирма его отца.

На экране вновь возник Сайлас Марш. Он стоял на трибуне, и в светло-сером костюме с бледно-голубым галстуком выглядел просто потрясающе.

– Боже, горячий у тебя парень, – проговорил Даниэль. – А от ямочки на подбородке можно просто потерять голову.

– Наркоманам нужна помощь, а не тюрьма, – говорил Сайлас на экране. – Им нужна более длительная и эффективная реабилитация. А также доступ к лекарству, которое помогает обуздать зависимость. Может показаться нелогичным лечить от пристрастия к таблеткам с помощью медикаментов. Но зависимость подобного масштаба следует рассматривать как болезнь. Получается, что мозг наркомана просто борется с заболеванием. И я намерен использовать все доступные ресурсы, чтобы помочь в битве с эпидемией.

На экране снова появился репортер.

– Это сняли два дня назад…

Даниэль выключил телевизор.

– Вау. Он и правда стоит на своем. А ведь мог бы просто уйти, – Даниэль потрепал меня по плечу. – Восхитительный, богатый, с моральными принципами. Ты у нас везунчик.

Я через силу улыбнулся. И Даниэль решил, что я беспокоюсь из-за предстоящего ужина.

– Все пройдет хорошо. Там ведь будут твои брат с сестрой? Они тебя прикроют. – Он чуть приобнял меня. – Ты точно не хочешь, чтобы я на сегодня стал твоей парой? Я могу вынуть пирсинг из брови…

– Ты тоже ужинаешь с семьей. И, в любом случае, не стоит ничего менять. В том-то и дело. Я постоянно напоминаю себе, что следующий шаг должен сделать мой отец.

«Приведу я кого-то или нет».

Казалось смешным, что, изгнав меня на много лет за связь с парнем, теперь он хотел, чтобы я с кем-то встречался, но не собирался лично мне об этом сообщать. Я вовсе не ощущал, что меня рады видеть и принимают таким, как есть. Во всем этом чувствовался эксплуататорский дух. Словно бы отцу захотелось воочию увидеть гей-пару. Так смотрят в зоопарке на экзотических животных. Так что вопрос все еще оставался спорным.

«Сайлас в Вирджинии».

Телефон молчал. И с каждым днем я все больше убеждался, что Сайлас погрузился в работу, дабы отдалиться от представления, разыгравшегося на вечеринке Хеллоуина. Он обнажил сердце и душу перед всем миром. Боролся за себя и победил. А меня там даже не было. Так что смешно и эгоистично расстраиваться, что он сейчас не здесь.

«Он примирился с отцом. Теперь моя очередь сделать то же самое».

«Харвест-Инн» находился в другой части города от Капитолийского холма, где жил Даниэль. Я вызвал «Убер», но дорога, по которой поехал водитель, оказалась перекрыта из-за сломанного гидранта.

– Черт, извини, – проговорил он. – Придется менять маршрут.

Я чувствовал, как утекают минуты, и прилагал все усилия, чтобы просто не выпрыгнуть из машины. Меньше всего на свете мне хотелось опаздывать. Чтобы семья уже собралась за столом, болтая, обсуждая свои дела. Если я приеду поздно, то не смогу ни на минуту остаться наедине с отцом.

Но вселенную не интересовали мои желания.

Я опоздал на пятнадцать минут и едва не выругался, когда официантка сказала, что и в самом деле вся семья уже собралась. Я последовал за ней к столу. Сердце стучало так громко, что я едва слышал шум переполненного, оживленного ресторана. Это оказалось милое семейное заведение с деревянными панелями на стенах и обоями в цветочек. На каждом столике, оформленные в желто-оранжевых тонах, стояли маленькие рога изобилия.

Моя семья заняла столик прямо посреди ресторана, и, чтобы добраться до него, нужно было спуститься по короткому лестничному пролету, разделявшему два этажа. Рэйчел, Тед и близнецы сидели по одну сторону длинного прямоугольного стола. С другой стороны расположились Моррис с женой Анжелой и их двухлетняя дочь Эми, для которой принесли стульчик для кормления. Родители заняли места на концах стола. Два пустых стула – для меня и моей «пары» – находились далеко от отца, на другом краю, и, чтобы просто поговорить, пришлось бы кричать.

Мой отец…

Я остановился, ухватившись за перила лестницы.

На нем сказались все семь лет, прошедших с той ночи, когда он выгнал меня из дома. Волосы его поседели с боков, а на макушке стали более редкими. Живот округлился еще больше, чем прежде, щеки обвисли. Он наблюдал за веселым беспорядком, который создавали дети, за спорящими Мо и Рэйчел спокойно и бесстрастно. Если он и нервничал из-за встречи со мной, то никак этого не показывал.

Я глубоко вздохнул и начал спускаться по лестнице.

– Привет, – проговорил я. Голос прозвучал хрипло, и произнесенные слова почти затерялись в царящем вокруг шуме. – Простите, я опоздал.

Отец перевел на меня взгляд, и я заметил, как в глазах его мелькнуло удивление. Но он ничего не сказал и не сдвинулся с места. Все словно замерли. Будто бы на стол опустился пузырь тишины. Даже малышка притихла.

Но тут Рэйчел вскочила с места, и пузырь лопнул.

– Ты здесь! – почти прокричала она и бросилась ко мне, крепко сжимая в объятиях. – Я так тобой горжусь.

Меня охватила сильная грусть. К чему столько сложностей, чтобы просто поужинать вместе с семьей? Ведь достаточно всего лишь прийти.

– Дядя Макс! Дядя Макс!

Близнецы вскочили со стульев и вцепились мне в ноги.

– Привет, ребята. Я скучал по своим маленьким обезьянкам.

Следом поднялись Тед и Моррис. Мы обменялись рукопожатиями, а Анжела поцеловала в щеку и представила Эми, которая провела пухлыми пальчиками по моей щетине.

Мама встала со слезами на глазах и погладила меня по лицу.

– Красавчик, – проговорила она, обнимая меня. – О, Макс. Я так счастлива, что ты здесь…

– Я тоже, мам.

– Теперь все изменится. Обещаю, – прошептала она, уткнувшись мне в щеку, и поцеловала.

«Боже, надеюсь на это».

Я тяжело вздохнул и повернулся к отцу. Он поднялся и ждал, пока утихнет гам.

– Привет, пап.

– Макс, – ответил он. Я не смог понять, что крылось в его тоне.

В последний раз, когда я слышал этот голос, его переполняла ярость. Тогда мне сообщили, что больше не желают видеть… Воспоминание огрызнулось и укусило меня. И мозг не сразу смог осознать, что тот же самый человек сейчас протягивает мне руку.

Я потянулся и взял ее. Стоило прикоснуться к его коже, сухой и жесткой, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы не сломаться. Но прежде чем я успел сжать его ладонь сильнее и чуть дольше задержать в своей, он уже меня отпустил.

– Ну что, готовы ужинать? – спросил он. – Лично я умираю с голоду.

И вот так случилось наше «воссоединение». Он вновь уселся на место, и мне оставалось только занять один из свободных стульев. Я открыл лежавшее на тарелке меню. Ощущая, как щеки пылают от унижения, я размышлял, почему согласился на все это.

– Ну, – проговорила мама. – Думаю, сегодня будет чудесный праздник. Нам есть за что возносить благодарность.

Подошла официантка в зеленом фартуке и желтой рубашке.

– Ну что, все собрались? Убрать лишние приборы?

– Что скажешь? – спросила меня мама. – Ты…

– Уберите, – пробормотал я. – Сегодня я пришел один.

Снова наступила тишина, и мне захотелось заползти в какую-нибудь нору.

– Ну и ладно, – проговорила мама. – Все хорошо. Так ведь, Лу?

Я не мог смотреть на отца. Шея словно огнем горела. На меня нахлынуло ощущение провала, затем сменившееся злостью.

«А почему не должно быть все хорошо? Мало того, что я здесь?»

Сидевшая напротив Рэйчел сочувственно мне улыбнулась, а после перевела взгляд на что-то за моим плечом. Я заметил удивление на ее лице, а глаза так округлились, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Простите за опоздание, – раздался низкий голос. – Не мог вспомнить название ресторана. В любом случае, добрый вечер. Я Сайлас Марш.

Я обернулся, и сердце так бешено забилось в груди, как будто стремилось вырваться наружу.

В темно-серых брюках, черном свитере с высоким воротником и темно-сером длинном пальто Сайлас походил на Адониса. Золотистые волосы все еще не просохли после душа. Черный свитер оттенял глаза, и они казались кристально голубыми.

Сидевшие за столом мужчины встали, чтобы поздороваться. Я тоже поднялся на внезапно ослабевшие ноги. Анжела, не мигая, уставилась на него. Как и Рэйчел. Все в ресторане смотрели на Сайласа, высокого, источающего запах власти и богатства, невероятно красивого и прекрасно владеющего собой. Он казался настолько самоуверенным, что окружающие просто не могли отвести от него глаз. И тем более я. А он подошел и поцеловал меня в губы.

– Привет, малыш, – проговорил он. – Прости, что опоздал. – Он сжал меня в объятиях и прошептал: – Надеюсь, не слишком?

– Нет, – выдавил я. – Боже, Сай, ты как раз вовремя.

Он стиснул меня в последний раз, словно и вовсе не хотел отпускать, затем повернулся к остальным.

– Моррис? Приятно познакомиться. Рэйчел, я так много о тебе слышал.

Я поймал взгляд сестры. Тем временем Сайлас поздоровался с мамой, потом с Анжелой и направился вдоль стола туда, где сидел отец.

«Ты шутишь?» – одними губами проговорила Рэйчел и подергала темно-бордовую блузку, словно температура в комнате повысилась градусов на двадцать.

Брент и Джейми протянули руки через стол, ожидая своей очереди поздороваться, как взрослые.

– Двойное веселье, – проговорил Сайлас, обращаясь к близнецам. – Ты у нас кто?

– Брент, – произнес Брент и указал большим пальцем на брата. – Это Джейми.

– Почему ты поцеловал дядю Макса? – полюбопытствовал Джейми. Громко.

Сайлас и глазом не моргнул.

– Потому что я его парень.

«Парень…»

Я рухнул на стул, и Рэйчел пнула меня под столом. Сидевший справа Моррис ткнул в плечо.

– А разве у парня может быть парень? – с любопытством спросил Брент.

– Конечно да, – проговорила Рэйчел. – А девушки могут заводить подружек. В любви нет правил. – Она не смотрела на отца, но слова предназначались ему. – По крайней мере, не должно быть.

Брент на мгновение задумался, потом пожал плечами.

– Ладно.

Я улыбнулся племянникам, пораженный, как быстро шестилетние дети приняли основную идею человеческой любви, с которой шестидесятидвухлетний отец боролся десятилетиями.

«Потому что ненависти нужно учить. С ней не рождаются».

Поприветствовав Теда и Анжелу, Сайлас подошел к отцу, протягивая руку.

– Мистер Кауфман? Я Сайлас Марш.

– Сайлас, – проговорил отец, оглядывая его с ног до головы со странным любопытством. – Приятно познакомиться.

– Взаимно, – произнес Сайлас. Вежливо, но не слишком дружелюбно.

Мужчины раскланялись. Сайлас снял пальто и отдал его проходившему мимо официанту, чтобы повесить.

Он сел слева от меня, по правую руку от мамы. Черный свитер облегал его тело, элегантно консервативный, но в то же время безумно сексуальный.

Снова подошла официантка, приняла заказ на напитки, расставила блюда, что подаются на День благодарения. И все принялись внимательно изучать меню. Вокруг нас возникло с полдюжины разных разговоров. Из-за преграды собственного меню я упивался Сайласом.

– Я чувствую, как ты смотришь на меня, Кауфман, – прошептал Сайлас уголком рта. – Прекрати. Я ведь теперь чертов промышленный гигант. И не могу растечься лужей посреди ресторана. – Он наклонился ближе, почти прижав губы к моему уху. – Да еще и сильно возбужденной.

– Что ты здесь делаешь?

– Что я… – раздраженно пробормотал он. – Да я звонил тебе раз сто.

Мне пришлось подавить внезапный смех. Когда он начинал ворчать, то становился чертовски сексуальным.

– Как бы не так.

– Проверь телефон, болван. Я хотел сделать сюрприз, но не настолько большой.

Я вытащил телефон.

– Смотри. Вот. Никаких звонков… Вот черт.

Черный экран телефона не подавал признаков жизни.

– Разрядился? – Сайлас нахмурился и заговорил еще тише. – А все потому, что ты спишь на чьем-то диване. Тебе даже некуда подключить телефон… – Он покачал головой и прошептал: – К черту разговоры. Ты переезжаешь ко мне.

– Да неужели? – прошептал я в ответ, пытаясь стоять на своем, хотя меня переполняла беспричинная радость.

– Несомненно. И не спорь со мной, Максимилиан. Спасибо, мы и так слишком долго находились порознь. Я больше не могу без тебя. Ни единой гребаной минуты.

Он не отрывал взгляда от меню, поэтому не заметил, как глубоко проникли в душу его слова. Любовь, что я чувствовал к этому парню, завладела всем моим существом.

«Беги, Макс! – словно наяву услышал я шепот Дарлин. – Хватай свое счастье и беги со всех ног».

Я резко отложил меню.

– Сайлас, можно тебя на минутку? – Я обратился к сидящим за столом: – Вы нас извините? Сейчас вернемся.

Я встал, и Сайлас, бросив салфетку на стул, последовал за мной. Мы прошли через переполненный ресторан к нише возле туалета. Из-за бордовых обоев здесь было темно и, к счастью, пусто.

– Слушай, Макс, прости. Когда папа тебя уволил, мне стоило вмешаться…

Я оборвал его слова, прижав к стене и решительно поцеловав. На миг он застыл, пораженный, а затем смягчился, обвив меня руками. Губы его стали податливыми. Он ответил на поцелуй.

– О, черт, спасибо, – простонал он мне в губы, его пальцы тонули в моих волосах. – Боже, как же я по тебе скучал.

Я целовал его долго, упоенно, вдыхая, впитывая, поглаживая языком и пробуя на вкус. Я изголодался, умирал от жажды, задыхался без него.

Но вскоре поцелуй стал более настойчивым, и я отстранился, пока это не создало нам неприятности.

– Прости, – задыхаясь, проговорил я. – Прости, что меня там не было. Ты чертовски храбрый, Сайлас. Смелый. А меня там не было…

Он покачал головой.

– Нет, ты оказался прав. Во всем. Пока я не бросил вызов отцу, меня там тоже не было. – Во взгляде его мелькнуло задумчивое выражение, и он судорожно вздохнул. – Макс, я…

В маленькую нишу вошла женщина, не отрывая глаз от телефона. Мы резко отпрянули в стороны. Она вдруг замерла, заметив, насколько близко мы стояли друг к другу и что одежда наша в беспорядке. Затем она улыбнулась своим мыслям и направилась в дамскую комнату.

– Нам лучше вернуться, – проговорил Сайлас. – Не хочу, чтобы твой отец заподозрил меня в неблаговидных намерениях по отношению к тебе.

– Не знаю, есть ли в этом смысл. И не понимаю, какого черта мы вообще здесь делаем. Даже поговорить нельзя, по крайней мере, вслух. И мне кажется, будто на нас все пялятся.

Сайлас нахмурился.

– Так давай уйдем.

– Уйдем?

– Ну… – он ненадолго задумался. – Да.

– Вот так запросто уйти с ужина в честь Дня благодарения. Я больше семи лет ждал встречи с папой.

– И что дала тебе эта встреча? – Он пожал плечами. – Знаешь, что я понял на той вечеринке в Хеллоуин, Макс? Просто нужно поймать подходящий момент и воспользоваться им. Показать свою силу. – Он ухмыльнулся. – Можно позвать сюда Эдди, чтобы он помог делу сдвинуться с мертвой точки.

Я рассмеялся, но тут же вновь посерьезнел.

– Делай что хочешь, Макс. Это твоя вечеринка. – Он положил руку мне на затылок, поглаживая щеку большим пальцем. – Я здесь ради тебя. И точка.

Я подумал о том, как вернусь к столу, и мои родственники, жуя фаршированную индейку, станут расспрашивать Сайласа о жизни и работе. Всего лишь поверхностные разговоры, поскольку ни годы, что я прожил на улицах, ни мои пристрастия, ни попытки выжить… Эти темы не годились для вежливых бесед в ресторане. Карл, для которого я стал бо`льшим сыном, чем для собственного отца, не сидел за столом, даже в виде духа. Этот вечер спланировали специально, чтобы умело спрятать мое прошлое, под влиянием которого я стал именно таким, дабы оно не смогло испортить тыквенный пирог.

– Пойдем отсюда, – сказал я Сайласу.

– Уверен? Все решат, что мы ушли лишь для того, чтобы потрахаться. – Он задумчиво побарабанил пальцами по подбородку. – Не то чтобы они ошибались…

– Сейчас не время. Все это на публике. А я хочу нечто настоящее.

Сайлас улыбнулся.

– Так и будет.

Мы вернулись к столу, держась за руки.

– Мама, папа и все остальные… простите, но нам пора. Я вас всех люблю и счастлив вновь увидеться. Но прошло слишком много времени, и все это… кажется неправильным. Словно бы мы вернулись к тому, на чем остановились. И неважно, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Я не пытаюсь все свести к себе. Речь ведь о нас. Но все должно быть иначе. Не в шумном ресторане посреди толпы.

– Ты… уходишь? – В мамином взгляде мелькнула тревога.

– Мам, пусть идет, – проговорила Рэйчел с сияющими глазами. – Он прав. Здесь не дом. А Макс хочет, и заслуживает, оказаться дома, чтобы, свернувшись на диване, плакать и кричать на нас.

– Плакать – может быть, – улыбаясь, сказал я сестре. – А крики ни к чему.

– Но… Лу? – мама умоляюще взглянула на отца.

Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Прости, мам. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, но Макс… – Какое-то время она боролась с собой, потом встала и крепко обняла меня. – Нет, я знаю. И, кажется, все понимаю. Правда.

– Поговорим позже, хорошо?

– Конечно. Обязательно.

– Увидимся, Мо, – я похлопал его по спине. Грызя хлебную палочку, он что-то пробормотал в ответ и поднял вверх большой палец.

– Рэйч…

– Мы здесь до воскресенья, – многозначительно проговорила она. – Ты появишься до этого времени. Или я сама тебя отыщу.

– Не сомневаюсь.

Я подошел к отцу и присел перед ним на корточки. Перед незнакомцем, что за семь лет сказал мне три слова.

– Я ценю твою попытку, но это… все это неправильно. Так мы ничего не уладим. Мы сидим за одним столом, но даже не разговариваем. Просто притворяемся, что ты спокойно принимаешь меня настоящего.

– Макс, – проговорил отец. Кажется, он хотел добавить что-то еще, но обвел взглядом переполненный ресторан и снова замолчал.

– Все в порядке. Мы можем попытаться снова. – В горле встал ком. – Я… здесь. Всегда рядом. Но не так. Я больше не хочу притворяться. И нам, определенно, нужно сказать друг другу все, что осталось невысказанным. Согласен?

Он чуть кивнул, затем прочистил горло.

– Если ты этого хочешь.

– Да, – ответил я, понимая, что иду на риск. Ведь отец мог не предложить ничего взамен. Но этого мне было мало. Я заслужил большего.

Я неловко похлопал его по руке, попрощался с Анжелой и малышкой, взъерошил близнецам волосы. Рэйчел чмокнула Сайласа в щеку и послала мне воздушный поцелуй. Потом Сайлас попросил официантку принести пальто, и мы ушли.

На улице Сайлас притянул меня к себе и крепко обнял.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Не знаю. Словно я отложил все дела. Может, мне следовало смириться и просидеть весь ужин, но…

– Но ты честен, – проговорил Сайлас, и, шагая по тротуару, взял меня за руку. – И не пойдешь на компромисс. Вот твои отличительные черты. Только теперь мы остались без праздника Дня благодарения. Но не думай об этом, Максимилиан. Я уже заскочил к папе и Эдди, и сейчас не хочу тебя ни с кем делить.

– Тот китайский ресторанчик рядом с твоей квартирой еще открыт?

– Ты про нашу квартиру? Да.

– Тогда пошли. Об определяющих жизнь местоимениях поговорим позже.

– Даже не сомневайся. Сразу, как только перетащишь свои пожитки.

– Сайлас…

Он остановился, и мы прижались к стене, стараясь оказаться в тени, подальше от потока пешеходов. Он придвинулся ближе, и меня окутал свежий и такой мужской запах лосьона после бритья. А его глаза… Боже, я никогда не видел глаза Сайласа такими, как в этот момент. Светло-голубые, они уже не казались ледяными, а походили теперь на драгоценные камни со множеством граней, будто преломляющих падающий свет. И в глубине их светилась душа. А еще, когда Сайлас смотрел на меня, они наполнялись любовью.

– Я серьезно, Макс, – хрипло проговорил он. – Я знаю, чего хочу. Тебя. Больше никого. Ты создан для меня, – он сглотнул. – Может… навсегда. Если ты еще не готов переехать, то ладно. Хреново, но… Все, как скажешь. Для меня важно лишь твое согласие. И твое счастье. Лишь это. – Он взлохматил рукой волосы. – Я не романтик, просто… знаю, что чувствую. И я… люблю тебя, Максимилиан. Я в тебя влюблен. Так что… вот.

«Взволнованный Сайлас, – подумал я, нежась в теплой дымке его слов. – Сексуальнее просто не бывает».

Я выдержал взгляд Сайласа, взял его за руку и просто принял этот миг рядом с ним. Как я надеялся, первый из тысячи. Из миллиона. Я еще какое-то время наслаждался им, как влюбленный дурак, пока Сайлас не потерял терпение. И это тоже оказалось чертовски мило.

– Ну? – спросил он. – Ничего не хочешь сказать?

– Хочу. – Я взял его лицо в ладони. – Я люблю тебя, Сайлас. Я глупо, до безумия в тебя влюблен. Ты тоже создан для меня. Может, навсегда. И я хочу быть лишь рядом с тобой.

Я улыбнулся, нежно поцеловал его. Губы благоговейно касались его губ, язык, чуть посасывая, мягко пробовал на вкус. И все мои чувства растворились в этом поцелуе. Я ощущал, что и он отвечает мне тем же, и впитывал в себя его эмоции.

Когда мы отстранились друг от друга, я почти ждал, что кто-нибудь на улице усмехнется или что-то скажет.

Но этот идеальный миг никто не испортил. Он принадлежал лишь нам.

Сайлас тяжело вздохнул и обвел взглядом городскую улицу, потом снова посмотрел на меня.

– Боже, взгляни на нас. Целуемся посреди улицы и держимся за руки. Но я не ощущаю, будто прыгаю в холодное озеро. Я чувствую себя… бесстрашным. И в то же время жутко напуган. Не потому, что подумают другие. Из-за нас. Из-за тебя. Я люблю тебя. Чертовски сильно… Так люблю, что заявил об этом журналистам из «Форбс».

Я рассмеялся. Глубоко внутри поселилось ощущение счастья, теплом растекшееся по венам. Я вновь поразился смелости Сайласа. И чувствовал каждой клеточкой тела – если и есть на свете человек, ради которого стоит всем рискнуть, это он.

– И я хочу, чтобы ты знал, Макс… Я все еще борюсь. Ради себя.

– Ты о чем?

– О том, что случилось на Аляске. Она меня отпустила, но окончательно не исчезла. И может обрушиться на меня. На нас.

– Знаю. Если такое случится, я буду рядом, Сай. Клянусь.

– Да я и сам не собираюсь опускать руки. Если это вообще важно. – Он резко отвел взгляд в сторону. – Я нашел психотерапевта. Боже, я чувствую себя увечным, даже просто упомянув об этом…

– Нет, черт возьми, – проговорил я, крепче сжимая его руку. – Сайлас, ты достоин самого лучшего. И очень важно не опускать руки. Это самое главное. – Я крепко обнял его. – Я чертовски горжусь тобой.

– Ну ладно, давай-ка валить отсюда. Прилюдно целоваться и держаться за руки – это одно. Но не стоит ныть, как ребенок.

Мы отлепились от стены, взялись за руки, переплетя пальцы, и вместе пошли по улице.

Через несколько минут я уже не смог сдержаться. И тихо рассмеялся. Он нахмурился.

– Молчи.

– Сайлас…

– Боже, до чего мы докатились.

– Я люблю тебя…

– Не стоит твердить это постоянно.

– Значит… вот как.

Он фыркнул и закатил глаза, а я хмыкнул.

– Заткнись. – Он приобнял меня за плечи, все еще хмурясь. Но на лице его уже проступала улыбка.

* * *

Мы пошли в китайский ресторанчик и поужинали, сидя рядом за крошечным столиком и делясь едой. Я постоянно шутил над тем, как плохо Сайлас обращался с палочками.

Снаружи наступила ночь. И становилось все тяжелее просто находиться рядом. Тело мое гудело от напряжения, а каждое соприкосновение наших пальцев вызывало искры. В тусклом свете висящей над столом лампы я взглянул на Сайласа. Взгляд широко раскрытых глаз потемнел. Губы блестели от жирной пищи. Я навис над столом и поцеловал его, слизывая с уст остатки трапезы, а потом, прежде чем отстраниться, чуть пососал нижнюю губу.

– Черт побери, Максимилиан, – прорычал Сайлас, высматривая официанта. – Счет, пожалуйста.

Он заказал еду в коробках, чтобы взять с собой, и мы шагнули в бодрящий холод ночи. Свежий ветер немного отрезвил, так что, оказавшись в квартире, нам удалось не наброситься друг на друга.

– Это холл, – проговорил Сайлас, снимая пальто. – Шкаф здесь.

– Устраиваешь экскурсию?

Он даже не обратил внимания, стянул с меня куртку и повесил в шкаф.

– Вон там кухня. Гостиная. Пианино. Пожалуйста, не играй слишком громко, соседи решат, что меня хватил удар.

– Ха-ха.

Он взял меня за руку и повел по квартире.

– Спальня для гостей, ванная для гостей…

– Я ведь здесь уже был, остолоп.

– А это наша комната, – проговорил он, войдя в главную спальню. – Там ванная, здесь комод… я расчищу место в шкафу. Или соорудим другой, побольше, если тебе понадобится.

– Для моей единственной кожаной куртки?

– Ну, не знаю. Вдруг у тебя, как у Стива Джобса, сотня одинаковых курток, белых футболок и джинсов.

– Не-а. И даже не думай про поход по магазинам в стиле «Красотки». Мне и так хорошо, спасибо.

– Понятия не имею, о чем ты.

Я плюхнулся на кровать, и он устроился рядом в такой же позе. На боку, положив голову на подушку. Так мы и лежали лицом к лицу. Даже без слов понимая, что нам нужно немного времени. Некуда спешить. Для начала достаточно просто находиться близко друг к другу.

Я касался пальцами его лица, обводя черты.

– Ты что-то задумал? – спросил Сайлас.

– Все еще размышляю о том, что случилось на вечеринке Хеллоуина. Ты чертовски смелый. Хотел бы я быть там и увидеть все своими глазами. И просто поддержать тебя.

– Во-первых, дело не только в смелости, – произнес Сайлас. – Да, я взобрался на вышку, но столкнул меня Эдди.

Я улыбнулся.

– Обожаю этого парня.

– Во-вторых, полагаю, все случившееся оказалось неизбежно. Даже самое болезненное. Сожалею, что обидел тебя, но остаться было бы еще хуже. Я поступил, как сегодня твой отец. Вместо того чтобы стоять на своем, сделал вид, что все в порядке. Отстранился от тебя, чтобы спрятаться. Потому что ты слишком хорош для подобной дряни, Макс.

– Я всю жизнь ждал, когда смогу испытать то чувство, что захватило меня сейчас. Мог бы подождать и дольше.

Он покачал лежавшей на подушке головой.

– Не надо больше ждать.

Потом мы целовались. Долго. Не спеша заходить дальше. Наши губы двигались, прекрасно дополняя друг друга, легко скользили языки, зубы порой чуть соприкасались. Руки же замерли на плечах, не осмеливаясь спускаться ниже.

Я дышал им, ощущая аромат и тепло его тела, заглушая тихие стоны желания, что порой срывались с его губ, и сам издавал их в ответ.

Но спустя какое-то время, дышать стало труднее, а поцелуев, что становились все настойчивей, казалось недостаточно. Теперь уже руки тянули за одежду, пытаясь добраться до обнаженной кожи. Сайлас выскользнул из свитера, и волосы его растрепались.

– Черт, Сай, – пробормотал я между поцелуями, улыбаясь ему в губы. – Ты это нарочно.

– А ты не спешишь раздеваться.

Он стянул с меня рубашку. Мы касались друг друга, скользя руками по рельефным мышцам и гладкой коже. Затем, переместившись ниже, принялись расстегивать пуговицы и молнии.

Я хотел его все сильнее, но не желал торопиться. Предпочитая наслаждаться каждым мгновением. Не прерывая поцелуя, он коснулся рукой моего паха, погладил через ткань джинсов твердую, как камень, плоть. Я повторил его жест, и тела наши начали двигаться, бедра терлись друг о друга.

Я толкнул Сайласа, опрокидывая на спину, и уселся сверху. Я мучительно долго терзал его рот, потом проложил дорожку из поцелуев по подбородку и горлу. Коснулся губами кадыка, провел языком по ложбин- ке внизу, почувствовав, как бьется пульс. А потом стал спускаться по гладкой груди к маленькому соску. Чуть прикусив крошечный комочек зубами, я пососал его.

Сайлас судорожно вздохнул. Тело его задергалось подо мной от сдерживаемого желания.

– Боже, Макс, – умоляюще проговорил он.

– Я не стану торопиться.

– Ублюдок…

Я перешел к другому соску, нежно покусывая, посасывая, облизывая. Звуки, что рождались в груди Сайласа и вырывались наружу, лишь подстегивали меня. Я спустился еще ниже, пробежался губами по твердым мышцам живота, которые, сжавшись от моего прикосновения, обрисовались еще четче. Провел языком по кубикам на прессе и стал спускаться ниже, пока не добрался до ткани брюк.

– Подожди… – Сайлас сел, тяжело дыша, глаза его потемнели от желания. – Подожди, черт возьми… – Он встал на колени на кровати, и мы оказались лицом к лицу. – Я по тебе очень скучал, – проговорил он. – Пока ты не коснулся меня губами и я еще сохранил рассудок, хочу кое-что спросить.

– Ладно.

– Ты когда-нибудь… Ну, ты предпочитаешь быть…

– Что? – с улыбкой спросил я. – Хочешь знать, был ли я когда-нибудь сверху?

– Я не знаю этой чертовой терминологии, ясно? И понятия не имею о правилах.

– Нет никаких правил. Просто делай то, что кажется правильным и удобным.

– Тогда больше и говорить не стоит, – произнес он. – Я просто желаю тебя. Хочу тебя, Макс. – Он притянул меня ближе, прижавшись всей грудью. Взгляд потемневших от вожделения глаз будто сверлил меня, я чувствовал исходившую от него нервозность. – Понимаешь, о чем я?

– Хочешь, чтобы я тебя трахнул, – хрипло прошептал я.

Он кивнул.

– Да. Именно так.

Боже, да я в жизни не видел ничего красивее и сексуальней Сайласа Марша, который, стоя на коленях, предлагал мне свое тело.

Я кивнул и поцеловал его, глубоко проникнув языком в рот. Мягко, чтобы показать, как намерен себя вести. Хотя, зная Сайласа, вряд ли ему захочется чего-то тягуче-нежного. Я почувствовал, как член затвердел сильнее, чем когда-либо. Так что я сомневался, что вообще смогу быть нежным.

– Макс… черт, – пробормотал он. – Я не выдержу и восьми секунд, когда…

«Когда я проникну в него».

Боже, от этой мысли закружилась голова.

– Я позабочусь о тебе, Сай, – проговорил я и уложил его на спину.

Я стянул с него брюки и нижнее белье. Член его вырвался на свободу. Я обхватил его рукой, затем поцеловал кончик и пробежался по головке языком.

– Вот черт, – выдавил Сайлас, выгибая спину.

Я почти целиком взял его в рот. Сайлас оказался прав. Стоило немного пососать и погладить, как он достиг нужной длины. И кончил, быстро и напряженно. Сайлас распластался на кровати, с каждым судорожным вздохом его широкая грудь растягивалась и сжималась.

– Вот теперь, – пытаясь отдышаться, проговорил он, – я готов.

Он перевернулся на бок, потянулся к ночному столику. И достал из ящика бутылочку смазки и презерватив.

– Подарки на новоселье? – сдержанно улыбнувшись, спросил я.

– Да, умник, – подтвердил он, кидая их мне.

Я перестал улыбаться, отбросив шутки в сторону.

– Ты уверен?

– За последние две недели, – проговорил он, – я мечтал трахнуть тебя во всех мыслимых позах. Но теперь… когда ты здесь… Не знаю, что со мной, Максимилиан. Я просто хочу дать тебе все. Дом, деньги, все, что захочешь. Сейчас.

– Мне ни к чему все это, Сайлас, – произнес я. – Я хочу лишь тебя.

– Не стоит раздумывать, готов ли я, Макс, – хрипло проговорил он. – Просто иди сюда.

Он откинулся на подушки, и я, встав на колени, навис над ним, коснулся губами его губ. Я целовал его, пока он надевал на меня презерватив и наносил на член смазку. Он поглаживал меня до тех пор, пока я не оттолкнул его руку. И продолжил сам, не отрывая от него взгляда. Когда пальцы покрылись смазкой, я передвинул руку вниз, целуя его и медленно побуждая открыться. Прошло уже много времени с тех пор, как я проникал внутрь кого-то. Доверие, что оказал мне Сайлас, учитывая все пережитое им, просто потрясало. И в этот миг я поклялся отдать ему все. Себя целиком. Потому что, черт возьми, я его любил. Так сильно, что, когда мы соединились, я чуть не заплакал.

– О боже… Макс, – сбивчиво, с трудом пробормотал Сайлас. Он до боли сжал руками мои предплечья.

– Ты в порядке? Дыши, малыш.

– Не останавливайся. Господи… не останавливайся.

Я медленно двигался в нем. Боже, он казался таким тугим, просто идеальным. Я жадно целовал его, то мягко прижимаясь к нему бедрами, то чуть отстраняясь. Но в какой-то момент этого оказалось уже недостаточно. И я дал ему возможность сказать, как нужно, показать, чего хотел он сам. Поцелуи становились все более беспорядочными. Он сжал мои бедра, стремясь втиснуть меня в себя как можно глубже.

– Я не… хочу делать тебе больно, – процедил я сквозь зубы, всеми силами пытаясь сдержаться. Он в первый раз принимал в себя мужчину; отдавался не только мне, но и своей истинной сути. Так что, все должно пройти чертовски идеально.

Но Сайлас отбросил укоренившиеся в нем стыд и чувство вины с такой же необузданной силой и неистовством, с которой принимал все в этой жизни… Так же он любил меня.

– Я этого хочу, – прорычал он. – Всего этого… тебя… – Он протянул руку и, взяв меня за подбородок, завладел губами в сокрушительном поцелуе. – Трахни меня, Макс, – выдавил он мне в губы. – Жестко.

Грубые, властные слова и радостное возбуждение, написанное на прекрасном лице, сказали мне все. Никакой боли, лишь полнота, завершенность. И я сдался, уступая его желаниям.

– Макс, – пробормотал он, вжимая меня глубже. – Я вот-вот… Боже…

Я протянул руку и погладил Сайласа, наблюдая, как прекрасное лицо исказилось от переполнившего его наслаждения. Он кончил снова, выпустив горячую струю. И я отпустил его. Обеими руками я вцепился в кровать, безудержно вонзаясь в него.

Все страхи и желание защитить себя сгорели дотла в пламени, что пылало в этот миг между нами, в жарких прикосновениях, в раскаленном добела наслаждении, которое поглотило меня. И на самом пике оргазма я оперся на дрожащие конечности, чтобы поцеловать Сайласа.

– Люблю тебя, – прошептал я ему в губы и крепко поцеловал, потом уткнулся лицом в шею. Он обвил меня руками, удерживая, прижимая к себе, пока я кончал, содрогаясь в яростном освобождении.

А после мы долго лежали, тяжело дыша, тесно прижавшись друг к другу. Крепость мышц, твердость костей и сухожилий, мягкость кожи. Тепло и безопасность. И я поклялся всем сердцем и душой, что больше никогда не позволю холоду коснуться Сайласа Марша.

ГЛАВА 31

Макс

Мы провели ночь на спутанных простынях, жадно цепляясь друг за друга. Через неделю Сайласа ждала поездка в Вашингтон, а мне предстояло решить, что, черт побери, делать со своей жизнью. Но на несколько дней мы принадлежали лишь друг другу.

После душа мы устроили передышку, чтобы поесть, попить и восстановить силы. Сайлас одолжил мне пару пижамных штанов. Футболки мы надеть не позаботились. И, стоя в кухне, поглощали с помощью палочек холодный чоу-мейн прямо из коробок.

Я скормил Сайласу кусочек кукурузы, так как знал, что ее он любит больше всего. Он в ответ выделил мне немного лапши. Но неудачно захватил ее палочками. Так что половина попала мне в рот, а остальная оказалась на подбородке.

– Ты, наверное, один из самых проворных и потрясающих пианистов на планете, – проговорил я, потянувшись за салфеткой. – Как же ты можешь так плохо управляться с палочками?

Он удержал мою руку.

– Все-то ты знаешь. Может, я сделал это нарочно. – Сайлас склонился ближе, взгляд его внезапно потемнел. Прикрыв глаза, он втянул лапшу в рот, а потом поцеловал меня.

В крови тут же вспыхнуло пламя, и я, отложив еду, притянул Сайласа к себе.

«Вот вам и передышка».

– Хочешь поиграть в «Леди и бродягу»? – спросил я.

– Не понимаю, о чем ты.

– Об очередном классическом фильме, который ты не смотрел.

– Да? – Он поцеловал меня в подбородок, пососал нижнюю губу. – И кто же в нашем случае Леди, а кто Бродяга?

– Мы оба бродяги. «Бродяга и Бродяга: перезагрузка».

– М-м-м, – пробормотал Сайлас, все настойчивей целуя меня. – Твой киношный опыт так возбуждает.

– Да? – Я сжал его бедра и притянул к себе.

– Да. – Он проник языком мне в рот, отважно скользнув рукой ниже, чтобы погладить возбужденную плоть. – Я ужасно хочу отсосать у тебя прямо сейчас.

– Как романтично.

– Тебе нужна романтика? Или хочешь минет?

– Вопрос на засыпку? На колени, Марш.

– Так я и думал.

* * *

В то утро мы вместе с Эдди отправились в интернат «Вэлли-Виллидж». Он нервно следовал за нами, сжимая руки, пока директор показывала нам здание и территорию. Все казалось красивым, опрятным, чистым. Здесь могли одновременно жить двадцать человек, у каждого своя комната и ванная. Мы осмотрели столовую, кухню, комнаты для занятий и отдыха, библиотеку.

– Ну как, Эдди? – спросил Сайлас. – Здесь даже есть библиотека, правда?

Эдди кивнул, не поднимая глаз.

– Да, в самом деле. Отличное место.

Мы с Сайласом переглянулись. Эдди, казалось, не мог определиться, чего ему хочется больше: продолжить осмотр или выскочить за дверь.

– А что ты думаешь? – спросил меня Сайлас, когда вместе с директором, добродушной женщиной средних лет по имени Одетта, мы вышли в просторный двор. – Макс – медицинский работник, – пояснил он ей. – Так что он понимает, о чем говорит.

– Ну, здесь чисто, и подход профессиональный. Все по высшему разряду. Обитатели, кажется, довольны. – Я повернулся к Одетте. – Здесь ведь поблизости нет подобного заведения?

– Боюсь, что нет. В этом деле свои особенности. И то, что у нас оказалось свободное место – просто счастливая случайность. Нужно еще немного побеседовать с Эдди, но уже сейчас очевидно, что он прекрасно дополнит наше общество.

– Если сам захочет, – проговорил Сайлас. – Что скажешь, Эдди? Хочешь попробовать?

– Разрешат ли мне оставить костюм? – произнес он. – Осмелюсь спросить, нет ли здесь какой-либо формы, что я буду вынужден надеть?

– Ничего такого, – ответила Одетта. – Добро пожаловать в любом виде.

Эдди качнулся на каблуках.

– Должен признаться, я в полном смятении. Я нахожу весьма привлекательной идею проживать здесь, и все же меня мучают опасения. – Он повернулся туда, где стоял я. – Мистер Кауфман, может, вы могли бы ненадолго остаться? И дать мне время приспособиться к новому окружению?

– Не думаю, что это возможно, Эдди.

– Скажите, а чем вы занимаетесь, мистер Кауфман? – спросила Одетта.

– Я изучал сестринское дело, – проговорил я. – Какое-то время работал в отделении «Скорой помощи», здесь и в Сан-Франциско.

– Понимаю. А вы что-нибудь знаете о медицинском уходе в учреждении вроде этого?

Во взгляде Эдди, все еще устремленном в землю, мелькнуло удивление.

– Почти ничего, – произнес я. – Но я о таком никогда и не думал.

Сайлас уставился на меня.

– О чем ты говоришь?

– Понятия не имею, – проговорил я с улыбкой на губах. – Да ничего не говорю. Просто… болтаю вслух.

– Ну, раз уж мы болтаем вслух, – произнесла Одетта, – мы всегда стремимся пополнить нашу семью специалистов.

Я поднял руки.

– У меня нет ни подготовки, ни опыта работы с пациентами-аутистами.

Директор кивнула.

– Наши требования – степень магистра в области поведенческих наук. И все сотрудники должны пройти сертифицированный курс поведенческого аналитика и получить аттестат правления.

– Значит, снова за учебу, – проговорил я.

– У нас есть и волонтерские программы, – пояснила Одетта. – Это хороший способ понять, что к чему. – Она улыбнулась. – Если кому-то интересно.

Я задумчиво кивнул. Эдди улыбался, глядя в траву, крепко стиснув руки, как для молитвы. Сайлас и Одетта уставились на меня.

– Может, и интересно, – смеясь, проговорил я. – Но давайте сначала уладим все с Эдди. Ну, что скажешь, старина? Хочешь испробовать старый колледж?

– Знаете, мистер Кауфман, мои страхи скорей бы развеялись, знай я, что вы неподалеку. Даже в качестве волонтера.

– Думаю, это можно устроить, Эдди. Особенно, если ты этого хочешь.

Сайлас резко отвернулся, уперев руки в бока и вскинув голову.

– Отлично, – проговорила Одетта. – Тогда давайте разберемся с бумагами.

* * *

Мы отвезли Эдди в поместье, где Марджори и Рамона, взяв его под опеку, принялись задавать всевозможные вопросы. А Сайлас поднялся наверх, чтобы поговорить с отцом.

По дороге обратно в город Сайлас молчал, не отрывая глаз от дороги. На подземной парковке жилого комплекса он захлопнул дверцу «Астона» и взглянул на меня поверх капота.

– Поверить не могу, что ты вызвался работать волонтером в этом интернате.

– Только попробовать, – проговорил я. – Ради Эдди и ради себя.

– Но ты и в самом деле подумываешь работать там постоянно? – спросил Сайлас, обходя машину и приближаясь ко мне. – Без шуток?

Я пожал плечами.

– Я этого не планировал. Если бы год назад ты сказал мне, что я окажусь там, я бы не поверил. У меня нет ни опыта, ни подготовки для работы с пациентами-аутистами. Но я люблю Эдди. Мне нравится идея помогать ему и остальным…

Сайлас сжал меня в медвежьих объятиях, так, что перехватило дыхание.

– Погоди, – смеясь, проговорил я. – Я же не сказал, что так и будет. Меньше всего мне хочется снова учиться, чтобы потом понять, что это тоже не мое. Я не могу поступить так с Эдди.

– Понимаю, – произнес Сайлас. – Делай, что хочешь, Макс. Я тебя поддержу. Даже если с Эдди не сработает. – Я попытался что-то сказать, но он поднял руку. – И даже не заговаривай о деньгах. Это не проблема.

– Для меня – да, Сай. Если я буду жить здесь, нужно установить основные правила.

Он закатил глаза, и мы направились к лифтам.

– Конечно-конечно. Возвращайся к учебе, копи кучу долгов по студенческому займу, если тебе от этого станет лучше. Я просто оплачу их все, когда мы поженимся.

Лифт открылся, и он вошел внутрь. Я так и замер за дверью. Сайлас качнул головой в мою сторону.

– Ты идешь? – Он тяжело вздохнул, протянул руку и втащил меня внутрь, и двери закрылись.

– Знаешь, ты и правда чертовски властный, – проговорил я.

Он пожал плечами и подвинулся, чтобы меня поцеловать.

– Я просто знаю, чего хочу.

– Пожениться? – спросил я, выгнув бровь.

Он фыркнул.

– Я не делаю тебе предложения, Максимилиан. Просто предсказываю будущее.

Я ухмыльнулся.

«Наше будущее».

* * *

Мы вошли внутрь. Все эти разговоры о браке вроде бы казались глупыми но, в то же время заставляли задуматься. А еще навевали желание прижаться к Сайласу и провести остаток дня, даря друг другу один сногсшибательный оргазм за другим. Но зазвонил телефон, и на экране высветился мамин номер.

– Привет, мам, – проговорил я. – Все в порядке?

– Все прекрасно, милый, – ответила она. – Ты сейчас занят?

Я взглянул на Сайласа, который в кухне открывал две бутылочки «Топо Чико» с газированной водой.

– Нет, а в чем дело?

– Ну… мы с папой хотели бы пригласить тебя на ужин в честь Дня благодарения.

– Э-э-э… мам…

– Да, глупыш, я знаю, что он был вчера, но… – Она вздохнула. – Все было неправильно, так ведь? Мы с папой согласны…

– Подожди, папа согласен?

Сайлас протянул мне бутылку, одарив любопытным взглядом.

– Да. Мы бы хотели, чтобы ты приехал сюда. Ну, чтобы все «переделать». Только ты, я и папа. Сегодня.

Пульс участился, и я сглотнул, в горле внезапно пересохло.

– Только мы?

– Рэйчел и Моррис повели своих в музей. И как бы сильно нас ни впечатлил твой друг Сайлас, мы бы хотели… Чтобы несколько часов ты провел только с нами. Что скажешь?

На глаза навернулись слезы, и сидевший на диване Сайлас весь напрягся.

– Да, звучит… отлично. – Чертовски хорошо, чтобы быть правдой. – А папа согласен?

– Это была его идея.

«Черт побери».

Я взглянул на Сайласа, качая головой.

– Ты придешь? – спросила мама.

«Вот он. Настал мой момент».

Я кивнул.

– Да, э-э… да. Сейчас приеду.

– Я так рада, – хрипло произнесла мама. – Скоро увидимся, милый.

– Да, – я отключился и безвольно уронил руку. – Они хотят, чтобы я приехал на ужин. Только я. Ни брата с сестрой, ни детей… Боже.

– Сейчас?

– Сейчас. Мама сказала, это папина идея.

Сайлас поставил бутылочку и подошел ко мне.

– Что тебе нужно? Подвезти? Дать машину? Что я могу сделать?

– Ничего, просто…

– Я буду здесь, когда ты вернешься. Или позвони мне. Напиши, если что-то не сложится, ладно? – Он крепко обнял меня. – Я буду тебя ждать.

Я облегченно вздохнул.

– Это все, что мне нужно.

* * *

Я вызвал «Убер» и поехал к родителям на Плам-стрит, что в районе Бикон-Хилл, в южной части города. В мой дом. В тот, что когда-то был моим. Снаружи дом ничуть не изменился. Он стоял на небольшой лужайке чуть в стороне от улицы, а по обеим сторонам его росли два дуба. Покрывавшую стены желтую краску недавно обновляли, но мамины желтые занавески с красными цветочками остались прежними.

Я поднялся на две ступеньки к входной двери и постучал. Проклятое сердце билось так быстро, что кровь шумела в ушах. Дверь открыла мама в оранжевом свитере и бежевых брюках. Она крепко обняла меня, и я ощутил тянувшийся из-за ее спины запах фаршированной индейки и горячего хлеба.

– Входи, милый, – проговорила она, вытирая глаза. Она взяла меня за руку. Между мной и такими простыми жестами пролегло расстояние длиной в семь лет. – Входи.

И я последовал за ней внутрь.

Меня затопили воспоминания, и те же семь лет сжались, словно мехи аккордеона. Гостиная осталась прежней. Все тот же бежевый диван, на котором я смотрел мультфильмы с утра по субботам. И ковер, на который я пролил «Кул-Эйд», хотя теперь пятно уже смылось. Деревянный кофейный столик, о который я треснулся головой, когда дурачился с Моррисом. Ему тогда было тринадцать, а мне три, и он решил, ради шутки, бросить меня на диван. И промахнулся.

На стене до сих пор висели те же самые фотографии. Даже моя, на которой я носил брекеты и играл в Малой лиге, где влюбился в Билли Стерджена. Но никто не знал об этом, и уж тем более я. Лишь чувствовал. Волновался о том, кто я и к чему может привести подобное смятение. И о возможном изгнании из этого – своего – дома.

Мама повела меня на кухню, и вновь нахлынули чувства. Узор на столешнице совсем не изменился. Все те же белые квадратики, что всегда оставались в моде, местами выкрашенные в цвет синего ириса.

– Я разогреваю остатки вчерашнего ужина из ресторана, – пояснила мама, усаживая меня за маленький круглый деревянный стол. Рядом с раздвижной стеклянной дверью, что вела во двор, где я проводил бесчисленные часы с друзьями или читал в одиночестве, лежа на траве. Стол накрыли на троих.

– У нас есть все, – проговорила мама. – Клюквенный соус, зеленые бобы, но хлеб я испекла сама. Хлеб должен быть свежим.

– Где… – я сглотнул. – А где папа?

Дверь, что вела в гараж, открылась, и вошел отец, неся в каждой руке по бутылке игристого сидра «Мартинелли». Увидев меня, он остановился.

– О, ты здесь.

– Да, привет.

Какое-то время все молчали.

– Я могу помочь? – спросил я.

– Нет-нет, думаю, мы справимся. Правда, Барбара?

– Можешь, – проговорила она, вытаскивая из духовки большой поднос с завернутой в фольгу индейкой. – Макс может помочь. Милый, принеси, пожалуйста, бокалы. Лу, разливай сидр, а потом все мыть руки. Почти все готово для ужина.

Я подошел к шкафчику над раковиной, где семь лет назад хранились бокалы. Они по-прежнему стояли там.

– Я купил это вместо шампанского, – проговорил папа, когда я вернулся к столу с тремя бокалами. – Я так понял, ты не пьешь.

– Это правда, – согласился я. – Спасибо.

– Да, конечно.

Он разлил пузырящийся сидр. Потом к нам подошла мама, поставив на стол вчерашний ужин и тарелку со свежим хлебом. Мы, в свою очередь, вымыли руки в раковине.

Моя семья не относилась к ортодоксальным евреям, но некоторые традиции мы соблюдали. До настоящего момента я и не понимал, как сильно скучал по этой части своей жизни.

Мы сели за стол, и мама улыбнулась мне.

– Макс. Скажешь благословение?

– Да, конечно. Если вспомню.

Она протянула руки, и мы с папой ухватились за них. После минутного колебания папа взял за руку и меня, и круг замкнулся.

Я закрыл глаза, и слова хлынули из меня, хотя я уже семь лет не говорил на иврите.

«Благословен будь, Всевышний, Господь наш, Царь вселенной, по велению чьему создано все сущее…»

– Barukh ata Adonai Eloheinu, Melekh ha’olam, shehakol nih’ye bidvaro.

– Аминь, – все вместе проговорили мы.

Мама открыла глаза, и мы разжали руки.

– Прекрасно. Давайте ужинать.

Некоторое время слышался лишь звон столовых приборов, да кто-то время от времени замечал, что остатки еды из ресторана оказались на удивление хороши.

– На днях я наткнулась в новостях на Сайласа. Как вы познакомились? – спросила мама.

«Мы познакомились на собрании Анонимных наркоманов. Я рассказывал группе, как продавал себя, чтобы достать деньги на наркотики. А он поделился историей о том, что принимал обезболивающее, чтобы справиться с посттравматическим стрессом, вызванным репаративной терапией. Классическая американская история любви».

Подавив смешок, я закашлялся в салфетку. Нужно не забыть сказать Сайласу, что для ответов на подобные вопросы стоит придумать какую-нибудь милую историю.

– Мы познакомились, когда я работал у его отца.

Мама положила мне на тарелку зеленые бобы.

– И вы двое… все серьезно?

– Да, – проговорил я. – Я люблю его, а он любит меня. И… полагаю, поэтому я – самый счастливый парень на планете.

«Чистая поэзия, Максимилиан».

Я видел, как Сайлас закатил глаза, но не мог иначе выразить, кем он стал для меня или что значил, поэтому говорил главное.

Мама взяла меня за руку.

– Я рада, что ты с ним счастлив. Он кажется вполне милым юношей. Так ведь, Лу?

Отец задумчиво кивнул и, поджав губы, склонился над тарелкой.

– Раз уж об этом зашла речь… Полагаю, ты пытаешься понять, зачем я пригласил тебя сюда.

Я замер. Только что съеденная пища, казалось, превратилась внутри меня в камень.

– Да, мне любопытно, – проговорил я. – Прошло столько времени.

Мама промокнула рот салфеткой и убрала тарелки.

– В гараже в холодильнике есть шоколадный кекс. Я только схожу за ним…

Она ушла, и разделившие нас с отцом годы, расстояния и все слова, что мы не сказали друг другу, словно повисли в воздухе.

– Вчера я кое-что понял, – проговорил отец. – Там, в ресторане.

– Хорошо.

– Честно говоря, когда ты пришел один, я не знал, что сказать. Все напоминало о случившемся той ночью… семь лет назад. Слишком сильно. Я выбрал не то время и место, чтобы попытаться все исправить и… вел себя, как трус. Потому что я ошибся, Макс. Я уже давно понял, что семь лет назад повел себя неправильно. Но не знал, как все вернуть.

Я кивнул, не решаясь заговорить. Не желая сбивать его с выбранного курса. Он поджал губы, уперся локтями в стол и сцепил пальцы над скатертью.

– А потом вошел Сайлас, – продолжил он. – Богатый, успешный, красивый юноша. Я не успел с ним познакомиться. Вы довольно быстро ушли оттуда. Но я видел, какие взгляды он бросал на тебя. И как ты на него смотрел. И я кое-что почувствовал. Я ощущал то же самое, когда Тед попросил у меня разрешения жениться на Рэйчел. А Моррис дал подержать свою малышку. Но я твердил себе, сидя за столом, что это не одно и то же. Такого просто не может быть. Но я ошибался. Так чувствуют себя родители, когда понимают, что ребенок счастлив. Не важно, по какой причине. Ведь когда речь заходит о счастье, больше ничто не имеет значения, правда?

Я кивнул.

– Да, – проговорил я. – Думаю, ты прав.

Протянув руку через стол, отец какое-то время держал ее в воздухе, а потом опустил, накрыв мою ладонь.

И сжал ее, сперва мягко, потом тверже. Крепче, словно не хотел отпускать.

– Прости, – прошептал он. – Мне очень жаль. Если тебе этого мало, я пойму. Может, прошло слишком много времени или уже поздно…

– Еще не поздно, – хрипло проговорил я. – Такого просто не бывает.

– Бывает, – произнес он. – Не все можно простить.

Он поднял взгляд, и я впервые почувствовал, что он меня увидел. Мальчика, которым я был. Мужчину, каким стал.

– В том, каким ты вырос, Макс, нет моей заслуги, – произнес отец. – Никакой. Но я хотел бы, чтобы случилось иначе. Больше всего на свете. – Он резко втянул воздух. – Я горжусь тобой, сынок. И тем, что ты мой сын. Я очень рад, что ты пришел.

Я испустил судорожный вздох. Я ждал этого семь лет.

– Я тоже.

Повисла тишина, а затем из-за кухонной двери донеслось сопение. Мама, сделав вид, что не стояла там незнамо сколько времени, подняла шоколадную булку.

– Кто хочет кекс?

* * *

Я вошел в квартиру Сайласа – нашу квартиру – и повесил в холле кожаную куртку.

Сайлас поднял взгляд от книги, которую читал.

– Ну? Как все прошло? Почему ты не написал? Я ужасно нервничал. – Он замолчал, глядя на мое потрясенное лицо. – О, черт, все было ужасно. Так ведь? Нет… Все прошло хорошо? Точно. У тебя на лице это написано.

Я кивнул.

– Все прошло хорошо.

– Мать твою.

Он вскочил с дивана и обхватил меня так крепко, что я не мог даже поднять руки, чтобы обнять его в ответ. Я приник к Сайласу, уткнулся лицом в изгиб шеи, впитывая его запах, растворяясь в нем.

– Слава богу, – проговорил он, все еще крепко сжимая меня. – Я представлял себе самое худшее.

– Сайлас…

– Да, малыш, в чем дело? Что угодно. Расскажи мне.

– Я не могу дышать.

Усмехнувшись, он отпустил меня.

– Я так рад за тебя. И счастлив, что теперь мне не придется туда ехать и кого-нибудь убивать. Потому что это усложнило бы планы на совместное буду- щее.

Я рассмеялся, но смех почти тут же стих.

– Черт, я совсем без сил.

– Пойдем, – проговорил Сайлас, подводя меня к дивану. Он сел, и я растянулся рядом, положив голову ему на плечо. Он обнял меня. А свободной рукой взял пульт от телевизора.

– Предлагаю «Нетфликс» и какой-нибудь ужастик. Или просто «Нетфликс». Есть пожелания?

– Да. Наши отношения не продлятся и секунды, если ты не посмотришь «Выходной день Ферриса Бюллера».

– Все, что хочешь.

Сайлас поцеловал меня в макушку и включил фильм. Я прижался к нему, размышляя о его словах. О свадьбе… о будущем, что расстилалось перед нами. Никто не встанет у нас на пути, ведь мы так любим друг друга.

Мир медленно менялся. И в глубине души я надеялся, что придет тот день, когда никто и не захочет нам мешать.

Эпилог

Сайлас

– Тише, пожалуйста! – Фиби настроила наушники и обвела взглядом комнату и собравшихся в ней людей. – Макс? Сайлас? Мы никого не забыли?

Я изучал вестибюль павильона, расположенного на крыше, рассматривая присутствующих и радуясь тому, сколько людей пришло. Тех, кого мы с Максом любили больше всего на свете. По крайней мере, половина из них уже собрались здесь. Остальные прибудут сегодня вечером на предсвадебный ужин, который состоится после репетиции церемонии бракосочетания.

Родители Макса беседовали с его другом Даниэлем. Близнецы, которым уже исполнилось девять, стояли рядом с пятилетней кузиной Эми. Эдди находился возле Фейт. Брат разговаривал с ней, не поднимая глаз от пола. Меня переполняли гордость и любовь к нему. Проведя три года в интернате «Вэлли-Виллидж», он, наконец, смог работать со мной в офисе «Марш Фарма». И ходили слухи, что на ужин после репетиции он придет с девушкой.

– Здесь не все, – проговорил Макс и, озабоченно хмурясь, принялся проверять телефон. – Дарлин не…

– Я здесь! Здесь! Простите за опоздание, – раздался сзади женский голос.

В комнату влетела Дарлин Монтгомери-Хаас. Каштановые волосы она собрала в хвост, в ушах сверкали крупные золотые серьги. Она оглядела собравшихся, а когда заметила Макса, на лице ее появилось выражение чистейшей радости. Я наблюдал, как она подбежала к нему и обвила руками шею. Он обнял ее в ответ и закрыл глаза, прижав голову к ее плечу. Так выглядит человек, чья жизнь только что стала полной.

Мое чертово сердце ныло, когда я наблюдал за ними. Я познакомился с Дарлин на ее свадьбе с Сократом Хаасом и сразу проникся к ней симпатией. Веселая, умная, ее просто переполняла энергия. Но меня в ней больше всего привлекало то, как сильно она любила моего Макса.

– Привет, милый, – сказала ему Дарлин со слезами на глазах.

– Привет, Дар, – нежно проговорил он. – Рад, что ты приехала.

– Ты не сможешь заставить меня держаться подальше, даже если заплатишь. – Она снова обняла его и обернулась. – Привет всем. С кем-то мы уже знакомы. Но, если кто не знает, я – Дарлин. Макс – мой лучший друг, я очень его люблю. И просто безумно счастлива, что он вступает в брак.

Стоявшие вокруг одобрительно зашептались, на лицах появились улыбки.

– Эй ты, – произнесла она, поворачиваясь ко мне. – Иди сюда, большой олух. – Я ухмыльнулся и, в свой черед, оказался в ее объятиях. – Я так рада за тебя, – прошептала она, уткнувшись мне в шею.

– Я тоже, – пробормотал я. Мы наблюдали, как Макс опустился на колени перед Джейми и Брентом, которым предстояло нести наши кольца, и что-то сказал, вызвав смех.

Дарлин проговорила, не сводя глаз с Макса.

– Я собиралась пошутить, что выслежу тебя, как собаку, если ты о нем не позаботишься, но… – Она взглянула на меня. – Мне ведь не о чем беспокоиться, правда? Ты так на него смотришь… Со дня нашего знакомства я хотела, чтобы Макс обрел свое счастье. Встретил того, кто бы посмотрел на него и в самом деле увидел, понимаешь? – Она вздохнула и пожала плечами. – Здорово, что больше не придется беспокоиться.

Я проглотил комок в горле.

– Тебе не о чем волноваться.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щеку.

– Спасибо.

Подошел Макс и, заметив, что глаза у нас на мокром месте, удивленно поднял брови.

– Смотри-ка, она и до тебя добралась. Я по-прежнему считаю, что в умении заставить людей плакать Дарлин превосходит даже Опру.

– Мы с Сайласом сейчас говорили, что по твоей милости рыдаем в три ручья, потому что очень тебя любим.

Макс попытался отмахнуться, но я-то лучше всех знал, что написано на его лице. Слова Дарлин проникли внутрь и крепко в нем засели.

Даже по прошествии стольких лет мой нареченный еще удивлялся, что вызывал подобные чув- ства почти у всех, кто его знал. Поработав волонтером в интернате Эдди, он нашел свое призвание среди обитателей-аутистов и вернулся к учебе, чтобы стать сертифицированным специалистом по поведе- нию.

Три года трудов, и он окончил учебу с отличием. Его тут же приняли в интернат заместителем директора, где обитатели и их семьи, наряду с остальным персоналом, восхваляли его, как одного из самых сострадательных и компетентных воспитателей, с которыми когда-либо имели дело.

Меня это нисколько не удивляло. Но за то, что он сделал лучше жизнь брата, я стал любить его еще сильнее, если такое вообще возможно.

– Извините, что задерживаю праздник, – раздался от двери низкий голос мужа Дарлин, Сократа. Одетый в костюм, он держал за руку их дочь Оливию, которой уже исполнилось четыре с половиной года. Они исчезли в толпе, обмениваясь приветствиями и объятиями, а потом Оливия и Эми, хихикая, прижались друг к другу.

Сократ присоединился к нам, и они с Максом обнялись, как старые друзья.

– Адвокат Сократ во плоти, – проговорил Макс.

Сократ закатил глаза.

– Кажется, это никогда не устареет.

Я пожал ему руку.

– Спасибо, что согласился провести церемонию.

– Для меня это большая честь, – проговорил он. – Моя первая свадьба.

– Надеюсь, не последняя, – произнесла Дарлин. – Он целыми днями проводит в зале суда в качестве адвоката. – Она с любовью посмотрела на мужа. – Не поймите неправильно, он лучший в своем деле. Но ведь это гораздо веселее. Правда, милый?

Макс потер подбородок, словно задумавшись.

– Служитель Сократ звучит не так…

Сократ скорчил гримасу жене, которая хихикнула, прикрыв рот рукой.

– Видишь, что из-за тебя началось?

– Кстати, об опыте Сократа… – Дарлин повернулась к нам. – Мы здесь на эти выходные. Может, нужно сделать что-нибудь официальное в юридическом плане? – Она захлопала глазами. – Ну, составить предварительные документы об усыновлении?

В темных глазах Сойера мелькнуло удивление.

– Малыш…

– О, не беспокойтесь, – проговорила она, махнув рукой. – Мы с Максом все время об этом говорим.

Я перевел взгляд на Макса.

– Неужели?

Он с досадой поднял руки.

– Все время – обычное преувеличение в стиле Дарлин, – произнес он, пронзая подругу острым, словно кинжал, взглядом. – Она как-то упомянула об этом, и я сказал, что мы… ну, похоже, нам нужно кое-что обсудить…

– Похоже, – ухмыльнувшись, проговорил я, не позволив ему расслабиться. Взволнованный Великий Макс – редкое зрелище, и я не хотел упустить ни секунды.

– Как бы то ни было, – закашлявшись, произнес Макс, – мне нужен твой адвокатский опыт. Я хочу, чтоб ты составил брачный контракт. Я нужен Сайласу лишь из-за денег.

– Справедливо, – проговорил я. – А Макс хочет лишь мое тело.

– Истинная правда.

– Эй, вы двое, прекратите, – вмешалась Дарлин. – Вы слишком драгоценны… О-о-о, на нас смотрит свадебный распорядитель.

– На меня, – возразил Сократ. – Пора заступать на пост. Через эту дверь?

Макс кивнул.

– Иди в сторону трибун. Если увидишь раввина, значит, зашел слишком далеко.

Сократ поцеловал Дарлин, проверил, как дела у дочери, а потом прошествовал мимо Фиби, нетерпеливо постукивающей ногой.

– Ну теперь-то все здесь?

Улыбка на моем лице погасла. Здесь собрались не все.

Отец даже слышать не хотел об этой свадьбе. В последние несколько лет, когда Эдди уехал из дома, мы общались исключительно по делам фирмы. Я расходовал ресурсы компании, чтобы помочь тем, кто пострадал из-за нас. «Марш Фарма» поделили на части и продали, чтобы оплатить причиненный ущерб. И теперь остался лишь отдел, производивший лекарства от диабета, Орвейл, так успешно зарекомендовавший себя в борьбе с рассеянным склерозом, и нашу последнюю разработку, Хазарин. Я заключил контракт с австралийским врачом на поставку нового лекарства, помогающего пациентам с тяжелой формой амнезии. Его первые испытания дали неоднозначные результаты. Но в дело включились наши лаборатории, и повторные проверки прошли вполне успешно. И я обрел уверенность в будущем.

Но отец не пришел сюда. Он отправил меня в пыточный лагерь и, по большей части, давал понять, что для него я дефектный, и все же…

«Отец сюда не пришел».

Макс бросил на меня изучающий взгляд и взял за руку.

– Ну, как ты?

Я выдавил из себя улыбку, хотя, еще минуту назад не смог бы стереть ее с лица, даже если бы мне заплатили.

– Отлично.

Ладонь Макса сжалась крепче.

– Эй, я все понимаю.

Я взглянул на него; переполнявшая меня любовь просто ошеломляла. Быстро и нежно поцеловал, стряхивая дурное настроение.

– Ну что, вперед. Не знаю, как ты, а я очень рад отрепетировать проход к алтарю. Мне явно не хватает практики.

– Знаю, ты не любишь всю эту шумиху, но, когда покончим с репетицией, нас ждет ужин.

– Сайлас? Макс? – позвала Фиби. – Готовы начинать?

– Все в порядке, – проговорил я. – Пойдем.

Макс в последний раз сжал мне руку и направился к отцу, чтобы занять место рядом с ним. Они взялись за руки. Мать Макса, Барбара, тихонько подошла ко мне.

– Готов, красавчик?

– Готов, – проговорил я, накрывая ладонью ее руку, лежащую на моем предплечье.

Предполагалось, что Барбара с Лу поведут к алтарю Макса. Но рядом не было родителей, которые могли бы проводить меня. Так что я одолжил у Макса маму. Пытаясь восстановить былые отношения, за последние три года они многого добились. И я очень радовался за Макса.

«Он заслуживает только хорошего. Включая обалденную свадьбу с кучей гостей».

Хотя, по правде сказать, народу собиралось не так уж и много. Пятьдесят гостей в расположенном на крыше павильоне, откуда открывался вид на весь Сиэтл. Ничего необычного или замысловатого. Я вполне мог бы оплатить фейерверки и голубей, тонны конфетти и воздушные шарики, написал бы его имя в небе… Все что угодно, дабы показать, как сильно я его люблю. Но Максу это было не нужно. Он сказал, что просто хочет провести обряд, а после устроить праздник.

Меньше всего на свете мне хотелось ему что-то запрещать.

Фиби настроила наушники.

– И… девочки с цветами.

Оливия с Эми, все еще хихикая, вышли из вестибюля на открытую веранду, держа в руках пустые корзины, которые завтра наполнятся цветочными лепестками.

Фиби отсчитала восемь секунд.

– А теперь кольца…

Брент и Джейми весьма серьезно отнеслись к своему заданию. Они чопорно держали перед собой маленькие пустые коробочки. Завтра там будут лежать одинаковые посеребренные вольфрамовые кольца, инкрустированные посередине плетением из восемнадцатикаратного золота.

Еще никогда в жизни мне так не хотелось носить драгоценности.

– А сейчас друзья жениха… и подруги, – поправилась Фиби.

Даниэль взял под руку Фейт.

– Миледи.

– Ты очень милый, – проговорила Фейт и, обернувшись, подмигнула мне через плечо.

– А теперь шафер и подружка невесты, – произнесла Фиби.

– Подружка жениха, – поправила Дарлин, мягко взяв за руку Эдди. Он остановился перед нами, опустив глаза.

– Макс. Сайлас. Мистер Кауфман-старший и миссис Кауфман, – проговорил он. – По традиции шафер произносит речь перед всеми собравшимися. Но мы с мисс Дарлин обсудили это и решили, что завтра на приеме она сама с этим справится. Надеюсь, вы не возражаете, потому что мне не удаются выступления перед большими группами людей.

– Да неужели? – произнес я. – Кажется, несколько лет назад на вечеринке в честь Хеллоуина с этим проблем не возникло.

Эдди покраснел и усмехнулся. Он поднял взгляд, и, мельком взглянув на нас с Максом, снова уставился в пол.

– Верно, но тогда был крайний случай…

Оказавшись в интернате, – не без помощи Макса – Эдди перестал разговаривать так, словно жил в Викторианской эпохе. Он больше не ощущал необходимости прятаться за причудливым говором или что-то придумывать. Теперь он стал самим собой.

«И ты, и я, брат».

– Мы не против, Эдди, – вмешался Макс. – Дарлин вполне может говорить за двоих. Или больше, если понадобится…

Она усмехнулась и закатила глаза.

– Смешно, Максимилиан. Хотя ты не ошибся.

Фиби откашлялась.

– Ой, – проговорила Дарлин. – Мы задерживаем движение.

И они с Эдди двинулись дальше.

– Макс с отцом, – скомандовала Фиби. – Вперед.

Обернувшись, Макс одарил меня прощальной улыбкой и ушел вместе с Лу.

– Сайлас, – произнесла Барбара. – Знаю, что это всего лишь репетиция, но, полагаю, завтра я буду немного не в себе и, может, не смогу сказать, что хочу.

– Ладно, – собираясь с духом, проговорил я.

Все сильные эмоции, что сопровождали грядущее событие, казалось, добрались и до меня. И я начинал серьезно сомневаться, что во время завтрашней церемонии смогу держать себя в руках.

Фиби знаками показывала нам, что нужно идти вперед, но Барбара не обращала на нее внимания.

– Я хотела сказать, что в семействе Кауфман все заметили, как счастлив с тобой наш сын. Он просто светится. А для матери нет лучшего подарка, чем видеть ребенка довольным и понимать, что он находится в надежных руках рядом с любимым челове- ком.

«Вот черт…»

Я прикусил щеку изнутри.

– Долгое время мы этого не понимали, – продолжила она, глаза ее блестели. – Честно говоря, я даже не помню, почему. Насколько же ужасной должна оказаться причина, что мы отказывали ему в подобных радостях… Не уверена, что она вообще существовала. – Барбара прижала руки к сердцу, словно бы засевшая в нем боль пробудилась от ее слов. – Я могла бы долго продолжать, но на самом деле я хотела поблагодарить тебя. За то, что устроил все это для него и позволил нам отпраздновать вместе с вами.

Фиби одарила нас взглядом.

– Ладно, я закончила, – глубоко вздохнув, произнесла Барбара и промокнула глаза. – Ну что, пойдем?

«Конечно, пойдем, после такой-то речи. Черт побери».

Слова Барбары выбили почву из-под ног, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы принять их и не расклеиться. Пройдя в распахнутые двери, я оказался под теплыми лучами солнца. А в конце прохода меня ждал Макс, и от его улыбки быстрее забилось сердце.

«А ведь это всего лишь чертова репетиция. Мне конец».

Вступив на полированный деревянный пол, мы с Барбарой прошли по узкой дорожке, с обеих сторон которой расставили стулья. Вокруг нас под ярким июньским небом раскинулся Сиэтл. Эдди и Фейт ждали с моей стороны, Дарлин и Даниэль заняли место возле Макса.

Под натянутым тентом, укрывающим от палящего солнца, располагались две небольшие трибуны. За одной из них стоял адвокат Сократ, за другой – раввин Солофф. Макс объяснил, что с ним нам повезло, поскольку Солофф проводил свадьбы для тех, кто придерживался разных вероисповеданий. Родители Макса хотели, чтобы на церемонии мы отдали дань некоторым еврейским традициям. Для Макса это тоже имело значение. А поэтому стало важно и для меня.

Мне как-то удалось добраться до конца прохода. Барбара сжала мою руку и поцеловала в щеку, а потом заняла место в первом ряду рядом с Лу. Когда я оказался напротив Макса, то, подобно Эдди, не мог поднять глаз от полированного деревянного пола.

– А теперь возьмитесь за руки, – подсказала Фиби.

– Сай… – тихо произнес Макс.

– Ничего не говори, – хрипло пробормотал я, беря его руки в свои. – Завтра к алтарю первым пойду я.

– Почему? – спросил Макс. – Думаешь, первым идти легче? Я смотрел, как ты приближаешься, и мне чуть крышу не снесло.

Я поднял голову и встретился взглядом с Максом. В его темно-карих глазах отражались теплота и любовь. Именно это и ждешь увидеть в человеке, с которым собрался провести остаток жизни.

– Теперь вступительное слово раввина, – проговорила Фиби, прохаживаясь рядом с нами. – А потом речь служителя номер два…

– Отлично, – пробормотал Сократ себе под нос. – Из «адвоката» я превратился в «номера два». Вообще-то у меня есть имя.

Мы с Максом хихикнули, и опасность выплакать все чертовы глаза немного отступила.

– Кольца, а затем клятвы, – подсказала Фиби. – Полагаю, вы прибережете их на завтра?

– Да, – хором ответили мы.

– Потом вы разбиваете бокал, целуетесь, и все. Вы женаты.

Макс мягко улыбнулся.

– И мы женаты.

* * *

Предсвадебный ужин тоже устроили в павильоне. Длинный стол с белой скатертью накрыли на двадцать девять человек. В числе гостей значились: семья Кауфман, моя помощница Сильвия, которую я, как только занял пост генерального директора, повысил до вице-президента по маркетингу, Сезар, Рамона, Марджори, Одетта из интерната «Вэлли-Виллидж» с сопровождающими. Фейт пригласила кого-то на свадьбу, но сказала, что для предсвадебного ужина он не слишком подходит. Пока.

– У него есть потенциал, – сообщила она мне по телефону несколько недель назад. – Во всяком случае, с ним я смогу заниматься сексом.

– Когда мы были вместе, насколько я помню, секса у тебя тоже хватало.

– Верно, милый. Только не с тобой.

После разрыва «помолвки» наши отношения переросли в настоящую искреннюю дружбу. И теперь она звала меня лучшим другом-геем. Я надеялся, что ей подходит парень, которого она приведет завтра. Иначе мне придется надрать ему задницу.

Именно так поступают лучшие друзья-геи.

Изысканно украшенная комната наполнилась гомоном гостей. Сестра Макса, Рэйчел, Дарлин и Фейт крепко сдружились за каких-то двадцать минут. Отделавшись от них, Макс осторожно подошел ко мне и протянул стакан с газировкой.

– Ладно, выкладывай, – проговорил я. – Это она?

Мы посмотрели на Эдди. Он стоял рядом с молодой женщиной с заплетенными в косу светло-каштановыми волосами и пронзительным взглядом голубых глаз. Оба застенчиво улыбались. Время от времени Эдди украдкой поглядывал на нее. Женщина же старалась смотреть в глаза ему и остальным.

– Да, это Карли. Она приехала в интернат месяца полтора назад, – проговорил Макс. – Они сразу подружились и принялись беседовать о Диккенсе, Чосере… С тех пор они закадычные друзья.

– Закадычные друзья? – спросил я, строго взглянув на него. – Почему же я до сих пор ее не видел?

– Может, Эдди просто боится, что ты отпугнешь ее сердитым взглядом.

Я сменил выражение лица.

– Черт, я этого не хочу. Но, если он привяжется к ней, а она причинит боль…

Макс улыбнулся.

– Такое может случиться с каждым из нас, Сай. Эдди уже взрослый. Он может сам о себе позаботиться… Ему просто нужно немножко помочь. – Он сделал глоток воды. – Черт возьми, как и всем нам.

Я восхищался Максом. Эдди продвинулся так далеко, потому что чувствовал себя в безопасности, зная, что Макс рядом и поможет. Возможно, он и сам смог бы относительно удобно чувствовать себя в заполненной людьми комнате, держа за руку девушку, но это заняло бы чертовски много времени.

– Представь меня. Не будет сердитых взглядов.

И мы пошли туда, где тихо разговаривали Эдди с Карли.

– А, Сайлас, – проговорил Эдди, выпрямляясь и нервно откашливаясь. – Хочу познакомить тебя с Карли. Она моя девушка уже примерно три недели. Самые счастливые три недели в моей жизни, ведь она наполняет каждую проведенную с ней минуту красотой, остроумием и поддержкой.

Я удивленно взглянул на него, а Макс, стоявший у меня за плечом, пытался скрыть улыбку.

– А это, Карли, один из виновников торжества, мой брат Сайлас. Ты, конечно, знаешь Макса. Великое событие, на котором мы сейчас присутствуем, восходит корнями к тому вечеру, когда Сайлас объявил всему миру, что влюблен в Макса. Воистину, незабываемый вечер.

Я раздраженно вздохнул.

– Мне ведь от этого никогда не отмыться?

– Боюсь, что нет, – проговорил Макс.

Карли прямо взглянула на меня и неуклюже протянула руку.

– Здравствуй, я Карли Морено. Очень приятно с тобой познакомиться. Поздравляю вас обоих с предстоящей свадьбой.

– Спасибо, – произнес я.

– Эдди сказал, что ты здорово играешь на пианино, – продолжила Карли. – И что иногда выступаешь на больших приемах и концертах… Что-то вроде хобби?

– Можно и так сказать, – ответил я. – Я не профессионал.

Макс фыркнул и пробормотал себе под нос:

– Сделаю вид, что я этого не слышал.

Эдди же просто не смог промолчать:

– Сайлас ведет себя до смешного скромно.

– Согласен, – поддержал Макс.

– Если б захотел, мой брат мог бы играть в Карнеги-холле. Но он предпочитает выступать лишь на благотворительных вечерах.

– Надеюсь, что когда-нибудь услышу, как ты играешь, Сайлас. Может быть, дома?

– Отличная идея, милая, – проговорил Эдди, и я изумленно наблюдал, как он поцеловал тыльную сторону ее ладони. Макс крепко сжал мне руку.

Карли опустила глаза, и щеки ее окрасил румянец.

– Ты это видел? – потрясенно спросил я, когда все направились к своим стульям.

– Определенно видел, – проговорил Макс, ухмыляясь от уха до уха.

– А все благодаря твоей помощи, – произнес я.

Макс пожал плечами.

– Это моя работа. Но, честно говоря, здесь заслуга самого Эдди. С ним все будет в порядке.

Я покачал головой. Я увидел, как брат садится за стол рядом с девушкой, и у меня защипало глаза.

Мы заняли места на краю стола, рядом с Лу, возле которого расположилась Барбара. Макс обнял меня и склонился ближе.

– Ты чертовски сексуальный, когда ворчишь. Но, надо сказать, эмоционально ранимый Сайлас тебе тоже удается.

– Это ты во всем виноват, – пробормотал я. – Этот вечер меня погубит.

– Ну, тогда пристегнись, малыш. Пришло время для наших речей.

– Черт бы меня побрал.

Неохотно мы поднялись на ноги, держа в руках бокалы с газировкой.

– Мы с Сайласом хотели бы поблагодарить всех за то, что пришли, – начал Макс. – Здорово смотреть поверх стола и видеть лица тех, кого мы любим. Сайлас первым бы заявил, что здесь для него слишком шумно. Но он потерпит, потому что я об этом попросил. – Голос Макса дрогнул. – Когда любишь кого-то так же сильно, как я Сайласа, и считаешь себя счастливейшим человеком на свете, потому что он отвечает взаимностью… Наверное, это стоит отпраздновать. – Он повернулся ко мне, глаза его блестели от слез. – Я люблю тебя, Сай. Все больше с каждым днем, хотя и не думал, что такое возможно. Спасибо, что разделил свою жизнь со мной. Что выбрал меня. – Он поднял бокал. – И спасибо вам всем, что пришли.

Гости тоже подняли бокалы. Тост вышел слезливо-радостным. Рэйчел протянула Дарлин салфетку.

Макс наклонился, чтобы поцеловать меня.

– Твоя очередь.

У меня не было слов. Они все спутались в сердце. Я уже заявил всему миру, что влюблен в Макса. Но в этой комнате подобное признание значило в миллион раз больше.

– Он прав, – проговорил я. – Я не хотел большой свадьбы. Но не потому, что не желал всех вас видеть. Или считаю, что Макс не заслужил всего на свете. Ведь именно это я намерен ему дать. Все.

Дарлин всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Сократа.

– Причина, по которой мне вполне хватило бы Вегаса или выданной в мэрии бумаги, хотя можно было бы обойтись и без них… – Я повернулся к Максу. Сердце переполняла любовь, в глазах стояли непролитые слезы. – Я просто хочу провести с тобой, Максимилиан, всю оставшуюся жизнь. Мне не важны формальности, лишь бы мы были вместе.

Я кашлянул и повернулся к собравшимся.

– Но и так тоже сойдет.

Все засмеялись, несколько женщин промокнули глаза. Эдди, все еще держа за руку Карли, улыбнулся, глядя в тарелку.

– Я люблю тебя, – сказал я Максу и поцеловал его. – Браво всем, спасибо, что пришли.

Мы сели, и начался ужин. Официанты принесли филе-миньон, палтуса, а вегетарианкам, Карли и Сильвии, пасту. В янтарном свете свечей за столом ужинали, разговаривали и смеялись двадцать девять лиц.

«А могло бы быть тридцать, если бы папа пришел».

А потом появился и он.

Я стиснул руку Макса, и сердце почти остановилось, когда в другом конце комнаты, прямо за дверью, я заметил отца.

– Что?.. – Макс взглянул туда же, куда смотрел я. – Вот черт.

На миг все словно застыло. Никто, кроме Макса, не видел отца, на коленях которого лежал большой плоский подарок в фиолетово-золотой обертке. Отец кивнул мне, а потом жестом подозвал медбрата, толкавшего инвалидное кресло. Они исчезли из виду, и я задумался, не привиделся ли он мне, учитывая чертовы волнения сегодняшнего вечера.

Я почувствовал, как Макс, коснувшись спины, склонился ближе.

– Ну, что скажешь? Хочешь, я с ним поговорю? Узнаю, зачем пришел? Или избавлюсь от него? Или, может… – Он сжал губы. – Ты сам хочешь поговорить с ним, Сай?

– Его не должно здесь быть, – проговорил я, потрясение сменялось злостью. – Чтобы соблюсти чертовы приличия, мы пригласили его на свадьбу. Но он не потрудился ответить, да я этого и не ждал. Но сюда ему приходить не стоило. Это семейный ужин. А учитывая, как он обращался со мной и Эдди… и как обошелся с тобой… Он явно не член семьи. Он не имеет права… Не в твой… в наш вечер.

Но Макс, начисто лишенный мстительности, лишь крепче прижал меня к себе. Для всех собравшихся за столом мы были просто счастливой парой, которая что-то обсуждала наедине.

– Не думай обо мне, – проговорил он. – Все паршиво, только если тебе больно. Не хочу, чтобы он навредил тебе. Но, может, Сай…

«Может, это мой миг».

Как у Макса с Лу.

Но лучик надежды был подобен пламени. Наверное, он просто играет со мной, заставляя надеяться. Но для чего? Чтобы загладить вину? За Аляску?

«Это оказалось бы лучше любого свадебного подарка…»

Я резко рассмеялся и встал, бросив салфетку на стул.

– Сейчас вернусь.

Я вышел из комнаты и зашагал по короткому коридору.

– Где он? – спросил я у одного из сотрудников. – Пожилой мужчина в инвалидном кресле?

– В гостиной, сэр.

Я влетел в комнату и навис над отцом. Медбрат, которого я не узнал, поспешно вышел.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Я тебе кое-что принес, – проговорил он. – Для тебя и Макса. – Он указал на лежащий на коленях подарок.

– Свадебный подарок, – холодно бросил я. – Что это? Билет на двоих до Аляски и обратно?

Отец вздрогнул.

– Думаю, это должно принадлежать тебе. – Он положил подарок на ближайший стол. – Мы можем поговорить?

Я сердито посмотрел на него, сердце бешено колотилось в груди.

– Ты что, издеваешься? Я сейчас несколько занят. Сегодня мой предсвадебный ужин.

– Знаю, – произнес он. – Я слишком долго ждал. Я не мог прийти на завтрашнюю свадьбу, а после, полагаю, у вас будет медовый месяц. Мне нужно поговорить с тобой прежде, чем…

– Я вступлю в брак с мужчиной?

Чувства переполняли меня. Мощная смесь гнева, боли, печали, сострадания… и чего-то более мягкого, что мне не хотелось признавать. Я крепко вцепился в гнев.

– Да что вообще ты можешь сказать мне на гребаном предсвадебном ужине?

– Это важно, – проговорил он раздражающе спокойно. – Думаю, тебе стоит это услышать.

Собираясь с духом, я скрестил руки на груди и прислонился к столу.

– У тебя пять минут.

– Не хочешь присесть?

– Нет. Говори все, что собирался. Но, клянусь Богом, папа, если ты пришел сюда, чтобы пытаться манипулировать мной… или испортить вечер и все, что есть у нас с Максом…

– Схватили тренера Брауна.

Я опустил руки. По спине пробежал холодок.

– Что?

– Полгода назад ко мне обратились представители ФБР. Они знали об участии в его программе и думали, что я могу располагать информацией о его местонахождении. Сказали, что его зовут Джерри Нидлер, и его разыскивают в шести штатах.

У меня перехватило дыхание.

– Какого хрена ты мне сейчас об этом рассказываешь?

– ФБР требовалась помощь, чтобы загнать его в ловушку. Поэтому я связался с Нидлером и предложил немного денег. Уловка сработала, и его арестовали. Ты не слышал?

Я покачал головой. Казалась, шея закаменела.

– Здесь это не стало громким событием. Но дело в том… – продолжил отец, – что в процессе поимки Нидлера мне пришлось рассказать ФБР, что… что именно он с тобой сделал. И как поступил с тобой я.

Я рухнул в ближайшее кресло. Ноги перестали слушаться. Я не мог выдавить из себя ни слова.

– Я сообщил ФБР, что нанял Нидлера, дабы он забрал моего сына на полгода на Аляску. В разгар зимы. На Рождество. Мне пришлось признаться, что я не знал всех подробностей содеянного с тобой. Но, когда ты вернулся, тебе пришлось лечь в больницу. Я рассказал им, что ты подхватил воспаление легких, и как кричал, не позволяя никому к себе прикоснуться. – Он сглотнул. – Я вынужден был сказать им, что сын пытался навредить себе, потому что больше не хотел жить.

Лишь три года терапии удерживали меня, не позволяя выскочить из комнаты. Я слушал, следуя за нитью отцовского рассказа до самого конца, каким бы он ни оказался. Напуганный до смерти и в то же время полный надежды. Даже здесь и сейчас.

– Я все рассказал ФБР, и агенты взирали на меня, как на полное ничтожество. Никто прежде так на меня не смотрел. – Он сухо усмехнулся. – Вроде того, как ты сейчас глядишь на меня.

– Зачем ты мне об этом рассказываешь? И почему в вечер накануне свадьбы? Для чего пришел сюда и ворошишь все те ужасы?

– Я хотел, чтобы ты знал…

– Что ты помог его поймать? Хочешь, чтобы я сказал «спасибо»? Выписал благодарность? Вручил медаль? Или желаешь сесть за стол?

– Я рассказал тебе, – проговорил отец, понизив голос, – потому что хотел, чтоб ты знал – я помог посадить его за решетку. Хоть как-то попытался исправить ошибку. Стремился поступить так, как ты с нашей фирмой. Ущерб уже нанесен, но больше он никому не причинит вреда. Вот что я хотел сказать.

– Ну, – проговорил я, крепко стиснув руки. – Ты все сказал. Так что… спасибо за это.

На какое-то время повисло молчание, потом отец заерзал в кресле.

– Я слышал твою речь, – произнес он. – И слова Макса. Я чувствовал, словно в той комнате находилась твоя мать. Она напоминала Макса. Не желала грандиозной вечеринки в честь свадьбы, просто хотела отпраздновать наш союз. Я же походил на тебя. Меня не волновали способы, но я был готов дать ей все. Я так ее любил. Очень сильно. – Он тяжело вздохнул. – И она любила вас, тебя и Эдди. Не думаю, что она одобрила бы мои поступки. То, как я решал проблемы. Я сделал все, что мог, чтобы упрятать Брауна за решетку, не только ради себя, тебя или тех парней. И для нее тоже. Чтобы оправдаться перед ней. Сайлас, она бы никогда не позволила подобному случиться с тобой.

Стиснув зубы, я пытался подавить волну скорби. Ради нее. Себя. Даже ради отца.

– Когда она умерла, моя жизнь развалилась на части, – продолжал отец. – Я не мог ее контролировать. Поэтому пытался вернуть все обратно, сделать так, как было раньше. Вновь собрать жизнь воедино. Чтобы больше не случилось ничего плохого. А страдали от этого вы с братом.

– Ну да, можно и так сказать, – сердито произнес я.

– Я не знаю, как это работает. Не понимаю, как все происходит между двумя мужчинами или двумя женщинами. Мне кажется, это противоречит естественным желаниям человечества. Не стану говорить, что я полностью смирился, но…

– Но, – зло проговорил я.

– Но я провел последние три года один в большом доме, а потом пришел сюда, чтобы поговорить с тобой и… – он неопределенно махнул в сторону столовой. – В этих людях столько тепла. За тем столом. Они все счастливы за вас с Максом, и это кажется так просто. Радоваться более естественно, чем цепляться за ненависть. В этом весь смысл, правда? Может и в самом деле ненормально ненавидеть кого-то за то, что не имеет к тебе никакого отношения. За различия или предпочтения, которые не разделяешь. Что скажешь?

– Для меня все это оказалось немножко сложнее, папа. С тех пор, как мне исполнилось семнадцать.

– Понимаю. Я просто хотел, чтоб ты знал – теперь в мире стало чуть меньше ненависти. Вот что я пришел сказать. Вечером накануне свадьбы.

Он сложил руки на коленях. Я сидел неподвижно, не зная, что говорить, чувствовать или думать. И мне вспомнились слова, что однажды произнес Макс, имея в виду собственного отца. Они проникли мне в сердце, спокойно дрейфуя над бушующим в нем морем смятения.

«Прощение нужно не тому, кого ты прощаешь. Оно для тебя. Чтобы сбросить с себя ношу и двигаться дальше».

– Можешь позвать медбрата?

Слова отца вырвали меня из мыслей, и я направился к двери. Жестом пригласил парня войти. Я чувствовал себя так, словно очутился во сне, существовал за пределами тела. А вокруг столпились тысячи эмоций, и все они боролись за внимание.

Вошел медбрат и, взявшись за кресло, повез отца к выходу.

– Подожди.

Я услышал, как слово слетело с моих губ. Он остановился.

– Я не… не знаю, что будет дальше.

– Я поеду домой, – проговорил Эдвард. – Не стану еще больше портить вам ужин. Завтра ты вступишь в брак и отправишься в свадебное путешествие, а когда вернешься… Может, мы сумеем поговорить. – Какое-то время он изучал меня, во взгляде льдисто-голубых глаз светилась мягкость, которой я давно уже не видел. – Ты хороший парень, Сайлас. Я знаю, что какая-то часть тебя борется со всем, что я на тебя вывалил. И ты споришь сам с собой, пытаясь понять. Свадебное приглашение, что ты мне прислал, – простая формальность, или ты и правда хочешь, чтобы я приехал?

– Я… – я сглотнул. – Черт, папа…

– Нет, – проговорил он. – Я не заслужил права приходить. И здесь мне появляться не следовало. Это слишком эгоистично. Когда ты вернешься, может, вы с Максом придете на ужин?

В этот момент в дверях появился Макс, переводя взгляд с меня на отца.

– Все в порядке? – тихо спросил он, но в голосе его слышалось предупреждение.

– Я уже ухожу, – произнес Эдвард. – Привез подарок. – Он указал на сверток на столе, затем взглянул на Макса. – Поздравляю, Максимилиан. Уверен, это будет прекрасная церемония.

Макс моргнул и посмотрел ему вслед, потом метнулся ко мне.

– Ты в порядке?

– Думаю, да. – Я покачал головой и изумленно рассмеялся. – Не идеально. Но… лучше. Я чувствую себя лучше. Как-то легче.

Все еще настороженный, Макс кивнул.

– Ладно. Хочешь поговорить об этом? Или вернемся к ужину? Все, что пожелаешь.

– Я хочу открыть этот подарок.

Макс снова кивнул и подал мне сверток. Я разорвал бумагу и увидел мамин портрет. Написанную маслом картину, что висела над пианино в гостиной поместья.

– Боже… – Глаза наполнились слезами, в горле встал ком. – Она была так прекрасна, правда?

– Она и сейчас прекрасна, – проговорил Макс.

– Ты бы ей понравился.

Я услышал сопение и поднял взгляд. Макс торопливо вытирал глаза.

Он заметил, что я пристально смотрю на него, и усмехнулся.

– Ладно, согласен, мы оба болваны.

– Болваны? Максимилиан Калонимус Кауфман… – Я притянул его к себе и поцеловал. – Мы не выживем после завтрашней церемонии.

* * *

В тот вечер, накануне свадьбы с Максом Кауфманом, в нашей квартире я сел за «Стейнвей» и сыграл любимую мамину мелодию – Равеля. Я повесил ее портрет над пианино. Она могла присутствовать здесь лишь в виде духа, но вдруг звуки любимой пьесы призовут ее ко мне. Может, она уже находилась здесь и присматривала за мной. И, возможно, даже мной гордилась. Я прилагал все усилия, чтобы помочь пострадавшим людям. Вступив в брак с Максом… я тоже постараюсь изо всех сил сделать его счастливым, дать понять, что его всегда будут любить. И отблагодарить за то, что по его милости жизнь моя заиграла разными красками. Яркими, словно радуга. И более теплыми, чем холодная серость жизни до него.

– Эй.

Макс сел рядом со мной на скамейку, спиной к пианино. Он прислонился щекой к моему плечу. Я доиграл пьесу до конца, и с минуту мы сидели в тишине.

Потом я взглянул на него.

– Усыновление? – спросил я. Хотел, чтобы слова прозвучали насмешливо, но у меня перехватило горло.

– Всему свое время, – мягко проговорил он. – Пока просто разговор.

Я кивнул и придвинулся ближе, протянул руку, касаясь его груди, и прижал Макса к себе.

– Ты хочешь продолжить этот разговор?

– А ты?

Я пожал плечами.

– Мы можем поговорить… Но, черт возьми, ребенок? Малыш? И мы с тобой будем… папами?

– Маленькому мальчику, – произнес Макс. – Или девочке. На самом деле, это неважно. Главное, чтобы он или она знали…

Я кивнул, уткнувшись ему в волосы.

– Да, малыш…

– Несмотря ни на что.

– Несмотря ни на что. – Я судорожно вздохнул.

«Несмотря ни на что, он или она будут знать, что мы их любим. Безоговорочно».

Нашему с Максом ребенку никогда, ни за что не будет холодно.

– Возможно, хотя… – проговорил я, – вот что я скажу. Может, все же сначала поженимся?

Я почувствовал, как рассмеялся уткнувшийся мне в руку Макс. Потом он отстранился и взглянул мне в лицо.

– Хорошо, что я запланировал большую свадьбу.

Я улыбнулся и поцеловал его; сердце наполняли чувства к Максу. До самых краев. И лишь я знал, что оно не разлетится на миллион осколков.

Потому что находилось у Макса на хранении.

Примечание автора

Когда во мне начали укрепляться идеи для этой книги, я думала (надеялась), что, возможно, мне придется иначе подойти к характеру Сайласа. Я ведь полагала, что репаративная терапия ушла в прошлое. Как ни прискорбно, «Проект Тревор» сообщает, что в ближайшие годы более 80 000 молодых ЛГБТК вынудят пройти репаративную терапию, и почти миллион человек уже испытали ее на себе. Было научно доказано, что методы эти неэффективны и не признаются медицинскими и психиатрическими учреждениями. Более того, они чрезвычайно вредны для тех, кто вынужден испытать их воздействие на себе. Репаративная терапия, которую перенес Сайлас, – отчасти вымысел. Насколько мне известно, не существовало программ, что проводились бы в таких суровых природных условиях и с подобными лишениями. Однако мысли и убеждения о ненормальности и бесчестье, сама перестройка личности (включая электрошок) по-прежнему являются основной частью многих программ репаративной терапии. И ущерб для молодого представителя ЛГБТК весьма реален и долговечен.

История Макса тоже имеет реальные образы, поскольку бездомность среди ЛГБТК-молодежи выше, чем в среднем по стране, на 120 %. Также сообщается, что ЛГБТК-молодежь в пять раз чаще предпринимает попытки самоубийства, чем их сверстники-натуралы. Я надеюсь, эта книга внесет свой небольшой вклад в привлечение внимания к проблемам, с которыми сталкивается ЛГБТК-молодежь. И, может, как надеется Макс, мир будет продолжать меняться, так что факты, изложенные выше, вскоре потеряют свою актуальность.

В этой книге я также попыталась обратить внимание, в микрокосмическом плане, на кризисы, связанные с бесконтрольным употреблением обезболивающих средств. Они опустошали нашу страну в течение последних двадцати лет. Невозможно охватить всю трагедию целиком, поэтому я попыталась свести ее к некоторым основным (и все же ужасным) моментам, чтобы рассказать людям о кризисе, о котором сама даже не знала. Лечение тех, кто страдает зависимостью от обезболивающих, прискорбно несовершенно, а бесчестье, с которым они сталкиваются, лишь усугубляет бремя зависимости. Фармацевтические компании, ответственные за создание эпидемии, теперь расплачиваются за это, но их жертвы заслуживают помощи, а не тюрьмы. Я благодарна книге Бет Мэйси «Dopesick», которая смогла для меня пролить свет на этот кризис. И я вновь надеюсь, что эта книга внесет свою небольшую лепту и поможет другим осознать проблему.

Примечания

1

Унабомбер – прозвище Теодора Качинского, террориста, который рассылал по почте самодельные бомбы. В 2017 году в США сняли сериал «Охота на Унабомбера», основанный на реальных событиях, в котором Качинский периодически появляется в черной толстовке с капюшоном и темных очках.

2

Спейс-Нидл – cамая узнаваемая достопримечательность на северо-западе тихоокеанского побережья США и символ города Сиэтл.

3

Прощай (исп.).

4

Холли Хантер – американская актриса, обладательница премий «Оскар», BAFTA, «Золотой глобус» и двух премий «Эмми».

5

Галстук «боло» – необычный тип галстука в виде шнурка с орнаментальным зажимом или оригинальным узлом, характерный для южных и западных штатов США.

6

Джеймс Дин – американский актер. Стал популярен благодаря фильмам «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант». Трагически скончался в 1955 году.

7

Египетский хлопок – тонкая и мягкая 100 % натуральная материя, изготовленная из особого сорта хлопчатника. По своему внешнему виду ткань напоминает тончайший сатин или шелк.

8

Синдром Аспергера – общее нарушение психического развития, характеризующееся серьезными трудностями в социальном взаимодействии, а также ограниченным, стереотипным, повторяющимся репертуаром интересов и занятий.

9

«Белый русский» – один из популярных коктейлей со сливками на основе водки и кофейного ликера.

10

Майкл Б. Джордан – американский актер. Наиболее известен по фильмам «Станция «Фрутвейл», «Фантастическая четверка», «Черная пантера», а также двум продолжениям серии «Рокки».

11

Том Харди – английский актер, продюсер и сценарист.

12

От англ. to bark – лаять.

13

День труда – национальный праздник в США. Традиционно отмечается как символический конец лета, празднуется в первый понедельник сентября.

14

Имеется в виду сцена из фильма «Волк с Уолл-стрит».

15

Слаш – фруктовый или ягодный напиток с кристаллами льда, размолотый до состояния ледовой кашицы. Иногда, помимо фруктов и ягод, в него добавляют алкоголь.

16

Репаративная терапия, также называемая «конверсионной», «переориентирующей» или «дифференцирующей» – совокупность методик, направленных на изменение ориентации человека с гомосексуальной и бисексуальной на гетеросексуальную.

17

Драг-квин – мужчина, одевающийся в женскую одежду и пользующийся косметикой, как правило, в качестве участника развлекательных мероприятий.

18

Марсия Брэди – персонаж американского комедийного телесериала «Семейка Брэди».

19

Имеется в виду строчка из песни Леди Гаги «Born This Way»: «Don’t be a drag – just be a queen». Здесь игра слов. В тексте песни в словах «drag queen» предлагается отбросить первую часть «drag», что означает «зануда», и просто быть «queen» – королевой.

20

SAT, Scholastic Aptitude Test – академический оценочный тест.

21

ACT, American College Test – стандартизированный тест для поступления в колледжи и университеты США, а также при переводе из одного в другой.

22

Ханука – праздник света, отмечаемый, по еврейской традиции, зимой. Согласно иудейскому календарю, первый день Хануки приходится на 25-е число месяца Кислев, праздник длится восемь дней.

23

Роли – город в США, штат Северная Каролина.

24

Венди Уильямс – американская теле- и радиоведущая, актриса, продюсер, писатель и дизайнер. С 2008 года является ведущей собственного ток-шоу «Шоу Венди Уильямс».

25

И-Эс-Пи-Эн (англ. ESPN) – американский кабельный спортивный телевизионный канал.

26

Наем по желанию – принцип трудовых отношений в США, который означает, что трудовой договор может быть расторгнут работодателем или работником в любое время по любой причине или даже без объяснения причины.

27

Ловля яблок – традиционная игра на праздник Хеллоуин. Суть ее в том, что нужно достать зубами яблоко из воды.

28

«Диппин Дотс» – наномороженое, десерт в виде замороженных шариков фруктового сока.

29

«TMZ» – бульварная онлайн-газета.

Content

Эмма Скотт
Однажды я выберу тебя

Благодарности

Плейлист

Посвящение

Часть 1

Пролог

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

Часть 2

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

Эпилог

Примечание автора

Примечания