Ланцов Михаил Алексеевич, Валерий Гуров

Купец. Поморский авантюрист

Пролог

1554 год[1], апрель, Поморская земля, губа Варзины[2]

— Никого, что ли? — задумчиво протянул Олешка, весельщик, всматриваясь вперед.

Рука козырьком прикрывала глаза, дабы лучше видеть. Холодно, но солнце светило ярко, играя лучиками по морщинистому загорелому лицу рыбака. И слепило так, что и не разглядеть, считай, ничего.

— А может, и есть кто… — ответил ему Митька, что на рыбацкой шняке[3] ходил кормщиком и за главного выступал. Он тоже щурился, всматривался, взвешивая все за и против. Митька был помоложе, на лице почти нет морщин, но кожа такая же загорелая. — Проверим, братцы?

— Чего бы не проверить? — с охотой ответил Стенька, тяглец, крупный такой. — Я за!

Этому бы дело найти поскорее. На любое согласится, лишь бы на месте не сидеть, баклуши не бить. Молодой ведь — не по годам, а по разумению своему. На все горазд.

— Вы чего это надумали?! Лезть туда собрались, что ли? — спросил, поежившись, Павлик.

Он ходил наживочником и, в отличие от своего брата-близнеца Стеньки, инициативу не приветствовал. Его не заметишь в первых рядах. Павлик из тех, кто лишний раз рисковать не станет, хоть с надобностью, хоть без. А оно надо рыбаку — на рожон лезть? Ему ведь рыбу ловить надобно, а не проблемы.

— Без спросу лезть? — продолжил он. — Может, ну его, скупников[4] дождемся, не? Они и подскажут, как быть. Кабы дел не наворотили. Всяко нам потом отвечать.

— Кабы не кабы, — проворчал братец Стенька, сплевывая в холодную воду. — Забыл али, что монастырские говорили? Скажи, Митька! Напомни ему!

Митька внушительно кивнул: мол, так и есть, говорили им. Митьке лично монастырские про корабли сказывали. В их рыбацком отряде Митька был за главного. Обычно решения за ним были, его охотно слушали, совета спрашивали. Да и редко кто спорил с ним или не соглашался, если всерьез, а не по мелочам. Рыбак-то он не дюже опытный, всего второй год как на промысел ходит. Но у него что ни решение, все в точку: где и когда на лов встать, какие снасти с собой брать, на какую рыбину, а главное — кому повыгоднее улов потом продать. Считай, ни разу не ошибался, пусть и новичок. Редко когда Митьку чутье подводило. Уродился такой — удачливый и башковитый. Прямо сейчас, правда, другое решение требовалось, но назвался груздем, что называется… Митька почесал затылок, соображая, как по уму поступить, глаза озорно блеснули.

Толк вот о чем.

Митька, рядович[5], зим двадцати от роду (а там кто его разберет), вместе со своей командой из проверенных рыбаков зашел в губу реки Варзины, что аккурат на Кольском полуострове. И здесь обнаружили два корабля-красавца, что под флагом, почитай, немецким… английским, кажись, так монастырские сказывали? Корабли не чета их шняке рыбацкой, статные, добротные, один краше другого — загляденье. С матчами, высоко уходящими вверх так, что шею свернешь, любуясь и вздыхая. Жаль только паруса спущены. Сейчас вот стоят на якорях, тихонько и размеренно покачиваясь на волне. На палубе ни души, никто не отзывается, как сгинули разом. Очень это все необычно на первый взгляд. Где вся команда? Так и Митька хотел бы знать — где?

Действительно, перед рыбаками были английские корабли. Один — 120-тонный красавец «Добрая Надежда». Второй поменьше, но самую малость, с водоизмещением в 90 тонн — «Бона Конфиденца». И тот и другой корабли английских торговцев под командованием предприимчивого Гуго Уиллоби. Купчики те прошлой весной, 10 мая 1553 года, указом Короля Англии Эдуарда VI, были отправлены на поиски северо-восточного прохода из Европы в Китай. Искали новые возможности для торговли с Индией. Отправились, да только далеко не ушли: после шторма 3 августа сэр Уиллоби встал на якорь в устье Варзины, на том его путешествие и закончилось. Там, в губе Варзины, впоследствии в мае 1554 года были обнаружены корабли с… впрочем, не будем забегать вперед. Достаточно сказать, что Митька с рыбаками по воле случая обнаружил корабли чуточку раньше.

Как узнал обычный рядович из Николо-Корельского монастыря английский флаг? Флаг-то, может, и запоминающийся, да не каждый знал и ведал о торговой экспедиции с Англии. Но все было достаточно просто. В экспедиции Гуго Уиллоби был третий корабль, великолепный «Эдуард Бонавентура» под командованием капитана Ричарда Ченслора. Того самого Ченслора, который установил торговые отношения между Англией и Русью. Ченслор, в отличие от сэра Уиллоби, не имел знатной и богатой родни, но обладал должными навыками мореплавания, в частности навигации. Так что ему удалось выдержать злосчастный шторм и затем, 24 августа 1553 года, войти в Двинский залив. Там Ричард бросил якорь «Эдуарда Бонавентура» у Летнего берега, напротив селения Ненокса. После чего его судно пристало к бухте Святого Николая, недалеко от Николо-Корельского монастыря. Оттуда и узнали монахи об английской экспедиции и еще двух кораблях «Добрая Надежда» и «Бона Конфиденца», с которыми была потеряна связь. Вот так и последовал наказ — встретите немцев[6]-англичан, что заплутали в Поморской земле, так сопроводите, как подобает, ибо дело у них к самому Царю-батюшке Иоанну Васильевичу прямиком в Москву.

Митька размышлял и так, и этак. По-хорошему бы развернуть шняку к берегу да дождаться скупщиков, а там уже по кораблям решать. Мысль казалась верной, но он отмел ее немедля. Скупщиков, поди, еще ночь ждать, а Стенька прав — монастырские прямо сказали, не перечить же, себе дороже. И если с кораблей не отзывается никто — как пить дать, это к беде, гляди, что с купцами забугорными случилось. Потом же бошки рядовичам оторвут, что не помогли английским купчикам. Решено — была не была…

— Давай-ка, Олешка, на весла налегай, подплывем, чай, поближе к кораблю да проведаем наших гостей заморских, — решил Митька.

Рыбаки переглянулись, покивали. Никто не против, по крайней мере, не перечили вслух. Олешке все до одного места — остались бы, так завалился бы спать, пока скупщики не явятся, а надо — так на корабль пойдет. Стенька улыбается — ему-то всяко лучше на корабль английский слазать. Только Павлик бледный, его бы воля, остался бы сидеть в шняке, но не будет же он супротив, раз остальные за. В конце концов, Павлик такой же член команды, с улова кормится. Сказано Митькой — лезем, значит, полезет.

[1] До 1700 г. в Московском царстве применялось летосчисление «от сотворения мира». Здесь даты приведены для удобства восприятия по современному календарю «от Рождества Христова».

[2] В наши дни река Варзина протекает по Кольскому полуострову с юга на север, впадая в залив Западный Нокуевский, что на 230 км восточнее (ежели вдоль берега идти) Кольского залива (через которых заходят в Мурманск).

[3] Поморская шняка — крупная морская лодка, длинной около 10–12 м, шириной 2–3 м, осадкой 0,8–1 м. Водоизмещением около 10–21 тонн. Имел и весла, и парус на поднимаемой мачте. Самый ходовой тип поморских промысловых «плавсредств» в те годы.

[4] В данном случае не ошибка. Скупник — в прямой речи, скупщик в авторском тексте. Различие дано для стилистики.

[5] Рядович — в старой Руси тот, кто служил землевладельцу по «ряду» (договору), как правило, отрабатывая заем.

[6] Немцами в те годы называли на Руси всех, кто говорил не на русском языке.

Часть 1. Поморская земля

Глава 1

Митька сын Павла был родом из Пскова, из купеческой семьи. Его батька, разорившийся купец средней руки, в начале сороковых стал ключником, заключившим ряд с одним из своих бывших партнеров. Как оно часто бывает — стоит один раз со сделкой крупной прогореть, и все рушится, все идет наперекосяк. На былой жизни можно ставить крест, как будто и не было успехов прежних, великим потом добытых. Все сводится к одному горькому поражению, что подводит этакую вполне осязаемую черту. Был купец, стал ключник. Был человек свободный и с деньгами, стал без денег и зависимый.

В случае с батькой Митьки все свелось к нападению разбойников на его караван. Разбойный люд перебил охрану, разграбил товар, сам купец едва уцелел — хромым на ногу остался и на левый глаз зрения лишился. Разумеется, что никто в родной общине не протянул разорившемуся купцу руки помощи. Ну как не протянул — деньги, что выдала под залог община, компенсировали долг батьки, только и всего, а разорившемуся купцу расплачиваться отныне было нечем. Некогда купец Павел Федора сын мигом стал ключником Павлушей, которому потребно стало долг отработать, а сумма долга была такая, что и за всю жизнь не расплатишься. Доторговался до ручки, что называется.

Вот батька Митьки и сломался под ударом судьбы. Резко постарел, сдал на всех фронтах, да и сам сдался, морально. Работая ключником, он был доволен своим новым положением — сыт, обут, одет. Или, по крайней мере, делал вид, что доволен. Понимал, что другого выхода у него нет и не будет. Бывшего компаньона, кого он за чаепитием другом прозывал, батька теперь величал Вениамин Александрович, как тому было угодно. По-княжески али по-боярски. Да и другом Вениамин оказался с запашком, потому как напоминал Павлушке, что он теперь холоп[1], со всеми вытекающими последствиями. Будет у Вениамина сегодня настроение не ахти, поднимется он не с той ноги, а тут батька Митьки под руку подвернется — так прилетит по первое число! Велит лупить розгами, а то и пришибет ненароком, и ничего за это не станет Вениамину. Разве что виру уплатит в казну причитающуюся, как бы невзначай. Но что те «копейки» купцу псковскому, у которого склады от товара ломятся да караваны один за другим ходят?

Слава богу, Вениамин Александрович бить никого не убивал, просто потому что редко бывал в Пскове. Все чаще купец на торговых путях пропадал, состояние сколачивал и приумножал… Но вот матушка Митьки ему еще во времена, когда та была Лизаветой Романа дочерью, приглянулась. Надо ли говорить, что купец начал матери Митькиной под юбку лазать с завидной частотой? Сначала хоронился от отца, вроде как неудобно. Потом, время спустя, плевать уже хотел, начал задирать подол в открытую, ничего не страшась. Ничуть не сторонясь ни своего бывшего друга, ни Митьки. Задерет — и давай Лизку наяривать где вздумается…

Но родители Митьки никуда не дергались, довольствовались невольной жизнью и потихоньку выплачивали необъятный долг. Справедливости ради стоит сказать, что отец разок попытался огрызнуться, зубы показать, да досталось ему по первое число — едва дух не пустил. Мало того, что хромой и слепой на один глаз был, после того вовсе на ухо оглох — затрещина от Вениамина Александровича знатная прилетела. С месяц батьку пришлось отхаживать, в чувство приводить, а купец Вениамин возьми и долг увеличь. Мол, на Павлушкино здоровье пришлось потратиться.

Дальше пришлось мириться. Жить захочешь — не то терпеть станешь, как говаривала мать. Отец посерчал, конечно, но мать послушал — терпел, скрипел зубами, но терпел, а потом и скрипеть зубами перестал. Стерпелось. Такие дела, когда при нем его же жену купец наяривает, его не то чтобы устраивали, но ведь против обычая не попрешь. Да и что он сделать мог? Сам же, бывало, под юбки лазал, когда купцом был. Правда, тогда оно как-то не думалось, что та жена может быть кого-то или мать чья-то, а он эту бабу вот так, на глазах…

Самому Митьке такое положение бесправного холопа[2], считай — раба, совершенно не нравилось! Он хотел жить полной жизнью и все еще помнил, каково это — свобода! Был у него внутренний стержень, что не позволял ему смириться и закрыть глаза на существующее положение дел. Жгучее желание вернуться к былой жизни соседствовало с чувством несправедливости, не позволяя мириться с незавидной судьбой.

Отец видел желание сына, только помочь ничем не мог. Разве что между делом обучал сына уму-разуму — грамоте и счету, дабы легче по жизни Митьке было. Ну и отговаривал его каждый раз, когда Митька заводил разговоры о несправедливости и своем желании все изменить. К шестнадцати годам Митька вполне сносно вел счет и умел читать по слогам, бегло для самоучки. Вениамин Александрович, знавший о его обучении, только довольно потирал руками. Знатный ключник растет на замену Павлушке, хорошего сына воспитал. Дела купеческие ширятся, в гору идут, и толковые люди нужны всегда, а тут, почитай, на халяву знатного работника получаешь — любо-дорого смотреть. Потому купец всячески поощрял занятия. Однако в душе Митьки все сильнее пылало пламя…

Жизнь предоставила ему шанс в 1550 году, всего через месяц после того, как ему исполнилось шестнадцать лет.

В тот год у Вениамина Александровича уже были на Митьку серьезные планы. Купец подсчитывал прибыль, которую мог принести головастый молодой человек.

Все изменилось в одночасье, когда свет увидел Судебник Иоанна Васильевича 1550 года[3]. Новый закон[4] твердо провел черту между ключником сельским и городским, разделив уж куда конкретней их правовые статусы в обществе того времени. Отныне городской ключник больше не именовался холопом и получал свободы, определенные Государем. Положения родителей Митьки это не изменило, они давно смирились со своей участью, но для самого Митьки открылись новые перспективы. Он получил свободу перемещения, чего так не хватало раньше.

Митька тут же решил для себя, что отправится на заработки, дабы скорее выплатить отцовский долг и — чем бес не шутит — скопить деньги. А там… может быть, заново открыть свое купеческое дело.

За заработком Митька отправился не куда-нибудь, а к черту на кулички — в Поморскую землю. То была холодная и недружелюбная земля, но, надо сказать, богатая и щедрая, манящая авантюристов разного толка. Ходили слухи, что тот, кто рискнет освоить ту землю, получит все. Главное — не бояться трудностей. Митька трудностей не боялся и, как ему казалось, ничуть не прогадал.

В качестве места дислокации он выбрал поселок промысловиков Ненокса, что располагался на самом берегу Белого моря. Оттуда, как полагал Митька, он мог бы ходить на рыбный промысел за ценными рыбами, что охотно скупали купцы в Пскове и Новгороде.

Что Вениамин Александрович? Надо было видеть его физиономию, когда он прознал о планах Митьки. Купец раскраснелся, напоминая цветом скорлупу вареного рака, и надулся в щеках.

— Не по Сеньке шапка, Митенька… — шипел он. — Выше головы не прыгнешь! Ты бы не дергался с хозяйства. Али кормят тебя дурно, али на жизнь жалуешься?..

Но отговорить Митьку не получилось, как купчик ни старался. Конечно, Вениамин мог воспрепятствовать отъезду силой, попросту выбив из Митьки всю дурь, но делать этого он не стал. Мало ли, тронется Митька головой, и такого толкового парня, что считать и писать умеет, хозяйство купеческое лишится. Ну уж нет, пусть подурит, нагуляется, а потом вернется. Купец не верил в успех сына своего ключника и в конце концов даже выдал Митьке ссуду на то, чтобы «дурень» добрался до места и обустроился. По факту же еще крепче привязав Митьку к себе. Чай, потом эту ссуду отдавать время настанет, а Митька в Поморской земле не сдюжит. Куда мальцу на промысел идти, он к труду физическому не приучен и в первую же зиму белугой завоет, в Псков вернется. Сроком Митьке был дан год, до следующей весны. На том и сговорились.

Человек предполагает, а Бог располагает, как ведомо. По приезде в Неноксу Митька начал предпринимать попытки устроиться к рыбакам, ходившим в море на промысел. Рыбаком он был так себе, ничего не умел и не знал, но свято верил, что все получится и ему удастся деньжат накопить. Другого варианта у Митьки попросту не было.

***

В первую зиму действительно пришлось тяжко, да так, как не было никогда. Митька поспешил подтянуть поясок потуже. Деньги таяли на глазах, а работы все не было. Весь его рацион теперь составляла рыба, вкус которой быстро надоел настолько, что парню хотелось лезть на стенки своей съемного угла при одном ее виде. Но приходилось перебарывать себя и есть, целиком, практически не жуя, проглатывая жесткие куски, становившиеся поперек горла.

Работать он хотел, но кто возьмет неопытного рыбака на борт и станет с ним улов делить? Ради чего стараться? Чужой он. Митька не сдавался и искал рыбаков, которые бы взяли его в команду и научили уму-разуму. Упрямый, несгибаемый, он ходил по рыбацким селам, нагло навязывался в артели, чуть ли не бесплатно, взамен на еду. В ход шло все его природное красноречие и обаяние, но везде звучал отказ. А пару раз за свою наглость и непонимание Митька даже получил взбучку. Рыбаки, они народ какой? С первого раза не понял, со второго по-другому поясним. Вот и поясняли так, что выбили пару зубов и нос свернули набок. Да благо, гораздо больше было тех, кто внимательно выслушивал Митьку, проникаясь его бедой. Но и эти хлопали парня по плечу, успокаивали по большей части дежурными фразами и отправляли восвояси. Никто не желал делать чужие проблемы своими. Такова была суровая реальность этих земель, предоставлявших только один шанс на то, чтобы удержаться на плаву.

Откровением стало, что рыбаки, которым подчас не хватало людей на промысел, в море шли меньшим числом рабочих рук, но неумеху не брали. Боялись, что попортит дело или еще чего, но каждый раз разводили руками — мол, извиняй, братец, обойдемся без тебя как-нибудь. Митька только пожимал плечами и в унынии возвращался в свою лачугу. В голову подчас приходили самые безумные планы — смастерить плот, снасти, выйти на промысел самому… Такие мысли, заведомо бредовые, все же помогали ему заснуть, потому что давали надежду. Утром Митька отбрасывал их куда подальше и искал новые возможности.

После нескольких недель скитаний, долгих, бесконечных недель, ссуда Вениамина, почти иссякла. Одним прекрасным утром Митька обнаружил, что в загашнике остались всего две монетки. Он долго смотрел на деньги, размышляя. Отчетливо понял, что отныне не поможет сокращение рациона — последнюю неделю он ел половину тушки рыбы за день и от голода едва держался на ногах. Сократи потребляемую пищу еще или даже продолжи питаться в таком духе, и все пропало. К тому же завтрашним днем подходил очередной платеж за съемное жилье.

Митька глубоко вдохнул, медленно выдохнул, чувствуя, как кружится голова. Впереди замаячила перспектива вернуться в Псков и, как и предсказывал купец, работать до конца дней ключником на хозяйстве взамен отца. Мысль, которую Митька ненавидел всей душой, от которой посереди горла вставал ком, теперь становилась реальной. Он оказался зажат в угол — либо он найдет решение и попадет на рыбацкий промысел, либо несолоно хлебавши вернется в Псков.

В те горькие минуты его посещали мысли закончить все разом. Нырнуть в море, где у него не останется шанса на спасение, плавать-то он не умел, да и уж больно холодная вода. Но Митька брал себя в руки, отметал эти мысли как недостойные, крепче сжимал кулаки. Еще чего не хватало, на корм рыбам идти! И этих рыб, вполне возможно, поймают такие, как сам Митька, местные рыбаки, правда, рыбаки состоявшиеся. А если улов сей попадет в Псков, к купцу Вениамину прямо на обеденный стол… Митька представлял, как, отведав рыбки, купец утрет жирные губы и пойдет подымать подол его матери. Вспоминался противный скрежещущий голос купца, которым он подзывал Митькину мать.

Не бывать этому!

Как известно, иногда необходимо достичь самого дна, коснуться ила и, оттолкнувшись, начать восхождение. Наверное, Митька вошел в ил по щиколотки в тот миг, когда он отчетливо понял, что если ничего не исправить, то придется возвращаться в Псков.

***

Рыбаки из Неноксы начинали свой путь с Летнего берега Двинской губы. Туда из селения рукой подать, там и торг весь происходит. Оттого берег этот был местом оживленным, и если где и искать удачу, то только здесь. Митька накануне выбросил из головы предрассудки наподобие «не получится» да «не срастется» и решительно завалился в кабак, где обычно собирались рыбаки и скупщики. Кабак, почитай единственный на всю округу за многие версты, не имел ни названия, ни опознавательных знаков. Да и кабаком его можно было назвать с натяжкой, не чета псковским. Но именно там заключали сделки, набивали брюхо после знатного лова, да и не знатного тоже, готовились отправляться на промысел. Другими словами, именно в его стенах бурлила местная деловая жизнь.

Митька действительно бывал там не единожды, да и не единожды слышал слова отказа. Здесь же ему однажды поправили нос и выбили зубы. Но он полагал, что сегодня все должно сложиться совершенно иначе.

В кабаке сидела троица рыбаков артели из числа тех, кого он видел в Неноксе не первый раз и кого рассчитывал встретить в кабаке. Этих «завсегдатаев» он даже знал по именам. Стенька и Павлик, братья-близнецы — наживочник и тяглец, и Олешка, их кормщик и по совместительству весельщик. Их артели, то есть им троим, туго приходилось, и рыбаками они были не особо удачливыми. Под начало Олешки идти никто не хотел, слухи были, что денег с ним не заработаешь. И рулевой из него так себе. Тут еще Олешка захворал не далее, как месяц назад, свалившись в море. Едва откачали. Оттого артель больше месяца на промысел серьезный не выходила. Митька пару раз общался с этими ребятами до того, и каждый раз они оставляли самое благоприятное впечатление. Другое дело, что в команду брать не хотели наотрез. Что изменилось сейчас? Вот и посмотрим — терять ему нечего. Потому Митька набрался духа и решительно двинулся к рыбакам, с трудом удерживая в руках громоздкую рыбацкую сеть. Подойдя, он с невозмутимым видом вывалил сеть перед их столом. Старую сеть, купленную на последние деньги. Мол, братцы, глядите, что у меня есть. Все, как у рыбака, как полагается, я к вам не с пустыми руками. В команду возьмите только… Ничего лучше в голову не пришло, а тут со своими снастями вроде как готовый рыбак, оттого, может, в команду не брали? И как такое в голову не приходило доселе?

Олешка, хоть и очухавшийся после тяжелой болезни, но все еще выглядевший неважнецки, взглянул на рыболовные снасти с какой-то грустью. Перевел взгляд на Митьку, глаза которого сияли запалом в сладостном предвкушении. От того старый рыбак как-то еще пуще погрустнел, но подвинулся на скамье, приглашая Митьку присаживаться. Разговорились. Олешка рассказал, как болел, как рыбаки не выходили в море в долгую и рыбачили по мелочи, у берега. А там что — улова толком нет, только на пропитание. Но и как выздоровел Олешка, идти в море не с руки. Боязно. Во-первых, втроем уже ходили, и вон чего из этого вышло, когда один и весельщик, и кормщик. Во-вторых, денег на бочки и соль нет. Они и рады человека себе в артель взять, да толку? Если в долгую не пойдут, а возле берега будут топтаться, так Митька больше на удочку поймает с земли.

Вот и сидели рыбачки с кислыми лицами который день, в долг бондарь работать отказывался. Да и бочки в сезон дефицит. Найти свободные — задача куда сложнее, чем Митьке в артель попасть без всяких навыков. Сидели, как и Митька, с каждым днем все туже подтягивая пояски.

— А ты говоришь, с собой взять, — пожал плечами Олешка.

— Возьми, рыбак, не пожалеешь. — Митька щелкнул пальцем по зубу. — Зуб даю. Хошь, два дам?

Старый рыбак покачал головой.

— Извини, братец, нам лишний рот не нужен, самим жрать нечего последнее время.

Митька поднялся из-за стола рыбаков будто в тумане. Пропустил мимо ушей напоминание забрать брошенные снасти, с таким трудом приволоченные в кабак. Двинулся к выходу чуть ли не на ощупь.

Последние деньги потрачены и куда…

Неужто он всерьез полагал, что с рыбацкой снастью вдруг рыбаком в одночасье сделается? Услышит заветное «добро пожаловать»?

Да и сеть, откровенно говоря, паршивая. Даже на взгляд она едва половина от тех сетей, с которыми на промысел рыбачки ходят. Наверное, за те деньги, что у него были, другую никто и не продал бы. Вот только денег было не вернуть, даже если перепродать снасти.

Снасти он в конечном счете забрал, вот только что с того толку…

Терзаемый душевными переживаниями, Митька вышел к Летнему берегу, где сегодня шел оживленный торг. Вон куда ушли все посетители из кабака, оно и немудрено! К тому же в Неноксу сегодня прибыли скупщики, рыбу покупать, причем оптом. Спрос на осетра и семгу был воистину колоссальный, а цены зашкаливали. Ввиду неблизких расстояний рыбу сразу солили в огромных бочках, дабы не пропала. Солью была благодатна и знаменита местная земля, и тутошный люд покупал ее в нужных количествах за смешные деньги.

Митька краем уха невольно услышал бойкий торг, что шел между рыбаками и скупщиками. И чем больше он слышал, тем больше интересовался происходящим на берегу. Оказывается, соленая рыба стоила почти в два раза дороже свежей! Так, за пуд семги после посола рыбаки просили не много не мало, а 15 копеек. За пуд осетра цена доходила до 10 копеек, а за бочку сельди давали аж 150 копеек. Это, не говоря уже о посоле икры, цена на которую плавала в пределах 30–35 копеек за пуд. Разумеется, скупщики имели с того свой навар и накручивали цены сверху. Митька, отличавшийся живым умом, быстро сообразил, отчего соленая рыба ценится больше свежей. Свежую рыбку после покупки приходилось потрошить, засаливать, набивать ею бочки. Одним словом, терять время, которое скупщики могли потратить на новые сделки. Мест, где шел торг, в этих краях было хоть отбавляй, и скупщикам следовало обойти каждое из них да товар в город справить. Зевнешь — считай, потерял в деньгах, ведь рыбку в городах продавали втридорога, оптом. Именно поэтому скупщики предпочитали покупать готовый продукт, посоленный, пусть и платить за него с лихвой. Кроме того, со свежей же рыбой мало кто хотел связываться — тухлячок того и гляди проскальзывал, а бывало, приобретешь партию, так там гнилушка. И глазом не успеешь моргнуть, как вся рыба завоняет, и деньги псу под хвост. Оттого, кстати, отказывалась идти в даль на промысел Олешкина артель, ибо ни соли, ни бочек у нее не было, а свежая рыба за переход вся погниет.

Вот и сегодня скупщики забрали соленого осетра и семгу не глядя, то бишь заплатив за рыбу столько, сколько просили рыбаки. Не купят они — купят другие и втридорога перепродадут в том же Новгороде или Пскове. Дело привычное.

Митька, разинув рот, наблюдал, как укатывали бочки довольные торгом скупщики. Не менее довольные рыбаки, закупив еще десяток бочек и соли у местного бондаря, грузились на шняку. Когда торг подошел к концу, с берега удалились скупщики и в море отплыли рыбаки, у Митьки в голове как щелкнуло что-то. Он побежал к бондарю, который уже закрывал свою лавку на замок, тоже собираясь сворачиваться.

— Да погоди ты, куда собрался! — Митька замахал руками, привлекая внимание местного умельца. В голове будто бы появилась картинка из разных частей. Требовалось собрать их воедино, и этому должен был поспособствовать разговор с бондарем.

Митька вырос перед бондарем и, не запрашивая цены, которую без того знал из подслушанного разговора, вывалил перед ним купленные ранее снасти.

— Слушай, отдай в аренду бочку, хотя бы одну!

Бондарь только отмахнулся, но взглядом по рыболовным снастям скользнул. Мало ли чего приволок рыбачок. Цена снастей равнялась запрашиваемой за пуд посоленного осетра, тоже деньги. Вот только бондарю сети были без нужды, разве что на перепродажу, но это же заморачиваться надо. Оттого реакция умельца была вполне предсказуема. К тому же за бочку следовало оставить залог — этих денег у Митьки не было.

Ничего не оставалось, как сделать предложение, от которого умелец бы точно не смог отказаться. Митька предложил ему десятину с каждого улова осетра и семги. У бондаря так и глаза на лоб полезли — десятину?

— Интересно, — растерянно протянул делец, почесывая лысину.

— Бочка нужна, любезный, — пояснил Митька свою щедрость, важно подбоченился.

Договорились на 5 бочек рыбы. А когда бондарь спросил где есть лодка удалого рыбака, Митька указал на худую шняку артели Олешки, Стеньки и Павлика. Та самая картинка в голове сложилась.

Дальше понеслось. Артель в составе Олешки, Стеньки и Павлика не отказалась от предложения сходить на промысел к Кольскому полуострову за семгой и осетром, когда Митька приволок бочки к их судну. И соль, которую он также сторговал за долю. Теперь любые слова о том, что Митьке нечего делать на лодке, звучали бы крайне неубедительно и опрометчиво. Сезон для артели, который наметился провалом, заиграл новыми красками. И если рыбаком Митька был никудышным, то умение договариваться с людьми ему сам Бог дал, наживу Митька видел за версту.

Вот так стал Митька, сын ключника и бывшего купца, рыбаком. Так закончились два долгих месяца поиска команды. Став полноценным членом артели, он открыл промысел на осетра и семгу. В первой же поездке он заработал столько, что этих денег с лихвой хватило на выплату ссуды Вениамину. Которую он ему отправил со скупщиками знакомыми, да еще сверху им дал, чтобы они рассказали какие-нибудь сказки об успехах парня.

Далее последовали новые ходки за рыбкой. Положа руку на сердце, Митька даже после десятого промысла все еще оставался никудышным и ни на что не годным рыбаком. Однако ни у кого в артели не поворачивался язык оспорить его главенство на борту. Ценили Митьку за то, что он умел зарабатывать деньги и думал как-то по-особенному, не так, как остальные. Так что, когда год спустя Митька объявил, что заключает ряд с Николо-Корельским монастырем и монахи готовы предоставить им целую шняку, взамен худой шняки Олешки, а в придачу новые снасти… Никто не сомневался. Все до одного рыбаки последовали за своим капитаном, вознамерившимся в разы увеличить прибыль их артели.

[1] На самом деле закуп, то есть, лично зависимый человек, попавший в долговое рабство. Однако, к середине XVI века, это явление (закупы) уже во многом вымылось из обихода и их именовали холопами, которых стало много вариантов.

[2] Строго говоря — это некоторая натяжка (как и с матерью). Было правило — от раба рожденный рабом становится. Но Митя был рожден до обретения отцом рабского положения. Но долг был ОЧЕНЬ большой. Да и обычая (закона), зафиксированного в Русской правде, продавать всю семью в рабство за долг уже не было (после судебника Иоанна III). Посему община пошла на такой волюнтаризм, дабы обеспечить лояльность Павла в качестве ключника. То есть, фактически сын и супруга его стали заложниками, не дающие ему чудить (например, с ножом на Вениамина бросится), опасаясь за их судьбу.

[3] С датировкой тут «петрушка». Принят он в 1549 году на первом в истории Земском соборе, а в 1551 году утвержден на Стоглавом соборе. Однако именуется в современной историографии «судебником 1550 года».

[4] В данном случае тоже имеет дело натяжка. Судебник долгое время существовал в единственном экземпляре, а судебная практика на местах продолжалась по старому судебнику — еще Иоанна III. Но натяжка сделана с допуском на то, что после Земского собора, что утвердил этот судебник, новости добрались (на будущий год) и до обывателей. Посему Вениамин не стал упираться, опасаясь кары. Тем более, что юридически, ни супруга, ни сын не могли оказаться лично зависимыми. И насильно их удержание могло привести к конфликту с церковью (церковь с первого дня своего на Руси последовательно боролась с рабством, ибо негоже рабов божьих признавать за рабов людских) и Царем.

Глава 2

Считается, что Йоканьга, или Йоканьгский погост, из числа семнадцати саамских поселений на Кольском полуострове, появился днем 17 сентября 1611 года. Именно этот день является датой первого упоминания об Йоканьге в доступных источниках. Однако люди начали скапливаться в этом месте задолго до того, и в середине XVI века здесь уже останавливались рыбаки справлять промысел.

Именно в Йоканьгу пришла артель Митьки весной 1554 года от берегов Йоканьгских островов. Лов в этом году был что надо, хоть и рыбаков со всей округи в море вышло немало. Ловили по привычному маршруту — выходили из Двинской губы в конце апреля, когда вода таяла. Далее брали на север к Белому морю и выходили к Кольскому полуострову. Там на побережье промышляли. По пути изредка заходили в Лимбовский залив[1], а останавливались в заливе Святоносском. Так и попадали в Йоканьгу, дабы перевести дух, набраться сил и пуститься в обратный путь… Сий маршрут был оговорен с Николо-Корельским монастырем. Другое дело, что Митька ставил перед собой совершенно другие цели. Потому по прибытии в Йоканьгу Митька оставлял груз на засол местным мастерам и хаживал дальше. Шел на запад полуострова вплоть до Западного Нокуевского залива, почитай, делая две ходки за одну вылазку. Все для того, чтобы продать улов скупщикам с Кольского полуострова, что везли рыбку в Псков, Новгород, а то и в саму Москву.

Вот такими ухищрениями Митька значительно сокращал срок расчета с монастырем. Практически вдвое. Что позволяло надеяться этим годом получить себе в пользование шняку[2]. Любо же. А там уже либо новый ряд можно заключать, либо выходить на полноценные товарно-денежные отношения с монахами.

Вот и на этот раз Митька планировал выгрузиться в Йоканьге на посолку и выйти на новый промысел. В том, что будут скупщики, Митька не сомневался ни минуты.

Артель зашла в Йоканьгу не далее как час назад и уже успела сгрузить улов — между прочим, добрый. Сами рыбаки отправились перевести дух ко двору местного умельца, что за скромную плату накрывал желающим на стол. Кормили здесь сытными горячими похлебками.

Николка, как звали умельца-посольщика, засел в Йоканьге плотно и основательно. Он имел свою мзду с посола пойманной рыбки, и этот промысел охотно прибрал к рукам. К артели Митьки он относился с особой почтительностью, поскольку рыбачки договорились с Николкой о том, что будут привозить хозяину соль на посол. И до сих пор взятые обязательства исполнялись. Не бесплатно, разумеется, но за плату вдвое ниже, чем у других рыбачков. И втрое ниже, чем предлагали скупщики. Благо в Неноксе, где базировалась артель Митьки, с солью не было проблем. Селение славилось своим солевым производством. Услуга за услугу: взамен Митька арендовал у Николки бочки на перехват за смехотворную сумму и платил полцены за посол улова. Сверх того, артель бесплатно кормилась горячим обедом.

Митька с ребятами расположились за столиком, попросили у сынка Николки наваристой ухи из рыбных голов и стали ожидать. В этот момент к ним подошел сам Николка. Толстый, лысый, но зато с пышными седыми усами и могучей бородой до груди. Умелец неимоверно гордился бородой. Распорядившись с рыбой, что привез Митька, он присел за столик к рыбакам, чтобы тоже перевести дух. Утер тыльной стороной ладони пот, выступивший на изрезанном морщинами лбу, заговорил:

— Здравия вам, рыбаки!

— Здравия, Николка, и тебе!

— Хороший лов, смотрю, привезли?

— Как видишь, десять бочек, все полные до краев, — согласился Митька, у которого от голода урчало в животе, а ноздри уже поймали запах готовящейся ухи, из-за чего есть захотелось пуще прежнего.

— Хороший… — задумчиво протянул Николка, вылавливая из бороды мелкие крупинки соли и бросая их на пол.

— Сам как? Новости какие?

— А какие новости? Хотел просить, чтоб ты мне следующей ходкой соль привез, запасы того и гляди закончатся, а работать надо.

— Сколько?

— Пудов пять хватит.

— Не вопрос, будет соль. Своим помогать надо! — ответил Митька, наслаждаясь запахом ухи.

Николка отмахнулся.

— Знаю, знаю…

Он бросил свое занятие с бородой и принялся растирать ладони о портки, внушительно прокашлялся. Зычным голосом поторопил своего сына, хотя тот уже тащил котелок с ухой[3].

Митька покосился на хозяина. Тот явно что-то хочет сказать, да тянет. Обычно от дел Николку не оторвешь, за стол не усадишь, а тут сам подошел и теперь вот мается.

Митька оказался прав. Когда сын Николки принес котелок, наполненный ароматным варевом, и рыбаки приступили к трапезе, тогда-то Николка и перешел к делу.

— Короче, Митька, че я вокруг да около хожу, как будто баба какая стесняюсь. Я к тебе не просто так подсел, а по уму, — начал он.

— Угу, я как-то сразу понял… — Митька отхлебнул наваристый жирный бульон, кивнул, мол, готов слушать. — Давай выкладывай, коли есть что.

— Дело тут выгорает по-крупному, еще чутка, и выгорит, — начал Николка, скрестив руки и упершись локтями о столешницу. С прищуром обвел взглядом рыбаков, которые обратились в слух.

— А чего другим не предложил, раз выгорает, а, Николка? — спросил Олешка, решивший подключиться к разговору.

— Чего-чего, Митька вон правильно сказал, своим помогать надо. Али не вы мне соль за бесценок возите? Глядишь, еще о чем договоримся. — Николка подмигнул заговорщицки. — Оно вон как бывает — вы мне, я вам, и поладили?

— Любо, — удовлетворился Олешка, вновь переключаясь на горячее.

Митька хмыкнул, утирая усы. Положим, что Николка давно ходил вокруг да около того, чтобы попросить Митьку привезти ему в Йоканьгу соли вдвое больше обычного. Все грезил развернуть свое местечковое производство, вроде как обороты увеличить. Но про «помощь своим» хозяин немного слукавил — не один Митька соль в Йоканьгу возил. Просто других артелей — Федьки да Андрейки, которые у хозяина в доверенных, — на промысле не оказалось. Все к концу месяца, почитай, придут, только обратно к берегу отошли. К другим же рыбачкам у Николки не было никакого доверия.

— Вариант тут подвернулся. Ты в деле? Только выступать сегодня надо, вы тут особо не располагайтесь.

— Ты скажи, что за вариант и что за дело, а то ты уже нас посылаешь, а зачем, куда? — Митька немало удивился, что речь зашла не про соль. — Так-то ты меня знаешь.

— Точно! — Николка тут же съездил себе ладонью по лбу. Вспомнил, что толком не рассказал рыбакам о своем предложении, а уже в дорогу спроваживает. — Дело такое. Я на прошлой неделе я познакомился с торговцами, что не чета нашим скупникам. Жирные такие и богатые, у наших местных скупников товарчик перекупают.

Николка замолчал, поерзал на скамье. Сам наблюдал, насколько интересно рыбакам его повествование. Те хлебали уху и внимательно слушали — интересно.

— Так вот, значит, познакомился с торговцами теми, выпили немного хмельного. Ну у меня язык после хмеля и развязался. Давай им одно — нахваливать нашу Йоканьгу… — Глаза Николки жадно блеснули. — В общем, сказал я им, что улов у нас тут дивный, да столько рыбешки, что к царскому столу вези, не ошибешься. Рассказал им про нашу рыбку видов разных. Смотрю, а у них интерес появляется.

— А в чем их интерес-то? — хохотнул Олешка.

— Вот дело в том, что улов есть, да не всякий. Как я выведал у рыбаков, рыбка некоторая ушла в этом году, совсем не ловится.

Олешка тут же перестал лыбиться, задумался. Теперь уже сам заерзал на скамье, даже забыл о чашке с ухой на время. Интересные вещи говорил Николка.

— Продолжай, — не вытерпел Митька, у которого уже внутри все подгорало. — Не уразумею пока, куда ты клонишь.

— Не понял еще? — хмыкнул Николка. — Я пообещал купцам тем полную шняку речной форельки, десять бочек свежего посола и бочку икры, на десятину ниже той цены, что они обычно торгуют.

— На десятину? Это по два рубчика, что ли, бочка? — уточнил Митька, который поражал рыбаков и Николку своим умением вести счет и памятью на цифры.

Форелью, тем более речной, в Йоканьге торговали нечасто, за рыбкой в реку приходилось заходить, всяко проще было наловить того же осетра в море. Редко когда форель в море шла.

— Бери больше, я называл от той цены, по которой они с нашими скупниками торгуют, если те форель завезут. Пять рублей за бочку свежего посола не хотел?

— Да ну, Николка!

Рыбаки аж поперхнулись ухой, закашлялись. Пять рублей?! Здесь можно было не продолжать… Если они продадут десять бочек форели по пять рублей за бочку свежего посола, этими деньгами будут закрыты все взятые обязательства перед Николо-Корельским монастырем. Даже с учетом скидки в десятину.

— Допустим, и че они, ради десяти бочек рыбки сюда попрутся? — с сомнением спросил Митька, стараясь не выдавать своей крайней заинтересованности и волнения.

— Ради десяти-то, может, и не попрутся, — согласился Николка с охотой. — Но десять бочек тут, десять там. Только вот речной форельки, кроме как у нас, они нигде не возьмут, год такой.

— Не возьмут, значит…

— Вот я о том и сказываю. Погуляют по округе и к нам снова вернутся. И уже по другой цене…

Интересно, однако, Николка рассуждал, вот только где взять форель Митьке? О местах лова речной форели он не знал, надобности до сих пор не возникало. Первоначальная эйфория медленно сошла на нет, как-то и бывает в подобных ситуациях. Митька вздохнул, вернулся к чашке, глотнул остывшую уху.

— Николка, зря ты подписался, купчики твои придут да уйдут несолоно хлебавши.

— Это еще почему?

— А где нам той форели взять, да десять бочек? — пожал плечами Митька. — Я по такой рыбе не ходок, где ловить — знать не знаю.

— Ты про это… Места знать надо, ты прав.

— И ты знаешь? — уцепился Митька.

— Я не даве как вчера разговаривал с рыбачками, так они мне на посол две бочки речной форели привезли среди прочего. Спрашиваю — откуда лов? Говорят — поднимись чуть выше, этак верст на десять, и будет тебе рыбачье счастье. Форель речная сама в сети идет, в море выходит.

Митька прикинул навскидку — верст на десять, значит, где-то в Нокуевском заливе такой бойкий лов? Митька переглянулся со своими рыбаками, ловя их настроение. Глаза у всех троих блестели в предвкушении будущей наживы.

— На Варзине, — конкретизировал место Николка и повторил: — Там сама рыба в сети плывет, зуб даю.

— Уверен, что рыбакам твоим доверять можно? — спросил Олешка, всегда подозрительный в подобных вопросах. Кто же, по его разумению, станет выдавать места, где промысел справлять можно?

— Ну так-то если брехать будут, я в следующий раз рыбу на посол не возьму, смекаешь? Вот и они смекают. К тому же у Митрофанки обычно что ни промысел, то улов кислый, а на этот раз пришел довольный. Сказывал, на Варзине рыбу ловил.

— Веришь? — покосился на Митьку Олешка.

— Верю, — подтвердил Митька.

— Только это, рыбачки, если за дело беретесь, надо выходить без промедления. Купчики-то в губу Варзины прямиком придут, через день-другой. Затянете чутка и разминетесь.

— Не в Йоканьге торг пойдет разве?

— Не-а, — отрицательно покачал головой Николка.

— А твой интерес в чем, а, Николка? Если купчики в Йоканьгу не пойдут, то и торга в селении не будет. Рыбу тебе на посол никто не отдаст. Значит, от нас мзду хочешь какую? — спросил Олешка, как всегда, прямо.

— Оно тебе надо, рыбачок, думки думать про мой интерес? — Николка улыбнулся во весь рот. Широко и искренне. — С вас-то я точно ничего не возьму, об этом не беспокойтесь. В другом у меня интерес, но выкладывать его не буду. Чтобы не сглазить.

— Любо, — согласился Митька. — Нас все устраивает.

Переглянулся с Олешкой, который задумчиво чесал макушку: как так Николка не будет ничего брать, а прок ему с этой затеи тогда какой? Митька внушительно кивнул — мол, порядок. В отличие от Олешки, ему все было понятно без лишних слов. Да и не принято о таких вещах толковать и спрашивать. Интерес Николки, по разумению Митьки, лежал на поверхности. Если торг с купцами срастется, то ушлый Николка «расширится». Поставит погост на берегу Варзины, дабы посолом заниматься, подмяв под себя округу. Более того, он новые торговые связи наладит. Напрямую, без скупщиков местных, которые потом рыбку тутошную втридорога перепродают.

Все это Митька понимал более чем отчетливо. Николка предлагал дело. Следовало соглашаться.

— Нас все устраивает, — повторил Митька, вставая из-за стола и подавая Николке руку. — По рукам!

— По рукам!

Довольный хозяин стиснул руку рыбаку со всей силы и от души потряс.

[1] Многие названия здесь даны современными, так как оригинальных варианты их либо крайне малоизвестны, либо утрачены.

[2] Шняка — это крупная морская лодка, размером в пределах спасательного вельбота XIX века. Причем изготовленная сшивкой (обычно еловыми корнями), без обильного использования дорогостоящих металлических креплений. Посему и стоила недорого.

[3] В старых общинах, особенно сельских, редко пользовались индивидуальными тарелками даже в начале XX века, хлебая варево ложкой из единого котелка или чугунка. Это было своеобразным ритуалом, сближающим коллектив. Да и проще в утилитарном смысле — мыть жирные тарелки в холодной воде, да еще без моющих средств то еще приключение. Особенно тарелки деревянные, которые варевом хорошо пропитывались.

Глава 3

Рыбачки из артели Митьки долго рассуждали о том, что неплохо бы заночевать в Йоканьге. Тут тепло, кормят до пуза и отдохнуть можно как следует. Никто ж, как бы так сказать, не против встать ни свет, ни заря, зато выспавшись перед новым рывком. А то как-то не по-человечески получается — в ночь плыть без продыха. Да и бочек нет, все полагали, что Николка не успел рыбку разгрузить.

Однако Николка не стал заморачиваться перегрузом и мытьем. Хозяин попросту выдал им десять чистых пустых бочек взамен. Рыбаки, включая самого Митьку, только и нашлись, что удивленно хлопать глазами — прежде Николка так не щедрился никогда. Уже через полчаса Митька собрал команду на берегу. Рыбаки приготовили снасти, погрузили бочки на шняку, а через час благополучно отплыли, затемно. Прибыв в Йоканьгу по полудню, они не пробыли здесь и нескольких часов.

Шняка отошла от берега, расправила парус — полный вперед. До места было порядка десяти верст. Придется ли плыть в ночь? Придется, куда ж без этого, но, если хочешь заработать, и не то терпеть будешь, и в ночь поплывешь. Однако, отплыв от берега на полверсты, их шняка поймала сильный попутный ветер и понеслась к губе Варзины. Тогда и стало понятно, что на месте они будут не позднее полуночи. Митька распорядился готовить снасти на лов для ночной рыбалки, искусством которой члены артели владели целиком и полностью.

Нечасто бывает, когда, собираясь и двигаясь впопыхах, удается все предусмотреть, чтобы без сучка и задоринки, но Митьке это удалось сполна. Они без приключений прибыли в залив и начали пробный промысел — закинули сети. Форель, как подсказал Митьке Стенька, водится как в пресной, так и в солоноватой морской воде у самых рек, поэтому времени терять не стали, решили пробовать рыбачить здесь. И как выяснилось, то были не пустые слова, потому что рыба будто бы сама по себе шла в сети. Форели было действительно много! И если говорить о везении, то артели рыбаков повезло. Улов, причем форели, пошел тут же. Разумеется, была и другая рыба, которую приходилось отпускать — не было для оной места на борту, но форели в улове было более чем достаточно.

Рыбачили без остановки, и уже к рассвету им удалось с лихвой наловить столько рыбы, что все десять бочек оказались заполнены до краев. Опытные рыболовы попали на стаю, чем и сумели воспользоваться сполна. Промысел удался настолько, что рыбаки начали выбирать, какую рыбу оставить, а какую выпустить. Ту форель, что помельче, выпустили обратно в реку. Оставляли крупную. Митька довольно потирал руки — что ни рыба, то на стол царский в самый раз. Все, как заказывали.

Впрочем, сколь бы ни был шикарен улов, Митька быстро понял, что с выплатой монастырским он погорячился. Не получится заплатить всю оставшуюся сумму сразу, хоть тресни. Из головы совершенно вылетело, что свою долю из дохода заберут Олешка и братцы Стенька с Павликом. Долю, между прочим, немалую — десятину от вырученных средств каждый. И не голой рыбой, а деньгами с торга. За то, кстати, и брали Митьку изначально в артель — с торгом у него был полный лад, самим к скупщикам ходить не требовалось.

Как бы то ни было, если дело сложится, то со своей доли Митька с Николо-Корельским монастырем почти рассчитается. Останется разок съездить на промысел, чтобы долг окончательно закрыть.

«Заодно соль Николке в Йоканьгу подвезем… а может, и не в Йоканьгу уже, может, еще куда понадобится», — подумал Митька.

Закончив лов, они потрошили рыбку. Хоть никто из рыбаков и не смыкал глаз всю ночь, ни один из артели не жаловался. Мыслил о том, как потратит деньги вырученные.

Что до Николки, то Митька размышлял так: отблагодарить его надобно за щедрость такую. Глядишь, и в следующий раз подсобит чем. А вообще, по-хорошему, переговорить бы с купцами, что по Николкиной наводке придут. Да справиться поясней — кто, откуда, какой интерес имеют? Может, еще на какой торг договорятся. Все же лучше, чем местным скупщикам рыбку продавать за бесценок.

Выпотрошив очередную рыбную тушку, Митька отделил икру, а тушку бросил в бочку. Утер пот, струящийся со лба (это при том, что едва не замерзала вода). Икру решили засолить сразу и в отдельном бочонке из-под соли. Перед посолом икру было положено пропустить сквозь сито из бечевок, натянутых на квадратную деревянную раму — грохотку. С ее помощью отделяли икринки от тканей яичников. Потом зернистую икру посыпали солью мелкого помола, перемешивали деревянной лопаткой — и лакомство готово. Долго, муторно, но стоит того.

Митька выпрямился, потягиваясь, хорошенько разминая затекшие мышцы. Следом изложил рыбакам свои мысли о Николке. Те выслушали, уселись на перекур.

— И сколько ты ему на лапу давать собрался? — недоверчиво приподнял бровь Стенька.

— Половину бочку отмерим, — невозмутимо пожал плечами Митька.

— А икры?

— Без икры.

В разумении Митьки, половина бочки — самое то. Больше — лишнее, а меньше — и обидеть человека можно, не поймет. Если уж что-то давать собрался, благодарить, то не жадничай, золотую середину держи.

— Да с хрена ли? — буркнул Стенька. Пусть речь и не шла об икре, но с рыбой он тоже не собирался расставаться.

— С хрена ли ему вообще что-нибудь давать, он что, ловил форель? — Павлик хлопнул ладонью по одной из тушек форели, поддерживая недовольство брата. — Он же сам сказал, что ему от нас не надо ничего!

Митька вздохнул: не поняли, зря, выходит, объяснял, начинай с начала. Но на выручку пришел Олешка, который был постарше братьев, а главное, посмекалистее.

— С того хрена и делиться, дурья твоя башка, — забухтел он. — Он, может, и сказал, а в следующий раз от нас отмахнется либо Андрейкиной артели нашепчет, коли дело подвернется выгодное. И что делать будем? С местными скупниками торг продолжим вести? Подумай хоть, какие возможности открываются!

— А если и продолжим?

Стенька не хотел признавать правоту Олешки, но возразил без прежнего напора. Спорить он особо не собирался, больше для порядку, не сразу же соглашаться.

— Ну если так… — протянул задумчиво Павлик. — Я за.

— А я и не говорил, что против, — буркнул Стенька.

— Вы, ребятки, лучше подумайте, куда деньжищи такие тратить будете, когда мы торг проведем? — добавил Митька, закидывая удочку. — Денег-то с торга будет немало.

— Так, куда тратить-то, дело ясное — на баб! — хмыкнул Олешка. — В город съездим, развеемся как следует.

Стенька и Павлик захихикали, всем видом соглашаясь со словами старого рыбака. У рыбаков бабы — святое, даже если жена есть.

— Вы бы лучше на дело пустили.

Митька вздохнул, поднялся, заканчивая отдых.

Оно понятно, что это право рыбаков своими деньгами распоряжаться, но дай они причитающуюся им часть в монастырь, и на следующий промысел пойдут без всяких обязательств. Однако рыбаков Митька знал достаточно — никто из них не отдаст в монастырь и ломаного гроша. В отличие от Митьки, в головах рыбаков не укладывалось, что можно вести собственные дела, торг и без всякого ряда. Да просто потому, что это никому из них не было нужно. Зачем? Сходили раз в море на промысел, и есть на что жить до следующего промысла. Так ради чего усложнять? Не дай боже разориться, в холопы попасть. Надо это Митьке — пусть себе занимается, вон башковитый какой. Так что ответом Митьке стали слова Стеньки, вполне в духе наживщика:

— Работа она что, в лес не убежит, чай, не волк. А вот баба — то другое дело!

— Баба — другое!

— У-у-х!

— Чего ухаешь, старый, тебе-то куда баб?

Все трое снова дружно рассмеялись, принявшись задорно подпихивать друг друга в бок — согревались, засиделись без дела. Митька пожал плечами, демонстративно вернувшись к разделыванию рыбы. Мол, отдохнули, пора бы и к работе возвращаться. То, что Олешка, Стенька и Павлик никакие не дельцы, это он понял давно. Зато ребята рыбаки хорошие. Нет, можно было, конечно, возразить и поспорить, чего-нибудь заумное такое ляпнуть, но проходили, что называется. Во-первых, заумных речей не поймут, а во-вторых, никогда такие споры ни к чему не приводили, все оставались при своих. Это его, Митьки, проблемы, что сам не хочет долю с выручки на баб тратить и на трактиры — все до гроша монастырским отдает. Другие на такое не подписывались, ряд не заключали. Шняка у них какая-никакая, но есть, а вот бабы… Бабы — это другое дело!

Митька все прекрасно понимал, потому не спорил. Да и сам на баб был падок и не прочь потратить копейку-другую. Не мужчина он, что ли? Мужчина. И бабу страх как хочется, ибо старческой немощью не страдает. Вот только отца с матерью было спасти гораздо важнее, чем бабе на берегу юбку задирать.

Ладно, бабы бабами, а рыбки на борту осталось, считай, всего ничего, все выпотрошено и расфасовано. И солнце забралось достаточно высоко, чтобы местечко у берега найти для высадки, откуда купцов на торг дожидаться. Поручив остатки рыбы Стеньке и Павлику, сам Митька с помощью Олешки направил шняку к губе Варзины. Там и была назначена встреча с купцами. Взяв курс, Митька задумчиво уставился на водную гладь.

— А ты, Митька, бабу не хочешь? Иль по Машке своей опять сохнешь? Сознавайся!

Митька вздрогнул. Не то чтобы слова Олешки застали его врасплох, просто от имени Машки по спине пробегал ставший привычным холодок. Он уже тысячу и один раз успел пожалеть, что рассказал о ней Олешке, но как тут не расскажи, когда подчас месяцами торчишь безвылазно в морях. Невольно язык развяжется. Вот и выложил он старому рыбаку все, что на душе было. Собственные чаяния об отце и матери, о желании создать свою компанию купеческую, дабы славу былую вернуть. Ну и о Машке тоже рассказал. Она осталась в хозяйстве у Вениамина, за сотни верст от Кольского полуострова, куда Митьку занесла судьба. Олешка не болтал о Митькиных откровениях, и о самом разговоре старый рыбак с тех пор тоже не вспоминал. Сейчас вот вспомнил, чем, признаться, поставил Митьку в тупик.

— А может, и сохну, тебе-то какое дело, — поежился он. Вскинул руку, закрывая, как козырьком, ладонью глаза и всматриваясь в очертания земли перед собой. С таким видом, что ему нет дела до слов рыбака.

— Да вижу же, что плывешь, — прокряхтел Олешка. — Влюбился?

Митька с минуту смотрел перед собой, потом медленно опустил руку, повернулся к Олешке, залившись краской и потупившись.

— Да кто ж его разберет, может, и так. — Митька тряхнул головой. — Не пойму.

Олешка пожал плечами и внушительно, с прищуром взглянул на Митьку, подбоченился.

— Да и по папке с мамкой скучаешь, вижу же, — заявил он. Не дав Митьке опомниться, не дав начать отнекиваться, рыбак продолжил: — Знаешь, я больше своего не возьму, что мы перед промыслом договаривались. Посчитай меня, как если б мы обычной рыбкой торговали со скупниками, а остальное в монастырь отдавай.

Митька не стал скрывать своего удивления.

— Чего так?

— А мне хватит, не надо больше, зачем мне деньжищи такие? Еще прибьют, глядишь, старика, когда в трактире начну щеголять. А тебе в самый раз, с долгом рассчитаешься. Нам же лучше будет. Дело?

— Дело, — растерянно вымолвил Митька, не веря своим ушам.

— Ну вот и сговорились.

Олешка, закончив разговор, уставился на приближающуюся губу Варзины. Выражение лица у него было такое, будто бы ничего не приключилось, подумаешь, какой пустяк. Разумеется, старый рыбак недоговаривал. Дело было отнюдь не в боязни быть ограбленным и ходить с проломленной головой. У рыбаков с этим делом строго — друг на друга никто не нападает, а пришлых разбойничков гоняют, чтобы руки не грели. Нет, дело было в другом. Митька, чутка поразмыслив, решил, что не будет спрашивать и ковырять старику рану. Вдруг передумает, еще не хватало… А так и Митьке лучше, и Олешке в перспективе денег побольше пойдет. Однако Олешка таки выложил свои мотивы, когда Митька протянул ему руку, чтобы поблагодарить.

— Спасибо, Олешка.

— Тебе нужнее, мне в моем возрасте столько баб не одолеть. Детишек я уже вырастил — по Руси-матушке все разбежались. А ты молодой, тебе нужнее с Машкой твоей. Знаю, тоже был молодой.

Вот за такими признаниями и откровенными разговорами, очень даже приятными для Митьки (с долей Олешки он вновь мог рассчитывать, что отдаст долг монастырю сполна), шняка успешно миновала залив и зашла в губу. Олешка начал рассказывать историю, которую Митька слышал уже много раз по прежним ходкам. О том, как старый рыбак познакомился со своей ныне покойной женушкой и как они попали на Кольский полуостров в поисках лучшей жизни.

— Без Марфы моей и жизни нет, — причитал рыбак.

Митька отрывисто кивал, делая вид, что слушает. Сам глянул на Стеньку и Павлика, которые заканчивали с рыбой, а вернув взгляд на водную гладь, невольно вздрогнул от неожиданности. Их шняка обогнула залив и вышла прямиком в губу Варзины. При виде открывшейся взору Митьки картины у него глаза полезли на лоб. Он энергично затряс Олешку за плечо и указал свободной рукой вглубь губы, тыча пальцем.

— Что? — недовольно спросил Олешка, которому явно не понравилось, что Митька перебил его рассказ.

Впрочем, отвечать не пришлось. Глаза на лоб полезли и у старого моряка.

— Ба-а-атюшки…

Близнецы заохали от удивления, выпучив глаза и побросав так и не выпотрошенную форель. Тоже увидели.

В губе Варзины на ровной водной глади стояли два корабля. Стояли на якорях и слегка, едва заметно покачивались на волнах. Их паруса были спущены, поэтому мачты выглядели одиноко, напоминая деревья, с которых осенью опала последняя листва. Наверху мачт крепились флаги, но и те были не столько приспущены, сколько просто висели. Белое полотно с двумя красными полосами, пересекающими ткань как будто посередине. На кораблях не было ни души. Шняка, которая, в отличие от своего экипажа, не изумилась, не замедляя ход, подплывала к кораблям.

Рыбаки пришли в себя и переглядывались, щурясь под лучами утреннего восходящего солнца. Первым заговорил Стенька, с трудом заставив себя захлопнуть упавшую на грудь челюсть.

— Эт… немцы?

— Немцы, — кивнул после нескольких секунд колебаний Митька. — Флаг, кажись, английский, как описывали; точь-в-точь. Я-то сам не видал вживую.

Митька не врал. Корабль Ричарда Ченслора, несколько месяцев назад волею случая заплывший в их края, он не застал, так как был в плавании. Так что сейчас, как и другие рыбаки из артели, видел английский торговый корабль впервые. И как гостей заморских встречали, и как отхаживали с пути, и как провожали к Царю в дорогу — все это он пропустил. Но наслышан был о той встрече знатно. Местные только и знали, что приезд английских купцов обсуждать. Целый месяц о том только и твердили на каждом двору. Поговаривали, что англичане привезли с собой немыслимые сокровища, которые доставили прямиком к Царю в Москву. Но якобы еще больше сокровищ не довезли, ибо Ченслор был не один в плавании, а ходил под началом другого капитана. По слухам, на кораблях того капитана и находился основной товар для торга в другие страны. Другое дело, что после шторма корабль Ченслора с теми кораблями разминулся. Ходили разговоры, что англичане выжили и бросили якорь где-то у побережья Кольского полуострова. Но время шло, а о кораблях тех не было ни слуху ни духу. Надежда на их обнаружение с каждым днем таяла, а тут…

Митька сглотнул. Точно ж англичане: и флаг, и сами корабли — все, как рассказывали. Любопытно, однако. Он сложил пальцы должным образом и что было мочи свистнул, надеясь привлечь внимание забугорных гостей. Даже если в каюте, должны услышать. Подождал — минута, другая, но ничего. Подплыли ближе. Теперь уже свистнул Павлик во всю мощь своих немаленьких легких, так что даже рыбу местную распугал. С кораблей — ни ответа, ни привета. Никто из англичан не откликнулся.

— Никого, что ли? — задумчиво протянул Олешка, весельщик, всматриваясь перед собой.

Рука козырьком прикрыла глаза, дабы лучше видеть. Холодно, но солнце светило ярко и слепило, не разглядеть, считай, ничего.

— А может, и есть кто? — ответил Митька, прищурился, всмотрелся, взвешивая все за и против. — Проверим, братцы?

— Чего бы не проверить? — с охотой пожал плечами Стенька, тяглец. — Я за!

Глава 4

Монахи Николо-Корельского монастыря действительно провели с Митькой целый разговор перед отъездом. Мол, промысел промыслом, а коли английские корабли в море встретишь, то это дело первой важности. Бросай все, англичанам помогай и не просто дорогу покажи, а сопроводи до самого монастыря. Дело это, по монашескому разумению, было куда более важное, чем рыбалка. Оно и понятно, Митька прекрасно понимал, какая лафа монастырю от такой «находки» будет. Тут и Царь-батюшка расщедрится, земельки, глядишь, отмерит в управление или вольностей монахам прибавит. Да и сами англичане того и гляди отблагодарят хозяев. Мало того что монетой звонкой отсыплют и товарами заморскими побалуют, так и через окрестности Николо-Корельского монастыря торг с Русью-матушкой поведут. Вот тогда-то монастырь расцветет и заблагоухает.

Митька, разумеется, не спорил — для него самого вон как замечательно все повернулось. Улов они, может быть, и бросят ради англичан-то, но зачем? Для торга они готовы, купчиков с большой земли ждут, что Николка навел. Вот сторгуются и сопроводят гостей английских к монастырю, а если и не сопроводят, то известят монахов о купцах немецких. За это, между прочим, тоже барыши причитаются, о чем Митька напомнит монахам непременно.

Митька довольно потирал руки, когда из размышлений его вырвал глухой удар. Рыбацкая шняка ударилась о борт первого английского корабля. И моряки стали швартоваться, пытаясь зацепиться за борт более крупного судна.

Приплыли. Митька уставился на корабль. На звук удара борта о борт уже давно должны были сбежаться матросы, но никого как не было, так и нет. Оглохли, что ли, разом? Он медленно обвел взглядом тот корабль, который был массивней; забираться решили на него.

— Митька, а Митька, как бы не поубивали нас? — зашептал Павлик. — Не приняли бы за кого?

— Чего бы? — отозвался Стенька, потому что сам Митька пропустил предупреждение мимо ушей.

— А если бы к нам на шняку кто-то сунулся? Ты бы как себя повел?

Стенька дернул плечом.

— Я ж откуда знаю. Не лезет никто. Вот полезет, и скажу.

— Не нравится мне это, братцы…

— Бросай воду мутить, — гаркнул Олешка, который, несмотря на показную невозмутимость, также заметно нервничал.

Нервничал и Стенька и тоже старался не подавать виду. Все же не каждый день английские корабли встречаешь, а тут еще обстоятельства необычные, прямо скажем. Митька глубоко вздохнул, вдыхая свежий холодный воздух. Может, Стенька обычно и переживал по всякому пустяку, но на этот раз толика разумного смысла в его словах присутствовала. Как еще — корабль нерусский, английский, а они на него соваться собрались, когда их не звали. Англичане резко среагировать могут, не понять, а тут еще по-ихнему двух слов рыбаки не знают. Но если людям на корабле помощь требуется? Так что…

— Павлик, а давай, раз ты такой умный, то первый и пойдешь? — сказал Митька, подмигивая.

— Чего я? — Павлик аж вздрогнул, прищурился на один глаз. Потом задрал голову и посмотрел на подобие деревянной лесенки, по которой забирались на палубу. — Сразу: «Павлик-Павлик». Вот вам надо, вы и лезьте.

Он все же взялся за перила, собираясь карабкаться, однако Митька положил руку ему на плечо, останавливая.

— Сиди уже, я первый полезу. А то и вправду по башке дадут.

Рыбак-близнец не спорил, только пробурчал что-то нечленораздельное себе под нос и отступил, давая дорогу Митьке. Залезть по лестнице не составило труда. Через минуту Митька уже стоял на палубе и оглядывался, чувствуя легкое, покалывающее волнение. Впервые в жизни он был на таком корабле, совсем не чета шняке. На палубе все равно что на земле стоишь — поверхность настолько устойчивая.

— Эй! Есть кто? — выкрикнул он достаточно громко, чтобы его услышали и откликнулись.

Некоторое время он осматривал корабль. Выглядело все крайне необычно, даже странно, как будто… Как будто… Рыбак вдруг поймал себя на мысли, что английский корабль напоминает заброшенный домишко. Заходишь в такой дом, а внутри вещи лежат — вещи как вещи, обычные самые, а ты понимаешь, что давненько никто здесь не хозяйничал твердой рукой. Так и здесь было. Как-то все не так, что ли, сложено. Канат чуднó лежит, как сильным ветром размотало. Грязюка вон под ногами прямо на палубе. Везде помет птичий, причем как свежий, так и давно высохший, въевшийся в дерево. Такое моряки себе позволять явно не должны. Дерево от помета чуть ли не мигом портится и корабль полагается тщательно от фекалий очищать.

— Эй, морячки! — крикнул он еще раз на всякий случай.

Понятное дело, на палубе не было никого, в чем Митька успел убедиться. Но все же — вдруг морячок где-то задремал? В ответ — ни звука, англичан как след простыл. Меж тем начали подавать голос остальные рыбаки, лопавшиеся от нетерпения в шняке. Им как-никак хотелось скорее узнать, что происходит на палубе.

— Митька! Чего там наверху? — заорал Стенька.

— Нормально все? — осведомился Олешка.

— Никого тут нет, братцы! — откликнулся Митька.

— Э-э-э… вообще?

— Забирайтесь уже, осмотримся.

Пока рыбаки лезли на палубу, Митька покосился на вход в трюм. Вполне возможно, что англичане, не привыкшие к русским холодам (хотя сейчас, в середине апреля, в воздухе уже явственно ощущалось тепло весны), поголовно забились внутрь, по каютам, и не высовывают носу. Бог его знает, какая погода в их Англии, но не каждый мог выдержать суровый климат Поморской земли. Отморозились, вот и сидят там безвылазно, ничего не слышат. С другой стороны, шняка хоть и меньше корабля, но о борт ударила так, что все англичане бы на палубу повылезали. Митька знал, что звук усиливается и слышится громче, если ты находишься в закрытом пространстве. Так что удар борта шняки о борт корабля англичане должны были услышать сразу. Митька закончил свое размышление тем, что вновь заорал во весь голос, для внушительности три раза топнув по палубе. Может, хоть так внимание привлечет?

— Совсем того? — взвизгнул Олешка. — Я чуть обратно за борт не вывалился.

Действительно, старый рыбак, первым забравшийся на корабль, от испуга потерял равновесие и завалился. Благо не за борт, обратно в шняку, а прямиком на палубу. Он тут же подскочил, словно ошпаренный, отряхиваясь от птичьего помета.

— Пфу! — зашипел он. — Что за грязнули! Они вообще палубу хоть моют, говнище вон позасыхало, гляди…

— Вижу, — улыбнулся Митька.

Потешно было смотреть на старого рыбака, плюющегося от птичьего помета. Сам то Олешка был с ног до головы перепачкан в рыбьих кишках, куда более ароматных.

— Эй, а это че, братцы?

На борт забрались братья-близнецы. Павлик, скрестив руки на груди и выпятив губу, с подозрением осматривал судно. Стенька же, не дожидаясь особых распоряжений, уже вовсю ходил по палубе и заглядывал в разные уголки. Ему и принадлежали эти слова.

— Че это? Кто знает? — вновь спросил он.

— Чего ты там нарыл? — заинтересовался Олешка, наконец справившийся с прилипшим к ткани пометом. Правда, удалось ему только втереть помет в ткань, но старого рыбака это устроило.

— Да вон погляди сам, — указал близнец. — Немцы че удумали.

Рыбаки подошли, взглянули, куда указывал Стенька. А указывал он на небольшую деревянную дверь, уводящую в трюм. Митьке бросилось в глаза, что щелочки, через которые в пространство под палубой проникал свет, были плотно закупорены тряпьем. Так поступали обычно в тех случаях, когда крепкий мороз пробирает и на корабле требуется сохранить тепло. Вполне разумно было бы поступить так еще пару недель назад, когда на поморской земле гуляли свирепые морозы. Сейчас же, когда началась оттепель и подтаял снег, затея англичан выглядела крайне нелогично. Но, как говорится, немцы на то и немцы, пойди разберись, что у них там в головах. Как и полагал Митька, вполне может быть, что гости пришлые не привычны к поморской погоде. Потому и забили все щелки тряпьем.

— Глянь-ка, и тут закупорились. На хрена, спрашивается? Чай, не январь месяц. — Стенька указал еще на несколько щелей, из которых торчали тряпки. — Как бы не угорели там…

— Будет тебе, — прервал Митька. — Еще чего не хватало.

Нет, он слышал о таких случаях, когда люди, спасаясь от холодов и стремясь сохранить тепло, угорали. Но нагонять жути раньше времени не стоило. Хотя после слов Стеньки неприятно засосало под ложечкой.

Слова близнеца, похоже, не понравились и Павлику, начавшему тарабанить кулаком в дверь, что вела в трюм. Более чем достаточно, чтобы их услышали. Несколько секунд рыбаки простояли у порога, собираясь с мыслями, переминаясь с ноги на ногу. Попросту не знали, что делать дальше.

— Ну чего, открываем, раз пришли, — первым подал голос Олешка.

— Открываем, — согласился Митька.

Он сам открыл дверь в каюту, с силой дернув. Не терпелось скорее узнать, что дальше будет.

Дверь, как и на всяком судне, открывалась наружу, чтобы в непогоду вода не проникала внутрь. Сейчас дверь распахнулась, ударившись полотнищем о стенку. Не было здесь ни замка, ни засова — заходи не хочу.

На пол из щелей попадали тряпки. Несколько раз чихнул Павлик — поднялся приличный слой пыли, частички которой подсветило яркими лучами солнца. Утренний свет лихо ворвался в полумрак трюма. Пылинки, словно робкий снег, кружились в воздухе, не спеша падать наземь.

— Эй! Есть тут кто? — Митька уверенно шагнул внутрь, на всякий случай добавив: — Рыбаки русские пожаловали, встречайте.

Стоило переступить порог, как в нос ударил смрад. Внутри было практически нечем дышать. Пахло сыростью вперемешку с затхлостью и… что-то в этом запахе было еще. Что? Митька не сразу сообразил. Благо спасал воздух, щедро поступавший из открытой двери.

— Батюшки Господь наш, — первым понял, чтó здесь не так, Стенька, когда зашел в трюм сразу вслед за Митькой.

Он вдруг остановился как вкопанный и поспешно перекрестился дрожащей рукой. Глаза у рыбака полезли на лоб, округлившись, как две монеты.

Перекрестился и Митька. Было от чего — стало понятно, что за едкая примесь присутствовала в спертом воздухе трюма. На него смотрели англичане, те самые англичане, которых он дозывался. Те самые моряки, которых он ждал на палубе… Вернее, то, что осталось от некогда благородных участников экспедиции. То был сладковатый, приторный запах разлагающихся тел, накануне испустивших дух. Запах едва различимый, но узнаваемый.

Члены экипажа корабля были мертвы. В трюме лежало несколько десятков трупов.

— Ох… — только и смог вымолвить Павлик, которому резко стало дурно. Он одной рукой схватился за дверь, чтобы не упасть, а другую прижал к груди в районе сердца, бешено колотившегося.

Олешка молчал, что-то нашептывая себе под губу. Он, скривившись, осматривал тела, а потом, вслед за остальными, тоже перекрестился.

Жути месту добавляло то, что стены и потолок были изрядно подкопчены сажей. Без труда определялся источник копоти — в каюте стояла железная жаровня. Рядом навалены обломки деревяшек, которые использовали в качестве топлива. Топили англичане по-черному. Особо много копоти было на потолке, в районе жаровни.

С минуту висело молчание — никто не решался выдавить и слова. Да и разве было тут что сказать? Ситуация, в которой оказались рыбаки, пугала своей очевидностью и необратимостью. Митька жевал губу, лихорадочно размышлял — что делать с находкой. На лбу выступили бисеринки пота. Павлик так и прилип к двери, не спеша ее отпускать; не хватало еще, грохнется на пол. Олешка энергично растирал ладонями лицо, силясь прийти в себя. Только Стенька гулко выдохнул, шагнул ближе, желая рассмотреть внимательнее тела англичан. От увиденного рыбак скривился. Зрелище было жутковатое, ни дать ни взять. Жутковатое и необъяснимое.

— Чую, что без бесовщины тут не обошлось, — прошептал он смущенно и обреченно сразу.

— Не нагоняй жути, — отмахнулся Митька. — Скажешь тоже. Откуда тут…

Митька не успел закончить, как Павлик при словах брата о бесовщине аж подпрыгнул и уже собрался дать деру. Наверное, если бы не порог на двери трюма, о который рыбак споткнулся, и не Митька, который вовремя схватил его за шкирку, выпрыгнул бы рыбачок прямиком за борт. И пиши пропало, подхватил бы пневмонию.

— Куда собрался? — рявкнул Митька. — Стоять!

— Так бесовщина тут! — взвыл Павлик, не сопротивляясь, но молитвенно складывая руки на груди.

Павлик был раза в полтора больше Митьки по габаритам, и реши он вырваться, это не составило бы для него труда.

— Я тебе дам бесовщину, совсем сдурел, что ли? Ты мертвецов не видел? Приди в себя!

Павлик не слушал — он выпученными глазами озирался по плохо освещенным углам, мало ли, не притаился ли где тот самый бес, что команду корабля извел. Митька не нашел ничего лучше, чем влепить ему пощечину всей пятерней, оставив на щеке рыбака внушительную красную отметину. Подействовало, Павлик зашипел, взгляд его сделался куда более осмысленным. Он несколько раз мотнул головой, но причитать перестал, как перестал и взывать к Богу.

— Последи за ним, как бы чего дурного не вытворил, — распорядился Митька, обращаясь к Стеньке, и буквально вручил ему брата, державшегося за ушибленную щеку.

Сам он подошел к англичанам ближе. Не то чтобы он в бесов не верил, верил, да еще как, кто ж не верит в беса в такое время — дурак разве. Но морячки эти понятно от чего умерли, и никаких бесов не надо. И это он потом Павлику расскажет, что угорели они, всяко бывает, а поначалу пусть в себя придет. Сейчас все равно слушать не станет, а если и станет, то не будет воспринимать. На всякий случай Митька попытался распознать дыхание у англичан — никто не дышит. Немудрено, впрочем, тела торговцев окоченели. Надеяться в таких обстоятельствах на чудесное спасение кого-либо из членов экипажа было бессмысленно.

— А вдруг и правда бесовщина? — По правую руку Митьки вырос Стенька. — Я-то беса за жизнь не встречал, но всякое болтают, так и задумаешься.

— Да угорели они, сам же говорил, — покосился на старого рыбака Митька, на всякий случай все же оглядев плохо освещенные углы. Ну… мало ли? — Или брехал?

— Чего брехал? Не брехал, собственными глазами видеть доводилось! И не раз, зима, она никого не щадит, особенно в этих краях, — не стал отнекиваться рыбак. — Просто… это… странно как-то лежат голубчики, а, Митька?

Митька не ответил. Что отвечать? Померли англичане в необычных позах, это да. И выглядели они действительно крайне странно, непривычно, если заводить речь о мертвецах. Словно сомлели по одному щелчку — раз, и дышать перестали. Некоторые лежали на столах, словно пьяные, лицом в салат. У других находились рядом перо и бумага. Митька вздрогнул, прогоняя от себя жуткие мысли. Сказать было нечего, разве что одно Митька знал точно: бесы бесами, и если они здесь и были, то больше их нет. А вот монахи твердо указали, что с англичанами делать следует. И если не исполнить сие постановление, ничего хорошего от монастыря не жди. Вряд ли в Николо-Корельском монастыре о бесах слушать станут, когда речь о новых землях и вольностях пойдет… Ой как вряд ли.

Глава 5

— Слышь, братцы, а, братцы, бесов, глядишь, тут и взаправду нет…

Павлик наконец отпустил дверной косяк, потер затекшее плечо: мышцы гудели после нагрузки. Затем на всякий случай перекрестил одного из мертвых, словно проверяя — вдруг нечистый встанет и пойдет. Оно ведь как бывает — спокойно вроде, а бес внутри сидит, времени своего дожидается.

Никто не встал и не пошел.

— Угорели они, кажись? А? Что скажете? — продолжил он.

— Кажись, — согласился Митька.

— Кажись не кажись, а если бы не Митька, плавал бы ты жопкой кверху в студеной воде, братец, все равно что поплавок, — прыснул Стенька, не преминув поддеть брата.

Павлик поежился — представил, каково оказаться в холодной Варзине, а представив, понурил взгляд и выдавил тихое «спасибо».

— Да и будь здесь бесовщина какая, мы бы отсюда вряд ли живыми выбрались. — Олешка вздрогнул от собственных слов. — А так живехоньки, Господь бережет.

Потребовалось время, чтобы рыбаки свыклись с присутствием трупов и мыслью, что смерть англичан случилась без вмешательства потусторонних сил. Понять бы теперь, что делать со всем этим.

— Ну и чего делать-то дальше будем? Какие мысли у кого? — спросил Стенька.

— Митька, ты решил?

Олешка тут же «перевел» ответственность, персонализировав ее.

— Да как-то не придумал пока, дай подумать. Монахи же ясно сказали: как обнаружим немцев, надо помогать, — ответил Митька.

— Так помогать же некому, — развел руками Олешка.

— Некому… — нехотя согласился Митька. — Дай подумать, говорю же.

Теперь, когда первичный шок спал, появилась возможность как следует осмотреться. Благо посмотреть здесь было на что — трюм корабля был обставлен с размахом. Сразу видно, что англичане не с пустыми руками явились к русскому Царю. Мертвецы были одеты в дорогие наряды из тканей разных цветов, что подчас стоили целое состояние и слыли редкостью на рынке. Такие наряды Митька видел, будучи мальчишкой, когда его отец занимался торговлей с Западом. Пусть занимался не так успешно, как некоторые псковские купцы, ну так ничего. Митька верил, что у них все впереди, и они с отцом еще откроют свою компанию.

Возможно, вид английских купцов и убранство их корабля гораздо меньше впечатлили бы настоящих купцов, будь то новгородских или псковских, но рыбаки испытали такое чувство, будто оказались в сокровищнице.

Особо обращали на себя внимание здоровенные до неприличия сундуки, наверняка с добром. Большие бочки, также полные до краев. Какое-то добро лежало под плотной тканью в дальнем углу каюты. Митька невольно задался вопросом — товар стоял рядом с каютами, потому что для него не нашлось места в грузовом отсеке? Так много англичане привезли с собой добра? Или здесь хранили самое ценное? Хотелось взглянуть хоть одним глазом на содержимое сундуков и бочек, но пришлось поумерить пыл. Мало ли, англичане люди серьезные, наверняка все под пересчет — расписано, где, что, в каком количестве хранится… Нет, надо дождаться, когда купцы на торг приедут, и вместе тогда уже решать, разбираться. А пока ничего не трогать и вообще лучше свалить, дабы дождаться купцов на берегу. Как говорится, не буди лихо, пока спит тихо.

Пока Митька размышлял, рыбаки уже разбрелись кто куда. И если сам Митька довольствовался любованием сокровищами англичан, то остальным непременно хотелось все потрогать, подержать в руках. Делать, конечно, это не следовало, но разве рыбачкам запретишь? Вот и обхаживал Стенька сундук, обходя его со всех сторон, благо тот оказался закрыт, а замок такой, что враз не открыть. Олешка простукивал бочку, принюхивался, пытаясь понять, что в ней. Павлик кружил возле стола, у которого «сидели» сразу четверо англичан. И вдруг нагнулся.

— Гляньте…

Он выпрямился, держа в руках бутылку, и с явным удовольствием, запечатлевшимся на его лице, нюхал ее содержимое. Митька стоял всего в десятке шагов от него и если все правильно понял, то в руках у Павлика была бутылка хмельного. Следом Павлик поднес горлышко к губам и сделал несколько жадных внушительных глотков, как бы на пробу. Тут же протяжно, «по-музыкальному» отрыгнул.

— Батюшки, ляпота-то какая! Вино!

— Чего там у тебя? — встрепенулся Стенька, теряя интерес ко всему остальному.

— Говорю же, вино!

— Ну-ка, дай попробовать! — подключился Олешка.

Павлик протянул бутылку брату, дав ему сделать парочку глотков. Но когда Стенька хотел зайти на второй круг, буквально вырвал бутылку из его рук. Всю выпьет, чего не хватало, а Павлику с Олешкой еще делиться. Олешка, впрочем, был тут как тут.

— Давай сюда, — сказал старый рыбак, выхватив вино из рук Павлика. Он хорошенько заложил за воротник и, как маленький ребенок, которому вручили сладкое, расплылся в улыбке.

— Эй, отдай, я нашел.

Павлик поспешно выхватил бутылку и опустошил ее тут же, совершенно позабыв поделиться с Митькой.

— Митька, а тебе-то и не предложил, — растерянно вымолвил близнец.

— Обойдусь, значит.

Митька пожал плечами, хотя вина он бы, конечно, попробовал, что скрывать. Когда в следующий раз придется?

— Не обойдешься… — Глаза Павлика после выпитого мигом осоловели. — Может, еще чего интересное тут есть? Ща, погодь, поищем, глядишь, найдем чего.

Близнец с любопытством огляделся, думая, куда еще направить свое внимание. Его взгляд остановился на той самой тряпице, что лежала в дальнем углу. Павлик сверкнул глазами; при всей трусости этот рыбак был гораздо ушлей своего братца и с голода не пропал бы, это уж наверняка.

— Слушай, может, ну его? Ты бы не трогал? — Олешка перехватил его взгляд. — Напомню, то не наше.

— Что сразу «ну его», я брать ничего не собираюсь, — заверил Павлик. — Так, посмотрю одним глазком, любопытство берет. Когда ж еще такая возможность рыбаку простому представится?

— Митька, а ты что скажешь? — спросил старый рыбак.

Наверное, стоило поддержать Олешку, но Митьку самого так и подмывало «освоиться» на английском корабле. Потому в ответ на вопрос старого рыбака Митька только махнул рукой — хай смотрит. Пока переглядывались, Павлик уже оказался возле тряпицы, ловко приподнял ее и протяжно присвистнул, не сдерживая изумления.

— Б-а-атюшки, ну ничего себе у них тут добра! Вы только посмотрите.

— Чего ты там накопал? — заинтересовался второй близнец, все еще дувшийся на брата за то, что тот не дал ему выпить вина по второму кругу.

— Ты только глянь. — Павлик ловко достал из-под тряпицы новенький, с иголочки наряд красивейшего синего цвета. Он тотчас вытянул его перед собой, демонстрируя другим рыбакам. — А? Ну как? Барин ведь!

— Любо, — протянул Стенька.

— Я, может, совсем и не разбираюсь в торговле, а ты, Митька, скажи, сколько это барахло стоит? Явно подороже нашей форельки? — спросил Павлик, следом доставая из-под тряпицы шубу. Тяжелую, увесистую, на которую ушло столько грызунов, что не сосчитать. — А это? А? Каково вам, рыбачки?

Митька с тех пор, как близнец вытащил наряды из-под тряпицы, был не в силах оторвать от них взгляд. Он сглотнул вставшую комом в горле слюну. Подороже… куда как подороже. Прямо-таки разные ценовые категории. Митька, как выходец из купеческой семьи, прекрасно знал, сколько стоило такое вот барахлишко. Да любой торговец не глядя махнул бы весь их сегодняшний улов на это и приплатил бы еще половину сверху. Тут же подобным барахлом был набит целый трюм.

Между тем Павлик достал еще парочку таких нарядов, расплывшись в совершенно идиотской улыбке. Он начал прикладывать их к себе, примеряя, прикидывая, как они будут сидеть, и вдруг ни с того ни с сего бросил их на пол, заинтересовавшись чем-то другим. Через мгновение в его руках показалась пригоршня серебряных монет. Его глаза в который раз блеснули жадным блеском.

— Братцы, тут сундучок. — Близнец аж задыхался от возбуждения. — А в нем — серебро!

Он нырнул под тряпицу и вытащил оттуда еще одну горсть серебряных монет.

— Ба! — выдохнул Стенька, у которого при виде серебра закружилась голова.

Серебряные монеты были самые что ни на есть настоящие, полноценные, на вид без всяких примесей, да такие, что не ходили на Руси. Судя по всему, рыбачок добрался до личных запасов капитана.

— Слухай, а если пару монеток… ну это… в карман?

Стенька, аж мокрый от возбуждения, довольно потер руки.

Деньги были легкими, да. Митьку, как и остальных рыбаков, так и подмывало засунуть руку под тряпицу, зачерпнуть горсть серебряных монет да засунуть себе за пазуху. Тут еще Павлик вытащил серебро и ссыпал две кучки монет перед собой, при том от прилагаемого старания забавно вывалив язык набок.

— Бесы, такое ж в голову придет, такое померещится, — довольно бурчал он. — Ну а коли действительно бесы, то с ними в разговоре звонкая монета пригодится, когда на тот свет потащат. Я с пустыми карманами на тот свет ни-ни.

— Может, на фиг монастырь? — вступил в разговор Стенька. — В нашем положении правды от кривды не отличить. Заберем себе пару горсток, никто не узнает, а там отбрешемся, не впервой ведь.

Митька хмыкнул, покручивая ус, продолжая осматриваться. Интересно другое — что в сундуках, а самое главное, что в грузовом отсеке корабля, какие остальные товары и… сколько можно за все это выручить денег, если продать?

От мыслей Митьку отвлек Павлик.

— Глядите.

Ни с того ни с сего он взял да вырядился в тот самый наряд из дорогой ткани. Выглядел он в этом наряде непривычно и смешно. Следом он напялил шубу и крутанулся вокруг оси, демонстрируя блеск и лоск.

— Ну как я вам? Немец?

— Сними! — Олешка растерянно огляделся, словно опасаясь, что кто-нибудь зайдет в каюту. — Сними, говорю, падлюка, чего еще не хватало? Али беду какую накликать хочешь?

— А не ты ли говорил, что бесов тут нема, и они угорели? Че сразу сними-то, дай себя барином хоть здесь почувствую! — хохотнул Павлик, которому явно нравился его новый образ. Он покрутился, повертелся, оглядывая себя со всех сторон, а когда остановился, то вперился взглядом в Митьку. — Может, ну его, откажемся от торга с купчиками нашими? Мы знать их не знаем, слова не давали, ни на что не подвязывались, а значит, ничего никому не должны. Улов наш выбросим прямо в реку, бочки сполоснем да покладем туда товар ихний? — Глаза рыбака хищно блеснули, на лбу испарина выступила. — Ну и свалим отсюда, пока купцы не явились. Спрашивать же будут, скажем, что не было нас здесь.

Повисло неловкое молчание. Рыбаки размышляли над прозвучавшими словами. Больно заманчивой выглядела идея, прозвучавшая из уст опьяневшего рыбачка. Размышлял Митька — часто ли такой шанс?

— Поотрубают бошки ведь, — забурчал Олешка, подымая руки. — Братец, ты бы одумался. Мало того что бесовщиной попахивает, так еще и за татьбу[1] осудят.

Стенька ничего не сказал, колебался. Как и Митьке, ему было непросто отказаться от идеи поживиться на халяву. Павлик же продолжил кружиться в своем новом наряде, как на пиру, явно воображая себя великородным барином. Получалось скверно, потому что выпитое вино с непривычки вдарило по мозгам, и рыбака то и дело покачивало.

Однако зерно смуты в головы рыбачков Павлик заложил. Раз — и оно пустило корни в благодатную почву. Слова близнеца заставили Митьку задуматься еще крепче прежнего. Как не думать, если ты один на корабле, а на расстоянии вытянутой руки — английский товар, стоящий баснословных денег. Остается только начхать на условности, протянуть руку и забрать товар себе. Ну а потом погрузить товар с корабля в бочки вместо рыбки, что досталась с промысла и… жизнь артели изменится решительным образом. Вот только что делать с товаром, Митька не знал. Плана на такой случай у него не было. Да и откуда ему взяться? Как-то не приходило в голову рыбаку, что они найдут английские корабли, под завязку забитые добром.

Выдумать же план с нуля, как оказалось, задача не самая простая. Ну возьмут они товар у англичан, а где продавать потом? Как объясняться с купцами? Даже если за полцены отдавать, все равно вопросы начнут задавать. А как отвечать? Что англичане мертвые, и им товар был не нужен? Нет, за такое и голову отрубят без разговора, и в татьбе обвинят, Олешка прав. Размышляя, Митька энергично почесал макушку. Тут бы еще все ничего, да англичане эти закоченели в странных позах…

— В общем, надо на берег возвращаться. Павлик, ты не серчай, но ничего путного из твоей затеи не выйдет, — наконец сказал Митька.

— Но…

— Свалим и сделаем вид, что на корабле нас не было. У нас улова десять бочек здесь и десять в Йоканьге, не гневи Бога.

— Такой прибыли, как сейчас, мы отродясь не видывали, — поддержал Митьку Олешка.

Павлик остановился, перестав кружиться в своем пьяном танце. Было видно все застывшее на его физиономии разочарование. Расставаться с обретенным нарядом, как и с кучей блестящих серебряных монет, рыбаку явно не улыбалось. Как такое вообще пришло в голову Митьке, с его-то жилкой на торг? Но раз остальные порешили — не переть же одному против троих.

— Как скажете, сваливать — значит, сваливаем, — выдавил он.

— Сложи все так, как было, — попросил Митька, хотя у самого на душе кошки скребли.

— Это еще зачем? Мало ли как было, сам говоришь, мы сознаваться ни в чем не намерены, а значит, не было нас на корабле. Хай лежит.

Только сейчас Митька обнаружил, что куда-то запропастился Стенька. Второй близнец, пока другие разговаривали, нашел на одном из столов ключ, быстро сообразил, от какого он сундука, и открыл. На свет появились еще две бутылки вина, точно такие же, как та, что недавно обнаружил Павлик.

— Да тут еще вино у немцев есть, — довольно сказал он.

Вином был заставлен весь сундук. Стенька поспешно открыл бутылку, приложился как следует. Вторую бутылку кинул стоявшему рядом Олешке.

— Может, это, переведем дух, а потом уже и отчалим? Никто не против?

Начали переглядываться. Олешка успел раскупорить вино.

— Купчиков еще не видать до завтра, а вину чего пропадать?

Понятно, что предложение Олешки было крайне сомнительным, но Митька в ответ только махнул рукой и ловко поймал брошенную ему Стенькой бутылку. Приложился, глотнул как следует — вкус был воистину божественный. Во рту приятно запекло, защипало, и тут же появилось легкое головокружение. Может, и правы рыбаки, после всего случившегося следует расслабиться и выпить, дабы дух перевести. И там уже решать, что делать дальше.

— Выпьем!

Рыбаки подняли свои бутылки, как кубки. Будучи людьми неопытными, без меры в делах хмельных, все они быстро опьянели. К тому же никто не ограничился одной бутылкой вина, потянулись за второй. А где вторая, там третья. Митька хотел было предложить забрать вино с собой на шняку да скорее убраться с корабля, но как-то передумал.

Никто даже не понял, как получилось так, что все четверо попросту отрубились. Пьянющие, кто как, бок о бок с мертвецами. На хмельную голову не боишься ни беса, ни дьявола. Вот и у рыбаков, включая Митьку, отключился инстинкт самосохранения.

[1] Татьба — в древнем русском праве похищение или насильственное отнятие чужого, не переходящее в разбой.

Глава 6

Вот так, хотели того рыбаки или нет, но ночь они провели на «Доброй Надежде», хорошенько перебрав английского вина. Описывать эту ночь нет никакого смысла. Да и о чем писать, если все четверо после выпитого крепко спали без задних ног. Но новичкам, как известно, везет, поэтому утром следующего дня им удалось проснуться без головной боли и в каких-никаких, но вполне рабочих кондициях. Вот только само утро не предвещало для артели Митьки ничего хорошего, впору было хвататься за головы.

Митька, всегда считавший, что вино разве что самую малость крепче кваса, понял, что ошибся, только на следующее утро, когда открыл глаза. Он проснулся первым, когда остальные рыбачки еще спали крепким сном. Первым делом потянулся, приходя в себя, прогоняя остатки сна. Поднялся, разминаясь и ежась от холода — дверь в каюту по-прежнему была открыта настежь, а в ночь пока еще возвращался морозец, изо рта шел пар. Он решил выйти на палубу и осмотреться, а заодно выбрать место на берегу для высадки. Теперь-то Митька понимал, что следы с английского корабля нужно заметать во что бы то ни стало. Высадиться на берег подальше отсюда, затаиться и ждать, пока на торг купчики придут. А потом явиться на встречу с видом, что кораблей английских они прежде не видывали, разве что слыхали. Пускай купцы думают, будто это они нашли английские корабли, и никто до того их не обнаружил. Вполне возможно, при других обстоятельствах Митька попытался бы нажиться со своей «английской» находки, но не теперь. С такими мыслями он вышел на палубу. И стоило ему оглядеться, как он обомлел, тут же пригнулся, будто беса увидел…

С северной стороны, с моря, в губу Варзины заходила поморская ладья в три мачты. Шла медленно — дул слабый попутный ветер, — но с каждой минутой приближалась. В том, что ладья принадлежала купцам, не оставалось ни единого сомнения. Кто еще мог зайти в губу на таком корабле?

Сколько купцам потребуется времени, чтобы подплыть к кораблю с рыбаками? Учитывая слабый ветер, Митька прикинул, что чутка времени у него есть, потом ладья окажется у корабля. Несмотря на утреннюю прохладцу, он почувствовал, как у него выступили крупные капли холодного пота. Беда… И что делать теперь? Как поступить? Он прекрасно помнил, что с той позиции, где находилась сейчас ладья купцов, корабли англичан видны как на ладони. Полное обозрение, до мельчайших подробностей. При всем желании рыбакам не отвертеться.

Митька лихорадочно соображал, сидя на корточках, в надежде, что купцы на лодке его не заметили, а значит, какой-никакой, но шанс уйти у них оставался. За то время, что у него было, следовало разобраться, как действовать дальше. Может, разбудить рыбачков да попрыгать с корабля в реку, доплыть до берега? Но тоже нет — замерзнут, пока доплывут, а если и не замерзнут, то потом не отогреются. Под рукой ничего — костра не развести. Да и груз потеряют! Нет, не подходит такой вариант, нужно искать что-то другое, что-то стоящее. Ведь наверняка есть выход из ситуации, в которой они оказались. Нечто менее очевидное, не может совсем ничего не быть. Думай, Митька!

Впрочем, минута бежала за минутой, а ничего в голову не приходило. Все решения казались утопическими, никуда не годными. Положение усугублялось и заставляло рыбака нервничать. Наконец Митька решил разбудить остальных, чтобы уже вместе решить, что делать дальше. Терять время, прячась на палубе, было непростительной роскошью. Однако не успел он двинуться к каюте, как увидел на палубе Павлика, энергично размахивающего руками над головой. Павлика, который со вчерашнего дня так и не снял с себя английский наряд. Англичанин, ни дать, ни взять. Митька ахнул, хватаясь за голову. Идиот! Погубит!

— Чего творишь?! — зашипел Митька.

— А? Чего? — откликнулся Павлик, оборачиваясь. — Купцы плывут, видел?

— Сдурел, что ли? Заметят же! — разъярился Митька, задыхаясь, проглатывая слова.

— Так мы ж с ними торг наметили али как? Ты чего, Митька, запамятовал?

Павлик с удвоенной энергией начал махать руками. Судя по всему, Павлик, выпивший вчера больше всех, не до конца протрезвел и не до конца понимал, что происходит. Иначе как можно было объяснить его поведение?

— Так, а с телами что? — продолжил шипеть Митька.

— А что? Нам и так и этак не отвертеться, шняка у корабля не наша стоит? — вдруг сказал Павлик.

Митьку как водой холодной обдало. Шняка! Ну конечно, он совершенно забыл о шняке, пришвартованной к борту английского корабля. Наверняка купцы уже увидели судно, и давным-давно все поняли. Тогда понятно, что Павлик руками машет — не отвертеться теперь, он прав. Митька посмотрел за борт, дабы взглянуть на шняку, и теперь уже от удивления сел на задницу, вытерев штанами птичий помет.

Шняки не было!

Исчезла!

Лодка отвязалась и уплыла вместе с десятью бочками форели и целым бочонком икры. Перед взором Митьки происходящее будто затуманилось. Что же это получалось в голом остатке? Они остались без шняки, без товара для торга и без бочек от Николки. Что с этим всем делать, предстояло решать на корабле англичан, а эти самые англичане все до одного мертвы… И никого, кроме рыбаков, на корабле нет…

Силясь взять себя в руки, Митька сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Павлик, шняки нет!

Павлик вздрогнул всем телом, замер, медленно опустил руки.

— Как нет?

— Не знаю, нет и все, уплыла…

Лицо Павлика натянулось, он несколько секунд молчал, видимо, прикидывая последствия. Разом окончательно протрезвел. Не знавшие рыбаков купцы могли принять артель за грабителей, убивших англичан. И попробуй докажи обратное, когда без шняки и без улова. Самые настоящие разбойники, благо что без оружия. Хотя… оружия на корабле с лихвой хватало. Кто докажет, что не твое? Митька ужаснулся.

Впрочем, нельзя было и дальше терять время. Он обернулся к Павлику.

— Постарайся не пустить их на борт, братец.

— Но как?!

— Придумай что-нибудь!

Не распрямляясь, на четвереньках, Митька залетел в каюту, где все еще спали Олешка и Стенька.

— Подъем! Братцы! Беда!

Рыбаки начали подниматься, потирая глаза, оглядываясь и не понимая, что происходит.

— Ты чего? — забухтел Олешка, явно недовольный подъемом. — Что приключилось?

Сонный Стенька зевал. Он среагировал на шум, но не расслышал слов.

— Купчики явились, на борт того и гляди полезут.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы оба рыбака вскочили на ноги. Рассказывать в подробностях о случившемся не было времени. Митька сделал то, что первое пришло в голову, и то, что, по его разумению, могло спасти их шкуры. Подбежал к ящикам, накрытым тряпицей в дальнем углу, откуда Павлик накануне вытащил английский наряд. Взял три комплекта, бросил по комплекту Олешке и Стеньке, а один оставил себе, принявшись переодеваться.

— Ты чего? — Олешка непонимающе смотрел на одежду в своих руках. — С ума сошел, Митька?

— Надевай, если жить хочешь. Стенька, тебя тоже касается, наряжайтесь, кому говорю. А старую одежду вяжите узлом и за борт, и Павлика тряпье не забудьте скинуть.

— Еще не хватало, я не Павлик, непотребье такое примерять на себя не буду, я так-то русский, братец, не немец, — фыркнул близнец.

— Хочешь жить — придется немцем рядиться, — ответил Митька. — Если мы за немцев не сдуркуем, головушки поотрывают на раз-два.

— За что? — изумился Стенька.

— Сам не понимаешь? Вокруг посмотри.

Стенька огляделся, зыркнул на трупы англичан и тут же начал переодеваться, видимо, быстро смекнув, куда все идет. Смекнул и Олешка, впопыхах напяливший на себя наряд немецкий.

— Ты можешь рассказать, что произошло? — спросил старый рыбак. — Откуда купцы взялись в такую рань?

Митька сбивчиво поведал, что стряслось. О приплывших купцах, о том, как Павлик, выряженный в немецкий наряд, на палубе руками размахивал. И конечно, о том, что это не купцы пришли раньше, а рыбачки по пьяни проспали всю минувшую ночь до утра.

— Павлик… — Олешка нахмурился, видимо, припоминая, что второй близнец вырядился вчера в английский наряд. — Дурень, ну дурень, как земля носит.

— Кто бы говорил, — отрезал Митька. — Вот знал, что вино до добра не доведет.

— Чего уже спорить.

Олешка только отмахнулся.

— Слушай, Митька, а может, оно того… — Стенька, прыгая на одной ноге и натягивая портки, указал в сторону тел англичан. — Избавимся от тел, пока не поздно?

Митька всплеснул руками.

— Куда?

— Да в реку хоть!

— Не успеем. Да и зачем, спрашивается? Чтобы они все повсплывали?

— Не повсплывают, мы ядра к ногам…

Митька покачал головой. Не пойдет, корабль не шняка, им четверо управлять не могут — вон англичан сколько. Экипаж — пара десятков человек.

Стенька наконец закончил с портками, когда в каюту вбежал взмыленный Павлик. Он слегка опешил от вида рыбаков в английских нарядах, теперь ничуть не отличавшихся от него самого.

— Приплыли… — пропыхтел он.

— Ты…

— У меня не оставалось другого выхода! — предвосхитил Павлик вопрос Митьки. — Хотел было сказать, чтобы они не лезли, но потом одумался, мол, я по-русски не знаю… А они: нам бы с капитаном повидаться — и лезут…

Впрочем, Павлик так и не успел договорить. В этот момент на пороге каюты появились купцы, забравшиеся на палубу.

— Здорово, немцы! — послышался грубый мужской голос одного из купцов из-за спины.

— Как думаете, братцы, он по-нашему лепечет иль только по-своему?

— Сейчас узнаем, Иван.

Теперь все встало на свои места. Купцы, увидевшие Павлика, ряженного в немецкий наряд, тотчас признали в нем английского мореплавателя. Кто ж еще, по их разумению, будет находиться на английском же корабле? Митька, поначалу выбитый из колеи таким поворотом, усилием воли взял себя в руки. Возможно, это был тот самый выход, который он так долго искал.

Глава 7

Все разговоры смолкли разом. У купцов глаза округлились, брови на лоб полезли — еще бы, вокруг трупы. Не один и не два, сразу несколько десятков англичан… Купцов было пятеро, и все пятеро остановились как вкопанные на пороге, не решаясь его переступить. Повисло напряженное молчание, которое, по разумению Митьки, не сулило рыбакам ничего хорошего. Откуда этому «хорошему» взяться, когда, что называется, с поличным пойманы. На английском корабле, вокруг тела экипажа, разбросанные пустые бутылки из-под вина, рассыпанное по полу серебро…

Молчание затягивалось. Купцы, ошарашенные и сбитые с толку, гладили бороды да тулились бочком к дверям. Лишь бы подальше от мертвецов. Вон трупы странные такие, бесятиной попахивает. Наконец один из купцов перекрестился и первый заговорил севшим от перенапряжения, словно прокуренным голосом:

— Вон оно как приключилось.

И не нашел, что еще сказать.

Насколько можно было судить, он был здесь за старшего. Большой и безобразно рыхлый живот указывал на то, что его обладатель не дружен с физическим трудом, но ест сытно. Густая пышная борода сплошным пучком, гнилые зубы, выдававшие любителя сладкого и мучного.

— Мертвы… — подхватил второй купец.

Этот, видимо, занимавший в купеческой иерархии вторую позицию после пузача, был куда более подтянут. Рыжая борода торчала клочьями, волосы словно прутья метлы — такие же жесткие, негнущиеся.

— И как вы, мои хорошие, живы-здоровы остались? Как не замерзли? — принялся причитать пузач.

На его причитания никто не ответил. Рыбаки, включая Митьку, понятия не имели, что делать дальше. Любое неверное действие теперь стоило им жизни — дороговато, когда жизнь у тебя одна. Вот и помалкивали, косясь на Митьку.

— Да они небось не понимают тебя, по-нашему говорить не могут, — предположил рыжий, уставившись на Павлика. — Морячок вон не понимает.

— Так он, может, не понимает. А капитан? — возразил пузач. — Господа, по-русски изрекать могете? Кто у вас за капитана? — осторожно спросил он.

Рыбаки снова переглянулись, каждый из них буквально сверлил глазами Митьку. Мол, не тяни, за англичан нас приняли, выручай! Митька внушительно кивнул, расправил плечи, сделал шаг вперед, к купцам. Боязно, конечно, но что поделать.

— Доброго дня, уважаемые! — изрек он.

Рыбак попытался исковеркать слова «по-немецки», чтобы хитро-заковыристо и не подкопаться. Тут стоило сделать поправочку, «по-немецки» слова звучали по разумению Митьки, который отродясь не слышал английского языка. Он только отдаленно припоминал, как говорят другие немцы из Ганзы, с которыми его отец в свое время имел торг.

— Доброго… — Пузач запнулся, скривил лицо так, будто бы у него началась изжога. Сей день можно было назвать как угодно, но добрым точно нельзя. Потому пузач поправился: — Здравствуйте, наверное, лучше так сказать.

— Здравствуйте, — послышались голоса других купцов.

— Язык русский знаю, говорить могу. Плохо, но, чтобы изъясняться, достаточно, — продолжил Митька уверенней, но по-прежнему стараясь говорить скомканно, чуть ли не по слогам, будто он подбирает слова. Получалось связно, но что с того? Может, он немец грамотный, не всем же бестолковыми быть.

Следом Митька протянул руку пузачу, сложившему ладони на своем внушительном пузе. Купец посмотрел на протянутую руку, перевел взгляд на трупы настоящих англичан и сглотнул слюну. Да так громко, что услышали всем присутствующие. Только затем он протянул свою руку в ответ. Было отчетливо заметно, как дрожат его конечности.

— Вы, любезный, капитаном, будете? — спросил купец, тряся Митьку за руку.

— Я… — Митька замялся, но лишь на мгновение. — Капитан я. Капитан этого корабля.

— Как зовут?

Купец все еще тряс руку рыбака, смотря прямо в глаза.

— Зовут… — Митька прищурился, демонстративно коснулся виска. — Как память отшибло, имени вспомнить своего не могу.

Купец наконец (а может быть, после признания в отсутствии памяти) отпустил руку рыбака и зацокал с сожалением. Такие вот цоканья были хорошо отработаны купцами, в совершенстве владевшими актерским мастерством на разный лад. От взгляда Митьки не ушло, как пузач, продолжая цокать, вытер ладонь о свой камзол.

— Что же… эм… что тут стряслось? Что случилось?

Пузач пытался подбирать слова так, чтобы звучало как можно проще, и «англичане» вразумили, чего от них хотят. Да и еще и жестикулировал.

Митька не отводил глаз, выдерживая прямой взгляд купца. Верят? Не верят? Попробуй понять.

— Расскажите нам, уважаемый капитан, — добавил рыжий купец. — Сгораем от любопытства.

Значит, верят? У Митьки как камень с сердца упал после этих слов. Во всяком случае, на душе стало стократ легче. Неужто поверили, что перед ними настоящие англичане? Да еще капитаном без колебаний называют, как до того представился? А с другой стороны, так почему бы и нет? Наряды какие? Английские! Где встретились? На корабле английском, под английским же флагом. И чего бы не поверить? С иностранными послами перечить будешь, проблем следом не оберешься. И не с кем-нибудь, а с самим Государем Иоанном Васильевичем. Возможно, потому Митька, как ему показалось, даже не видел ни толики сомнения на купеческих лицах. С одной стороны, повезло, значит, ой как повезло. С другой… Митька крепко задумался о происходящем. Как теперь из всей это истории выкарабкиваться? Возможно ли выйти сухим из воды? Англичанами назвались, сам Митька за капитана представился. Как тут отвертеться? Ответа у рыбака не нашлось. Но главное ведь, что голова на плечах, а там что-нибудь придумать можно, решение годное сыскать, которое бы всех устраивало. Тут как бывает — наглость города берет, вот и воспользуемся.

Разумеется, что остальные рыбаки, даже Павлик, активничавший на палубе, позасовывали языки в одно место, так глубоко, что захочешь — не достанешь. Предпринимать они ничего не собирались. Вся надежда на Митьку у рыбаков была. Мол, назвался капитаном иноземным — пусть и рассказывает, что приключилось на корабле. Откуда трупы взялись? Как корабли сюда занесло? Все пусть рассказывает. Митька прекрасно понимал, что купцы, в упор разглядывающие его, ожидают ответ, поэтому прокашлялся и заговорил:

— Выжили мы, чудом спаслись, — начал он уверенно, с еще большей тщательностью коверкая слова. — Бог уберег от беса.

— Беса? — Пузатый купец аж вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте, несмотря на весь свой лишний вес, и подавил в себе желание попятиться. — Что за беса такого, капитан?

Митька понял, что сболтнул лишнего. Остальные купцы зашептались, склонившись друг к другу, разве что прижиматься не начали. Чуть-чуть успокоившись, они снова перепугались. Что именно болтали, слышно не было, впрочем, оно было и не нужно, чтобы понять — перешептывались о бесовщине.

— Цыц, — шуганул пузач, успокаивая остальных. — Так, а случилось что? — Ему все же хотелось узнать, почему экипаж практически в полном составе оказался на том свете. Дело тут в бесовщине или другое что приключилось? — Расскажите, пожалуйста, капитан.

— Как что…

Митька выложил свою гипотезу о том, что угорели они, когда грелись. А угорели, потому что бес сонливость на них наслал и вовремя не проветрили. Рассказывал неспешно и так, чтобы рассказ выглядел максимально правдоподобно и не имел ничего общего с потусторонней силой. Собравшиеся внимательно слушали. По мере развития рассказа их лица то бледнели, то наливались румянцем, и так по кругу. Они охали, ахали, вздыхали и качали головами в такт повествованию.

— Худо вам, однако, пришлось, ой как худо, — резюмировал пузатый купец, когда повествование кончилось. — Вот так расскажешь кому, так не поверит, а мы собственными глазами видим. Надо ж такому случиться.

— Такое не развидишь, ей-богу, — вздохнул рыжий.

— Бог уберег, — повторил Митька, на этот раз благоразумно оставив в стороне часть про «беса». — Мы четверо из всех только и очухались, дверь открыли, отдышались. Только так и выжили. Правда, вот головы болят, память отшибло напрочь…

Последние слова Митька добавил чуть тише, опасливо.

Однако опасаться было нечего. Купцы с охотой приняли все за чистую монету и сопереживающе кивали, поглаживая бороды. От внимания не ушло, как пузач оглядел пол трюма, заваленный пустыми бутылками из-под вина.

— Выпивали, чтобы не замерзнуть, — последовало поспешное пояснение от рыбака.

— Та-а-ак, — протянул пузач. — А со вторым-то кораблем что?

— Эм… — замялся Митька, принявшись растирать виски.

То, что в губе Варзины стоял второй английский корабль, как-то совершенно вылетело из головы. Митька будто подзатыльник крепкий пропустил, настолько неожиданными оказались слова купца. И ведь действительно, второй корабль, в отличие от их шняки, никуда не делся, крепко на якоре стоял. Как отвечать, Митька попросту не знал, слишком была высока вероятность быть пойманным на вранье. И что, если на том корабле находились выжившие англичане? От этого предположения стало не по себе. Найдись хоть один единственный выживший, и тогда весь их обман тут же раскроется, а там…

Митька так и не успел ничего придумать в ответ, как один из купцов, из заднего ряда, прежде молчавший, внушительно кашлянул в кулак и сказал:

— Так наши ж уже сказали, что мертвые все на корабле том. Вы меня извините, капитан, что такие вести сообщаю.

Митька увидел, как блеснули яростью глаза у пузача, который буквально метнул молнии в говорившего, как бывает, когда смотрят на набедокурившего человека.

— С-с-пасибо за ответ, — процедил пузач раздраженно, но мигом успокоился и продолжил, уже обращаясь к Митьке: — Вам было об этом известно?

— Откуда? Только в себя пришли. — сказал Митька, у которого камень с сердца сорвался во второй раз.

— Хреново же обстоят у вас дела, господа.

Рыбак оставил эти слова без ответа. Хреново, кто же спорит?

— Что делать-то думаете? — продолжил пузач, выпячивая живот и складывая руки на груди, меняя «позицию».

— Как что, видано что — будем помощи искать. Царя об оной просить. Разве у нас есть другие варианты? — заявил Митька.

— Угу… Помощи просить, значит, — протянул купец себе под губу.

— Да, помощи, — подтвердил рыбак.

Митьке казалось, что это вполне логично. На что могли рассчитывать четверо выживших «англичан» из всего экипажа двух кораблей, забитых дорогущим товаром? Разве что на помощь со стороны, чтобы довести корабли до ближайшего порта, оттуда подать весть в Англию… Митька пресек мысли — так-то оно неважно на самом деле. Важно, что просьба о помощи выглядела вполне уместной и обоснованной. Только вывернуть бы все так, чтобы момент появился, когда рыбаки с кораблей свалить смогут, сверкая пятками.

— Вас за помощью идти попросим, а сами тут подождем, пока вы воротитесь, — уверенно заявил Митька. — Возьметесь? В долгу не останемся, разумеется, все ради дел государевых.

— Мы-то поможем. Надо за помощью слать, значит, надо. Тем паче государевы дела. О вас и кораблях ваших доложим куда надо, — живо согласился купец.

— Надо, — согласился Митька, видя с какой жадностью купец осматривает убранство корабля, а это он еще серебра не видел. — Мы только за, чтобы вы кого надо позвали и нам помогли.

— Позовем, капитан, позовем кого надо… — Купец задумался, почесал бороду, наконец вернул взгляд на Митьку. Глаза пузача блестели, как те самые серебряные монеты. — Капитан, а капитан, тут дело какое — торг у нас с местными рыбачками назначен. Не пропускать же. И нам прибыль, и рыбачкам. Не соизволишь разрешить нам остаться на корабле до поры, доколе торг не проведем?

Митька после этих слов побледнел. Боковым зрением увидел, как задрожали остальные рыбаки. Оставлять купцов на корабле было сродни тому, чтобы положить по своей воле голову на плаху. План дождаться ухода купчиков с корабля в таком случае трещал по швам. Как тут свалишь, если купцы сидят у тебя под боком. Митька покачал головой тут же, выражая несогласие.

— Любезный, торг торгом, а за помощью кто пойдет? — попытался залезть в лазейку Митька. — У нас… хм… дело государственной важности, на всякий случай я тебе об этом напоминаю. Оно не требует промедлений. За помощью следует посылать немедленно.

— Как ты по-русски бойко складываешь, капитан, — хмыкнул купец.

Митька промолчал. А что ему было возразить?

Купец же тем временем продолжил.

— Мы, значит, рыбачков дождемся сегодня-завтра. И тебе прок — с трупами справиться поможем, не оставлять же так?

Митька кивнул, понимая, что купцам отнюдь не до рыбаков. И просто так от них не отвертеться. И, если они и думали о торге с рыбаками, то в самую последнюю очередь. Еще бы, глаза купцов так и бегали по каюте «Доброй Надежды». Торговые люди быстро смекнули, что на корабле есть чем поживиться. Как давеча рыбаков, купцов до глубины души поразило убранство корабля. И всему этому купцы знали применение. Дай волю, и весь товар английский мигом превратится в звонкую монету, оседающую по «мошнам».

Купец велел своим людишкам убрать трупы. После короткого совещания решили, что на берег везти тела смысла нет — не похоронишь. Земля после холодов толком не отмерзла. Да и кто будет столько могил копать в отсутствии сподручного инструмента? Потому пузач, наконец представившийся Иваном, предложил англичан в море схоронить. Митька только пожал плечами — так, значит так. Потаскав тела на палубу, к их ногам привязали тяжелые ядра и побросали за борт. Что еще с ними делать? Вдобавок к уже найденным трупам холопы обнаружили несколько тел в каютах.

Рыбаки, которые по-прежнему не находили себе места, наблюдая за всем происходящим со стороны. Прикрываясь своей неграмотностью, они молчали. На любые вопросы отвечали сдавленными улыбками, не забывая кивать, что купцов очень забавляло. Впрочем, тем самым они быстро дали понять, что все вопросы следует задавать «русскоговорящему» капитану Митьке. Он как бы старший — с него и спрос. Митька не отказывался, сам назвался. Да и куда меньше вероятность ошибиться, когда говорит, точнее врет, один.

В момент, когда люди пузача уже вовсю таскали тела настоящих англичан на палубу, купцы решили осмотреться как следует. Особо купчиков впечатлил клад серебряных монет. Но разрешение на это испросили у Митьки.

— Мы посмотрим? — спросил пузач.

— Смотрите, — вяло согласился Митька, который мыслями был не здесь — думал, как свалить с корабля. Купцы-то уходить не собирались, им здесь как медом намазано.

Пузач долго вертел серебряные монеты в руках, рассматривая. Потом купцы разбрелись по трюму. Заглядывали в каюты, в сундуки, принюхивались к бочкам. У Митьки больше ничего не спрашивали. Судя по всему, увиденного им хватало вполне. Как вполне хватало и собственной оценки товара.

Наконец пузач первым завершил обход и направился к Митьке, привычно поглаживая бороду. Остановился напротив, склонил чуть голову набок, взглянул в глаза.

— Хороший у тебя товар, — изрек он.

— Плохой не возим.

— И куда везти собрался? Иль секрет?

— Секрет не секрет, а товар к Царю везем! — как на духу выпалил Митька, постаравшись так, чтобы слова прозвучали максимально внушительно.

— Угу… Слухай, немец, я тут походил, посмотрел, и есть у меня к тебе предложение одно.

Пузач Иван хищно улыбнулся.

Глава 8

Иван предложил Митьке чуть посторониться от остальных. Вроде как и разговор на корабле подслушать некому, но всяко лучше поостеречься. Выглядел купец крайне заинтересованным, прямо-таки загорелся. Ни следа не осталось от суеверного пузача с трясущимися руками. Для внушительности Иван даже поддержал Митьку за локоть, будто бы боясь, что тот денется куда.

— Поговорим, — повторил он.

— Выкладывай, любезный, коли на разговор позвал, — согласился Митька.

На секунду задумался, что сказал слишком уж витиевато для «англичанина», но исправлять было поздно.

— Слухай, — подбоченился купец, лицо которого сияло, на щеках горел румянец. — Тут дело такое, торг с рыбачками местными у нас был назначен на вчера, а мы, так уж получилось, припоздали маленько. Может, рыбачки прождали чутка, как с промысла воротились, да ушли. Рыбка-то у них быстро портится, и товар ходовой.

Настал черед Митьки послушно «угукать». Пузач врал. Какое там вчера, какое там припоздали маленько? Это купчики-то припоздали? Явились ни свет, ни заря, с утра самого, хотя обговаривали встречу на полдень. И рыбаки, разумеется, никуда не уходили, по понятным причинам, о которых Ивану неведомо. Но в глазах купца-то рыбаки пока не пришли. Куда ж они денутся с полными бочками рыбы, придут как миленькие. Нет, дело было здесь в другом — понять бы, куда клонит Иван.

— И вроде делать нам тут больше нечего, понимаешь, немец? — пожал плечами купец все с тем же задумчивым выражением лица.

— Допустим, — согласился Митька, постаравшись произнести это слово как можно более прохладным тоном.

Купец вдруг положил руку на плечо Митьке. Вторая его рука как бы невзначай легла на пояс, где висел кинжал.

— Может, мы сами вас куда надо сопроводим, без шума лишнего?

Митька покосился на рукоять кинжала. Внешне пузач не производил впечатления человека, умелого с оружием обращаться, но проверять не хотелось. Тем более, когда у купца достаточно людей, вполне владеющих оружием.

— Что скажешь? — Рука Ивана крепко сжала плечо рыбака. — Доставим в целости и сохранности, пылинки будем сдувать. Вы и так чудом не на дне Варзины, не рядом с другими братьями… Так что предложение самое то.

Намек был отнюдь не двусмысленным, Митька это понял сразу. Что стоило пузачу грохнуть «выживших» да утопить в реке с другими телами. И взятки гладки, и распоряжайся английским товаром как заблагорассудится. Купцы не рыбачки, которые не знают, куда товар продать. Эти бородачи английскому товару найдут применение в два счета.

Правда, тогда у купчиков не останется свидетелей, что это не они англичан перебили. Неплохой козырь, пожелай конкуренты Ивана потопить. Однако проверять на себе эти измышления Митьке не улыбалось.

— А может, рыбачки ваши еще придут? Может, вы раньше времени от торга отказываетесь?

— Не придут, — отрезал Иван, медленно качая головой.

Митька улыбнулся кончиками губ. Вот так бы и кинул Иван их артель, не произойди всего этого недоразумения.

— В общем, достопочтенный, рыбаки не рыбаки, придут не придут. Все это дело десятое. Я же вот что у тебя хочу испросить. Хм… Мы тут, значит, возвращаемся в Новгород торг вести, и я подумал, отчего бы нам не сопроводить достопочтенных англичан в город? Не помочь торг наладить? А? Что скажешь, капитан?

— Что сказать? Мне такие вопросы не с руки одному решать, на то команда есть. Давай мы малость посовещаемся, и я тогда уже сообщу.

Купец изумился, но ничего не сказал. На купцов эти морячки не похожи, чтобы с ними совет брать. Ладно, если ему так спокойнее — пусть совещаются, от Ивана точно не убудет. Кажется, капитан этот наживку заглотил, остается выждать, а потом подсечь.

***

Митька вернулся к своим рыбакам, вслух выдал какие-то неразборчивые слова — как бы по-английски. Разумеется, никто ничего не понял, потому что сами по себе эти слова ничего не значили, Митька попросту гугукал то, что пришло в голову. Благо купцы ничего не заподозрили. Однако, чтобы рыбачки поняли, чего Митька хочет, он с выражением кивнул на выход, чтобы Олешка и близнецы шли за ним.

Они вышли на палубу, которую, к удивлению, Митьки уже вовсю драили люди купца Ивана. Похоже, пузач настолько хотел выслужиться и понравиться «англичанам», что решил отмыть птичий помет и привести корабль в надлежащий вид. В трюме Митька оставаться не хотел. Еще не хватало, чтобы купчики, рыскающие по здешним закуткам, услышали русскую речь из уст Олешки и близнецов, прикинувшихся «ни в зуб ногой». Оказавшись на палубе, рыбаки прошли на корму, минуя купеческих людей, ползающих на четвереньках и с тряпками.

Все рыбаки были не на шутку напуганы и едва понимали, что происходит. По их затравленным взглядам Митька видел, что держатся они из последних сил. У Стеньки вон глаз дергается, Павлик губу кусает, прям зажевывает, разве что Олешка сдерживается, только вздыхает тяжело. Да что кривить душой, сам Митька едва понимал, куда вляпался и как теперь разгребаться, лопатой разве что. Он огляделся, удостоверившись, что на корме они остались одни. Но не успел ничего сказать, как рыбаки загалдели наперебой, шепотом разумеется.

— Митька, теперь-то точно ходить нам без головы, — зацокал Стенька, белый как снег, не помогал рыбацкий загар.

— Под что ты нас подвел! — вторил ему Павлик, под губой которого виднелись кровоподтеки — следы укусов.

— Вам лучше, чтобы нас того? — Митька демонстративно провел большим пальцем по горлу, имитируя движение ножа. — Чтобы нас прямо на корабле похватали? Так это запросто! Носы не вешаем!

— Так вот именно, что похватали бы, да и все! — зашипел Павлик. — Мы бы хоть объясниться смогли, отбрехаться. Теперь что?

— Теперь точно под плаху, — поспешил согласиться Стенька.

— Никто бы слушать не стал, объяснились бы вы. Ишь чего удумали, — возразил Митька.

Молчал только Олешка, оставаясь в стороне от вспыхнувшего галдежа. Вернее, старый рыбак скрестил руки на груди и строго обвел взглядом спорящих рыбаков. Взглядом, от которого стало не по себе, — лютое выражение лица было у рыбака, ой как лютое.

— Да замолчите вы наконец, — перебил Олешка близнецов, вот-вот готовых перейти на повышенные тона. — Замолчите вы или нет? Услышат же…

Он дождался, пока все замолкнут, и продолжил на удивление ровным и спокойным голосом:

— Вы всерьез не понимаете, что, если бы не Митька, давно кирдык бы нам всем настал? А он хоть способ выдумал, извернулся. Давайте лучше узнаем, о чем он с тем купчиком разговаривал!

Похоже, что старый рыбак единственный мыслил трезво и хоть как-то держал себя в руках. Что толку причитать? Коли они попадутся, скупщики ни с кем не станут возиться — зарежут, и делов.

Олешка повернулся к Митьке.

— Расскажи, о чем толковали, — попросил он.

— Расскажу, отчего бы не рассказать, — согласился Митька. — Короче, братцы, положение у нас сложилось незавидное.

— Да знаем…

Павлик решил было не оставаться в стороне, но запнулся, прикрывая ладонью рот. Перебивать он не хотел, но внутри все кипело.

— Так вот, — продолжил Митька, — купцы новгородские нас за немцев из Англии приняли и как с немцами теперь с нами толкуют, всё про товар спрашивают.

Стенька на этот раз ограничился несколькими внушительными кивками, в унисон с Павликом. Мол, говорили же, беда, но вслух ни один из них ничего не сказал. Сказал Олешка.

— Ты за капитана перед Иваном купцом назвался, может, потому и толкуют, потому спрашивают о товаре? Может, оно не надо было тебе немецким капитаном выступать? — говорил старый рыбак без всякого укора.

Неожиданно за Митьку ответил Павлик, видимо, слышавший разговор рыбака с Иваном. К тому же Павлик чувствовал свою вину за то, что купцы оказались на корабле, и ждал возможности ввернуть пару слов, чтобы не быть очень виноватым.

— Не-е-е, — протянул он. — Капитаном, так Митька наш правильно показался. Я собственными ушами слышал, как пузач этот, купец Иван, так и дал понять, будто если на торг с ними не пойдем, так рядом с другими немцами окажемся.

— С какими такими другими окажемся? — сузил глаза до состояния двух едва различимых щелочек Олешка.

— Да такими, что на дне Варзины лежат, с ядрами, к ногам привязанными. Или ты запамятовал, старый?

Все еще щурясь, Олешка перевел взгляд на Митьку.

— Даже так?

— Так и есть, — как можно спокойней подтвердил тот.

— Плохо дело, — совсем уж не своим голосом заявил Стенька.

— Так я по этой части вас на разговор и собрал, — резюмировал Митька. — Все жду, когда галдеть, как бабы базарные, перестанете.

Постояли, помолчали, каждый обдумывал сказанное, осознавал.

— И что же теперь, на торг с купцами новгородскими идти? — спросил Олешка.

— Идти, я не вижу другого выхода, а там будем искать возможность увильнуть.

Судя по выражению лиц рыбаков, эти слова не пришлись по нраву никому. Понурые стояли абсолютно все. Оно и понятно, выглядела затея полным безумием. О каком торге речь, если рыбаки толком не знали об английском товаре? Ни в каком количестве везут, ни куда… Да и артель Митьки занималась рыбным промыслом и никогда не имела отношения к торговле. Если не считать торговлей сбыт улова скупщикам. Конечно, у Митьки было более или менее связное представление о купеческом ремесле, но и этими знаниями нельзя было воспользоваться из-за языкового барьера. Вот так попали! Ни отказаться, ни что-либо переиграть.

Олешка решил проговорить вслух сомнения, что буквально витали в воздухе и у каждого в мыслях:

— Раскусят нас в Новгороде, как пить дать. Раскусят в два счета. Если Иван с немцами доселе не толковал, то в Новгороде волки матерые, что и собак на торговле съели немало, и их хозяев. Глянут только на нас, сразу поймут, что никакие мы не «англичане», только придуриваемся. Тут даже ртов открывать не потребуется.

— Поймут или нет, но выхода другого у нас все равно не предвидится, — заверил Митька. — Кто бы из нас что ни говорил.

Спорить не стали, правота Митьки была очевидна. Рыбаки осунулись, их плечи опустились, лица стянулись. Радоваться было явно нечему. Какое-никакое, но решение принято. Так бывает, что не устраивает оно никого.

— Братцы, я тут вот что подумал… — вдруг сказал Стенька, шмыгая носом. — А если взять да перебить купчиков новгородских на месте? Видели, сколько у немцев тут оружия?

— Ты хоть тем оружием махать могешь? — отмахнулся Олешка.

— Ничего не выйдет, слишком рискованно. У купцов свое оружие есть. Люди ихние вооружены до зубов.

— Так, может, по одному их вырежем? Ну не могу я махать, не обучен, так что ж, так сдаваться? Давайте сначала купчиков в каюте того, потом наемников на палубе. Ежели разом навалимся, неожиданно, глядишь — и разберемся.

Звучало заманчиво, но Митька отклонил предложение. Даже если они втихую с англичан оружие поснимают и с купцами в трюме сдюжат, то на палубе наемничков уже не побьют. Те жилистые, подтянутые, к оружию приученные и отпор дадут. Не стоит ввязываться, не выход это.

— Ладно, если купцов мы бить не будем, что делать тогда? — расстроился Стенька, до которого дошло, что его предложение, высказанное сгоряча и впопыхах, на самом деле никуда не годится.

— Да ничего. Не отвертеться нам. Взгляните, как у люда торгового глаза в предвкушении навара горят, — описал ситуацию Олешка.

— Как ничего? Олешка, Стенька, Павлик, согласимся на предложение купцов. Станем сами купцами, только немецкими. А там, гляди, подвернется шанс увильнуть, да еще и с головой на плечах.

Все дружно закивали, соглашаясь со словами Митьки.

***

Одновременно с тем разговор шел у новгородских купцов. Они собрались в каюте, дождались, пока «англичане» удалятся, и перешептывались, оглядываясь при каждом шорохе.

— Удачно мы, однако, заплыли, други… — шептал тот самый рыжий купец, запримеченный Митькой как правая рука Ивана. — Вот бы торг учинить, а? Видели, сколько добра тут у них? Ух… аж дрожь пробирает, как представлю.

— Вот бы, — соглашался купец с волнистыми черными волосами и пронзительными зелеными глазами, ранее помалкивавший.

Он довольно гладил свой внушительный живот.

— А сколько с этого торга будет… — продолжил рыжий.

— Торг торгом, — подключился к разговору пузач Иван. — Всяко успеется. Нам думать надо, как Царя-батюшку нашего известить Иоанна Васильевича, в Москву людишек послать. Там и торг совсем другой будет.

— Известим, обязательно известим, пошлем людишек, — закивал рыжий. — Надо ведь помочь несчастным… хм… купцам из Англии.

— Кто, кроме нас-то?

— Надо…

Купцы, если на них взглянуть со стороны, выглядели сейчас довольными, как будто только что заключили самую крупную сделку в своей жизни. И такую сделку они действительно могли заключить, если торг с англичанами, так удачно подвернувшимися им, удастся провести. Судя по выражению лиц, в успехе предприятия они ничуть не сомневались, стояли, покрытые румянцем, наглаживая животы и бороды…

Глава 9

Решение на совете, который собрал Митька, было принято. Рыбаки изъявили свою волю, решив отыграть роль «англичан» до конца. Теперь решение это следовало донести до русских купцов. Чего, казалось бы, проще? Но рыбакам совсем не хотелось возвращаться в каюту, поэтому к купцам для разговора дружно сопроводили Митьку. Мол, ты кашу заварил, ты и расхлебывай. Про «заварил» можно было, конечно, поспорить, но он не стал. Набрался духа и двинулся оповещать купцов о решении.

В каюте было подозрительно тихо, не было слышно купеческих голосов. Митька предположил, что купцы никак не налюбуются на английский товар и продолжают рыскать в трюме, ничем не гнушаясь и пользуясь отсутствием «англичан» в каютах. Однако стоило подойти ближе, как изнутри послышались тихие, приглушенные голоса. Разговаривали шепотом, на беглом русском. Видимо, в том разумении, что «англичане» не возьмут в толк, о чем идет разговор, даже если мимоходом подслушают. Митька хмыкнул — стояли купцы в круг, разве что руки друг другу на плечи не положили. Видно, что на английский товар они не просто налюбовались, а в своих грезах уже все продали и поделили. Мало того, наверняка схемы выдумали какие-то. Куда вырученные средства потратить, куда вложить.

Впрочем, как бы ни шептались купчики, но нет-нет, а голос повышали. Да и Митька слухом обладал отменным, поэтому слышал все сказанное, пусть и не с начала. Сейчас вот купцы смеялись, особенно усердствовал тот самый пузач Иван, знать бы с чего. Что такого смешного сказано было?

Купец хотел сказать что-то еще, но в этот момент рыжий заприметил Митьку в дверях. Он внушительно кашлянул, кивком указывая Ивану на то, чтобы тот обернулся. Пузач замолчал, обернулся, увидел Митьку в дверном проеме.

— Капитан!

— Угу…

— Не думали, что ты так скоро.

Купец расплылся в дружелюбной улыбке.

Митька ответил тем же, хотя пришлось немало постараться, чтобы улыбка это не выглядела фальшивой и не выдала беспокойство. Беспокоиться, право, было, о чем — хотелось до конца дослушать прерванный разговор. А что пузач Иван не договорил, у Митьки сомнений не было. Однако, ясное дело, разговаривать при нем никто не будет.

— Так думать особо не о чем, вот и разговор складный получился, — ответил Митька.

— Складный, говорите? И что же надумали? — спросил рыжий.

— Что решили? — не выдержал Иван, повторил вопрос.

— Переговорили. Я предложение ваше передал. Все с ним согласные. Торг с вами, купчики, вести будем. Решили единогласно, — ответил Митька, стараясь говорить так, чтобы его слова звучали непринужденно.

— Любо, — внушительно кивнул Иван.

— Детали бы выслушать вашего предложения, — ввернул Митька.

— Это запросто, детали мы обговорим.

— А почему так решили, любезные? — встрял рыжий. — Почему с нами торговать, а не…

Рыжий купец не успел договорить, как ему в бок впечатался незаметный, но от этого не менее чувствительный удар от пузача Ивана.

— Ой…

Не договорив, рыжий запнулся и замолчал. Внушение оказалось более чем действенным.

Митька встретился с глазами с Иваном, который в очередной раз расплылся в обезоруживающей улыбке. Покосился на рыжего, потирающего бок. Наверное, на вопрос все же стоило ответить. Пусть пузач и дал четко понять, что ответа не ждет, но недомолвок быть не должно. По крайней мере, настолько, насколько это представлялось возможным сейчас.

— Я отвечу, — мягко сказал Митька. — Мы в Русь приехали не с пустыми руками, а с товаром. Делом заниматься. Торг вести из Англии. Вы же люди деловые, оно сразу видно. Из тех, что торг наш на Руси наладить помогут, организовать.

Иван явно удовлетворился ответом, что отчетливо читалось по его самодовольной роже. Митька не стал развивать тему, поэтому тут же переключил ее:

— Что там по торгу-то? Расскажете?

— Расскажем, уважаемый капитан, — живо согласился пузач и указал на стол, на которым совсем недавно «сидел» труп одного из членов экипажа. — Присядем? Как ведь на Руси у нас говорят — в ногах правды нет. Присядем и потолкуем как следует.

Он указал на скамью вполне хозяйским жестом, как будто это он, Иван, был капитаном «Доброй Надежды». Не то чтобы Митьку это зацепило, ведь англичанином он на самом деле не был. Но вот Иван вроде как за такового Митьку принимал, поэтому следовало насторожиться — так себе «гостеприимство». Разумеется, от предложения присесть Митька не отказался. Сел, положил руки на стол, дождался, пока Иван сядет напротив. Остальные купцы остались стоять, включая проныру рыжего.

С минуту сидели молча, смотря на друг друга, будто не зная, с чего начать. Митька не торопился, ждал, когда Иван выскажет свое предложение.

— Чего твои люди в каюту-то не воротились? — наконец спросил пузач, подбираясь издалека.

— Чего-то худо им, решили свежим воздухом подышать. — Митька соврал, но соврал лишь отчасти. Рыбакам действительно было дурно, но скорее от всей ситуации, чем от удушливости в каюте. К этому моменту помещение вполне проветрилось. — Ну так моего слова хватит, поэтому слушаю, давай к делу ближе. Повторю, я человек новый на Руси и помощью в торговых делах не погнушаюсь. Со своей стороны отблагодарю.

Митька, конечно, помнил, как делались торговые дела при отце в Пскове, и мотал на ус. Сейчас знания от былых лет никуда не ушли. Однако за то время, что отец Митьки был не у дел, многое могло измениться. Да и знания его были каплей в море, тут тоже не стоило кривить душой. Все, чем они могли сейчас помочь, — не потеряться и не растеряться в потоке новой информации, которая могла свалиться на него в этот день. Он уселся поудобней, поставил локти на стол и приготовился слушать пузача.

— Да, к делу, — спохватился купец, в свою очередь усаживаясь поудобнее. — Правда, сейчас говорить-то особо не о чем, капитан. Я человек из общины купеческой, от нашей Ивановской, в Новгороде торг веду и в рядах ее состою не первый год. Хотя, что я вам говорю, у вас ведь оно в Англии наверняка так же?

— Так, так.

Митька понятия не имел, как все устроено в Англии, но не заострять же на этом внимание, проще согласиться. Хочет Иван общины английские — будут.

— Так вот, действуя от лица общины, ее интересы представляя, я предлагаю всем нам немедленно выехать в Новгород, а там и решим.

— Так, — протянул Митька, делая вид, что взвешивает слова Ивана.

— Вы ж, капитан, понимаете, мы там в Новгороде с нужными людьми повидаемся. Пир устроим, о делах поговорим и о торге договоримся, — спокойно выдал весь расклад купец.

— Ой ли? — Митька приподнял бровь. — А если эти нужные люди дел не захотят со мной иметь? Зря, что ли, поедем в ваш Новгород?

Иван от этого вопроса аж подобрался, пытаясь понять, где сболтнул что-то не то. На самом деле вопрос был больно неудобный, с какой стороны ни глянь.

— Ну так вопрос точно ставить не следует, — фальшиво хохотнул он. — Захотят. Кто ж в своем уме-разуме от торга с купчиком немецким откажется? Мало что благословенного Царем вашим. Тут, капитан, беспокоиться не о чем, гарантирую, слово купеческое даю.

— Мало ли, — пожал плечами Митька. — Оно ведь по-разному бывает. Я больше на бережке привык договариваться.

— Бывает, но потому говорю, капитан… — Иван чуть подался вперед, переходя на шепот. — Ладно бы дело не государственное…

— Государственное, как есть, правильно подмечаешь, Иван, — согласился Митька и уверенно, чтобы у купца не возникло сомнений, добавил: — Самому Иоанну Васильевичу везем товар ко двору.

Ивану явно по душе пришлось данное заверение. Он положил руки на столешницу, провел туда-сюда ладонями, будто вытирая пыль, а на самом деле собираясь духом. Вновь взглянул на Митьку.

— Грамотка, где оная? — изрек он. — Та самая, что для Иоанна Васильевича уготована?

Митька не сдержался — поперхнулся да кашлянул в кулак, настолько неожиданными пришлись слова купца. Грамота… а вот грамотки оной у него и не было. Разумеется, что посольство из Англии, тем более при поддержке монаршеской особы, не могло явиться ко двору русского Царя без должного документа. Следовало срочно выходить из положения. Митька насупился, подался вперед, приподнимаясь над столом, и строго посмотрел на купца.

— Ты уж извини, любезный, не твое это дело, грамоткой оной интересоваться, — сказал он.

Купец выдержал, взгляда не отвел.

— Точно… — протянул он. — Не мое. Не моего ума дело, знаете, как у нас на Руси говорится. По грамотке вы, небось, в Новгороде обсудите?

— Разберемся, — не смягчая тон, ответил Митька, но расслабился, уселся обратно на скамью, показывая, что остался удовлетворенным ответом. — Как до Новгорода доберемся, там и видно будет.

— Мое дело маленькое, — продолжил Иван. — Вас сопроводить, так сказать, доставить в целостности и сохранности.

— Доставите?

— Это мы можем.

— Вот и сговорились.

Купец смотрел на Митьку, улыбаясь своей довольной ушлой рожей. Крепко ухватился, бесеныш. Согласится на все что угодно. Так сладко талдычит про «маленькое дело», что и поверишь. Если пузач сунулся в Поморскую землю, так это еще не значит, что денег у него нет. На рыбе деньжищи подымают будь здоров. Накручивают в разы.

— Э-э… Достопочтенный капитан имя свое не вспомнил? — спросил Иван.

— Да как-то, знаете, не до того было, все думал о товаре да о Царе Иоанне Васильевиче, — витиевато ответил Митька. Хотя внутри весь замер в ожидании. Ведь, купчики те же могут его попросить у своих людей. Они-то точно помнят, как зовут их капитана. Однако их это мало волновало…

— Ну тогда по рукам… хм… капитан?

— По рукам, купец, — согласился рыбак.

Митька протянул Ивану руку, и они обменялись рукопожатием. У пузача, несмотря на его внушительный живот, была крепкая хватка. И рука оказалась мозолистая, как у трудяги, что всю жизнь в поле пашет. Слегка не соответствовала дорогому наряду, но отчего-то располагала, будто показывала, что пузачу можно доверять. Будто он заработал свои рубли вот этими самыми руками. Мало походило на правду… Однако сейчас Иван производил впечатление человека, который держит данное слово: сказал, что сопроводит до Новгорода в целости и сохранности, так тому и быть. Хотелось в это верить, и все тут.

Про грамотку, о которой пошел разговор, Митька старался не думать. То, что документ хранился на одном из кораблей, — не было сомнений. Как не сомневался рыбак в том, что грамотку вез настоящий английский капитан. Найдешь капитана — получишь грамоту. Вот только толку его искать сейчас, когда тела англичан выбросили за борт… А значит, выбросили за борт и саму грамотку, коли она при капитане была. Митька отогнал от себя эти мысли. Конечно, грамотка сия понадобится. Не сейчас, так позже, в том же Новгороде, сомнений нет. Но мало, что ли, проблем прежде предстоит решить, чтобы вот так ставить этот вопрос во главу угла? А в Новгороде и разберемся, что с грамоткой делать, глядишь, получится отбрехаться. Потерял, забыл, память ведь оно того — отшибло.

Между тем купец окончательно поднялся из-за стола. Несколько раз пожал плечами, как бы виновато, как будто не находя себе места. Явно нервничал. Но оно и понятно — одно дело, когда ты в голове задумал, а другое — когда задуманное пора взаправду реализовывать. Вот и разнервничался купчик слегка. Иван продолжал мяться, и Митьке показалось, что он ждет каких-то распоряжений с «английской» стороны.

— Капитан, а капитан, что делать-то прикажешь? — подтвердил догадку Митьки купец.

— Что положено, все делайте, — ответил рыбак, лихо перекладывая всю ответственность на купцов.

— Тогда давай товар грузить сколько есть. — Купец огляделся задумчиво. — Сколько увезем — с собой заберем, а остальное тут пока оставим.

— Ну так давай, — согласился Митька. — Грузи. Или моя помочь надобна?

— Сами управимся!

Купец просиял, как новенькая монета.

Не прошло и минуты, как в каюте закипела работа. Купец взмахнул рукой, начал отдавать команды зычным голосом, привычным к распоряжениям. В каюту сбежались люди с палубы, принялись выносить товар, сгружать на ладью купцов. Выносили абсолютно все, без разбора.

Митька обратил внимание, что на палубе к моменту разгрузки кают уже лежала внушительная куча товара. Видимо, снесли из трюма. Там, без сомнения, люди купцов проверили каждый закуток и отобрали лучшее из того, что встретилось. Куча на палубе теперь только росла.

Работали лихо, вся разгрузка-погрузка заняла остаток дня. Надо сказать, что справились купцы довольно быстро. А ведь подчас торговые корабли днями, если не неделями стояли в портах, ожидая, когда закончится разгрузка. Благо английские товары были упакованы в сундуки, тюки и бочки, что облегчало процесс. За это время англичанам предложили собраться и приготовиться к долгому пути. Митька наблюдал за всем происходящим с тоской. Товар грузили с помощью канатов, переброшенных через рей, грузили долго и муторно.

Когда же дело подошло к концу, на «Добрую Надежду» и второе английское судно взобрались наемники из людей новгородских купцов. Иван вменил им в обязанность охранять товар, оставшийся на корабле.

Разумеется, пожитков особых у Митьки и рыбаков не было — разве что близнецы захватили с собой пару бутылок хмельного из запасов англичан. Так налегке они и отправились в Новгород, ряженные в немецкие наряды и шубы из пушнины. Купцы были довольны достигнутыми с «англичанами» договоренностями. А Митька с рыбаками — тем, что им удалось покинуть корабль. В голове Митьки все чаще бродили шальные мысли. А что, если… Мало-помалу Митька перестал отгонять их в сторону, как заведомый бред.

Глава 10

Дорога в Новгород оказалась не из простых и надолго запомнилась рыбакам. Прежде всего потому, что это были на удивление изматывающие дни пути. Рыбакам пришлось не раз помогать купцам. Людей на ладье не хватало — большая часть наемников остались охранять английские корабли.

Почти все время путешествия до села Сороки, докуда шли на ладье, лил дождь, подчас ливень стоял стеной. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы вычерпать воду — ее было столько, что ладью попросту заливало.

В Сороке они оставили ладью и пересели на артельные большие лодки, арендовав те у местных молодцев. Перегружали товар долго, поэтому в Сороке пришлось задержаться на пару дней. Пока грузились, пока переводили дух, потом и в путь отправились. В Сороке Иван нанял новых людей в команду, решив проблему нехватки экипажа. Чтобы идти на лодках, требовался больший экипаж, к тому же троих оставили стеречь ладью.

Иван был настроен решительно, желая оказаться в Новгороде как можно скорее. Для того не жалел ни денег, ни сил, ни здоровья. Куда он спешил, Митька уразуметь не мог. И на вопросы рыбаков, ему адресованные, только пожимал плечами. Вроде ни от кого не убегают, никого не преследуют, поэтому днем позже, днем раньше — какая разница? На первый взгляд — никакой совершенно. Но для Ивана и купцов разница, похоже, присутствовала. В Новгород они хотели попасть как можно скорее и не задумывались о цене, которую ради этого придется заплатить. Впрочем, и Митька, и другие рыбаки только радовались — никто не хотел тащиться лишний день.

В дороге каждый был при деле, каждому находилось чем заняться сначала в море, а потом и на реке. Рыбаки, как люди привычные к волнам и воде, держались здорово, но даже их долгая дорога начала выматывать. Иван скрипел зубами, но делал короткие перерывы лишь на передых и сон. Остальные тоже не сдавались, вывозили на жилах.

Митька, как уже было отмечено, человек гораздо более привычный к делам на корабле, невольно проникся уважением к Ивану, показывавшему чудеса стойкости. Он даже пару раз ловил себя на мысли, что совершенно иначе представлял себе купеческую жизнь. По его прежнему разумению, в ней были деньги и пиры, в конце концов, умение дороже продать товар, но никак не труд. Теперь же Митька был вынужден признать, что, живя с отцом, он видел только одну сторону купеческой жизни и не заглядывал за перегородку. А там, на другой стороне, купеческая доля была тяжелой и опасной, что невольно внушало уважение.

Ясное дело, что в условиях, в которых пребывали рыбаки, речи о побеге не шло. Ну какой побег, когда вокруг тебя сначала море, а затем река? Вода холодная. Конечно, купцы то и дело останавливались на берегу, где экипаж ночевал и кашеварил, потому что лодки были битком забиты товаром. Но в глушь то не сбежишь. А на много верст вокруг встречались одни форпосты, на которых купцы держали провиант да скупали «дары промысла» у местных дикарей. На них соваться тоже не было резона. Да и куда потом? Домой не вариант. Только на Русь, и там пристраиваться разбойниками. Так что, хоть мысли о побеге и проскальзывали, от них быстро избавлялись, как от чего-то несуразного и неприемлемого.

Но после переправы изменились и настроения рыбаков. Они всё больше вживались в облик англичан, посланных на Русь самим престолом. Вели себя рыбаки с каждым днем всё увереннее. В их головы всё отчетливее приходило осознание, что торг с новгородцами возможен. И это им, а не каким-нибудь абстрактным англичанам собираются заплатить за товар. А вырученные деньги могли раз и навсегда изменить жизнь каждого рыбака. Такое понимание меняло многое, причем меняло разом.

Не обходилось в пути и без разговоров с купчиками, которые что ни день, так донимали Митьку всякого рода допросами и расспросами. Больше всего усердствовал в этом рыжий купец, которого, как выяснилось, звали Ильей. За время путешествия рыжий осыпал Митьку вопросами и не мытьем, так катаньем желал получить вожделенные ответы. Митька разговаривал охотно, охотно и отвечал. Но однажды привычный разговор свернул в непредсказуемое русло.

— Ты вот говоришь, капитан, что из Англии вы, мол. Так? — спросил рыжий, подсаживаясь к Митьке.

— Так. Откуда ж еще?

— Из Англии оно-то понятно, — вполне дружелюбно отмахнулся купец. — Но Англия твоя, небось, ого-го какая большая?

— Допустим, отчего ей большой не быть, страна целая.

— Так, а вы откуда пришли? — подытожил вопросом свои рассуждения Илья. — Как место то называется в Англии?

— Столичные мы, сколько раз могу повторять, может, запомнишь ли наконец? — вздохнул Митька.

— Лондон? Столица ваша? — с прежним напором продолжал рыжий, явно показывая осведомленность в теме, и следом разразился вопросами, как из рога изобилия. — Так ведь? И какая община купеческая вас послала? Какие задачи поставила?

— Зачем тебе это знать, купец? — спросил Митька. — Оно тебя касается разве?

— Как зачем, так ведь нам с тобой в Новгороде переговоры вести. Вот для переговоров и спрашиваю, знать полагается. Как представлять? Вот оно и того…

— И проведу, но ведь переговоры всяко не с тобой? Кому надо, тому и представлюсь.

— Не со мной, но…

Рыжий Илья хотел добавить еще что-то, но Митька строго зыркнул на него, дабы отбить всякий интерес.

— Ты бы, любезный, не в свое дело не лез.

— Не лезу я, чего не хватало, но помочь хочу, — ответил ничуть не сбитый с толку купец. — Оттого и спрашиваю, ты не подумай чего дурного, капитан.

— Не подумаю, разумеется, мы с Иваном руки пожали. Что и зачем — расскажу по приезде в Новгород, лады?

— Лады…

По выражению лица рыжего было видно, что ответ его отнюдь не удовлетворил, но поделать с этим он ничего не мог.

Митька только улыбался во весь рот. Может быть, знай он больше, то и рассказал бы, чего из этого секрет таить? Но зачем придумывать на ходу? На лжи, в отличие от правды, очень просто попасться. Непродуманно набрешешь — привлекут по всей строгости, и не отвертишься. Нет, сначала легенду следовало выдумать — крепкую, надежную, которая бы отвечала полноценно на все вопросы извне. Вот этой легендой предстояло заняться в ближайшее время, а пока для ее создания Митька как раз собирал вопросы, интересующие новгородских купцов. Скорее всего, такие же вопросы станут задавать в Ивановой общине при первом знакомстве.

— Лады — значит, лады. Теперь оставь меня, любезный. Сам видишь — я не в духе говорить, после беды в себя прийти следует. Да и вообще не дело трепаться о государевых делах налево и направо, ты уж не обидься.

Обычно на том все разговоры заканчивались, будь то диалог с пузачом, будь то с рыжим или каким другим новгородским купцом. Однако на этот раз Илья не пошел на попятную и продолжил задавать вопросы.

— Любезный капитан, ты так говоришь оттого, что запамятовал? — прямо спросил он.

— Даже если так, не помню, тебе что с того? — покосился на своего собеседника Митька.

— Да сказать тебе хотел, что слышал тут краем уха, — в ответ прищурился рыжий. — Глядишь, после моих слов и вспомнишь что.

— Выкладывай, что знаешь, купец.

Илья проворно огляделся, подвинулся к Митьке ближе, понизил голос:

— Слышал я тут, что был посол из ваших краев. Ченслор, кажись, звать, — начал он, внимательно наблюдая за «англичанином». Видя, что Митька не дает никакой реакции, продолжил: — Ченслор сий был капитаном у судна немецкого. Прибыл на Русь несколько месяцев назад, а после его с командой вроде как к Царю сопроводили, к Иоанну Васильевичу, прямиком во двор.

— Та-а-ак, — протянул Митька. — И что?

Что еще сказать? Про Ченслора он тоже слышал, да о других кораблях, что с ним были. Но тут надо крепко подумать, прежде чем дальше болтать. Важно понять, куда купчик новгородский беседу заводит.

— Да вот у Ченслора, капитана того, в экспедиции были вроде как другие корабли, помимо того, на котором сам капитан приплыл…

— К чему ты мне это все рассказываешь, купчик? Сии вещи очевидные?

— Мало ли, говорят вон, а я тебе рассказываю, немец, может, вспомнишь что…

— Думаешь, я забыл, что Ченслор под моим началом ходил? — перебил Митька, хмурясь.

— Не знал… — замялся Илья. — Не знал, капитан, что Ченслор под твоим началом.

— А неплохо бы. Иначе выходит, ты знать не знаешь, с кем дело имеешь? — вспыхнул Митька, идя ва-банк.

— Как не знаю, знаю… Иван знает, а я так, хотел помочь.

— За помощь спасибо, — уже гораздо более миролюбиво сказал Митька. — И что ж с Ченслором-то приключилось?

— Что приключилось, я уже все тебе сказал, больше не ведаю. — Рыжий пожал плечами. — Укатил к Государю, просил найти другие корабли, пропавшие во время шторма. Просил по возможности выяснить, что с ними сталось. Я чего спрашиваю… Абы не получилось так, что мы против царской воли торг начали вести. Понимаешь, капитан? Ченслор ваш как-никак, а на дворе у Иоанна Васильевича побывал.

Митька отчетливо понял, что рыжего подослал пузач Иван — прощупать, порасспрашивать как следует. Митька несколько секунд напряженно молчал, понимая, что ответить ему попросту нечего. Откуда он мог знать, как там все у Ченслора обернулось в Москве, на царском-то приеме? Да и дать какие бы то ни было внятные гарантии, что Ченслор не был главным в английской экспедиции… Кто ж такие гарантии дать мог? Однако игра начата, и отступать от нее теперь нет смысла.

— Ченслор, может, на дворе и был, — согласился Митька. — Однако на Русь меня из Англии направляли, слово перед Государем вашим держать.

— Спасибо за ответ, капитан.

По всему было видно, что ответ рыбака удовлетворил купца.

На том разговор был закончен. Одно было ясно — купцы новгородские сами толком не знали историю английских мореплавателей и если слышали о ней, то через рассказчика.

Рыжий купец ушел, бурча под нос извинения за беспокойство, словно заведенный. Митька же накрепко задумался. Вот оно, еще одно подтверждение, что рыбакам необходимо срочно выдумывать собственную легенду. Такую, чтобы отскакивала от зубов, и никто не заподозрил их во лжи. Об англичанах ходили слухи да домыслы, поэтому легенду свою тоже не стоит дюже усложнять. Важно выдумать ее понятной и никого не вводить в заблуждение. Еще лучше подтвердить купеческие догадки. Оно как бывает? Один где-то услышал, второй истолковал, потом информация из разных источников собирается вместе. Попутно нарастает слухами и небылицами, а на выходе получается то, во что люди искренне верят. Пусть подчас это не имеет отношения к правде, но в умах за истину принимается. Другой вопрос, хотят ли купцы из Новгорода правды? Или хотят слышать то, что любо для их слуха, что отвечает их интересам? Выбор для Митьки виделся очевидным. Вот и легенда в голове складывалась соответствующая.

На пятый день по отбытии из Сороки Митька улучил момент и собрал рыбаков для разговора. Легенда была выдумана, настало время донести ее до соучастников. Как раз купчики отошли от береговой линии, а рыбаки остались на берегу, якобы кашу сварить. Митька сразу перешел к делу, понимая, что на разговор у них не так много времени, скоро купчики вернутся.

— Как вы, братцы?

Говорить на чистом русском языке после стольких дней коверкания оказалось удовольствием, Митька чувствовал, как мелодично, складываясь в правильные слоги, звучат слова.

— С такими делами язык скоро отсохнет, — буркнул Стенька, больше всех страдавший от молчания. Обычно общительный, он тяжело переносил вынужденные ограничения в контактах с окружающими.

— Ничего, потерпи, успеешь еще языком намолоть, а сейчас молчать требуется.

— Чего собрал-то? — спросил Олешка.

— Слушайте и, главное, как следует запоминайте.

— Выкладывай.

Митька рассказал ту самую легенду, над которой думал последнее время. Они, рыбаки, не кто иные, как «англичане», прибывшие на Русь из столицы Англии Лондона. Прибыли по поручению не кого-нибудь, а самого английского престола, дабы представлять его торговые интересы на Руси. Задача у них, как у купцов немецких, проста донельзя: продать товар да обратно в Англию отчалить. Причем немедленно. Якобы с целью той, чтобы престол английский известить: торг с Русью возможен. Закончив, Митька внимательно оглядел рыбаков — все ли понятно? Рыбаки кивнули.

— Хм… любо, пусть будет так, — согласился Олешка, по выражению его лица стало понятно, что он переваривает предложенную Митькой легенду, запоминает. — А звать-то нас как, капитан? Выходит, что у нас и имен вроде как нет.

— Хороший вопрос.

Митька понял, что упустил из виду необходимость английского имени для каждого из них. Можно, конечно сослаться на беспамятство, но и дальше ходить безымянными? Это вызовет подозрения, отнюдь не нужные рыбакам. Имена следовало придумать, и в этом Митьке мог помочь прежний опыт, родом из времен торга его отца. Тогда ему приходилось слышать немецкие имена на разный лад. Звучали они необычно для русского слуха, но Митька помнил некоторые из них.

— Олешка, ты будешь Олаф, ты, Стенька, — Джозеф, а ты, Павлик, — Бенджамин? Сойдет?

— Какой я тебе еще Бенджамин? — возмутился Павлик. — Есть другое имя?

— Такой. Если есть другие варианты — называй, — сказал Митька.

Павлик задумался, ничего не выдумал, поэтому вынужденно согласился со своим новым именем.

— Сам-то как величаться будешь? — спросил Олешка, теперь уже Олаф.

— Мэтью Чарльз. Звучит?

— А почему у тебя два имени? — удивился Стенька.

— Потому что капитан, у них там несколько имен принято.

— Бесовщина…

На том и договорились. Рыбаки получили «английские» имена, которые им дал Митька — а теперь уже Мэтью — со своей легкой руки.

Конечно, легенда не перекрывала вопросов в будущем. И Митьке, как говорящему на русском с новгородцами, еще придется отбрехиваться нещадно. Но тут останется сослаться на беспамятство… Чай, память отшибло у капитана Мэтью Чарльза, а моряки Олаф, Бенджамин и Джозеф мало того, что по-русски ни в зуб ногой, так и подробностей дел государевых знать не знают. Ну а там, дальше, может, чего новое Митька узнает об этой пока что загадочной экспедиции из Англии. Глядишь, память восстанавливаться начнет…

Часть 2. Новгородская земля

Глава 1

Путь с Кольского полуострова до Новгорода занял довольно много времени. И Иван всю дорогу нервничал и изо дня в день говаривал, что надобно идти скорее. Но, как ни старался купец, человек предполагает, а Бог располагает. Пару раз приходилось останавливаться и пережидать непогоду — идти по бурному течению Иван не рискнул. Другой раз пришлось подлатывать лодки — и купец сильно плевался и ругался, что отдал такие деньжищи за худые суденышки. Немало намучились и на порогах Волхова, когда подходили к самому Новгороду. В том году река была мельче привычного, потому плыть приходилось с особой осторожностью.

Во второй половине июня лодки купцов наконец прибыли в Новгород. Сложное путешествие по рекам и переправам подошло к концу. Митька был заметно измотан. Купцы же держались весело, как будто не было за спиной стольких дней пути.

Новгород предстал перед рыбаками во всей своей красе. Это был воистину великолепный и величественный город. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, почему Новгород считался вторым городом после Москвы по размеру и численности населения. Митька, псковчанин, привычный к размаху и лоску, почувствовал ностальгию. Псков того времени считался одним из крупнейших торговых и ремесленных центров Руси. Но даже псковские масштабы оказались совершенно несопоставимы с новгородскими…

Лодки купцов причалили к берегу на торговой стороне главной городской площади. Отсюда открылся весь размах Господина Великого Новгорода. У Митьки разбежались глаза — город только в этой его части казался по размеру сопоставим с целым Псковом. И если взять все псковское население, так оно с легкостью поместилось бы на главном новгородском рынке.

На торге было не протолкнуться. Словно в огромном муравейнике, люди сновали между торговыми рядами, коих было так много, что до ряби в глазах. Митька было взялся считать ряды, но бросил.

Что уж говорить о рыбаках, впервые видевших настоящий город. Им вовсе не удавалось скрыть своего удивления. Разинув рты, Олешка и близнецы тыкали пальцами в открывающиеся перед ними виды. Местные строения не шли ни в какое сравнение с Йоканьгой и даже Николо-Корельским монастырем с их десятком домов на поселении. В Господине Новгороде, по заверению Ивана, проживали более ста тысяч человек. А завидев храмы и церкви, в огромном количестве стоявшие на стороне торга, рыбачки вовсе задумали креститься. Благо Митька увидел это раньше новгородских купцов и больно съездил Стеньке локтем под бок. Еще чего, немцы же не православные, мало ли, им креститься не положено или покрестятся как-то не так, что себя с потрохами сдадут.

Митьке, которого батька учил уму-разуму, многое довелось слышать о Новгороде. Он знал, что город был со всех сторон окружен земляным валом и реками. Навскидку Митька не упомнил бы названий других рек, помимо Волхова, но про Волхов знал. Главная здешняя река делит город на две части, проходя как бы сквозь Новгород. На правой стороне Волхова, если смотреть по течению реки, как раз и находилась Торговая сторона — по торгу. Слева располагалась Софийская сторона — по имени Софийского собора, знаменитого на всю страну старинного христианского храма. Стороны соединял пешеходный мост, о котором Митька тоже слышал, а теперь вот получил возможность воочию созерцать. Ничего подобного видеть раньше не приходилось — на мосту, по всей его протяженности, шел бойкий торг безделушками. Прямо на мостовой стояли торговые лавки. Мост этот был местом скопления людей, и, проплывая под ним, рыбаки невольно задрали головы. Правда, не столько любуясь его конструкцией, сколько боясь, что оная рухнет тотчас и потопит лодку. В голове не умещалось, как каменная громадина висит в воздухе и не падает.

Знал Митька и кое-что еще: на территории торга он с любопытством высматривал Ярославов двор. Там, по преданиям, некогда сидел какой-то князь, видно Ярослав во время княжения. Двора как такового рыбак не заметил, но увидел, что недалеко от торга развернуто строительство. Возводили холеные избы, явно не купеческого лада, и одновременно что-то более грандиозное, как раз смахивающее на дворец. Купцы, плывшие в одной лодке с Митькой, обмолвились, что это строят государев двор для людей московских. Место было выбрано не случайно — от двора было рукой подать до рынка. Москвичи могли наблюдать, какой товар идет в Новгород, как проходит торг. Так сказать, ни поушки мимо казны.

Видя интерес англичан, Иван на правах хозяина решил провести для гостей Господина Новгорода экскурсию. Перед тем он бойко раздал своим людям распоряжения. Некоторые пошли договариваться с портовыми грузчиками, чтобы те выгрузили на склады товар. Рыжий детина Илья вовсе отправился совершенно в другую сторону, заметно при том поторапливаясь. Видно, распоряжение было особо важное. Управившись, Иван повернулся к гостям.

— Хех, есть у нас на что посмотреть, что правда, то правда, — довольно закряхтел он. — Давайте, что ли, расскажу, как тут все устроено.

Рыбачки тут же закивали, сгорая от любопытства, хотя вроде как и не понимали русских слов. Иван хмыкнул, потер рука об руку и начал рассказ, обращая внимание слушателей на рынок.

— Это сами понимаете что, в представлениях не нуждается, а это… — Он перекрестился, как всякий православный христианин, указывая на пятиглавый храм, давно бросившийся Митьке в глаза. Именно при его виде рыбаки и бросились креститься. — Это у нас Николо-Дворищенский собор, святыня наша. Церквей и храмов у нас в Новгороде немало, люд верующий живет. Вон церковь Параскевы Пятницы. — Купец переключил внимание рыбачков на небольшую одноглавую постройку. — А то церковь Николая Чудотворца. Там — Георгия Победоносца. Что неподалеку — то Успения Пресвятой Богородицы.

Представляя каждый собор, Иван крестился.

Безусловно, церкви представляли интерес, но Митька все больше отвлекался на стройные ряды городского рынка: сколько здесь было торговых помещений, сколько складов. Глаза разбегались. На Торге звучали разные языки и торговали всем, чем только вздумается, но преобладали воск и пушнина. Иван увидел, что Митька отвлекся, понаблюдал за его реакцией, а потом спросил:

— Нет у вас в Англии видать такого, а, немцы?

В его голосе звучала гордость за родной город.

— Любо-дорого смотреть, — ответил Митька дежурной фразой. — Богата Русь.

— То-то ж, а еще…

Иван не успел договорить, за их спинами один за другим раздались три вопля, слившиеся в какой-то миг в один. Все разом обернулись и увидели, как с того самого моста, что соединял две новгородские стороны, в Волхов начали сбрасывать людей. Несчастных было трое, у каждого связаны руки и ноги, так что не высвободиться; и в таком виде их толкнули в поток реки. Утопленники, а в том, что у них нет шансов на спасение, Митька не сомневался, барахтались в мутной воде, выбиваясь из сил. Скоро каждый из них пойдет ко дну.

— Что происходит?

Митька почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой; он не понимал, как реагировать на зрелище.

— Еретички или должнички какие, — невозмутимо ответил Иван, испытавший к происходящему куда меньший интерес.

На глазах толпы, тут же собравшейся возле Волхова, двое из троих казненных сразу пошли ко дну. Третий же, к удивлению Митьки и ахающей толпы, прибился к берегу. Ведомому жаждой жизни мужичку таки удалось вылезти на берег под всеобщие аплодисменты. Палачи, сбрасывавшие приговоренных, бросились к чудом спасенному. Митька предположил, что на этом везение мужичка кончится, и казнь доведут до конца, отправив приговоренного обратно в Волхов. Разве что для верности стукнут чем-нибудь тяжеленьким по голове, чтобы не выкарабкался во второй раз. Но нет же, палачи, подойдя к приговоренному подняли его и развязали руки и ноги. Смотрелось более чем странно. Только что эти люди вынесли несчастному смертный приговор, а теперь давали как ни в чем не бывало уйти. Чем человек и воспользовался; он заковылял прочь.

— Божья благодать, — пояснил купец и снова перекрестился. — Видать, невиновен, Бог уберег.

Возможно, Иван продолжил бы свою экскурсию, однако времени на разговоры не оставалось. Воротились купцы, что договаривались о разгрузке привезенного товара. Один из них подошел к Ивану и что-то шепнул на ухо, видимо, сумму, за которую подрядили грузчиков, потому что Иван отсчитал несколько монет. Купчик, что вел переговоры, двинулся обратно к грузчикам, разгрузка шла полным ходом. Тут возвратился и рыжий. Как выяснилось, он искал место, куда заселить англичан. Но искал он не только жилище.

— Сходил куда следует, известил? — строго спросил Иван.

— Известил, — охотно подтвердил Илья, сияя, явно довольный, что справился с поручением.

— И?

— Полный порядок. Акинфий сказал, прямо сейчас тебя примет.

— Ну, — Иван обернулся к Митьке, — тогда, капитан, томить вас больше не будем. Люди мои вас до места сопроводят, где устроиться. А я пока здесь все утрясу, как с товаром вашеским быть. Дело?

— Дело, — без лишних слов согласился Митька.

— Ну а как устроитесь, я вас, как обещал, с людьми нужными познакомлю, сведу. Вот прямо сейчас к ним и отправлюсь, чтобы все по уму организовать.

Напоследок они обменялись крепким рукопожатием. Иван, как и рыжий купец до того, чуть ли не вприпрыжку засеменил прочь, к некоему Акинфию, что в старостах Ивановского сто ходит. Митька проводил его взглядом, а потом рыбачки-англичане последовали за Ильей на место их поселения.

«Лучшим двором» оказался едва восстановленный после пожара дом в бывшем квартале Святого Петра, некогда облюбованный ганзейскими купцами. До пожара, ныне оставившего от процветающего квартала одни воспоминания, место было обнесено частоколом и застроено клетями, этакими жилыми торговыми лавками. Здесь же некогда стояло множество сараев и складов в придачу к квартальным госпиталю, пивоварне, мельнице, пекарне и, конечно, церкви. Здешние немецкие купцы после конфликта интересов с Москвой все еще не пришли в себя, и большинство зданий стояли в упадке и разорении.

Митька обратил внимание и на другие здания, которые активно восстанавливались, — они уже принадлежали новгородским купцам. О пожаре, как и о конфликте немецких купцов в Новгороде с Москвой, немало говорили в Пскове. В Плескау, как называли Псков по-немецки, новости о новгородских злоключениях Ганзы доходили первым порядком. Митька был наслышан о происходящем и полагал увидеть в квартале Святого Петра куда худшую картину. В действительности за довольно удручающим внешним видом нет-нет да и пряталась внутренняя опрятность и даже роскошь. Отношения с Москвой вроде как удалось наладить, но демонстративно поднимать головы немцы не спешили. Можно иной раз и по шапке получить, по старой-то памяти.

Рыжий проводил рыбачков до их дома и сразу свалил. Митька даже не успел поинтересоваться, когда ожидать обещанную встречу с Акинфием. Илью можно было понять: мало того, что плыл два месяца, так еще сегодня набегался, как не дай боже. Набегали свое и рыбачки, поэтому ломанулись в дом, мысля упасть без задних ног и дрыхнуть до самой встречи с купцами из Ивановского сто. Однако стоило рыбакам переступить через порог дома, как их ждало новое удивление.

— Ба! — только и вымолвил Олешка.

Остальные, включая Митьку, смотрели на стоявшие в доме кровати разинув рты. Кровати! Такого чуда никому из них еще не доводилось встречать. Эти величественные конструкции разительно отличались от привычных полатей, сундуков и лавок, на которых спали в то время на Руси повсеместно. Дерево, покрытое резьбой и позолотой. Метровый слой пуховых перин, взобраться на который можно было с помощью подставленной к кровати лесенки-колодки. Митька предположил, что такое сокровище завозили из Европы немецкие купцы. И эти кровати либо удалось уберечь во время пожара, либо их завезли в Новгород позже.

— Любо! — воскликнул Стенька, приходя в себя.

На пологах одной из кроватей со спущенной занавесью висела одежда для четверых, на смену грязной одежде англичан. Новгородцы не поскупились и, похоже, выдали лучшее, что было в их запасах. То были суконные долгополые кафтаны, расширенные клиньями, застегивающиеся на крючки. Однако на кафтаны сейчас никто не обратил внимания. Потому что рыбаки валились от усталости и тотчас растворились в мягких перинах.

Митька некоторое время поколебался, постоял в нерешительности. По-хорошему, потолковать бы со своими рыбачками, все обсудить. Впервые за два месяца представилась возможность покумекать не оглядываясь. Но в конце концов Митька сдался и сам завалился на оставшуюся незанятой кровать. Сил на что-либо, кроме отдыха, не было. Рыбачки уже спали без задних ног, по дому разнесся храп. Минуту спустя храпел и сам Митька — стоило ему лечь на мягкие перины, как он тут же провалился в сон…

Разбудил его стук. Он открыл глаза, привстал на локтях, прогоняя дремоту. Поначалу решил, что послышалось. Но нет, в дверь забарабанили снова — три коротких, но увесистых удара, чтобы наверняка. Митька насторожился, но смутно припомнил, что не закрыл на засов входную дверь. Будь у пришедшего желание зайти, он оказался бы внутри сразу же. Удары стихли. Митька не стал дожидаться, пока стук раздастся в третий раз. С трудом поднялся с перин и, шаркая ногами, поплелся к двери. Перины — это, конечно, здорово, но тело после них ломило так, будто разгружал рыбу в порту, нормально не повернуться. Может, конечно, с непривычки. Уже подойдя к двери, он обратил внимание, что на улице начало смеркаться, а значит, проспали они весь день напролет.

Он прокашлялся, норовя с ходу вернуть своему голосу звучание с английским акцентом.

— Заходите.

Открыл дверь. На пороге стоял человек, которого Митька видел впервые — не из числа наемников Ивана. Не спрашивая у Митьки, как тот устроился, без прочих подобающих случаю формальностей незнакомец сразу перешел к делу.

— Одевайтесь, я провожу вас на пир, что устраивает Ивановское сто в честь вашего прибытия, — сообщил он.

Глава 2

Территориально Ивановское сто располагалось на стороне Торга. Рядом с тем самым городищем, что купцы прозывали государевым. Видно, было у купчиков здесь все схвачено и наметано как следует. Рука руку моет. Новгородцы с москвичами сидели рядышком. Одни в государевых избах, что в большом количестве строились на Торгу. Другие — подле церкви Иоанна Предтечи, что расположилась западнее церкви Георгия. Вот так, под «божьим словом», купчики из Ивановского сто и вели дела.

Пир, само собой разумеется, проводили не в самой церкви. Дабы поместить всех гостей, столы и лавки вынесли на улицу.

Гостей встречала купеческая делегация в составе пяти человек. Обменивались рукопожатиями, дежурными фразами и ничего не значащими улыбками.

Четверо из этой пятерки были выряжены в такие же суконные долгополые кафтаны, как предоставили рыбакам на смену люди Ивана. Правда, кафтаны новгородских купчиков были ярких цветов. Митька, выходец из купеческой семьи, знал, что яркий цвет кафтана отражает статус владельца.

Из делегации выделился один купец, постарше, посолиднее животом. Из-за внушительного пуза кафтан на нем смотрелся как на деревянной бочке. Кафтан его был сочного яркого цвета, расшит причудливыми и витиеватыми узорами, а вокруг талии — поясок золотого цвета. Поверх — шуба дорогим мехом внутрь, обложенная снаружи ярким сукном, но расшитым уже попроще.

— Здравия, немцы! — выдал он. — Слышал, вы по-русски понимаете? Али толмачей привести, дабы потолковать?

— Здравия, я понимаю, а люди мои нет, так я за них скажу, лучше всякого толмача вашего, — заверил Митька.

— Дело, — оживился купец. — Всяко лучше с глазу на глаз разговор вести, чем через толмача.

— Всяко, — подтвердил Митька и представился: — Капитан Мэтью Чарльз.

Митька начал кратко излагать свою легенду о том, что он прибыл на Русь за торгом из самой Англии. Поведал, как его команду постигло горе. Как удалось выжить англичанам благодаря смелости и находчивости новгородского купца Ивана и его храбрых людей…

— Знаю, знаю, — послушав с минуту, мягко прервал Митьку купец. — И Иван наш человек, и все нам рассказал. Конечно, в общих чертах, но неужто ты, капитан, думаешь, что я буду тебе рану теребить, что называется, с порога. Вот на пир наш пройдем, там и расскажешь, если посчитаешь нужным. Уговор?

— Уговор.

— Но знакомству такому рад. — Купец протянул руку Митьке. — Меня звать Акинфием, я один из старост Ивановского сто, так сказать. — Он расплылся в обезоруживающей улыбке. — Может, вы о таком слышали доселе?

Митька немного растерялся — во-первых, перед ним стоял тот самый Акинфий, встречу с которым обещал организовать Иван. Во-вторых, Акинфий пусть и немного криво, но показал, что ему нет дела до легенды рыбачков. Неужто так не терпелось перейти к сути дела, что не до подробностей? Понимая, что со стороны выглядит слегка растерянным, Митька «завел» старую волыну.

— Да, признаться, я много больше и не скажу, Акинфий, — заверил он. — После случившегося голову как отшибло. По большей части не помню ничего, воспоминания поистерлись, с трудом восстанавливаются. Но про Ивановское сто слышал, кажись, от других торговцев, не из Англии.

— И что слышал? — прищурился купчик.

— Хорошее только, — заверил рыбачок. — Слышал, что слова с делом у Ивановского сто не расходятся.

— Не расходятся… А что память отшибло, оно так бывает. — Акинфий дружески похлопал Митьку по плечу, едва не беря его в охапку. — Я помню, в свое время с телеги упал да об колесо головушкой ударился. Хех, так потом не мог вспомнить не то что, куда еду, как самого себя звать запамятовал. Месяц отхаживали.

Купцы из окружения Акинфия задорно расхохотались при этих словах. На всякий случай рассмеялся и Митька, поддерживая атмосферу.

— Я чего хотел спросить, — Акинфий посерьезнел, огляделся, стал говорить заметно тише. — Сколько добра осталось на кораблях ваших, капитан? Какого толка вы товар с собой привезли?

Митька вздохнул полной грудью свежий вечерний новгородский воздух. Взгляд от купца, буровящего его своими маленькими свинячьими глазками, он не отвел. Но паузу, закамуфлированную под вдох-выдох, все же взял. Чтобы прикинуть, сколько того самого добра осталось на кораблях в губе Варзины, потому что с ходу ответа у него не было. Понятно, что Иван, побывавший на кораблях, подсчитал возможную выручку. Но Акинфий хотел получить более точный ответ из уст самого английского капитана.

— Три купеческие ладьи точно понадобятся, а четыре возьмешь — не ошибешься, — наконец ответил Митька, сосчитав простую арифметику. Одной ладьей Иван разгрузил половину «Доброй Надежды», вторая половина осталась нетронута. А ведь второй корабль был полностью загружен добром. — Что до остального, так ты, Акинфий, наверное, сам видел, какого толка мой товар. И раз на пир позвал, значит, добрый у меня товар али как?

Сказать наверняка, удовлетворил купца ответ или нет, Митька не решился бы. Акинфий не задал новых вопросов, его лицо сделалось задумчивым. Он покивал, потом переглянулся с остальными купцами, которые поочередно начали пожимать плечами. Все закончилось тем, что Акинфий внушительно кашлянул, вновь обращаясь к Митьке:

— Если бы я оный товар видел, то и не спрашивал бы, капитан. — сказал он.

Митька сглотнул, оставалось надеяться, что не так громко, чтобы выдать волнение. Не хотелось при первом же знакомстве вызвать подозрения. Рыбачки два месяца плыли бок о бок с товаром, спрятанным по сундукам да бочкам, но как-то так и не узнали об их содержимом. Что лежало на самом деле на английских кораблях, ни Митька, ни Иван не знали. Вот Акинфий и решил навести справки. Само собой, ответить купчику не совравши рыбак не мог, но выкрутиться сумел.

— А ты куда мой товар наказал поставить? — спросил он.

— Сюда весь перевезли, — нахмурился Акинфий, не понимая, куда клонит английский капитан.

— Так ты, Акинфий, возьми мой товар да посмотри сам, если видеть хочешь. Чего я тебе россказни травить буду? Одно дело языком ляскать, а другое — товар лицом показать, — предложил Митька.

Свинячьи глазки блеснули жаждой наживы.

— Дело говоришь, хм, капитан.

Акинфий обернулся к одному из своих и коротко кивнул. Без всяких слов было понятно, что купец хочет видеть английский товар на пиру. Следом он подскочил к Митьке, взял его под локоть и потянул за собой чуть ли не силком.

— Пошли уже, нас все заждались, а то заболтались. — Акинфий многозначительно поднял указательный палец. — Какой пир для гостей новгородцы закатили, вы такого пира не видели в самой Англии! Загляденье!

Митька, идя следом за купцом, почувствовал облегчение. Как просто все оказалось — Акинфий не знал, о каком товаре ведет речь, никто и ни в чем рыбачков не подозревал. Кажись, пронесло, выходит? Ну а пир — да, Митька пребывал в предвкушении. Прежде на пирах ему бывать не доводилось, все больше пьянки по кабакам, а тут настоящий пир с купеческим размахом. К тому же с дороги во рту и маковой росинки не лежало.

***

Приходилось сдерживаться, чтобы не пуститься в пляс от увиденного. Уже в который раз Митька оказался ошарашен. Новгород и новгородцы продолжали преподносить сюрпризы, один краше другого. Так и сейчас рыбак буквально испытал культурный шок. На площади у церкви стояли огромные столы, ломившиеся от блюд. Здесь были поросята, уха, рыба разная, икра, ломти свежевыпеченного хлеба, фрукты и овощи — всего не перечесть. Глаза Митьки разбегались от обилия представленных яств, большую часть которых он не пробовал никогда в жизни. А лежали эти кулинарные изыски не где-нибудь, а на настоящих серебряных тарелках! Сотни тарелок, блюд, даже чаши, обычно деревянные, и те были с серебряными подставками. Перебей их в копейку, и получалось число, которое Митька даже не сумел толком сосчитать в голове.

Над столами витали благоухания, от которых тут же начало сводить живот, а во рту выделилась слюна. Митька предположил, что будь здесь настоящие англичане, а не поморские рыбачки, их впечатления ненамного б отличались. Новгородцы не жалели никаких денег, чтобы произвести впечатление на гостей из далекой Англии.

То, что все собравшиеся на пиру — члены Ивановского сто, рыбак не сомневался. Гости рассаживались по отведенным местам, кому где сидеть — было спланировано и обозначено заранее. На место рыбаков указал Акинфий — прямо посередине стола, стоявшего напротив парадных дверей церкви, были свободны шесть мест. По левую и правую руку от рыбаков за столом помещались такие же пузатые купцы в летах, как Акинфий. Тоже одетые в шубы, но чуть скромнее, и в расшитые кафтаны, что выделяли их из числа остальных, показывая на статус. Завидев Акинфия с англичанами, толстяки приветственно вскинули руки, вскакивая с мест с необычайной для их комплекции прытью. Будто опасались, что Акинфий заплутает и посадит гостей из Англии не туда, куда следовало. Впрочем, другие места на пиру к тому моменту были заняты. Да и пир уже был в самом разгаре, никто никого не ждал.

— Я счел возможным посадить наших гостей рядом со старостами Ивановского сто и другими именитыми купцами, — пояснил Акинфий англичанам.

Как ни искал глазами Митька купца Ивана, но так и не нашел. Неужто не заслужил купчик своего приглашения? А ведь если бы не он, так повода собраться бы не нашлось. Однако одно место за столом все же пустовало. Может, приберегли для Ивана, который запаздывал? Спрашивать об оном Митька не стал — не его это, в конце концов, дело.

Пока шли к столу, Митька обратил внимание, что прямо посреди площади, меж столов, был вырыт глубокий ров по кругу. Видя его интерес, Акинфий расплылся в улыбке.

— Будет представление, всё по вашу душу.

Английских гостей хотели удивить и, видимо, решили не ограничиваться яствами, на которые был богат русский край. Посмотрим, оценим. Подойдя к столу, Митька представился своим английским именем и поздоровался с каждым купцом за руку.

— Здравия, рады повидаться, — бурчали толстяки.

Рыбаки расселись и, недолго думая, принялись накладывать в свои тарелки еду. Есть хотелось так, что мама не горюй. Перед тем как приступить к трапезе, Митька заметил, что на тарелке по его правую руку лежали недоеденные остатки. Акинфий, сидевший через место от Митьки, нагнулся к нему, указывая на ров в центре, и шепнул:

— Сейчас начнется.

И от предвкушения потер ладони.

Рыбак не успел подумать, что такого заготовили новгородцы, для чего понадобилось рыть ров, как с дальнего конца площади разнесся рык. Все разом, включая рыбаков, начали оборачиваться — меж столов заводили самого настоящего медведя. Медведей Митьке приходилось видать, и не раз, в Пскове часто встречались скоморохи, выступающие с плясовыми медведями на городских праздниках и во дворах обеспеченных купцов. Но здесь медведь был отнюдь не бурый и совсем не плясовой. Шерсть у зверя, которого завели на площадь, была белого цвета, как снег, и размером хищник казался крупнее привычного бурого мишки. Таких Митька встречал на берегу Белого моря и никогда раньше не видел, чтобы их использовали в увеселительных целях. Животное продолжало реветь и изворачиваться, пытаясь высвободиться из-под цепкого надзора поводчиков.

Стало не по себе при мысли, что зверь может вырваться и напасть на зрителей. Животное обладало такой мощью, что, казалось, без труда разметет любые преграды. Не только Митька, другие купцы тоже заерзали на своих скамьях. Никто больше не ел — все наблюдали за приготовленным зрелищем. Поводчики продолжали удерживать зверюгу, когда по бревнам внутрь рва зашел мужчина, обнаженный по пояс, в одних штанах. Издалека Митька не взялся определить его возраст, но выглядел мужчина подтянутым и был вооружен рогатиной. Такое оружие обычно и использовали для охоты на медведя. Толпа встретила его овациями. Аплодировали все четверо купцов Ивановского сто, с которыми рыбачки оказались за одним столом. Староста Акинфий даже поднялся со своего места. Митька смекнул, что перед ним разворачивается медвежий бой. Нечто, о чем он неоднократно слышал, но прежде не видывал.

Поводчики тут же спустили мишку и убрали бревна, оставляя мужчину с рогатиной один на один с лютым зверем.

Мужчина ловко переключил внимание зверя на себя — несколько раз топнул по земле. Животное взъярилось, заревело и стало надвигаться на свою жертву.

Все вскочили с мест. Удастся бойцу изловчиться, найти момент и всадить рогатину зверю, и бой будет закончен? Или медведь разорвет храбреца на части?

Медведь приблизился достаточно, чтобы встать на задние лапы. И в таком виде пошел на свою жертву, пытаясь испугать и обратить в бегство. Однако мужчина стоял на месте, как каменное изваяние. И, казалось, не придавал всем этим «танцам» медведя никакого значения. Словно бы мелкая муха рядом вытанцовывает.

Но вот момент истины. Еще немного, и медведь навалится на свою жертву, растерзает ее.

Мгновение.

И мужчина сделал стремительный шаг вперед, втыкая рогатину в шею медведя.

Животное от неожиданности потеряло равновесие и начало заваливаться вперед. Прямо на широкий клинок рогатины, которую мужчина упер в землю.

Секунда.

И вот уже медведь повис на этой жутковатой подпорке. Из широкой раны на его шее хлестала кровь, а рычать не получалось. Видно, рогатина повредила глотку, поэтому от медведя доносились только булькающие сипы.

Мужчина сделал несколько шагов назад, разрывая дистанцию.

И очень своевременно. Потому что медведь вялым ударом лапы сбил древко рогатины с упора. И наконец опустился в нормальное положение. Он был еще жив и опасен. Хотя из рассеченной шеи хлестала кровь, видимо, рогатиной удалось зацепить сонную артерию.

Шаг.

Еще шаг.

И у медведя подкосились лапы.

Он попытался встать.

Не сразу, но получилось.

Лапы явно дрожали и плохо его держали.

Наконец медведь сделал шаг к мужчине. Маленький. Шажочек.

Но тут же рухнул на землю, где и затих…

Храбрец, вышедший победителем из этой схватки, вскинул руки. Овации вспыхнули с новой силой и долгое время не умолкали.

— Сильно! — только и нашелся Митька, когда Акинфий уставился на него округлившимися от возбуждения глазами.

— Еще как! Ух!

Тело купца била крупная дрожь.

— И как такого зверя сюда завезли? — поинтересовался Митька, косясь на труп животного. Белая шерсть теперь перепачкалась в крови.

— У нашего затейщика и спросишь, — загадочно улыбнулся Акинфий.

Затейщиком оказался тот самый мужчина, только что выступивший на потеху публики в смертельном медвежьем бою. Он, сияя от удовольствия, шел к столу и, к немалому удивлению Митьки, остановился у свободного места рядом с ним. Казалось, храбреца должно было разрывать от всплеска адреналина, полученного в бою, но его лицо оставалось невозмутимым. Как будто он убивал громадных хищников на завтрак, обед и ужин. Мужчина взял со стола кружку с недопитой медовухой и опрокинул ее в себя.

— Здравия, немец. Меня Семёном звать, — представился он. — Вместе с Акинфием староста Ивановского сто.

Глава 3

Митька даже привстал, чтобы пожать Семёну руку. Волей-неволей, а проникнешься почтением к человеку, который на твоих глазах завалил медведя. Правда, вот на купца, в понимании Митьки, Семён никак не смахивал. Теперь, когда появилась возможность рассмотреть его ближе, рыбак понял, что староста в самом расцвете сил. На вид не больше двадцати пяти, необычайно строен и подтянут. И это торговый человек такой величины, когда ты сам уже не ходишь вдаль, за тебя есть кому ходить.

— Ну как, понравилось?

Напившись, Семён вытер усы тыльной стороной ладони. Никаких сомнений в том, что Митька изъясняется и понимает по-русски, купец не испытывал.

— Понравилось, — согласился рыбак и все-таки не сдержался, спросил: — Откуда медведь такой дивный?

Семён хмыкнул, покосился на ров, который закапывать не стали, но бревнами перекрыли, дабы по пьяни не провалился никто. Тело медведя как раз выносили с площади.

— С Поморской земли. Почитай, в Англии таких зверей нет, — ответил он.

Митька ничего не ответил, бог его знает, были ли такие медведи в Англии. Но что он узнал, так это факт некоего главенства Семёна над Акинфием как старосты Ивановского сто. Не зря именно ему выпало сидеть рядом с главными гостями.

— Если ж вдруг интерес к таким местам появится, где медведи такие водятся, — вкрадчиво продолжил новгородский купец, — Ивановское сто еще не то может.

Он подмигнул.

— После увиденного нисколечко не сомневаюсь, — ответил Митька. — А интерес, может, и будет, посмотрим.

Пока выносили тело медведя, на потеху гостей вышел старичок и звонко, душевно запел быль о новгородском герое Василии Буслаеве. Митька обожал слушать были. У каждого исполнителя в них появлялись свои подробности, и каждый раз быль слушалась как в первый раз. Новые сюжетные ответвления и повороты подчас меняли весь смысл. Но сейчас было не до того, все внимание сосредоточилось на завязавшемся диалоге с купцом.

— М-м… — Семён, взяв со стола яйцо, пережевывал его и оглядывался. — Где товар? Почему его нет? — поинтересовался он, будто английский товар должен был лежать на его столе.

Впрочем, вопрос предназначался не Митьке, а одному из купцов. Тот наклонился к Семёну, что-то шепнул, кивая в сторону выхода. Семён удовлетворился, взял со стола кувшин с медовухой, плеснул себе в кружку, а потом и Митьке, до краев.

— За знакомство то бишь?

— А давай!

Они ударились кружками, и Семён опустошил свою. Митька решил, что неправильно и неуважительно будет поступить иначе, тоже выпил свою медовуху. Тут же ударило по мозгам. Крепкая, зараза, да и пить он, признаться, толком не умел. Семён наполнил кружки снова и продолжил уминать представленные на столе яства. В отличие от своего гостя, он наслаждался пением о Василии Буслаеве.

Митька чувствовал нарастающее напряжение и оттого накручивал себя. Остальные рыбачки, сидевшие по левую руку от Митьки, прикинувшиеся немцами, не знавшими языка, как и было оговорено, молчали. Зато уплетали за обе щеки, заливая сверху медовухой. Пили купцы во главе с Семёном. Когда певец кончил петь быль, Митька за компанию пропустил четвертую кружку медовухи, чувствуя, что алкоголь притупил волнение. И как раз в этот момент на площадь начали заносить английский товар.

Всего в центр площади вынесли два сундука и одну бочку. Похоже, этого было достаточно, чтобы получить представление о товаре. Семён обернулся к Митьке.

— Открываем?

— Угу…

Староста тотчас распорядился вскрывать сундуки и бочку, дабы явить товар лицом перед собравшимися. Рыбаки затаили дыхание, заерзали в предвкушении и выдохнули лишь тогда, когда купеческий человек открыл первый сундук. В нем лежало отборнейшее, высококачественное сукно. Митька вновь поймал на себе взгляд Семёна — тому явно понравилось увиденное. Следом открыли второй сундук, чуть поменьше, но неимоверно тяжелый — купеческие люди с трудом приволокли его вшестером. Перед глазами собравшихся заблестел металл. Митька присмотрелся внимательнее. В металлах он не то чтобы разбирался, но, по его разумению, в сундуке лежали чушки олова. Среди пирующих разнесся довольный ропот. И сукно, и олово стоили приличных денег на внутреннем рынке Руси. Явно нравилось увиденное купцам. Четверо купцов, с которыми рыбачки делили стол, даже поднялись со своих мест. Подошли к сундуку, наполненному чушками олова, и, так сказать, оценили товар поближе. Староста Акинфий лично достал чушку, осмотрел со всех сторон и, судя по его сияющему лицу, остался крайне удовлетворен увиденным.

Когда пришло пора открывать бочку, не выдержал уже Семён.

— Что там?

— Открывай, увидишь.

Пришлось отбрехиваться, так как, что внутри, рыбаку было неизвестно.

Семён резко встал и сам откупорил бочку. Поднялся Митька, чтобы увидеть содержимое и не попасть впросак на ровном месте. Крышка не сразу, но поддалась, и Митька уловил ноздрями уже знакомый запах вина. Того самого вина, что им приходилось пить ранее в каюте «Доброй Надежды». Только там вино было в бутылках, тут же целый бочонок!

— Любо! Добрый у тебя товар, капитан!

Семён нагнулся над бочкой, обеими ноздрями вдохнул дурманящий аромат, после чего велел купеческим людям вернуть крышку на место.

Следом купец жестом показал, чтобы ему принесли медовухи. Мужичок, разносивший подносы на пиру, бросился сломя голову выполнять распоряжение. Нашел кружку и, зачерпнув медовухи, принес старосте. Семён тотчас поднял кружку над головой.

— Попрошу внимания! — призвал он собравшихся.

Разговоры разом стихли. Семён смотрел на Митьку, направляя в его сторону свою кружку с медовухой. Уже изрядно охмелевший рыбачок сообразил, что его кружка пуста. Звать служку не стал, сам плеснул себе медовухи до краев. Поднялся, пошатываясь, вытянул руку с кружкой в ответ.

— Выпьем за наших гостей англичан и славного капитана Мэтью Чарльза! Для Господина Новгорода большая честь помочь Англии. Мы с превеликим удовольствием наладим выгрузку товара с их кораблей и доставим его на наши склады.

Семён снова подмигнул Митьке, которому отчего-то вспомнились слова купца о белом медведе.

Закончив, Семён осушил свою кружку, показал собравшимся, что она пуста, и бросил ее наземь. В этот миг со всех концов площади полилась музыка. Откуда ни возьмись, появились скоморохи, играющие на дудках. Опьяневшая толпа купцов подскочила со скамей. Где-то переворачивали скамьи, вон там наземь полетела недоеденная голова осетра. Упал холодец, тут же растоптанный… Никому до того не было никакого дела — все разгорячились настолько, что без задних мыслей пустились в пляс. Танцевали и его рыбачки, ну а что — в стороне стоять? Включился и Митька, напоследок опрокинув в себя кружку медовухи. Хотелось верить, что отныне такая «жирная» жизнь — его настоящее и будущее. Что он вырвался из нищеты, в которую угодил его отец. До мечты теперь было рукой подать.

Митька вместе с рыбаками отплясывал, не замечая, как Акинфий и Семён загадочно переглядываются, наблюдая за ним со стороны. Не до того Митьке было! Горячась, танцуя, он подливал медовуху в свою кружку, пустеющую с завидной частотой. Все это было явно лишнее, выпитое уже не по уму, но на то и пир, чтобы оторваться! Потому, когда он наконец выбился из сил и вернулся к своему столу, ноги отказывались слушаться. Картинка окружающего мира распадалась на мириады частичек в его глазах. Наверное, он бы так и воткнулся лицом в холодец да с позором уснул за столом, словно кабацкая портовая пьянь. Но позору этому не суждено было состояться. Перед ним вырос Акинфий, положивший на стол какие-то бумаги и перо, уже в чернилах.

— Ч-ч-то это? — с трудом фокусируя взгляд, спросил Митька

Он поднес бумагу к глазам. Читать и считать он умел, но буквы на бумаге расплывались.

— Сущий пустяк, капитан Мэтью Чарльз, — отмахнулся Акинфий. — Предлагаю скрепить наши договоренности о перевозке груза с кораблей из губы Варзины в Новгород. И об аренде торговых складов на Торге, куда поставят ваш товар. Цена более чем разумная и справедливая. Мы понимаем ваше положение и…

— А… — протянул Митька, перебивая Акинфия, не дав тому договорить. — Пустяк!

Он пошарил рукой по столу, нашел перо, измазал чернилами пальцы и ладонь, вытер руку о кафтан. Наконец изловчился, взял перо в руки и не глядя поставил на документе «подпись». Как таковой настоящей подписи у Митьки отродясь не было, не нужна была до того. Так что на бумаге осталась странная закорючка, сама по себе не распознаваемая и вряд ли что-то означавшая. Да и не повторил бы подпись Митька, попроси Акинфий его расписаться снова. К тому же по пьяни рыбачок порвал бумагу пером, но купца это, похоже, не смутило.

— Добро? — спросил Митька и икнул. — Али еще где подписать?

Акинфий вздохнул, отрицательно покачал головой. Наверное, это можно было расценить, что подписывать больше ничего не надо. А английский капитан пьяненький… ну, с кем не бывает. Расслабиться захотел после стольких месяцев пути. Это он к Новгороду только больше месяца шел, а до того с командой по морям и океанам плавал без конца и края. Немудрено, что при виде медовухи все в усрачь поужирались. Да и падки немцы заложить за воротник.

— Добро, милый человек, — заключил купец и обратился теперь уже ко всем английским торговцам. Пусть они и не понимали «по-нашему», но капитан переведет: — Как вам у нас в Новгороде, а, немцы?

Правда, отвечать, кроме Митьки, особо было некому. Олешка кемарил на скамье, пошатываясь, едва удерживая равновесие, чтобы не завалиться на пол. Близнецы дремали, прислонившись плечами друг к другу. За всех ответил капитан — Митька взглянул на Акинфия с прищуром и поднял большой палец вверх. Чего лукавить, не так страшен черт, как его малюют. Вон как встретили новгородцы: дали где жить, накормили от пуза, напоили и договор заключили. И никто не лишних вопросов не задает.

— Любо, братец, ой как любо, я б за то, чтоб потом еще повторить такую пирушку знатную…

Уже говоря эти слова, Митька поймал себя на мысли, что забыл «сглотнуть» окончания, как делал это прежде, имитируя акцент англичан. Сказаны его слова были на чистом русском языке, без малейшего акцента. Впрочем, хоть сколько-то покорить себя за допущенную ошибку, как и увидеть реакцию Акинфия, рыбак уже не смог. Хмель окончательно обуздал тело и разум. Митька отключился, как и положено, найдя лицом собственную тарелку с остатками холодного.

***

— Неудобно получилось, однако…

Митька зашипел, коснувшись пальцами шишки, что вскочила на лбу.

Падение лицом в тарелку не прошло без последствий — приложился рыбак что надо. Мало того что на пиру они опростоволосились, как какие-то… Какие-то… Митька даже не мог подобрать слов, чтобы вложить в них все свои эмоции. Опростоволосились они знатно, как на заказ. Так, что не пожелаешь врагу. Когда он рассказал о случившемся своим рыбакам, в доме повисла звенящая тишина. А потом выяснилось, что не один Митька набедокурил на вчерашнем пире. Вон вроде и Олешка признался, что начал по-русски лопотать, как на грудь взял больше, чем требовалось. И близнецы, оказывается, учудили — говорят, что признавались кому-то из купцов, будто они русские. Но это полбеды, купцы тоже, поди, не на трезвую голову разговаривали и слушали, потому половину наутро забыли. А что не забыли, так на дурь пьяную немецкую списали. Подумаешь, нахватались морячки капитанские русских слов, вот и говорят. Всем молчать надоело — от гостеприимства новгородского поплыли. К счастью, у Олешки и близнецов, в отличие от Митьки, говор муромский был, легко с немецким перепутать. Когда еще по пьяни язык заплетается, так тем более. Но вот Митька… лажанул так лажанул. Хотя тоже — беда, что ли? Вон Семён сам кричал: «Любо, братцы!» — как товар английский увидел. Может, оттуда англичанин правильно произносить слова научился, кто же знает.

Хотелось верить, что все обойдется. Будь иначе — не лежали они бы в своих кроватях с мягкими перинами. Прямо на пиру всех до одного б перерезали, без суда и оглядки на Разбойный приказ. Довод казался более чем весомым. Тем более что их после вчерашней пирушки приволокли в квартал на горбах купеческих людей. Разве кто-то бы стал возиться, силы тратить, заподозри что. Никак нет.

— А бумажка та, что в ней было? — спросил Павлик, красный как смородина. Ему бы сейчас рассольчика, похмелье снять, да негде взять.

— Бумажка…

Митька, позабыв о шишке, съездил по лбу всей пятерней.

О некоем договоре, что он подписал по пьяни со старостой Ивановского сто, рыбак напрочь забыл. Но теперь, после вопроса Павлика, сразу вспомнил.

— Бумажки, что тебе купчик тот, Акинфий, кажись, подсовывал. Я хоть и пьяненький был, да видел. Еще спросить хотел, да… — Он замялся, на ходу придумывая, почему не спросил и не остановил Митьку. — Да ты ж сам сказал, по-русски говорить нельзя, вот и промолчал.

— Что-то тебе не помешало с другими на русском говорить. Не ты ли заверял купчиков, что ты знать не знаешь, где Англия собачья находится, чтоб ей неладно? — окрысился Олешка, тоже страдающий от похмелья и хмурящийся от головной боли.

— Ну было, виноват, что ж теперь — убивать за это?

— Убивать не убивать, а дел вчера все натворили. Всем и расхлебывать теперь, — сказал Митька. — А что за бумажка была, вот не помню.

К разговору подключился Стенька, прежде молчавший с самого утра:

— Что за бумаги они тебе подсовывали, не скажу. Но вот слова Акинфия этого припоминаю, — заверил он. — У купчика того еще глаза на лоб полезли, как ты бумаги без спора всякого подписал. Это я помню.

— Ну-ка? — Митька, сгорая от любопытства и одновременно от стыда за свое беспамятство, подался вперед. — И что он говорил? Выкладывай.

— Акинфий что-то про корабли английские рассказывал. Якобы груз до Новгорода довезет в целостности и сохранности. Кажись, так.

— Так это Семён, ихний староста, говорил, что поможет, — вставил Павлик.

— Дурень, их двое старост, с обоими дело иметь, — поправил Олешка.

— Да хоть десять. — Близнец демонстративно отвернулся. — Я почем знаю, говорю как есть.

— Ну если так, может, и нет страшного ничего? — предположил Митька.

— Было бы страшное, мы живые оттуда б не ушли.

Стенька поднялся и принялся массировать виски, кривясь.

Митька хорошо его понимал — боль в голове не отступала. На самом деле можно было сколько угодно размышлять и выдвигать самые разные предположения… Но что сделано, то сделано. И факт налицо — выдай они себя каким-то образом, в живых их бы давно не было. Наверное, правильнее всего будет считать, что никто ничего не заподозрил на злополучном пиру.

Дальше разберемся, решил рыбак.

Ну и вывод из ситуации напрашивался невольно. В их положении отныне нельзя позволять заложить себе лишнего за воротник. Никаких попоек, а то можно прилипнуть по пьяни так, что не разгребешь. Вот только что делать дальше? От новгородских купцов нет вестей, где английский товар — тоже неизвестно… Мысли Митьки прервал стук в дверь. Рыбачки встрепенулись, оборачиваясь. На этот раз посыльный не стал ожидаться, пока ему откроют, и отворил дверь сам. Полагал, что купцы английские еще спят или… О второй стороне медали Митька предпочел не думать. Он взглянул на посыльного, отвесившего рыбакам короткий поклон.

— Здравия, немцы, — поприветствовал посыльный. — От старосты Акинфия известие велено передать.

— Слушаем.

— Ивановское сто собрало корабли из Новгорода к губе Варзины. Вас велено пригласить на отправку судов сегодня по полудню на Торгу.

Посыльный откланялся и вышел. Рыбаки молча переглянулись. Ну что ж, вроде как все становилось на свои места.

Глава 4

Приглашение на сторону Торга, откуда по Волхову отправлялись в далекий путь корабли, Митька принял. Как бы ни болела голова, как бы ни просило покоя вымотанное тело. Следовало взять себя в руки, собраться и отправляться на Торг. Будет странно, если купеческие корабли отплывут в губу Варзины без участия англичан. Похмелье после пирушки у Ивановского сто не могло быть принято за оправдание.

Правда, идти на сторону Торга пришлось самому. Братья-близнецы, поразмыслив, сослались на недомогание. Олешка вовсе заявил, что не простоит на берегу, чтобы не вырвать в Волхов или не завалиться в обморок. Пререкаться Митька не стал, ну не умели пить ребята, вот и отходили болезненно. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из рыбачков блеванул на кафтан новгородского купца, поэтому пусть остаются и отсыпаются. Митька же сам обливался холодным потом в три ручья, но заставил себя пойти.

Кое-как добрел до Великого моста, соединяющего стороны, по пути пару раз заплутав и свернув не в тот переулок. И теперь он стоял на берегу Волхова, подбоченившись и уперевшись для верности в стену одного из прибрежных складов. Народу на берегу собралось порядочно, по большей части то были зеваки, не знавшие, чем себя занять, да морячки, грузившиеся на суда. Самих купцов сегодня было значительно меньше, чем на вчерашнем пиру, а из тех, с кем рыбачкам довелось познакомиться, пришел вовсе только Акинфий. Возможно, именно ему было поручено представлять интересы общины в делах с англичанами. Можно было, конечно, предположить, что купчики тоже люди и не все отошли после вчерашнего, вот и не явились к берегу. Но отчего-то в подобное предположение верилось с трудом. Купчики стояли обособленной группой из восьми человек и о чем-то переговаривались с морячками, не обращая на прибывшего Митьку внимания. Возможно, не заметили, может быть, делали это намеренно, но рыбак не счел нужным первым заводить разговор.

Он решил не забивать голову и переключился на приготовления. У берега реки было не обнаружить ладей. Ивановское сто решило сделать ставку на резвые и юркие ушкуи, позволяющие не глядя преодолевать пороги Волхова при наличии опытного лоцмана в экипаже. В том, что такие лоцманы здесь были, Митька нисколечко не сомневался.

Ушкуев на берегу насчитывалось аж пять штук! По внешнему виду лодки были почти новые, стоили немалых денег и выгодно отличались от хлипких суденышек, на которых в Новгород плыл Иван. Конечно, ушкуи уступали в размерах ладьям, имея длину порядка 26 локтей и 4 локтя в ширину. Но они значительно выигрывали в осадке, не превышавшей 1,5 локтей с нагрузкой. Столь малая осадка как раз развязывала кормчему руки на порогах Волхова, увеличивая шанс доставить товар в целости и сохранности.

Что до грузоподъемности, Митьке было известно, что ушкуй способен перевозить 300 пудов. Немного. Но этих пяти корабликов вполне хватало для того, чтобы вывезти оставшиеся товары с двух английских кораблей.

Митька все более отчетливо понимал, в какую большую игру вляпался. Ивановское сто бросило на доставку английского груза все возможные силы.

Наконец ушкуи оказались готовы к отправке. Гребцы взялись за весла, подняли паруса — дул достаточно сильный попутный ветер, и моряки решили не терять такой лихой возможности. Через несколько минут суда отчалили, а вскоре вовсе скрылись из виду. Собравшиеся зеваки начали разбредаться, понимая, что больше им не покажут ничего интересного. Потянулись к Торгу купцы, так и не заприметив Митьку, не заговорив. Спрашивается, чего звали на отправку? Потому рыбак уже думал, что ему ничего не остается, как воротиться в свой квартал и наконец выспаться как следует. В этот момент перед ним вырос Акинфий.

— Здорово, капитан! — воскликнул он, тряся Митьку за руку и одновременно засыпая его вопросами: — Как спалось? Как на нашем пиру гулялось? Скажи-ка, удалось удивить новгородцам наших дорогих гостей из Англии?

Митька с трудом высвободил руку, каждая встряска отдавала в голове болью.

— Удалось, Акинфий, — ответил он, не считая нужным здороваться.

Заводить разговор с купцом не было особого желания. Эта рожа на вчерашнем пиру подсунула ему какие-то бумаги на подпись. Оттого Митька в присутствии старосты чувствовал себя крайне некомфортно. Однако не поговорить значило пустить на самотек последствия вчерашних выходок рыбачков из его команды. Этого себе позволить Митька не мог, потому переступил через не хочу и выдавил доброжелательную улыбку. Тут же подметил — одно то, что Акинфий разговаривает с ним как ни в чем не бывало, о многом говорит. Может, вчерашние выходки таки списали на пьяный бред? Тем лучше.

Оставался вопрос с подписанной бумагой. Спросить Акинфия напрямую Митька не решался. Да и какой ответ он хотел получить, он сам не знал. Нет, пусть все идет, как идет. Что бы он ни подписал сдуру, а за английским товаром выслана целая экспедиция. Да и купец вряд ли подошел языком почесать, что-то ему было нужно от капитана из Англии. А там кто его знает, куда разговор заведет.

— А где морячков своих потерял, капитан? — поинтересовался Акинфий. — Чего проводить кораблики не пришли?

— Куда им! Какие там из них провожатые, скажете тоже… Отходят после вашего пира, — ответил Митька, вздыхая.

— Ну так, — довольно протянул купец. — Пир на весь мир, другие не устраиваем.

Митька ничего не ответил, и возникла неловкая пауза. Рыбак уже собирался попрощаться, когда Акинфий аккуратно двумя пальцами коснулся его руки.

— Время есть али как, капитан? — так же осторожно спросил он.

— Смотря чем заинтересуешь, глядишь, появится, — ответил Митька.

— Дивно! — Акинфий лихо, как уже делал прежде, взял рыбачка под локоток. — Погодка у нас сегодня загляденье, я вот и подумал, отчего бы не прогуляться да потолковать? Почай твои морячки раньше вечера в себя не придут, а мы хоть о делах насущных поговорим. На пиру вчерашнем так и не привелось, сегодня наверстаем, даст бог. И заинтересую тебя, глядишь.

Митька поколебался лишь мгновение для виду и согласился. На прогулке с купцом он мог окончательно развеять подозрения в свой адрес… если таковые у Ивановского сто вообще оставались. Но береженого бог бережет.

С этими мыслями Митька уверенно шагнул в сторону церкви, где вчера справляли пир. Рыбак резонно предположил, что Акинфий захочет отвести его в обитель Ивановского сто. В место, где купцы проводили важные встречи и вели ключевые переговоры. Однако купец, державший Митьку под локоть, тут же остановил его, не дав далеко уйти.

— Прогуляемся по бережку, свежим воздухом подышим, — мягким вкрадчивым голосом сказал он. — Вижу же, что тебе после пира дурно еще. Сам, признаться, не отошел. Всё на рассолах да на отварах, поэтому свежий воздух позарез нужен.

Они пошли вдоль Волхова не спеша. Правда, со свежим воздухом Акинфий явно погорячился. Пахло здесь больше рыбой с Торга, не всегда свежей, да илом. Следом, но на значительном расстоянии за ними двинулась парочка наемников, лично служащих Акинфию, их Митька заприметил боковым зрением. Человеку его толка было прямо-таки противопоказано ходить по городу в одиночку — того и гляди дернут монет. Акинфия здесь знал в лицо и стар и млад.

Митька прекрасно понимал, что довод со свежим воздухом был не более чем предлогом уединиться с английским капитаном без посторонних ушей. Потому и не повел Акинфий его никуда. Но тем любопытнее было понять, что хотел купец. Митька даже первым возобновил разговор:

— Самому-то пир по душе пришелся? — спросил рыбак.

— Пир как пир, у нас других не бывает. Дело привычное, не раз и не два от зимы к зиме такие проводим, — откликнулся купец. — Но как Семён белого мишку того приволок… сам диву даюсь. Да еще и против оного вышел.

— А где сейчас Семён?

— Делами нашими занят. Я вот делами Англии выдвинут заниматься. Ты же не против моей кандидатуры, капитан?

— Что ты, все, как надобно, делаешь.

Над их головой с карканьем пролетела жирная чайка. Рыбак почувствовал, как странно поежился Акинфий при ее виде.

— Если ты за товар свой переживаешь, то он в надежном месте припрятан. Все, как тебе община обещала. — Купец остановился, за собой останавливая Митьку и указывая на складские помещения за главным городским рынком. — Во-о-он там. Похраним, передержим, пока остальной товар придет. А наши ребятки быстро воротятся, уж поверь. Тогда уже и поторгуешь, тогда уже и дело будем иметь.

После этих слов Акинфия Митька почувствовал окончательное облегчение. Таки новгородцы приняли их за англичан и охотно стали вести дела. Акинфий по-прежнему не задавал вопросов про Англию, про экспедицию. Возможно, не хотел беспокоить капитана, «потерявшего память». Или такая информация Ивановскому сто была не к чему? Будь рыбачок в их шкуре, так давно засыпал бы самого себя вопросами об экспедиции. Кто послал, с какой целью, планируется ли что-то еще? Но тем лучше — брехать не хотелось, ложь имеет свойство рано или поздно вскрываться. А вот доверие купцов натолкнуло Митьку на шальную мысль — может, тогда и продать Ивановскому сто английский груз, пока в Англии не схватились?

Митька рассмотрел мысль с разных сторон. Ну а что? Продать, а там схорониться, как все известно станет. Одну зиму голову не подымать, пересидеть, может, еще одну, а потом и искать перестанут. Ну а деньжищи останутся. Всяко лучше, чем всю жизнь рыбу ловить. Мысль эта показалась более чем реальной. Вспомнилось, с каким вожделением смотрели старосты Ивановского сто на чушки олова, вино и полотна сукна. Они явно могли найти этим вещам применение и знали им цену. Товара же уже сейчас было достаточно, чтобы продать купчикам вдвое, а то и втрое ниже рынка и не прогадать — всяко им, рыбакам, хватит. Мысль эта, зародившись в сознании, настойчиво засела в голове. Оставалось понять, как закинуть купчикам удочку о торге.

Акинфий обратил внимание, что Митька задумался, и кашлянул в кулак, возвращая его внимание. То ли рыбак пропустил что-то из сказанного купцом, погрузившись в свои мысли. То ли сам Акинфий резко переключился и начал совсем другой разговор.

— Новгород он такой, да… Главное, не прозевать свой шанс.

Они еще больше замедлили свой шаг. На берегу было особо не развернуться, и Митька внимательно слушал.

— Кстати, капитан, а ты о Господине Новгороде раньше слышал? Почему согласился сюда идти? — спросил купец.

— Слышал, — после секундной паузы ответил Митька, припомнив, как говорил, что ему доводилось слыхать об Ивановском сто. — А идти согласился, потому что Иван порекомендовал. Я как-то привык по жизни честным людям верить.

— Порекомендовал ведь по делу, как думаешь?

— Пока не знаю, пиры водить — это не торг вести.

— Хех, — аж хрюкнул Акинфий от удовольствия, видимо, он ожидал такой ответ. — Тут и знать нечего. Новгород — единственный из городов на Руси, кто имеет свой собственный титул вроде князя. Господин наш город величают. И не просто так Ганзейский союз выбрал наш город в партнеры. Мы как окно в Европу для Руси и наоборот. Пушнина, воск, пенька, деготь, соль… Все лучшее, что есть в этой земле, — у нас. Только в прошлом году мы продали тысячи и тысячи сороков шкур разных генуэзцам да свеям, — с придыханием закончил купец.

Митька едва удержался, чтобы не уронить челюсть на грудь, прокручивая в голове названную Акинфием величину. Теперь понятно, откуда у новгородских купцов есть деньги на подобные пиры! Откуда деньги на то, чтобы собрать экспедицию в губу Варзины в столь кратчайшее время. Куда было Пскову до показателей этого воистину величественного Господина! Да по сравнению с оборотом Ивановского сто отец Митьки с его оборотами до разорения и вовсе не мог назваться купцом.

Конечно, каждый купец свой товар хвалит, поэтому Митька понимал, что Акинфий извернется, но представит Новгород в лучшем свете перед англичанином. Но понимал рыбак и другое: будь на его месте настоящий английский капитан, новгородцам бы удалось и его заманить. Масштабы торга шли колоссальные.

Выждав паузу, пока его слова произведут необходимое впечатление на собеседника, Акинфий продолжил:

— Разумеется, что торговать ты с Москвой пришел, и без спроса Царя Иоанна Васильевича торга не будет. А в Москву, ясно дело, добраться не только сим путем можно.

Рыбак кивнул — в Новгород отнюдь не было нужды заходить по пути в Москву, что правда, то правда. Существовали гораздо более быстрые пути, а по одному из таких шел тот самый «настоящий» англичанин Ричард Ченслор.

— Так-то оно так. — Акинфий остановился, отпустил локоть Митьки и встал подле него, прищурив глаз. — Тот мишка на пиру, он ведь попал сюда с таких краев, где сам черт ногу сломит. Но для нашего города не существует препятствий, капитан. Его привезли живым, таким же охочим до жизни, как если бы поймали в местном лесу. Как думаешь, если нам удалось доставить такого зверя целехоньким с края земли, чтó неподвластно Господину Новгороду? Новгород вездесущ и превратит самый сложный путь, кишащий разбойниками, в легкую прогулку для торговца… — Акинфий осекся и слегка изменившимся голосом добавил: — Разумеется, все это возможно лишь с разрешения Москвы.

Разговор наконец перешел к сути.

— Что до Москвы, капитан, когда ты вышлешь делегата к Царю?

Вопрос прозвучал холодно, совсем уж холодно, контрастом ко всему сказанному прежде — те слова говорились с жаром.

Митька, убаюканный россказнями купца, оказался застигнут врасплох и не нашел сразу, что ответить. Только принялся лихорадочно формулировать ответ в голове. Акинфий, видя его смятение, продолжал напирать:

— Делегата необходимо послать немедля, груз с Варзины доставят не позже чем через месяц. С той стороны идет разгрузка товара в ладьи. Наши люди там выдвинутся навстречу людям из Новгорода и привезут груз на берег Белого моря, где случится передача. К этому времени Царь должен знать об английских господах, а еще Царь должен знать, что груз этих господ прибыл не куда-нибудь, а в Новгород.

— Я не могу ответить. Лично я не могу отбыть, так как ответствен за груз, а посылать мне некого. Нас осталось четверо, и у нас нет средств, чтобы собрать посольство к вашему Царю, — ответил Митька.

Он хотел добавить, что средства на посольство можно выручить с товара англичан, который уже прибыл в Новгород, но Акинфий перебил его:

— Ивановское сто готово отправить Царю выборного из числа своих людей, он доставит грамоту английскую ко двору. Об этом можешь не беспокоиться, капитан.

Митька вздрогнул от этих слов. Ну конечно, грамота. Без оной не может состояться посольство. Как он упустил из виду такую простую вещь. Придется как-то выкручиваться.

— Э-э, — протянул он, подбирая слова.

Сказать, что потерял? Сослаться, что память отшибло. Что делать-то? Акинфий ждал от него ответ.

— Грамотка? — Митька похлопал себя по кафтану, делая вид, что пытается ее найти. — Потерял, кажись. То ли на корабле оставил, то ли… Не вспомню, как канула…

Митька ожидал реакцию старосты на это небольшое представление. Поверит, отмахнется — мол, с кем не бывает? Или изменится в лице, вызверится да прикажет своим наемникам сбросить неугодного в реку, как тех троих?

Акинфий же поступил совершенно иначе. Он с невозмутимым видом потянулся за пазуху. Оттуда появился чехол, а из него свиток.

— Не эту ли грамоту ты искал, любезный? — бесстрастно спросил купец, разворачивая свиток.

Свиток в руках купца содержал текст на латыни, написанный красивым почерком, буква к букве. Ниже текста был оттиск печати — по спине Митьки пробежал холодок. Изображение, тисненное на печати, он видел на «Доброй Надежде». Рядом с английской печатью стояла подпись, нанесенная пером, а чуть левее… По вискам рыбака выступили бисеринки пота. Стояла та самая закорючина, которую он поставил во время вчерашнего пира.

Глава 5

Митька чувствовал себя раздавленным и выпотрошенным наизнанку. После разговора с Акинфием он понял, что угодил в западню, из которой так просто не выбраться. Он хотел знать, что за документ купец подсунул ему на подпись вчера. Ответ появился и встал костью поперек горла. Как маленькая косточка речной рыбы, вонзившаяся в глотку. Так просто ее оттуда не достать…

Откуда у Акинфия взялась английская грамота? Как купец овладел ею? Вопросы относились к разряду тех, на которые не находилось ответов. Понять, подделал купец грамоту или нет, рыбак не мог. Если в глаза не видел «оригинал», как различить подделку? Но если не подделал? Допустим, что грамоту привез Иван. Тогда зачем Акинфию понадобилась подпись Митьки? Ни одного ответа, так стоит ли забивать попусту голову? Не лучше ли разобраться с настоящим? В настоящем же Ивановское сто готовилось отправить делегата от лица англичан к Иоанну Васильевичу в Москву.

Радовало, что участие Митьки, как и других рыбаков, в сем мероприятии было без надобности.

Был еще один факт, смущавший рыбака. Он припоминал, как порвал бумагу при подписи, а грамотка была целехонькой. Выходит, он подписывал несколько таких бумаг, а не одну? Для себя сию нестыковку Митька объяснил тем, что порванная грамотка стала негодной, и купчики ею не воспользовались.

Положение осложнял другой нюанс. Прощаясь, Акинфий заявил Митьке, что впредь Ивановское сто выделит англичанам охрану из числа купеческих наемников.

— Не пугайся, капитан, когда увидишь моих вооруженных людей у своего дома.

Митька было смутился, но припомнил собственные рассуждения о том, что в Новгороде, как и в любом другом городе, людей с деньгами узнают в лицо. К богачам приковано повышенное внимание, отчего они и нанимают охрану. Так и об англичанах с каждым днем узнавало все большее число новгородцев, а среди них и те, кто был не прочь пощупать их мошну. Так что выделенная Ивановским сто охрана выглядела разумным решением. Правда, Митька не смог избавиться от ощущения, что купец приставил к ним охрану лишь потому, что давно раскусил «англичан». Не хотел староста, чтобы рыбачки дали деру из Новгорода. А Митька обрадовался, что их выходки на пиру остались незамеченными! Оказалось, что новгородцы попросту вели свою игру. И конечный результат сия действа находился вне понимания Митьки с тех пор, как он в эту самую игру ввязался.

Митька вдруг остановился как вкопанный и с трудом подавил в себе желание схватиться за голову и проораться как следует. Не хватало сойти за бесноватого — тогда уж точно скинут в реку с моста. Он только сейчас отчетливо осознал, что подделал грамотку. Подделал собственными руками. Теперь делегат Ивановского сто передаст документ Царю. На грамоте ведь стояла подпись? Стояла. Новгородцы же умывали руки, оставаясь белыми и пушистыми перед лицом Иоанна Васильевича. Поймают Митьку, возьмут за руку, а те вида и не подадут. Мол, знать не знали, что англичане, оказывается, не англичане вовсе и что грамотку оную подделали. В том, что купцы документ оный подделали, Митька не сомневался. Вот вляпался…

Он понимал все это, но предпочитал придерживаться прежней легенды. Называясь немцами, рыбаки все еще находились в безопасности. При этом оставался пусть и мизерный, но шанс, что Митька лишь нагоняет жути в собственной голове… Что, если случившееся не более чем цепочка разрозненных обстоятельств? И купцы по-прежнему верят, что имеют дело с англичанами. Грамотку оную подделали потому, что капитан английский на беспамятство ссылается, — чего бы не воспользоваться?

Митька со злобы стиснул кулаки, хорошенечко кусанул губу, дабы собраться. Помогло. Немного, но помогло. А еще подсобило увидеть «сладкую» парочку — сразу двое из числа купеческого братства стояли у моста в окружении четверых наемников. Завидев рыбака, они спешно замахали руками, приветствуя его… «Англичанин» замедлил шаг. Вот так встреча, а эти двое что здесь забыли? Митька припоминал обоих с пира, оба именитые новгородские купцы.

Такое впечатление, что договориться между собой не могут. Только что же с Акинфием обсудили все. Или отправку экспедиции в губу Варзины проспали, теперь наверстывают? Предстояло разобраться, что к чему.

— Здравия!

Митька только зыркнул на них исподлобья и поначалу хотел пройти, на сегодня откровенных разговоров с купцами было достаточно. Не тут-то было, двое молодцев наемников перегородили дорогу, как бы невзначай, без применения силы, но не давая пройти.

— Откуда так летишь? — блеющим, похожим на козлиный, голосом спросил один из купцов.

Митька изо всех сил старался припомнить их имена, да как-то не выходило, все больше со старостами общаться довелось.

— Как мы с тобой повстречались славно, а? — подключился второй купец, видя, что капитан не спешит отвечать. — На пиру вчера даже не потолковали.

Рыбак так и не припомнил их имен, но припомнил, что такие же слова о недостатке общения на пиру говорил Акинфий. Спрашивается, зачем закатывать пирушки, а потом ныть?

— На отправку ушкуев смотрел? — не оставил надежды разговорить Митьку первый купец и следом облегчил рыбаку задачу с именами: — Мы с Прокофием не успели малость, вот только пришли, а все закончилось… Вот досада…

— Правильно Григорий говорит, — охотно подтвердил второй купец, заодно завершив обоюдное представление.

— Сначала на отправку поглядел, а потом с старостой вашемским общался, — буркнул рыбак как бы невзначай и, похоже, попал в точку.

— С Акинфием? — в голос переспросили оба.

На их лицах появилось удивление. Но слишком деланое. Митька прекрасно понимал, что Григорий и Прокофий отлично видели, как Акинфий прогуливался под руку с англичанином.

Купцы замялись, но, надо отдать им должное, быстро пришли в себя.

— Ну так… — развел руками Григорий. — Раз Акинфию время уделил, может, и нас вниманием не обделишь, а, капитан? Почтем за честь.

Судя по рожам наемников купцов, все еще невзначай перекрывавших ход на мост, выбора не было. Отказы в Ивановском сто не принимались, а экспериментировать со своим шатким положением не было желания.

— Уделю, вы ж наверняка не трепаться вздумали, — тут же согласился Митька. — Какое, собственно, у вас ко мне дело?

— Склады наши купеческие хотим тебе показать, дабы собственными глазами увидел. Иль не интересно? — сузил глаза Григорий.

— Интересно, мне ж потом с вами торговать, и товар мой на тех складах хранится.

— То-то и оно, — довольно кивнул Григорий, поглаживая бороду.

— Ну тогда приглашаю. — Прокофий указал рукой в сторону главного рынка, за которым и располагались склады.

— Только после вас. Ведите, показывайте.

Купцы не стали спорить и выдвинулись вперед. Митька чуть обождал, рассчитывая, что следом выйдут наемники, но те не шелохнулись. Только когда рыбак зашагал за купцами, замкнули шествие. До складов было рукой подать, быстрым шагом расстояние преодолевалось за считаные минуты. По пути Григорий и Прокофий молчали. Возможно, из-за лишнего веса испытывали дискомфорт от разговоров, сопряженных с маломальскими физическими нагрузками. А может, обдумывали предстоящий разговор. Митька же ничего не спрашивал.

Не заходя на рынок, они обошли многочисленные торговые ряды и уперлись в не менее многочисленные склады. Те представляли собой сколоченные из бревен небольшие клети, крытые соломой. Митьке было не в новинку видеть подобные сооружения с псковских времен. Клети были довольно просторные сами по себе, а многие из них имели глубокие и прохладные погреба. Верхние ярусы таких складов, как правило, заставлялись сундуками и бочками с теми продуктами, что хорошо переносили перепады температур. Внизу хранились более нежные товары…

Григорий остановился, сложил руки на груди в примирительной позе и сказал:

— Не возьмусь сосчитать, сколько в нашем городе таких клетей. Ибо им нет числа.

— Акинфий говорил, что вы вывезли тьму тьмущую шкурок в прошлом году, — заметил Митька. — Тысячи и тысячи сороков.

Прокофий усмехнулся.

— Вот тут, — махнул Прокофий рукой, — их и хранили.

— К счастью, товар не залеживается, — добавил Григорий, — а то бы и этих складов не хватило.

— В этом году планируем поставить еще клетей, — решил не молчать Прокофий, видя, что Митька ничего не отвечает.

— Хотите товар из Англии хранить? — устало спросил Митька, не зная уже, как отвязаться от них и поскорее закончить ненужный ему разговор.

— Да. Ты все верно понял. Торг торгом, но добрый товар под открытым небом быстро испортится. А возьмем мы недорого…

— Сколько? — перебил их рыбак.

— Сотую долю от цены твоих товаров за каждый месяц.

— Мне нужно время подумать, — сообщил Митька, наморщив лоб и погрузившись в некоторые размышления. Для вида, разумеется, для вида.

— Да-да. Конечно, — сказал Григорий. — Спешить не надо.

— Тем более, — добавил Прокофий, — что сначала нужно получить разрешение от нашего Государя-батюшки на торговлю. Слышал не так давно к Иоанну Васильевичу отправился некий Ричард Ченслор. Поговаривают, тоже из Англии, не припоздать бы с разрешением, капитан.

— Ричард высадился у Николо-Корельского монастыря и, не заходя в Новгород, достиг Москвы. Где, как говорят, уже получил от Царя право на торговлю для англичан, — произнес Митька.

Он, идя к берегу, слышал уже болтовню о том, что Ченслор-де получил привилегии на торговлю через север для всех англичан. И теперь решил немного надавить на больную тему.

— То слухи, — излишне резко возразил Григорий. — А если и нет, то ты старший. С тобой Царю переговоры вести, а не с тем англичанином. Не так ли?

— Так. Посему, надеюсь, слова Акинфия верны, и Ивановское сто вышлет делегата к Царю самостоятельно.

— Вышлет, раз обещано, — подтвердил Григорий.

— Славно. Полагаю, на этом разговор закончен?

На этом они и разошлись. Оба купца попрощались и довольно поспешно удалились. За ними удалились и наемники, оставив Митьку одного.

На душе у него было муторно.

Все эти прогулки и переговоры выглядели нормальными, разумными и естественными. Однако чутье вынуждало Митьку тревожиться. Ему казалось, что все происходит не так. Краем глаза он замечал ужимки и жесты, ставившие под сомнения произнесенные ранее слова.

Митьке казалось, что его используют в какой-то чужой игре. И он не понимал в какой. Из-за чего он не мог продумать стратегию своего поведения. Если они догадались, что перед ними обычные рыбачки — одно дело. А если пытались «раскрутить» настоящих англичан — совсем другое.

Одно рыбачок знал точно — честную торговлю так не ведут.

Ведь они устроили это игрище с белым медведем только лишь для того, чтобы запугать «англичан». Это и ежу было понятно. А дальше? Вопрос. Большой вопрос, на который пока у «капитана» не было ответа. Ему отчаянно не хватало сведений для того, чтобы просчитать их…

Глава 6

С момента встречи с купцами Ивановского сто — Акинфием на берегу Волхова, а затем с Григорием и Прокофием у Великого моста — шли дни, которые рыбаки проводили в новом и незнакомом городе.

Меж тем город этот постоянно открывался для них с новой стороны, а каждый проведенный здесь день проходил небезынтересно и любознательно. Рыбачков не держали в четырех стенах. Но и воли особой не давали. По сути, вся их деятельность была сведена к прогулкам до ближайшего кабака, где их кормили-поили до изумления. И — к «отдыху от трудов праведных». Не пренебрегали они и женщинами. Как правило, последних специально подсылали к подвыпившим «англичанам», чтобы приглядывали…

Откуда взялись деньги?

Так наемнички, приставленные сторожить англичан, и выделяли. Зачастую даже не звонкой монетой, а словом. На ушко.

Шепнут так.

Раз.

И уже на стол летит мясо да мед с пивом в любом потребном количестве.

Кстати, именно благодаря наемникам рыбаки избегали неприятностей, которые могли бы закончиться очень плачевно. Так, в один довольно примечательный день Стенька увлекся. И решил не дожидаться, когда к нему подсядет пригожая молодица. Вздумал сам поискать себе приключений.

Ну и, закономерно, нашел.

Полез к одной такой глянувшейся ему девице. Руки распустил. Ну и получил по кумполу деревянной колотушкой. А потом еще братья ее добавили, ибо оказалась она дочерью кабатчика. И отделали бы не только Стеньку, но и всех остальных «англичан» самым живописным образом, если бы наемники, приставленные Ивановским сто, не вмешались.

Опять — шепнули на ушко.

И все уладилось.

Как услышал хозяин, что эти немцы — гости Семёна, так тут же в извинениях рассыпался. Дочь, правда, спрятал.

Что же до Семёна, Митька несколько раз задумывался о том, почему купец, столь лихо показавший себя на памятном пиру, с тех пор никак себя не проявил. Могло показаться, что он потерял к англичанам интерес, мало ли немцев бывает в Новгороде, так что теперь — всех обхаживать, кто придет? Но нет, те же монеты, на которые они гуляли все эти дни, были «Семёнские», как сказали стерегшие их наемники. Зачем выделять столь значимую сумму людям, с которыми ты не планируешь иметь никаких дел? Но факт оставался фактом — Семён не выходил на связь. Задавался рыбак и другим вопросом: знал ли Семён о его разговорах с другими купцами?

В отличие от других рыбаков, быстро успокоившихся и принявшихся гулять, Митька ни на секунду не забывал о крайне щепетильной ситуации, в которой они оказались. Изредка отвлекаясь от дум днем, но уходя в них с головой перед сном. И порой такие размышления затягивались до глубокой ночи.

Мысли о Семёне нечасто выходили из головы. Впрочем, не Семёном единым — никак не проявил себя и пятый именитый купец Ивановского сто, которого Митька видел мельком на пиру. Тот самый товарищ старост, почитай, правая рука. Но о нем до рыбака не так давно дошел слушок от наемников, будто Федот, как звали товарища, отправился к Государю-батюшке в Москву. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы увязать отъезд Федота и отправку делегата к Царю. Будь на месте купцов Митька, тоже отправил бы знакомого с ситуацией человека, так гораздо больше шансов на успех.

За всеми этими думами время таяло на глазах, ответов на бóльшую часть вопросов у рыбака как не было, так и не появилось. Выпивка же и девочки только усугубляли ситуацию. Олешка и близнецы его волнение видели, но Митька каждый раз заверял, что купцы ни о чем не догадываются и до сих пор держат рыбаков за англичан. Рыбачки верили. Чего не верить? Раньше выкручивался Митька, как-то и теперь выкрутится.

Понятное дело, что ему пришлось раз за разом врать. Просто для успокоения, потому что им было уже не сбежать. Во всяком случае, здесь и сейчас. Их постоянно опекали, днем — купеческие наемники, ночью — девицы. Времени даже перекинуться словом особо и не было. Так что разговоры не затягивались, и, видя уверенные ответы Митьки, его рыбачки держались бордо. Ну насколько это вообще было возможно в их положении.

Митька же постоянно думал, считая, что шанс у них появится только после того, как придет товар. Большие деньги могут породить большие распри. И ждал, топя свои страхи в медовухе и женской ласке. Рыбачок опасался утонуть в этом омуте, но отказываться не решался. Потому как Митька боялся дать понять купцам, что он их в чем-то заподозрил. А так что? Пьет да гуляет. Чем еще моряк должен заниматься на берегу? Вот. Правильно…

***

Ждать пришлось месяц, который пролетел как один день. Что и не удивительно.

— Товар прибыл! — вполне радостно сообщил им гонец от Семёна.

Митька же отреагировал вяло.

Ну прибыл и прибыл. Так и что с того? Ему бы рассолу…

Каким чудом он сумел найти в себе силы встать и отправиться на набережную — он не знал. Чудо — этим все сказано. Но он должен был там быть. Просто должен. Его же товар. Проклиная всех медоваров на свете и зарекаясь прикладываться к чарке, он чуть ли не пополз за человеком купца. Под сдавленные смешки наемников, которые Митька старался не замечать.

Митька прибыл на берег Волхова всего через полчаса, как получил известие. Просто потому, что идти было недалеко. Да и свежий ветерок облегчал самочувствие.

Вырвало его, правда, разок по пути. Ну и что? С кем не бывает?

У берега стояли знакомые ушкуи. Немного поблекшие и потерявшие первоначальный товарный вид. И они были забиты товаром под завязку. Но у торговой стороны стояли не только они. Среди прочего там явно наблюдалась четверка ганзейских кораблей, которых еще вчера не было. А теперь вот не только стояли, но и умело разгружались.

Сами ганзейские торговые гости, наплевав на усталость после перехода, ходили вокруг да около новгородских ушкуев, груженных товаром англичан. Сворачивали шеи и пучили глаза, лишь бы разглядеть, чего такого привезли конкуренты. Поставка, может, и не крупная, но это не так уж и важно — первая ласточка, поди. Их люди же, что не были вовлечены в погрузку, активно вступали в диалоги с зеваками и собирали сплетни. Новгородские же купчики все это видели и только усмехались, покручивая усы и поглаживая бороды.

На этот раз на встречу английского груза явилось не в пример больше купцов из общины. Митька без труда узнал Семёна, Акинфия и Григория с Прокофием. Не было пятого, делившего с «англичанами» стол на пиру, того самого Федота.

Митька хотел еще некоторое время понаблюдать, может быть, дождаться начала выгрузки, но на этот раз купцы первыми приметили его и начали размахивать руками. Пришлось спускаться с моста и идти на берег. Поздоровавшись, купцы тут же перешли к делу. Слово взял Семён, буквально дышащий силой, как и тогда на пиру, но теперь к этому прибавилась бешеная внутренняя энергия, внешне проявлявшаяся в уверенном взгляде купца.

— Заждались тебя, капитан, — сказал он. — Без тебя вот не решаемся начинать.

Одновременно староста повернулся к стоящим без дела людям и коротко кивнул, повелев начинать разгрузку. Грузчики тут же разбежались по кораблям.

— Чего так, начали бы, — ответил Митька. — Я на доверии дела веду.

После стольких дней, что рыбак не видел купца, хотелось начать разговор с того, чтобы сразу расположить старосту к себе.

— Груза мы твоего не знаем, а морячки люди наемные. С ними мы не на доверии, а по расчету работаем. Потому и ждали, хотим, чтоб ты нам и дальше доверял, — пояснил Семён.

Пока говорили, грузчики успели вынести с корабля на берег сундук и торжественно поставили его перед купцами.

— Ну, открывай, — предложил Семён.

Митька не заставил просить себя дважды и собственноручно открыл сундук, в котором оказалось английское сукно.

— Мой товар! Подтверждаю! — выдерживая заданную торжественность, сообщил рыбак.

Открыв сундук, он отошел, выставляя товар на всеобщее обозрение. Купцы начали аплодировать, попутно перекидываясь какими-то фразами. О чем вели разговор, Митька не слышал. Вся эта торжественная часть заняла буквально пару минут, после чего грузчики, не спрашивая никакого разрешения, закрыли сундук и поволокли его по направлению к складу.

— Пошли к ушкую, — пригласил Митьку Семён, оказавшийся рядом.

Митька и Семён подошли к ушкую, с которого принесли сундук. Идти было всего ничего, но рыбак успел поймать на себе взгляды Акинфия и Григория с Прокофием. Испытывающие, выжидающие. Митька только улыбался в ответ, не находя ничего лучшего.

Их встретил голова, что караваном заведовал, — поджарый и загорелый мужчина средних лет.

— Гаврилка, расскажи капитану Мэтью Чарльзу, как прошло плаванье, — предложил Семён.

— Как велено было, так и прошло, — гаркнул голова. — Без сучка и задоринки сходили. По деньгам когда…

— Потолкуем, Гаврилка, — прервал моряка Семён, положив руку на его плечо и крепко сжав. — Я обещаю тебе, что за службу такую сверху приплачу.

Лицо Гаврилки просияло и расплылось в улыбке.

— Ну тогда груз глядите.

Сундуки на ушкуе стояли очень плотно, практически навалом, так как иначе они не помещались на столь маленькое «плавсредство». Как уразумел Митька, все с сукном до отвала, что с английских кораблей.

— Смотрите, считайте, я все, что было в Сороке, забрал, — ответственно сообщил моряк.

Семён после этих слов внушительно кашлянул, видимо, напоминая капитану, что тот о чем-то запамятовал. Гаврилка понял с ходу, приволок писчую бумагу и чернила с пером.

— За сундуки распишись, немец. — Голова артели, что к Белому морю ходила, вручил бумагу Митьке. — Что доставили груз в целости и сохранности, тоже распишись.

Спешить расписываться рыбак не стал. Сосчитал все сундуки, по ходу сбился, пересчитал, а закончив, сверил с тем, что написано на бумаге. Цифры совпадали. Проверять каждый сундук на неприкосновенность Митька не стал, лишь окинул взглядом. На вид целые, а что с сундуками может быть? Он расписался и вернул перо и бумагу заждавшемуся моряку. Подпись на этот раз вышла куда как заковыристее, но Митька и не рассчитывал повторить ту, что ставил на свитке Акинфия на пиру. Между тем рыбак обратил внимание, как косится на его подпись Семён. Может, хотел удостовериться, что расписался где следует?

— Это не все, — добродушно и как-то совсем по-простецки сообщил моряк, протягивая Митьке еще несколько бумаг. — Нужно еще парочку твоих подписей, немец. На груз с других ушкуев. Пойдем посмотрим али сразу распишешься?

Митька отмахнулся, взял бумаги, наставил закорючек, снова разных. Что, спрашивается, идти на бочки и сундуки смотреть. Да и надо же показать, что он готов выстраивать отношения на доверии. Хотел Семён проверить своего голову, что за караван отвечает, — проверили, но хватит.

— Может, все-таки сходим? — предложил Семён.

— А нужно? — спросил Митька.

Купец в ответ улыбнулся. Дел у ушкуя не осталось, и они отошли к месту, где стояли до того. Моряк, провожая купцов, решил, что будет неплохо получше выслужиться перед Семёном. Начал рассказывать о том, что так и сяк, а в среднем течении Волхова на них напали собаки местные, пощипать хотели, но морячки отбились. Мало того что все в экипаже целы остались и товар сохранили, так еще и корабли не повредились. Показалось, что Семёну, привычному к такого рода рассказам, не было до слов морячка никакого дела. Встретил разбойничков, сдюжил — молодец, за это тебе и платим, а коли не сдюжил бы, так это уже другой разговор пошел.

Акинфий, Григорий и Прокофий отправились следить за разгрузкой на других ушкуях, что привезли олово и вино. Митька остался один на один с Семёном. Их задачей было отследить разгрузку сундуков с английским сукном. Митьке не было никакого дела до грузчиков, хотя некоторое время он и делал вид, что наблюдает за их работой. Он повернулся к Семёну. Сейчас куда важнее было то, что они остались вдвоем. Впервые за все время Митька получил шанс провести с купцом тот разговор, который он готовил все недели томительного ожидания. Настало время изложить купцу свое предложение. Теперь, когда все карты на руках, оно было более чем актуально.

Митька вздохнул, готовясь начать, каждое слово было хорошо обдумано по многу раз. Покосился на ганзейских купцов, к тому моменту завершивших разгрузку своего товара, но оставшихся у берега, чтобы поглазеть на разгрузку новгородцев, а потом начал:

— Тут такое дело, Семён, раз уж пришел мой товар… В общем, есть у меня к тебе предложение.

— Выкладывай, капитан, — охотно согласился выслушать купец.

Глава 7

— В общем, дело такое, — начал Митька. — Хотел у тебя, Семён, поинтересоваться.

— Спрашивай, — охотно отозвался купец.

— Как тебе товар мой? По душе?

— По душе, отменное качество, я, полагаю, ты бы другой не повез в наши края?

Митька согласился. Логично, что настоящий англичанин, именем которого рыбак представлялся, имел перед собой цель установить крепкие торговые отношения. Потому капитан привез из Англии лучшее, что было в его краях. Только так можно было произвести должное впечатление на местных и выбить для себя лучшие условия из возможных.

— А таким товаром сам бы торговать стал, небось, скажи, купец? — прямо спросил Митька.

— Стал бы, отчего нет, — подтвердил Семён, едва заметно покосившись на рыбачка одним глазом. Видать, стало любопытно, куда гость английский разговор клонит. — А чего спрашиваешь? Удумал чего?

— Предложение тебе делать собираюсь, вот и спрашиваю всяко.

Митька сделал внушительную паузу, полагая, что Семён выдаст что-нибудь этакое вроде «так делай, не тяни», но купец молчал, как рот нитками зашили. Знал Митька, что сгорает новгородец от любопытства, а ни один мускул не дрогнул на лице. Пришлось продолжить, когда пауза начала чрезмерно затягиваться.

— На правах капитана предлагаю тебе, Семён, как старосте Ивановского сто и человеку, в моем разумении, не последнему в Новгороде, заключить со мной договор на товар сей, — выдал очередную «порцию» рыбак. Снова выдержал паузу, давая возможность высказаться купцу, но тот возможностью не воспользовался, не пожелал. — Продам все, что есть, и за раз, причем по хорошей оптовой цене, а далее уже будешь распоряжаться товаром по своему разумению и усмотрению. Тем более что Иоанн Васильевич Царь ваш вот-вот даст добро.

— Хм… — послышалось из уст Семёна.

— Отдам, почем брал, цену задирать не буду. Даже себе ничего поверх закупочной цены не возьму. Не до того нынче, чтобы о прибыли думать, — усилил напор Митька, не давая купцу прийти в себя после услышанного. — Вот такое у меня к тебе предложение.

— Отменное предоженьице-то, англичанин, — купец внимательно выслушав, приподнял бровь. — А чего условия такие? Почему не до торга тебе? Случилось у тебя что?

Рыбачок чувствовал — заинтересовался Семён, хоть и делал вид, что контролирует разгрузку, следя за грузчиками, а слушает собеседника вполуха. После высказанного предложения старосте не было дела до того, что происходило у кораблей, — грузят и грузят, куда сундуки с бочками денутся? Нет, все его внимание теперь сосредоточилось на разговоре с англичанином. Митька верно рассчитал.

— Сложилось так, — не спеша раскрывать козыри, пожал плечами Митька и наигранно вздохнул. — Даже не хочу говорить, все равно изменить ничего не изменю.

— А ты скажи, что приключилось, может, чем помочь смогу? Сам говоришь, я в Новгороде человек не последний, — предложил купец. — Мало того что ты прибыли лишишься, если без навара торг поведешь, так еще в минус уйдешь. Ну-ка покрой расходы на такую экспедицию, что ты затеял. Так и разориться недалеко.

Митька, готовый к такому повороту, кивал в такт словам Семёна, пожимал плечами, не забывал вздыхать полной грудью. Мол, так все оно и есть, ты кругом прав, вон как все угораздило, что сам не рад. Семён вроде бы верил. Зря, что ли, готовился рыбачок и по ночам не спал, план вынашивал? Купец был не из простаков и совсем легко на легенду не поведется. И сейчас наверняка задавал самому себе вопросы и рассуждал. С чего бы вдруг англичанин от товара захотел избавиться? Вдруг порченый или еще чего? Мало ли в деле купеческих рисков, что можно прогореть. Сукно тоже моль могла поесть, вино могло скиснуть, а олово… олово стабильно. Всяко надо сундуки и бочки перебирать. Однако Митьке нравилось думать, что староста клюнул. Будто Семён — рыба, а сам Митька — рыбак, желающий выудить рыбешку получше. Такая сама в сеть не пойдет, ловить на удочку надо, но стоит немного подразнить, и рыбка крючок заглотит. Останется подсечь — дело техники. Но — да, Митька был рыбаком, а был ли рыбой купец?

— Какой человек захочет терять прибыль? — продолжил Митька, делая такую мину, что по всему его виду было видно — от данной ситуации он не испытывает восторга. — Речь не обо мне, а о делах короны, которую я представляю.

— Неужто Царь тебе сказывал продавать товар в полцены? — несколько удивился Семён.

— Если бы, — горько улыбнулся Митька, слегка замявшись. — Когда выходил я, был один Царь. Ныне уже другой. И не Царь, а Царица. Ченслор же уже отбыл в Англию. Приедет. Договорится обо всем. Вперед меня. А Царица не мастерица, к ней просто не подойдешь. И переиграть все непросто будет. Оттого я и хочу поскорее в Англию воротиться, чтобы успеть за торг с Новгородом сговорить. В этом вижу выгоду не токмо для вас, но и для короны. Потому и хочу товар скорее продать да в путь-дорогу отправиться. Тут потеряю — там найду. И найду больше…

Митька долго думал над тем, как оправдать свою поспешность. И решил остановиться на понятной для любого купца логике. Намекнув на то, что если Ченслор сможет первым договориться с монархом, то им ничего не светит. И ему ничего не светит. Не здесь и сейчас, а в плане навара барышей с регулярной торговлишки. Другими словами, он потеряет возможность год за годом загребать жар от вождения кораблей на Русь.

В этот момент их заметили ганзейские купцы.

— Пялятся, собаки, — усмехнулся Семён.

У него, как и у многих новгородцев, к ганзейцам были вопросы, ибо дела они свои вели не всегда чисто. Во всяком случае, те, что приплывали из Ливонии.

— Цепкие ребята, — кивнул Митька, соглашаясь; хватку ганзейцев он хорошо помнил по Пскову.

— И ты не пошел к ним, а мог, — вернул внимание Митьки Семён. — А значит, твои слова о доверии не пустые слова, поэтому скажу как на духу. Предложение у тебя что надо. Будь другое время, еще несколько лет назад, и я бы согласился, не раздумывая. Даже товар бы глядеть не стал. И способ, как у тебя товар купить, изыскал бы, не дожидаясь грамотки государевой. Через тех же ганзейцев все оформил бы.

— Так почему не сделать? — тут же выпалил Митька, забыв о всякой паузе.

— Сейчас не получится, капитан, — сказал Семён. Митька хотел услышать в его голосе сожаление, но его там не было и близко. — Во-первых, с ганзейцами отношения уже не те. Во-вторых, мы, купчики, люди государевы и все по закону делаем, Царя-батюшку не обходим.

Семён медленно, демонстративно загнул палец на растопыренной пятерне. Следом загнул второй, продолжил перечисление:

— В-третьих, всякого, кто поступает иначе, мы не приемлем и наказываем. Ибо нам за то ответ держать. А в-четвертых — ты доверяешь мне, капитан?

— Доверяю, — подтвердил Митька.

— Тогда оставь на хранение нам свой груз. — Семён так и держал выставленной перед собой руку с загнутыми четырьмя пальцами. Он смотрел рыбаку прямо в глаза. — За товаром твоим я буду в ответе лично. Портиться там нечему, полежит чутка. Тебе же всяко рублем не ударит, потому как вернешься — все продашь, как раз разрешение от Иоанна Васильевича получим. Дело?

Митька почувствовал, как внутри все сначала похолодело, а затем и рухнуло. Как же ловко все обыграл новгородский купец, совершенно незаметно сломав стройный план рыбачка, который тот считал едва ли не идеальным. А ведь Митька рассчитывал, что еще чуть-чуть поторгуется, что сбросит цену, причем он готов был уступить куда ниже названной первоначальной цены. Но после сказанных Семёном слов любой торг становился неуместным. Слишком весомы были доводы старосты Ивановского сто.

При этом было понятно, что Семён лукавит, называя себя государевым человеком, чтущим и исполняющим закон. Это купец-то, привыкший к новгородским вольностям, которые власти не могли изжить до сих пор. Ну уж нет, Митька в жизни не поверит, сколько бы Семён пальцы ни загибал. Здесь было нечто другое. И ни о каком доверии не шла речь…

— Да и с чем ты сейчас к Царице своей поедешь? — вырвал Митьку из размышлений Семён. — Договоренностей у нас с тобой нет. Ну нет у меня полномочий от имени Царя-батюшки разговор вести и разрешение на торг на земле русской давать. А мы именно за тем, чтобы это разрешение получить, в Москву посыльного отправили. И не кого-нибудь, а Федотку послали, товарища моего, поэтому проблем с выдачей разрешения не будет. Он кого угодно заболтает, и у Царя бывал. — Семён подтвердил догадку Митьки о личности делегата, отправленного к Царю. — К тому же накануне в Кремль приезжал купчий из твоей экспедиции, и неизвестно, как разговор Иоанна Васильевича и Ченслора прошел. Власть в Англии сменилась, самое время договоренности новые заключать. Быть Ченслору главным английским купцом на Руси, если покажет лучший, чем ты, результат. А ты ведь не захочешь ехать к Марии с пустыми руками?

Митька поежился, Семён ловко загнал его в тупик, не отвертеться. Купец объяснил для себя уныние собеседника как сожаление о возможной потере капитаном статуса.

— Ладно, будет, чего мы все о плохом заладили? Хорошие новости у меня тоже есть.

— Какие? — не вытерпел Митька.

— Федот воротится со дня на день с ответом, — умиротворяюще сказал купец — К тому же отнюдь не Ченслор, а ты являешься послом Англии на Руси, по крайней мере пока. И Иоанн Васильевич будет охотней тебя слушать и решение правильное примет, по существу… Для того и грамотку составляли, — добавил Семён после некоторой паузы.

Слушать? Митька нахмурился. Что значит слушать? Он не собирался на прием к Царю, чего не хватало. Чтобы Иоанн Васильевич все мигом раскусил? С настоящим англичанином-то пообщавшись, представление об Англии имея. Да он казнит Митьку сразу же. Никаких приглашений на прием Митька не намеревался принимать. От Федота он ждал исключительно разрешения на торговлю.

— Выборного мы за тем и отправили, чтобы Царь нашего Федота выслушал и дал добро на торг, а тебя в Кремль вызвал. Подожди пару дней, Федот воротится.

— Ну а если воротится без результата? — спросил Митька.

— Если не будет вестей хороших… Что же, тогда и подумаем что к чему.

— Договорились, — выдавил Митька, больше нечего было сказать.

На этом разговор был закончен, и если кому-то удалось реализовать свой «план», то это был Семён. Митька потерпел неудачу, оттого удрученный, погруженный в свои размышления, он покинул сторону Торга. Приходилось признать, что для конкуренции с такими людьми, как купцы Ивановского сто, следовало многому научиться.

За осмотром товара, разгрузкой и разговором со старостой прошел день. Темнело, и Митька, дабы перевести дух, остановился на Великом мосту, в этот час все еще оживленном. В дом возвращаться не хотелось, просто потому что рыбак понятия не имел, как объясняться с Олешкой и братьями-близнецами. Они верили в него, а Митька вот так опростоволосился. Как закрутилось-то… Единственный выход, на который рыбак рассчитывал, и тот не сработал.

Эх… Митька вздохнул. Тут еще и товар англичан находился на складе у Семёна. Рыбачок ждал, когда Семён проявит себя? Проявил, причем настолько умело, что за шахом сразу последовал мат.

Наверное, Митька так бы и стоял дальше на Великом мосту, размышляя, когда за его спиной раздался негромкий голос:

— Здравия, — говоривший произнес приветствие одновременно на двух языках — по-русски и по-латыни.

— Давайте по-русски, в Новгороде все же, — обернулся Митька.

Из латыни он знал всего пару слов и несколько летучих фраз, но именно это знание спасло от неловкого положения.

Перед ним стоял один из ганзейских купцов, тех самых, что следили за разгрузкой ушкуев на берегу Волхова.

Глава 8

Ганзеец по стати вряд ли уступал своим визави из Ивановского сто, вырядившись в черный роскошный кафтан. Да сверху еще один с прорезными руками и меховым подбоем. Ну или как эта его одежда называлась? Митька сего не ведал. Ганзеец сначала за разгрузкой следил, затем их разговор с Семёном подслушивал, а теперь вот явился к рыбачку. Купец был в летах, в бороде гуляли седые волосы, лицо испещрено глубокими морщинами. Все это нисколечко не сочеталось с необычайно живыми, мальчишескими глазами голубовато-зеленого цвета и с великолепной осанкой. Олешка про таких говаривал — «как в жопе кол».

— Можем и по-русски, — наконец согласился купец.

Он слегка смутился от предложения говорить на местном языке, все же латинский в ту пору был языком международным. Именно на латыни было гораздо проще понять друг друга, а сложный русский язык предпочитали избегать.

— И тебе здравия, — наконец поприветствовал ганзейца Митька. — Чего хошь?

У немца было такое выражение лица, как будто он подошел не к незнакомому человеку, а к давнему приятелю. Выглядел он крайне невозмутимым.

— Может, прогуляемся? Всяко лучше, чем стоять на мосту. Ветрено тут.

В подтверждение своих слов немец поежился. На мосту действительно стало зябко к вечеру.

Митька обратил внимание, что у ганзейца вполне приличный русский, гораздо лучше, чем можно было предположить. Изъяснялся он достаточно свободно и с минимальным акцентом, стараясь правильно произносить слова, что указывало — на русской земле немец отнюдь не новичок.

— Разговор есть, — добавил он.

— Ну раз разговор есть, отчего бы не прогуляться? — хмыкнул Митька.

Про себя отметил, что за короткое время своего пребывания в Новгороде он начал привыкать к просьбам «уединиться». Именно что уединиться, каждый раз приглашали поговорить так, чтобы никто не заметил, так сказать, подальше от лишних ушей и свидетелей. В случае ганзейского купца просьба была более чем оправданной. Не с руки немцу оказаться замеченным на торговой стороне рядом с англичанином, у которого дела с Ивановским сто. Оттого немец то и дело оглядывался, уводя Митьку на Софийскую сторону, где гораздо проще затеряться и остаться незамеченными.

— Меня Мартин звать, — представился он, не считая нужным добавлять, что он из знаменитого Ганзейского союза купцов, видимо, полагал, что собеседнику сие без того известно.

— Капитан Мэтью Чарльз, — представился чуть более официально Митька.

— Слыхал. Так ты из самой Англии?

Митька кивнул. Может, конечно, англичане были еще в какой стране, но рыбак о том не знал. Да и, честно говоря, не был особо расположен к разговору. Семён прямо сказал, что у ганзейцев к англичанам интерес будет. Не ошибся. Не успел Митька сделать и нескольких шагов со стороны торговой, как купчики немецкие его настигли. Вот только что с того? Даже если ганзейцы сделают свое предложение, рыбак не сможет его принять. Эх, раньше бы с ними повстречаться…

— Что хорошего с собой привез?

— Всего понемногу, чем английская земля славится, — расплывчато ответил рыбак. — А тебе какой интерес, Мартин?

— Так, любопытствую, не каждый день купца из Англии встретишь на чужбине, а на Руси так подавно. Неужто торг удумали тут вести?

— Может, и удумал, вот приглядываюсь что к чему, — снова без уточнений ответил Митька. — Сам же видел, что товар я сюда привез.

— И куда везешь? — не унимался Мартин.

— Да вот как-то еще не определился, — соврал рыбак.

— Хм, я вот, капитан, ума не приложу, чего ты в Новгороде со своим товаром забыл? Если до Москвы идти да из моря Белого, это ж крючище какой делать…

— Ну не тебе ж делать. Ты-то с какой стати интересуешься? — Митька не стал ходить вокруг да около, надоели все эти игры с полунамеками и недомолвками. Потому рыбак остановился и, задав вопрос, прямо посмотрел немцу в глаза. — Чего удумал?

— Брось ты, чего бы я удумывать стал, нам, пришлым, на этой земле друг друга держаться надо, — как показалось, честно ответил Мартин, улыбнулся, покачал головой, показывая, что расстроен такой постановкой вопроса, и пошел дальше.

Митька взвесил — идти следом или уйти прочь? С ганзейцем не было сопровождения в виде наемников, никто не перекрыл бы рыбаку дорогу. Наверное, Мартин посчитал, что связываться с Ивановским сто будет себе дороже. Все же появившееся в ходе разговора любопытство перевесило. Митька двинулся следом, толком не понимая, куда они идут — ганзейские кварталы располагались в другой части Новгорода, там же, где дом рыбачков.

Некоторое время шли молча. Митька видел Софийский собор, значительно возвышающийся над остальными постройками города. От вида его куполов, один из которых был покрыт позолотой, буквально перехватывало дыхание. Не хотелось отводить взгляд, любоваться куполами храма можно было бесконечно долго.

— Мы в этой земле торг давно ведем и обычаи здешние не первый год знаем, — снова заговорил ганзеец. — Торговые дела все отлажены, успевай товар завозить и вывозить. Завозить и вывозить, — повторил последние слова Мартин. — Но ты про то знаешь.

— Знаю, — согласился Митька.

— Вот и сейчас гору товара на продажу завезли, а через десяток дней обратно погрузимся. Домой отправимся.

— Ты меня для этого на прогулку позвал? — прямо спросил Митька. — Говори как есть, чего хотел? Нечего по краю ходить, вокруг да около.

Купец аж прокашлялся, видимо, он не привык к такой прямоте. Принято обрабатывать партнеров, почву готовить, а тут вон как, сразу без обиняков предложение подавай. Однако посыл собеседника он понял правильно и сразу перешел к делу:

— Мне тут птичка на хвосте донесла, что в Новгороде ты без людей сидишь. Что кораблей своих у тебя нет, но товар в склады завезен.

— Все так, — согласился Митька без колебаний.

Раз уже перешли к делу, скрывать он ничего не стал. Да и как скроешь? Не скажешь же, что англичане по кабакам и дворам расселены, а корабли ниже по Волхову стоят. Новгород город большой, но вести по нему быстро распространяются — всякое слово можно перепроверить. Этим немцы и занимались сразу по приезде, когда сорили монетами у берега на торговой стороне. Выпытывали последние новости у горожан. В то же время было понятно, что о судьбе англичан Мартин толком не знал, иначе бы вопроса такого не задал. А значит, не понимал, что с англичанами заправду приключилось. Впрочем, как опытный мореплаватель, немец быстро закрыл дыру в своем неведении.

— Угу… — Ганзеец крепко задумался и предположил: — Подобрали тебя новгородцы, значит. В шторм, видать, попал?

— Попал, подобрали, без них бы не выкарабкался.

— Я-то думаю, что тебя сюда занесло… — прошептал Мартин. — И что, Семён товар теперь у тебя захотел купить?

Рассуждал он логично — товар хранился на складах новгородцев, из чего напрашивался вывод, что Ивановское сто хотело купить товар или вовсе купило. Но о том, что сделка еще не совершена формально, свидетельствовало присутствие англичан в Новгороде. Будь иначе, давно бы отплыли в Англию.

— Может, и захотел. — Митька пожал плечами. — Тебе до этого какое дело? До сих пор вразумить не могу.

— Да предупредить тебя хочу, говорю ж, друг другу помогать дóлжно, — запыхтел Мартин.

— И о чем же? — вяло поинтересовался рыбак.

— Без разрешения царского торгу не бывать, — прямо сказал Мартин. — Если Ивановское сто купит у тебя товар, а в Москве о том проведают, то им штраф, а тебе не видать торга на Руси как носу своего. Ни напрямую, ни через посредников. Новгородцы-то что, все на тебя свалят. Это ты понимаешь?

— Вон оно что… — Митька сделал вид, что изумился. — И быть как?

— Поди-ка сюда…

Мартин подозвал рыбачка к берегу Волхова. Стемнело, но на другом берегу все еще можно было видеть пришвартованные корабли ганзейских купцов. Четыре корабля грузоподъемностью более 300 пудов каждый. Рядом с ганзейскими кораблями стояли ушкуи Ивановского сто, как бы наглядно показывая существующую между немцами и русскими конкуренцию. Митька про себя отметил, что на ушкуях все еще проходят разгрузочные работы, хотя вроде как оные давно должны были подойти к концу. Впрочем, разговор был не об этом.

— Видишь, вон, на бережку, это корабли нашенские, — гордо сообщил немец. — Повторю, неделя-другая, их подлатают, мы товар погрузим да в обратный путь пойдем. В Любек. — Мартин покосился на Митьку. — Так вот, на кораблях моих для твоего товара место тоже найдется, как и для тебя самого. А из Любека в Лондон рукой подать, доставим в лучшем виде.

Митька, ждавший этих слов, только улыбнулся, оставив их без ответа. Ганзеец же воспринял молчание «англичанина» по-своему.

— Не знаю, сколько тебе предлагают новгородцы, но это еще то жулье. Обдерут до ниточки и поминай как звали, знаю я их, — заверил он. — Но я предложу тебе на десятую часть больше, чем дает Ивановское сто, а к тому сверху организую дорогу до Любека и помогу добраться в Лондон с деньгами. Сумма будет, как понимаешь, немалая.

Мартин закончил и скрестил руки на груди, ожидая ответа. Было видно, что ганзеец уверен в своем предложении. А оно на самом деле было шикарным — из тех, что бывают лишь однажды. Ганзеец обещал куда бóльшие барыши, чем сулил торг с новгородцами, просто потому что перебивал их предложение не глядя. Был уверен, что много за английский товар новгородцы не дадут? Митька все это прекрасно понимал и, наверное, при любых других обстоятельствах тут же пожал бы немцу руку. Однако сейчас рыбак должен был отказаться. Семён не допустит торга. Точка. Мартин и Митька вели разговор в Новгороде, а не в Любеке. Как выражался немец — на чужбине. Формально, по разумению рыбака, для их торга требовалось разрешение от Государя. Не окажись такового, и Семён заблокирует товар, лежащий на его складах. На душе неприятно скребли кошки, но Митька был вынужден отказаться от щедрого немецкого предложения.

— Премного благодарствую за такое щедрое предложение, но откажусь, — сказал он.

Митька думал, что увидит разочарование Мартина, однако на лице ганзейца не дрогнул ни один мускул. Он так и остался стоять, всматриваясь с каменным лицом в немецкие корабли на противоположном берегу.

— Могу я знать почему?

— У меня уже есть договоренности с Ивановским сто и их старостами, — объяснил Митька. — Не могу их просто так нарушать.

— Разве просто так, капитан? Я разве не сказал, что дам десятину сверху предложенного Семёном? — Мартин безошибочно выделил из купцов того, с кем у Митьки был договор, впрочем, догадаться было несложно. — Разве это не повод?

— Не могу, увы, — повторил Митька, но на этот раз счел нужным пояснить свою позицию развернуто: — Да ты сам рассуди, как нам торг вести, если у меня нет на то разрешения от ихнего Царя Иоанна Васильевича?

Только теперь выражение лица Мартина изменилось, на нем скользнуло удивление, но ганзеец быстро подавил мимолетное волнение.

— Разрешение? — переспросил он. — Ты, видать, англичанин, законы местные еще плохо знаешь. Нам, иностранцам, не для всего разрешение от их Царя надобно. Земля русская, но мы-то не с русскими людьми торг поведем. — Глаза немца сверкнули. — Да и кто о торге узнает, если мы говорить не станем?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я, купец ганзейский, любезно тебя до Англии довезти соглашусь. Пришлый пришлому помогает…

— А на самом деле? — уточнил Митька.

— На самом деле я тебе сразу заплачу, где скажешь. Хоть здесь, хоть в Любеке, — хищно улыбнулся немец.

Теперь уже удивился Митька — такое не приходило ему в голову. Да и как могло прийти? Если ганзеец действительно мог воспользоваться такой лазейкой, ею надо пользоваться. Не об этом ли говорил Семён, когда указывал на возможность покупки товара через ганзейских купцов? Разумеется, рыбачки не поедут ни в какой Любек, но и деньги Мартин готов заплатить хоть сейчас. Неожиданно, а главное, как интересно для рыбачков все складывалось.

— Допустим, вот только товар мой у Ивановского сто на складах, — осторожно заметил Митька.

В его сердце зарождалась искорка надежды, пусть маленькая, но разгоралась она, это несомненно. Мартин же умело превращал искорку в настоящее пламя.

— Ой ли проблема? — отмахнулся ганзеец самодовольно. — Пусть будет на складах, пусть хранится. Где нам его еще хранить, как не на складах? Вот поедем в Любек, и за товаром явишься.

— Как забирать его оттуда? — прямо спросил Митька, полагая, что Мартин не понимает причины беспокойства. — Не отдадут ведь за просто так, я вот о чем.

— Пусть не отдать попробуют, — хмыкнул ганзеец, все он, похоже, более, чем Митька, понимал. — Товар чужой, документы нужные на руках будут. Семён может сколько угодно пыжиться, а товар ему отдать придется. В Любеке, как и в Новгороде, за своих стоят горой, могут и понять неправильно, а то и обидеться. Потому купчики местные осложнять не станут. Не так давно отношения наладились между сторонами, к чему заново обострять. И ладно Ганза, а тут еще Англия в деле.

Митька молчал, переваривая все сказанное. Неужто повезло, и все так просто разрешилось в одночасье? Видя, что сказанное произвело на собеседника нужный эффект, Мартин продолжал:

— У тебя там сукно, олово и вино? — спросил он.

— Так и есть, вон в тех ушкуях привезено, до сих пор, видать, не разгрузили, — подтвердил рыбак, указывая на лодки новгородцев на другом берегу.

— Сколько пудов?

— На память не скажу, бумаги смотреть надо. Но одного сукна у меня сорок восемь сундуков.

Митька ответил честно. Бумаги-то теперь были, морячки и грузчики пересчитывали товар. Митька даже расписывался на приемке груза и получил себе в пользование одну из бумажек.

— Хорошо, посмотрим, а товар он тебе почем приобрести предлагал?

Рыбак на секунду задумался — назвать что ли цифру повыше себестоимости? Вряд ли Семёну и Мартину доведется пообщаться на эту тему с глазу на глаз. И немец гарантировал десятину сверху от любой цены. Была не была…

— По торгу местному, за минусом двух десятин. Десятина на скидку и десятина за расходы, новгородцами понесенные, — заявил решительно Митька.

— Угу. — Мартин явно что-то прикинул в голове, прежде чем продолжить. Похоже, сумма была больше, чем он рассчитывал. — Ну тогда за минусом десятины я у тебя товар и заберу, по рукам?

Митька широко улыбнулся. Не передумал немец — действительно предложил на десятину больше названной цены. Названной! Потому что новгородцам рыбачок предлагал купить по себестоимости.

— И сколько даешь? — не вытерпел Митька.

— Так мы это с тобой посчитаем, с бумажкой на руках, — витиевато ответил немец.

— Договорились!

Он протянул руку и вцепился в руку Мартина так, будто хотел оторвать ее. Это был шанс избавиться от товара, получить деньги и уйти из Новгорода. Со стороны он сейчас смотрелся как обрадованный мальчишка, но ничего не мог с собой поделать.

— Тогда жду тебя завтра на нашем дворе, там и обсудим, как дельце наше провернем.

Митька кивнул, готовый в этот миг соглашаться абсолютно на все, но вовремя спохватился. Вспомнил, что у дома его стерегут наемники от Ивановской сто. И если сегодня ему удалось с ними чудом разминуться, то завтра они шагу не дадут Митьке ступить.

— Силой держат? — нахмурился ганзеец, когда рыбак высказал свои мысли.

— Силой не держат, но повод найдут, чтобы меня одного не отпустить и следом увязаться. А я не уверен, что нам нужны свидетели и возможные проблемы.

— Не нужно ни то ни другое… — согласился Мартин.

— Так, может, это, сегодня сделку совершим? — Он полез за пазуху, вытаскивая бумаги, полученные от головы. — Посчитаем все, а я вам скидку за то сделаю поверх, — подсуетился Митька.

Немец поразмыслил, но все же покачал отрицательно головой.

— Нет, что бумажки у тебя на руках, это хорошо, но нам самим свои бумажки надо подготовить. Сам знаешь, если даже без торга товар будем вывозить, его в бортовой журнал весь записать нужно. Ты же не хочешь, чтобы у Ивановского сто нашелся повод нам на хвост упасть?

— Ну так давайте переписывать, — настаивал Митька.

— Не выйдет, мы хоть и иноземцы, но кое в чем правилам здешним вынуждены подчиняться. Бумаги у местных глав заверять надобно, а они в такое время не работают. Пойдем завтра. А наемничков твоих… Двое их, говоришь? Завтра тогда я за тобой со своими людьми лично приду, отвлечем наемников, а тебя уведем восвояси. Мне слова поперек никто не скажет.

На этом договорились. Митька и Мартин еще раз попрощались, на этот раз куда более тепло, нежели приветствовали друг друга. И рыбак отправился домой, новость о сделке, которую сам Митька считал фактически заключенной, так и распирала его. Хотелось скорее поделиться вестью с рыбаками, поэтому он не шел, а бежал чуть ли не вприпрыжку.

Когда он оказался у своего дома, то увидел неподалеку непонятно откуда и зачем пришедших сюда вооруженных людей…

Глава 9

Вооруженные люди были не чета наемникам от Ивановского сто. Выглядели они куда более внушительно, даже на вид представляя большую опасность. Все в кольчугах, на головах шеломы. И не стояли на своих двоих, а восседали со скучающим видом на лошадях. Про оружие и речи не шло — вон его сколько было: и копья, и сабли, и клевцы, и луки со стрелами, и щиты, и кинжалы… Казалось, они увешаны воинским снаряжением буквально с ног до головы.

Митька замедлил шаг, опасаясь привлечь их внимание. Однако было уже поздно — они на него уставились с некоторым любопытством. Впрочем, не предпринимая ничего. Лишь проводив его взглядом до двери.

Наемников же от Ивановского сто и след простыл…

— Интересно, это они по чью душу явились? — едва слышно пробурчал рыбачок себе под нос, дергая ручку двери. Та, к счастью, оказалась не запертой, так что Митька смог буквально влететь внутрь. Прикрыть ее, прислониться спиной — и отдышаться, вытирая обильно выступивший пот.

Олешка и близнецы сидели дома. Точнее, стояли. И каждый с бледным, перепуганным лицом. Да и вообще — выглядели они скверно. Даже от хмеля остался один только запах. Видимо, протрезвели от страха.

— Что случилось? — спросил Митька, отдышавшись и беря себя в руки. — Что за люди снаружи стоят?

— Служилые, — сиплым шепотом поведал Олешка. — Московской службы. По твою душу пришли.

Митька завис, переваривая услышанное. Олешка же продолжал:

— Посыльный из самого Кремля прибыл. Все незнамо какого Гуго Уиллоби спрашивает, говорит, его Царь-батюшка Иоанн Васильевич видеть желает.

— А кто такой Гуго Уиллоби? — тоже шепотом спросил Митька, хотя внутри все уже похолодело.

— Так то тебе посыльный Игнат сам расскажет…

Митька хотел уточнить, откуда в доме взяться посыльному, как дверь, что вела во двор, распахнулась. На пороге показался высокий худой мужчина в кафтане из доброго, хорошо крашенного сукна. Его рыбачок не видел в той группе всадников. И, если честно, не понимал, откуда он «нарисовался». Словно караулил.

Завидев Митьку, этот человек приветственно вскинул руку и произнес на латыни:

— Salve!

А потом продолжил довольно бодро что-то лепетать на этом языке международного общения.

Батя в свое время учил его не только чтению, письму и счету, но и кое-каким языкам. На том уровне, на котором сам их знал. Отсюда в лингвистическом арсенале Митьки и были несколько ходовых фраз и слов, необходимых для базового общения с ганзейцами на их родном языке. Этакий военно-полевой разговорник на «минималках». С латынью дела обстояли аналогично. Так что, внимательно выслушав своего собеседника, явно бодро владеющего этим языком древних римлян, Митька понял главное: не нужно с ним на нем даже пытаться разговаривать. Погорит. Он произнес:

— Salve. — А потом сразу перешел на свой родной язык: — Здравия тебе. Я по-русски говорить могу и считаю правильным на твоем языке говорить на здешней земле.

Посыльный, как и каждый, кому Митька предлагал перейти с латыни на русский, замешкался и удивился тому, что немец перед ним так ловко изъясняется на его родном языке.

— Отрадно слышать, — наконец выдавил он из себя.

— Перейдем к делу, — предложил Митька, которому не терпелось покончить с неопределенностью.

— Я ищу сэра Гуго Уиллоби, английского капитана.

Возникла пауза.

Посыльный, похоже, решил, что Митьке надобно «переварить» русские слова. Рыбак же лихорадочно соображал, что ответить. Оказывается, Гуго Уиллоби — настоящее имя английского капитана, который возглавлял морскую экспедицию! Вот так дела! И имя это разительно отличалось от Мэтью Чарльза, выбранного Митькой наугад, по старой памяти. Тут не сошлешься на сложности произношения. Следовало понять, как объясниться перед посыльным.

Митька переступил с ноги на ногу, борясь с волнением. Ладони вспотели. Сердце бешено застучало в груди. Ведь любая ошибка могла закончиться смертью. В том числе и ОЧЕНЬ мучительной. Но и молчать дальше он просто не мог, поэтому высказал ту бредовую мысль, которая ему первой пришла в голову. Он вспомнил, что некоторые немецкие купцы в Пскове именовались двумя, тремя и более именами разом. Так почему такого имени не могло быть у английского капитана?

— Гуго Мэтью Чарльз Уиллоби, — наконец сказал Митька. — Это мое полное имя.

— И как к тебе лучше обращаться? — поинтересовался Игнат, явно не удивленный таким поворотом.

— Как хочешь, так и обращайся, не ошибешься, — улыбнулся Митька; у него еще не унялось сердцебиение. — Так что тебе от меня угодно?

— Сейчас.

Игнат открыл кожаный чехол, что держал в руках, и достал оттуда грамотку, которую и протянул Митьке.

Рыбак без труда развернул грамотку. Но с трудом сдержал эмоции. Потому что написана она оказалась на латыни с первого до последнего слова. Узнать язык он смог, а вот читать на этом языке не умел. Митька подержал грамотку в руках некоторое время, делая вид, что читает, для порядка скользя глазами по тексту. Закончив, он внушительно кивнул и вернул документ обратно Игнату.

— Так, хорошо, а теперь попрошу разъяснить, — твердо сказал он. — Дабы я понял, что убедился верно.

Игнат улыбнулся с легкой снисходительностью. Он догадался, что англичанин не читает латынь, что не было удивительным. Капитану этого обычно не требовалось, потому что дела оформлял обычно кто-то иной, и этого знатока здесь не имелось. С явным трудом подавив торжествующую ухмылку, он перешел к сути дела:

— Государь наш — Царь и Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич — вызывает тебя, Гуго Уиллоби, и людей твоих в Москву. Дабы вам предстать перед ним.

— Благодарю вашего Государя Иоанна Васильевича, — ответил Митька. — И когда ехать в Москву?

— Немедленно, — без запинки ответил посыльный. — Царь уже ожидает.

После этих слов еще сильнее побледнели Олешка и братья-близнецы. Они прекрасно поняли, что произойдет, если они поедут в Кремль. Иоанн Васильевич тут же распознает ложь и ни с кем церемониться не будет. Понимал это и Митька. Худшие опасения оправдывались. Посыльный от новгородских купцов не просто съездил в Москву, а, похоже, расписал все для Государя в таких красках, что тот немедленно вызвал англичан к себе на ковер. Отказ в данном случае был сродни оскорблению. А оскорблять Царя…

Необходимо было срочно выдумать что-то, что убедило бы царского посыльного в невозможности совершения такой поездки. По крайней мере, не прямо сейчас, как того хотел Игнат, вещая волю Иоанна Васильевича. Но время спешно уходило, и Митька вновь зацепился за первую проскочившую мысль.

— Польщен до глубины души, что Царь на меня свое внимание обратил и принять изволил. Но ума не приложу, как быть. При всем моем желании, при всем почтении и безмерном уважении к вашему Государю, с которым я мечтаю познакомиться, прямо сейчас я отправиться в Москву не могу. Не в моих это силах.

— Это еще почему? — спросил удивленный Игнат. Видать, не часто приходилось слышать отказы.

— Да повернулось все не в мою пользу, как бес попутал, уже думаю местных попов просить душу мою отмаливать, и на то денег нет… — запричитал Митька.

— Случилось-то что? — тут же вернул рыбака в конструктивное русло его визави, не став слушать причитания про бесов.

— Ну как что? — Митька собрался с мыслями, прежде чем продолжить. — Угодил я в шторм. Зазимовал в диких, пустынных землях. Почти вся команда полегла. Кого видишь — те только живы остались. Я бы и рад ехать, да с кем? Да и не на что. Я живу тут за счет доброты Ивановского сто. И признаться, уже даже боюсь подумать, какой там долг набежал.

Игнат внимательно выслушал, не перебивая, мотая каждое сказанное Митькой слово на ус. По спокойному лицу посланника было не определить эмоций, которые вызвали у него услышанные слова, отчего Митьке пришлось пережить несколько неприлично долгих мгновений, прежде чем Игнат заговорил.

— Так ты про это. — Он махнул рукой совершенно небрежно. — Разве это проблема, когда Государь тебя изволил звать?

— Как же я к Государю доберусь? Без денег-то и людей?

— Уж не знаю, как у тебя там в Англии устроено, но у нас на Руси гостей встречать принято, — многозначительно заявил Игнат. — Выделил Государь Иоанн Васильевич деньги для тебя. Посыльный новгородский о твоей ситуации поведал и выразил готовность тебя в Москву сопроводить.

— Выделил? — неуверенно переспросил Митьку.

— А как же? Царь лично хочет на твой товар посмотреть, потому как весь этот товар он уже оплатил.

— Это как… оплатил…

Митька окончательно впал в ступор.

— Купчика новгородского благодари, — усмехнулся Игнат. — Он, считай, твой товар Иоанну Васильевичу и продал. Тебе остается его довезти, а новгородцы, как я уже сказал, готовы тебя сопроводить на пути в Москву. Об остальном тебя Семён, староста Ивановского сто, известит.

— А ты разве не с нами поедешь? — уточнил Митька.

— Я как сюда пришел, так и обратно в Москву. Со всей возможной быстротой. С вами колтыхаться мне не с руки. Долго. Сам понимаешь — доложиться надо. Что жив-здоров. Что выезжаешь. Что все по уговору.

После чего Игнат, видя, что разговор исчерпан, кратко попрощался и направился к дверям. Однако стоило Игнату уйти, громыхнув массивной дверью, как мигом оживились вынужденно молчавшие «коллеги по безумному бизнесу». Загалдели хоть и с жаром, но весьма тихо. Боялись, что гость московский их услышит.

— Пропали!

— Что теперь делать-то?!

— Иоанн Васильевич нас погубит!

Каждый причитал на свой лад, но сводилось все к одному — в Москве рыбачкам не жить. Ехать туда смерти подобно, но ведь и не откажешься. Митька, в отличие от своих друзей, не причитал. Впервые за долгое время ему захотелось провалиться сквозь землю, потому что рыбак попросту не знал, как ему действовать дальше. Как сделать так, чтобы выкарабкаться из сложной ситуации с головой на плечах. Ну не видел он выхода и, наверное, поэтому не стал успокаивать друзей. Не стал обещать, что все будет в порядке и что он в очередной раз что-нибудь придумает…

Рыбачки продолжали сдавленно галдеть наперебой, а Митька развернулся и зашагал к кровати, где лег на мягкие перины, мечтая провалиться в сон. Про разговор с Мартином и про его предложение, казавшееся таким шикарным только что, рассказывать Митька не стал. Сам теперь не был уверен в том, что сделка, намеченная на завтрашнее утро, состоится. Да, Мартин был отменным купцом, но вряд ли дураком, чтобы связываться с русским Царем, положившим глаз на английский товар. И Мартину, похоже, придется смириться, что тут Семён оставил его далеко позади. Ивановское сто вообще разыграло свою партию от начала и до конца так, что комар носу не подточит. Как и предполагали новгородцы, Иоанн Васильевич пригласил англичан к себе. Сыграла ставка на посланного купца, который не просто организовал встречу, но и умудрился продать Царю товар. И да, доставить проданный товар было поручено не кому-нибудь, а самим новгородцам. Очень уж они жаждали стать принимающей стороной для англичан и их товаров…

Единственным шансом Митьки, той самой соломинкой, за которую цепляется утопающий, оставалась договоренность с ганзейскими торговцами. Как же хотелось верить, что они с Мартином найдут выход из сложной ситуации…

Впрочем, через несколько минут Митька уже спал крепким, беспробудным сном. И ему снилось, как он продает товар ганзейским купцам, получает от них целый мешок денег или даже два. А потом вместе с друзьями бежит куда-нибудь в далекие края, где открывает Новую русскую купеческую компанию…

Глава 10

Митька проснулся с первыми лучами солнца, чувствуя себя наутро полным сил. Сегодня даже не ломило спину от мягкой перины, к которой рыбак начал привыкать.

После крепкого сна изменился настрой — появилось твердое понимание, что ни в коем случае нельзя опускать руки и пренебрегать теми шансами, что предоставляет судьба. Не получится, так это другой разговор, а пока работаем с тем, что имеем. Главный козырь у Митьки был на руках — он еще не подписал документов для продажи товара Иоанну Васильевичу и подписывать не собирался.

Он потянулся, размялся, умылся холодной водой, а затем встал посреди комнаты и лихо захлопал в ладоши, будя остальных рыбачков.

— Братцы! Встаем!

— Удумал что? — спросил Олешка, зевнув и потирая глаза кулаками.

— У нас назначена встреча, — пояснил Митька. — Собирайтесь.

Рыбаки переглянулись. Спросили о встрече. И замерли в нерешительности.

— Может, ну его? — осторожно поинтересовался Павлик.

— Ты видел рожи тех служилых? — поддержал брата Стенька и вздрогнул, видимо, припоминая.

Даже Олешка и тот медленно покачал головой.

— Такие шутить не станут, сразу башку открутят, — заявил он озадаченно.

Митька знал, что слова о ганзейцах вызовут беспокойство у рыбаков, поэтому спокойно и последовательно объяснил все на пальцах. В предстоящей встрече, возможно, крылся их последний шанс уйти из города на своих двоих, да еще и с крупной суммой денег в загашнике.

После этих слов рыбачки помялись, почесали макушки, но вопросов больше не задали. Начали собираться, как и Митька, с нетерпением ожидая встречи с ганзейцами. Встречи, которая могла изменить их непростое положение. На время ожидания никто не присел, все по большей части молчали. Нервы превратились в натянутые струны и были на пределе у всех без исключения. Ждать было невмоготу, оттого рыбаки в полном составе вышли на крыльцо. Вроде как воздухом свежим подышать, а вроде и ганзейцев дождаться.

Ждать пришлось недолго.

— Кажись, идут, — сообщил Стенька, первый заприметивший купцов.

— Они самые, — подтвердил Митька, встрепенувшись.

По улочке шла небольшая, но довольно представительная группа людей. Все до одного богато одеты. Во главе — тот самый Мартин, с которым Митьке довелось разговаривать накануне. Ганзеец привел с собой внушительную свиту, как и подобает человеку его ранга и положения.

Завидев немцев, рыбаки решили не дожидаться, вышли навстречу. Митька сбежал с крыльца по ступенькам и приветственно взмахнул рукой. Мартин увидел приветствие, но отчего-то не ответил, только зашагал навстречу рыбачку, ускорив шаг. Остальным немцам пришлось его догонять. Купец заметно нервничал, постоянно облизывал губы и бормотал себе под нос что-то невнятное. Наконец, сблизившись, он не обратил внимание на протянутую рыбаком руку и прошипел, чем окончательно вогнал Митьку в ступор:

— Это еще что такое?

Его ноздри раздувались от ярости.

— Что не так-то? — насторожился Митька.

— Он еще спрашивает, — буквально выплюнул Мартин, обращаясь к купцам из своей свиты, стоявшим за его спиной. — А может, ты сам расскажешь, что не так?

— Я не понимаю.

— Груз! Кому ты его продал?

Казалось, что Мартин едва сдерживается, чтобы не придушить рыбака.

— Это обычное недоразумение, уверяю, — попытался снизить градус разговора Митька. Но ничего не вышло, ганзеец аж припрыгнул, из последних сил сдерживая гнев, и выпалил:

— Да? На Торговой стороне говорят обратное, что англичанин, то бишь ты, свой товар продал и умывает руки!

У Мартина, как уже успел узнать Митька, были свои источники на Торговой стороне. Взятки в виде монет работали исправно, и ганзеец имел на руках всю последнюю и достоверную информацию. Нетрудно было догадаться, что во всем этом были замешаны московский посыльный Игнат и купцы Ивановского сто…

— Вчера я разговаривал с царским посланником, но не в курсе, что там происходит. Встречи с новгородцами у меня не было.

— Зато я в курсе, что мы договорились о сделке, а ты теперь продаешь МОЙ товар!

Мартин отнюдь не собирался сбавлять обороты и успокаиваться.

— Да подожди ты, давай разберемся, говорю же, я ничего не продавал! — настаивал Митька. — Дай объясниться хоть, может, что придумаем.

— Ну попробуй.

Ганзеец с перекошенным от злобы лицом мало напоминал вчерашнего спокойного и обходительного торговца — еще бы, не выполнялись достигнутые им договоренности.

— Вечером приходил некий Игнат, человек от Государя… — Митька вкратце пересказал ганзейцам вчерашний разговор с московским посыльным. — Разумеется, я согласился с посыльным, а что прикажешь делать? Ихнему Государю отказывать? Мне голова на плечах дорога, — всплеснул Митька руками. — Но бумаг я не подписывал и ни о чем не сговаривался, повторяю. Так что ничто не меняет наши договоренности!

— Ты… дурак, — прошептал побледневший ганзеец. — Мы бы придумали с Ивановским сто, как выпутаться, но с Царем тягаться… — Он медленно качал головой, снова распаляясь и повышая голос. — Что мы придумаем? Особливо после того, как ты ему товар продал…

— Говорю, не продавал, — перебил его Митька, настаивая на своем.

В этот момент один немец из свиты Мартина зашептал тому что-то на ухо, при том пожирая Митьку глазами. Купец внимательно слушал, меняясь в лице.

— Не продавал, говоришь? Скажи-ка, англичанин, а подпись на договоре тоже сама по себе поставилась? — Ганзеец снова побагровел, сжимая кулаки. — Или то подпись тоже не твоя?

— На каком договоре?

Митька даже невольно сделал шаг назад, настолько угрожающе выглядел его собеседник.

— На том, что для отправки груза надобен, он с твоей стороны подписан. Да ты так усердствовал, что договор даже порвал!

Рыбак опешил… почувствовал, как закружилась голова. Все становилось по своим местам. Грамотка, которую показывал ему Акинфий на берегу Волхова, была в единственном экземпляре. Второй бумаги, порванной пером на пиру, Митька не видел и полагал, что новгородцы выбросили ее. Но нет — старосты умело нашли ей применение.

— Не ведаю, — чуть поколебавшись ответил рыбак. — Я с купцами новгородскими сговаривался только о том, чтобы товар мой доставили с кораблей и тут передержали. А уж как Царь даст разрешение, то и торг вести. Но с кем именно — не было уговора. И что они Государю наплели — не ведаю.

— Ах ты пес… — тихо прошипел Мартин удивительно злобным голосом. — Так ты, стало быть, нас отсюда вытеснить хочешь, под удар Государя? Сам на место Ганзы встать решил?

— Да нет же…

Митька предпринял очередную попытку вернуть диалог в конструктивное русло, но его уже никто не слушал. Мартин отвернулся и также горделиво начал удаляться. За ним, одаривая рыбачка жгучими, полными ненависти взглядами, уходили и остальные купцы-ганзейцы, собранные на эти «переговоры» для солидности…

Купцы немецкие ушли, а Митька так и остался стоять посреди улицы. Словно оплеванный и униженный.

В обычаях тех лет устный договор имел силу, и немалую. С ним неразрывно связывалась деловая репутация. А то, что произошло на виду у зевак, было не что иное, как гражданская казнь. Английского купца обвинили в том, что пытался свой товар продать одновременно двум купцам. Иными словами, зарекомендовал себя как мошенник.

Вот и начал он свое дело.

Вот и занялся торгом, вернув родительскую славу.

Ведь волей-неволей этот прецедент расползется по земле окрестной. И если с зеваками еще как-то можно договориться, то Мартин и его союзники станут упорно ославлять его всюду, где смогут достать.

Но такие терзания мучали лишь самого Митьку. Его спутники просто и банально сгорали от стыда, не зная, куда себя деть. Как-то не так они привыкли вести дела. И прекрасно понимали, кем теперь выглядели в глазах людей.

За сим ни «капитан», ни его люди не заметили, как подошел Семён со своими спутниками. Лишь когда тот, запыхавшись, оказался перед взором Митьки, он наконец опомнился. Вздрогнул. И, встретившись со старостой взглядом, спросил:

— Когда отходим?

— Сегодня же, — оскалившись в слишком кровожадной улыбке, ответил Семён.

— Значит, все уже готово?

Митька был на удивление холоден и спокоен.

Семён только улыбнулся шире и кивнул.

— Кто едет?

— Все.

— Ясно, — все так же холодно ответил «капитан» и молча отправился в дом — собираться.

Через три часа купцы и рыбачки уже были на кораблях, отплывавших из Новгорода в Москву. Плыли на тех самых ушкуях, что привезли английский груз. Их ведь толком и разгрузить еще не успели. Очень вовремя вернулся Федот с представителями Царя. Понятно, что пришлось прихватить еще три дополнительных ушкуя, чтобы и товары равномернее разместить, и людей, что теперь в нагрузку шли. Ведь тут и новгородские пассажиры имелись, и рыбачки, и недурно вооруженный отряд для защиты от разбойников и конкурентов.

Впереди же их ждала Москва…

Часть 3. Московская авантюра

Глава 1

День у Иоанна Васильевича выдался тяжелый. Один из тех дней, что можно было назвать жутко неконструктивными, совершенно бесполезными, когда все, за что бы ты ни взялся, валится из рук, а в голову не идут годные мысли, хоть ты тресни. Один из тех дней, о которых нечего вспомнить опосля. Под стать погодке — за окном целый день пасмурно, да дождь льет, словно из ведра.

Сам Царь назвал такой день душным — просто потому, что уже задыхался от обилия свалившихся на голову проблем. Понимал Государь, что дел меньше не станет и ему по чину положено проблемы государственной важности решать, но всякому человеку нужен передых. Но отдохнем, что называется, на том свете.

Весь день Иоанн Васильевич провел в одиночестве. Заказал себе яств, но так ни к чему и не притронулся. Размышлял, сидя в покоях, иногда вставал, мерил тяжелыми шагами расстояние от стены до стены, расхаживал взад-вперед. Садился за стол обратно и медленно раскачивался из стороны в сторону. Так думалось лучше, мозги на место становились. Между тем все мысли заняли думы о наметившемся в стране расколе и о том, как выправить крайне непростое положение.

Однако час проходил за часом, время неумолимо бежало, не останавливаясь, а путного в голову так ничего и не пришло. Потому к концу дня у Царя так и не появилось решения, которое бы его удовлетворило, а главное — принесло пользу отечеству, за которое он болел больше всего. А между тем, помимо раскола, существовали и другие насущные государевы дела. За мыслишками о Макарии и Сильвестре дела сие совершенно незаметно отходили на второй план, но это не значило, что оные не требовали исполнения. Требовали, еще как, да и без Царя делишки подобные не решались, всё ждали своего часу. Стоит один раз запустить, отмахнуться, так потом не расхлебаешь. Или того хуже, найдется тот, кто вместо Царя делишки порешать удумает…

Все это Иоанн Васильевич прекрасно понимал и потому усилием воли таки заставил себя переключиться с набившей оскомину темы раскола. Следовало разобраться в текучке. Вопросов скопилось немало, и были, среди прочих, действительно важные.

Как раз одним из таких оказалось так называемое дело англичан, как Царь окрестил вопрос про себя. И то ли день сегодня такой, когда голова напрочь отказывается соображать, как не изгаляйся, то ли напасть какая, но Царь застрял в английском вопросе накрепко. Погрузился в собственные мысли, битый час сидел за столом и не мог принять решение. Нежданно-негаданно «дело англичан» оказалось на повестке дня во второй раз, и Иоанн Васильевич не знал, что делать. Ведь только недавно принимал в Кремле английского купца Ричарда Ченслора, гостившего в столице прошлую зиму и отбывшего ранней весной. С сэром Ченслором у Царя сложились наипрекраснейшие отношения, и что, пожалуй, важнее, были достигнуты договоренности о торговле между Русью и Англией. Иоанн Васильевич полагал, что за те несколько месяцев, что англичанин гостил в Москве, они обсудили все, что только можно, и по многу раз утвердили. Как результат переговоров, русский Царь написал собственноручно грамотку английскому монарху в Лондон, которую передал Ченслору.

Правда, вот незадача — грамотка та была написана на имя английского Короля Эдуарда… Но обо всем по порядку. Так, несколькими неделями ранее в Кремль прибыл давеча знакомый Иоанну Васильевичу купчик Федотка из людишек новгородских, бывший там товарищем старосты торговой общины. Федотка прямо заявил, что он есть представитель некого английского торгового люда. Когда Царь испросил имя англичанина, пославшего Федотку, то услышал — сэр Гуго Уиллоби. Тот самый сэр Уиллоби, у которого старшим лоцманом Ричард Ченслор ходил, поведавший Иоанну Великому об утрате двух из трех кораблей английской экспедиции. По заверению Ченслора, которому, в общем-то, не было резона врать, сэр Уиллоби попал в шторм и, вероятно, помер, не дойдя до поморской земли.

Многого узнать у Федотки не вышло, как только Царь не допытывался и не любопытствовал, но словам купчика внял — сэр Уиллоби жив здоров, да еще с какого-то перепугу остановился в новгородской земле, откуда свою грамотку шлет! Как? Что? Неужто спасся? Где ж он все время пропадал? Федотка, вдруг заделавшийся в посыльного от англичан, только плечами пожал да показал грамотку от Гуго. Грамотка это оказалась красноречивей любых слов. Прямо сейчас она лежала на столе перед Царем. И не лишне отметить, что, не будь оной, так не избежал бы Федотка расспроса с пристрастием, не посмотрел бы Государь-батюшка на то, что новгородский человек — купец Ивановского сто. Но внимательно прочитав текст послания, Иоанн Великий заколебался и отпустил Федотку восвояси. Да и помнил Царь, хорошо помнил, слова Ричарда Ченслора, пересказывающего грамотку Эдуарда «мы позволили мужу достойному, Гуго Уиллоби, и товарищам его ехать в страны…». Не Ричарду Ченслору, а Гуго Уиллоби повелели вести разговор. Потому Иоанн Васильевич тотчас вызвал людей проверенных и поверил им привезти в Москву англичан. Немедленно! А заодно перестраховался, товар сразу у Уиллоби выкупил, как того хотел Федотка.

Было в этой грамотке и кой-чего, что заставило Иоанна Васильевича перечитывать текст вот уже который раз подряд. Каждый раз он то приподнимал бровь, то ерзал, то хмыкал, одно косился на печать на сим документе. Королевская, английская… Не то чтобы он сомневался, но ведь грамотка целиком и полностью контрастирует с пересказом Ченслора. Теперь документ адресован лично «Царю и Великому князю всея Руси Иоанну Васильевичу», как в нем указано. Все бы ничего, душу греет, но отчего тогда у Ченслора не имелось прямого адресата? Так, всем владыкам северных стран — «…вам, цари, князья, властители, судии земли во всех странах под солнцем, желает мира, спокойствия, чести, вам и странам вашим!». Вот… Иоанн Васильевич вспомнил, как проявил некоторое разумное недовольство когда услышал эти слоа из уст Ричарда, но быстро остыл, крайне заинтересованный в торге с англичанами. Ченслор попросту не знал, с кем будет вести торг, куда вообще плывет, а позже даже честно признался, что они искали путь в Индию по поручению Эдуарда VI.

Другое дело — грамотка Уиллоби. Во-первых, правителем Англии в сим послании значилась Королева Мария I Тюдор, а не Король Эдуард VI, и послание начиналось со слов «Мария Тюдор Царю…». Сам Иоанн Васильевич не так давно узнал о воцарении Марии в Англии после политических неурядиц и даже не успел составить новой Королеве поздравительного послания. Зато Мария оказалась куда расторопнее. Королева и ее новый — считай, старый — посыльный отлично знали, с кем им предстоит иметь дело. Откуда? Отбывший несколько месяцев назад Ченслор успел побывать во дворе и передать собранные на Руси сведения? Сомнительно, но это предстояло выяснить.

Как бы то ни было, Мария сыграла на опережение и в своей грамотке прямым текстом испрашивала у русского Царя монопольную торговлю между Русью и Англией. Таким же прямым текстом она испрашивала разрешение поставить английский торговый двор в Новгороде, где англо-русская, а де-факто англо-новгородская компания будет представлять интересы английской короны. Вот тебе раз! Как все странно получается. Или не было никакого кораблекрушения и, разминувшись с кораблем своего старшего лоцмана, сэр Уиллоби вернулся в Англию, откуда направился в новое посольство. Если так, что это могло означать? Аннуляцию всех достигнутых договоренностей с Ченслором? Этот англичанин переставал быть легитимным послом, потому что не было больше Короля Эдуарда? Да и, признаться честно, Ричард никогда послом и не был, лоцманом — да, но не послом. Значило ли это надобность договариваться по новой с Гуго Уиллоби, переутверждать договоренности? Или… чем черт не шутит — англичане не стали тянуть кота за яйца и на основе договоренностей русского Государя и Ченслора зарядили на Русь полноценную торговую экспедицию?

Ответ мог быть самый разный и так или иначе Иоанна Васильевича устраивал — Царь был заинтересован в торговле с Англией, как еще контакты со странами Европы устанавливать. И положа руку на сердце ему было совершенно без разницы, с кем из английских купцов о торге разговор вести, как торговать. Прямые отношения с Европой в эту пору были серьезно затруднены, и Русь находилась в торговой и политической изоляции, чего Государь никак не мог допустить. Так что слова из ответной грамотки, адресованные Эдуарду VI, Иоанн Васильевич мог повторить для Марии. Торгу между Англией и Русью быть. От желания покупать английским купцам дворы и строить невозбранно Иоанн Васильевич тоже не откажется.

Но смущал единственный момент, который Царь никак не мог уместить в своей голове и, наверное, потому столь длительное время тянул с решением по «делу англичан». При чем здесь были новгородцы? С какого такого перепугу Мария Тюдор вдруг решила указать в своей грамоте Новгород как место размещения английского торгового двора. Почему именно Новгород виделся Королеве посредником в международной торговле? Транзитный пункт — да, но место размещения двора компании? Упоминание Новгорода, переживающего последние годы не лучшие времена, смотрелось тем более странно, что бо́льшую часть торговли с немцами из Ганзы перетащили на себя псковичи. Если уж и выбирать «стоянку», то почему не Псков? Да и никаких таких договоренностей у Иоанна Васильевича и Ричарда Ченслора не существовало. Англичанин вовсе использовал другой путь, по которому добрался до Москвы. Новгород к тому пути не имел отношения. А вот сейчас всплыл вдруг.

Иоанн Васильевич думал. Стоило признать, что и Мария — это не Эдуард. От того обстоятельства могли измениться, как часто бывает в политике… Объяснение, конечно, так себе, и головой Царь понимал, что оно притянуто за уши. Но по-другому объяснить сей факт пытливый ум Иоанна Васильевича не смог, с какой бы стороны не подбирался. Вот и Федотку не трогал, допрашивать с пристрастием не стал — мало ли как все сложится. Неужто купчики новгородские извернулись да сподобились за спиной у Царя переговоры провести? Или англичане попросту оперативно сработали?

Перебирая доводы, выстраивая мыслимые и немыслимые гипотезы, Иоанн Васильевич продолжал сидеть за столом, на котором лежалаанглийская грамотка. Как все происходило взаправду, Государь был более чем заинтересован узнать. Возможность торга с английскими купцами нельзя было упустить ни за что. Но Иоанн Васильевич на то и был Царем, чтобы правильно отвечать на возникающие вопросы и следом принимать правильные для отечества решения. Взвешенные решения! Для того после визита в Москву Федотки Царь взял себе время подумать. Теперь тянуть с «делом англичан» было нельзя. Вопрос встал ребром. Благо все необходимые исходные данные для принятия взвешенного решения оказались на руках. В Москву накануне прибыло посольство англичан во главе с капитаном Гуго Уиллоби, сопровождаемое новгородскими купцами. Царь «помариновал» послов для порядка, заставив прождать недельку-другую, чтоб англичане не зазнавались и не удумали о себе чего, а теперь настала пора пригласить сэра Уиллоби на встречу в Кремль. Уиллоби, этот англичанин, явно не Федотка, на все вопросы ответит.

Глава 2

Купцы собрали отличную команду, поэтому путешествие в Москву оставило у Митьки самые благоприятные впечатления. Не быстро, правда, добрались. Три недели как с куста. Однако рыбачки впервые в жизни получили возможность ничего не делать и наслаждаться дорогой, любуясь видами. И они ловили момент. Когда еще так в жизни все сложится?

С Митькой, правда, на первый же день приключилась неприятность. Он поскользнулся, когда перебирался через борт суденышка, и приложился скулой о сундук. Ничего не сломал, но щеку рассек так, что мама родная не узнает. С таким «украшением» не то что с «английским акцентом», в принципе говорить не получалось. Только мычать что-то нечленораздельное. Так что рана «закрыла» ему рот на некоторое время…

В Москву прибыли поздним вечером двадцать первого дня.

Водой.

Через Волок Ламский шли, где через Ламу, приток Шоши волоком переправились в Волошню, бывшую притоком Рузы. А уже оттуда в Москву-реку, по которой до города и добрались. И сразу у Китайгородской стены пристали. Встав промеж многих иных торговых «посудин».

Их узнали и ждали.

Благо, что сопровождающие делегацию царские люди вперед весточку послали, посему и встретили, и проводили в выделенные им покои. Благо, что уже сумерки подступились. А с наступлением темноты жизнь в Москве замирала. И самостоятельно им бы пришлось не сладко. Хоть на берегу ночуй…

Таможенные заставы, стоящие на оконечности каждой значимой улицы, перекрывали проезд. Затворяя ворота. Да и ворота крепостные закрывались.

В Москве запрещали перемещаться по городу в темное время суток иначе как с факелом или фонарем. Дескать, пытаясь таким образом избавить город от воришек и прочего поганого люда. Но все жители на это плевали, потому как никто исполнение этого правила не контролировал. Новгородцы поговаривали, что в некоторых городах Ганзы из охочих людей набирают стражу, и та по ночам бродит по улицам да гоняет нарушителей. Но в Москве такого не было. Посему если кто с факелом ходил, то не из-за запрета тайком пробираться, а чтобы ноги не переломать по темноте и попросту не заплутать. Темно ведь. И если месяца на небе не имелось и его закрыло тучами, то хоть на ощупь иди — не видно не зги.

В сумерках заселились.

Переночевали.

А на утро начались дела.

Митька же со товарищи смог прогуляться по городу и набраться впечатлений. Для чего ему выделили специально провожатого…

Первым делом рыбачку в глаза бросились беленые каменные стены. Высокие. Крепкие. Могучие. С многочисленными башнями, опять же каменными.

В Новгороде когда-то тоже подобные имелись, как сказывали местные. Но к его появлению нормальные каменные стены остались только у достаточно маленького детинца и на небольшом участке Торговой стороны. Все остальные представляли собой остатки старых каменных стен с возведенных поверх деревянными. С проездными воротами и простыми башнями поступили так же, оставив от них только «пеньки».

И такие изменения произошли в городе едва полвека назад.

Москва же, напротив, в те времена была весьма убога. Сейчас же представляла собой весьма монументальное зрелище детинца и пристроенного к нему при матери нынешнего Царя Китайгородской крепости. А один только детинец московский был втрое крупнее Новгородского. Пристроенная же к нему крепость во столько же раз превосходила сам Кремль.

В детинце жил Царь и селились князья, бояре да прочие уважаемые люди. В Китай-городе же размещались купцы с Гостиным двором, жилыми дворами и складами. Ремесленники располагались за пределами каменных укреплений, образуя незащищенный и относительно небольшой посад. Небольшой, потому что, как сказал провожающий, его регулярно жгли татары, либо просто пожары случались, разоряя ничуть не хуже неприятеля.

Население укрывалось в случае очередного набега в крепости или в ближайших укрепленных монастырях, что окружали Москву. Но в любом случае все самое ценное, конечно, хранилось за надежными каменными стенами. И люди — но, главное, лично Царь — следили за укреплениями с особым радением и вниманием.

Неприступными укрепления были даже на вид.

В Новгороде-то как было? Просто стена. Даже рвом ее не обнесли. А тут? Кремль и Китай-город с одной стороны омывала Москва-река, с другой — Неглинная, а с третьей — большой ров, заполненный водой из этих рек. Так что не подступиться к стенам.

Внутри каменных укреплений стояли дворы разных уважаемых людей. Плотно. Друг на друге. Да больше в два этажа. И деревянные, как и в Новгороде. Только здесь чувствовалось столичное благополучие, особенно в Кремле. Чай не купчишки жили, а бояре да князья — влиятельные, богатые, могущественные, что находило свое отражение буквально во всем.

Сразу в глаза бросалась и стоимость одежд у людей внутри крепостей. Ремесленники и селяне ведь туда не ходили, как правило, в отличие от Новгорода, где всякий люд шастал. Шубы, яркие кафтаны, меха — всего этого добра здесь хватало в избытке. А еще имелись воинские люди. Много. Отчего любой проезжий сразу мог понять — столицу державы не только стены берегут, но и воины. Много воинов. Столько кованого железа ратного Митька в свою жизнь никогда не видел. Как и оружия.

Посад же…

Ну посад и посад. Небольшой. Ладный. Застроенный домиками один на другом. С узкими улочками. Он мало интереса у Митьки вызывал. Особенно в связи с резким контрастом, который шел с крепостью, богатыми усадьбами внутри да храмами. О! Там, в Новгороде, Митька думал, что Святая София — самый крупный храм во всей земле. Здесь же он увидел Успенский собор и обомлел. И выше заметно, и массивнее, и общая монументальность весомее, что ли. А рядом с ним возвышалась Ивановская колокольня, еще более высокая и грандиозная.

Митька оглох от переполнявших его чувств, но вида старался не подавать на всякий случай, пытаясь удерживать на лице маску равнодушного любопытства, набивая себе цену. Дескать, и не такое видали…

Купцы же новгородские сразу по прибытию в Москву не стали терять время даром и с утречка самого отправились по гостям. То к этому зайдут. То к тому. То с этим к тому, дабы познакомиться. И к каждому с подарками. И к каждому с доброй выпивкой, в том числе и славным вином, что было на Руси редкостью.

И расспрашивали.

Расспрашивали.

Спрашивали.

А утром пятого дня Митька стал свидетелем разговора Семёна и Акинфия:

— Все без толку. Я их и медовухой поил, и пиво в глотки заливал, а они ни в какую, — сообщил Акинфий, разводя руками.

— А Адашевы?

— Алексей Федорович привет тебе передавал, говорит, на приеме у Царя пообщаетесь…

— Теряем время, — вздохнул Семён. — Ты договорился о встрече с боярином?

— Все договорено, приглашение он принял, — тут же оживился Акинфий.

— Денег не жалейте, он должен знать, о чем разговаривал англичанин с Государем, поэтому напоим его как следует да расспросим.

Акинфий с довольным видом похлопал по висевшему на поясе кошелю, мелодично звякнувшему в ответ. То, что у купцов денег куры не клюют, Митька знал, а теперь вот узнал, для чего нужны были непрекращающиеся посиделки купцам.

Их, ясное дело, интересовало то, как и о чем Государь договаривался с тем немцем английским — Ченслором. О чем договорились. Не в общем, а в деталях. Кто в том им посредничал. На каких условиях. И так далее, и тому подобное. Но все было в пустую.

Московские купцы не рвались делиться ценными сведениями со своими конкурентами. Ведь сейчас они являлись важными игроками в торговле с Англией. Вон, почитай, всю зиму Ченслора обхаживали, водя хороводы. А теперь новгородцы со своим прибыли и явно ведь на себя одеяло потянут. Вот и помалкивали. Либо «липу» загоняли, рассказывая всякие небылицы, которые, впрочем, удавалось более-менее вылавливать перекрестным опросами. Ведь если один говорит какую-то дичь, а другой — совсем иную, то вывод напрашивается сам собой.

Вручать новгородцам козыри накануне прямых переговоров некого сэра Уиллоби и Иоанна Васильевича было несподручно. Зачем от хлеба своего отказываться? Однако купцы на то и купцы, что у них развита чуйка. Не сумев расспросить людей в торговой среде, новгородцы переключились на бояр.

Боярин, о котором шла речь в разговоре новгородских купцов, явился во двор новгородцев по приглашению. И изрядно выпивши, пожелал познакомиться с заморскими гостями. Митьку тотчас пригласили к столу — мол, раз хотел видеть, то получай.

При виде англичанина тот попытался подняться, но не сдюжил и буквально сполз на скамью. Слишком был пьян.

— Здорово, немец, — с трудом ворочая языком, произнес он.

— Здорово и тебе, — ответил Митька так же по-русски.

Вышло, конечно, дрянно — рыбак всячески подчеркивал свою немоготу к разговору и старательно коверкал слова. Однако боярин понял, даже протрезвел слегка, заслышав из уст англичанина русскую речь. Брови его приподнялись, он уставился на Семёна.

— Не понял, немец твой по-нашенски говорить могет? — изумился он.

— Могет, — согласился староста. — Если б не рана его, может, и поговорили бы.

— А что с лицом?

— Поскользнулся, — ответил за Митьку Семён.

Боярин задумался, переваривая, что англичанин по-русски может говорить, а потом съездил что было мочи по столу кулаком, переворачивая кружки, разливая медовуху.

— Могут же, когда надо, а тот, собака, по-русски ни бе ни ме, толмача ему подавай! — вспылил он. — Я б на месте Царя голову ему с плеч! Да что толку…

Митька на всякий случай попятился.

Говорил боярин о Ченслоре, но мало ли — рыбаку между делом перепадет? Акинфий, видя, что гость зашарил по столу в поисках своей кружки, поставил оную прямо перед ним и налил медовухи. Тот выпить не отказался, сразу сделал несколько внушительных глотков. Митьке вспомнилось, как нечто подобное купцы проворачивали на пиру в Новгороде, и на месте этого боярина были рыбачки, которых тогда попросту споили. Мелькнула мысль: а не подмешивают ли чего новгородцы в свое пойло, раз от него так быстро пьянеют? Вряд ли, конечно, просто рыбачки, как и боярин, слегка перебарщивали с дозой спиртного.

— И че говорит, ты хоть понял? А то всё слухи да слухи, — как бы невзначай спросил Акинфий.

— Че не понять? Все понятно, — боярин нахохлился, выпил еще и как на блюдечке выложил о встрече Царя Иоанна Васильевича и англичанина Ричарда Ченслора.

Так выяснилось, что Иоанн Васильевич был крайне заинтересован в той встрече и даже направил на север посыльных с распоряжением привезти англичан в Москву. Уже в столице Государь встретил Ченслора с воистину царским размахом. Как посла. Со всем вниманием выслушал и явно показал свой интерес в торговле с Англией, выписав грамотку английской короне о торговых соглашениях и сношениях. Ну а перед отбытием ранней весной Ченслор провел в Москве всю зиму, пользуясь вниманием Государя к своей персоне.

Боярин рассказывал ярко, эмоционально, жестикулируя. Он снова съездил по столу кулаком, когда речь зашла о том, что Царь считал, будто Русь отстала в делах от Англии.

— Ты как считаешь, немец, отсталая Русь матушка от Европ ваших? — спросил он, насупившись, на стол навесившись.

Митька задумался над тем, что ответить. Что не скажешь, в драку полезет, просто потому что медовухи перебрал и теперь кулаки чешутся. Выручил Акинфий, вновь подливший в кружку гостю медовухи, миролюбиво приговаривая:

— Выпей еще, мил друг, выпей.

— Да за державу обидно, — буркнул боярин. Выпил. Отрыгнул и попросту вырубился, опрокинувшись спиной с лавки.

Никто его не поймал, хотя могли бы. Купцы так и остались стоять, на кого ни посмотри — недовольная рожа. Семён кивком указал на отключившегося горемыку.

— Скажите его людям, чтоб унесли.

Что было дальше с пьяницей, Митька не узнал — рыбачку, признаться, не было до него никакого дела. Семён повернулся к нему и сказал:

— Можешь идти, немец, ты свое дело сделал.

По сему было видно, что услышанное от боярина отнюдь не нравится новгородцам, так как поддержка инициатив Ченслора значила выключение из потенциального товарооборота с Англией Новгорода. Но теперь купцы были готовы к царскому приему.

Глава 3

Шла вторая неделя пребывания купцов в столице. Первые дни в Москве пролетели для Митьки незаметно, он много гулял по городу, любовался достопримечательностями — на посиделки-то рыбачков все равно не звали. Правда, по настоянию купцов Ивановского сто, а именно Семёна, рыбачков не выпускали и за пределы Китай-города. Здесь гуляй сколько тебе вздумается, хоть обгуляйся, а вот дальше ни-ни. Мотивировалось это безопасностью — «дабы не заплутали и на тятьбу не нарвались». Митька понимал, что спорить бесполезно, поэтому он за это время хорошо изучил со стороны все Китайгородские укрепления изнутри и посетил все местные храмы.

Впрочем, примерно этак на шестой день прогулки по Китай-городу приелись. Не было никакого желания снова глазеть на не раз виденное. Потому Митька впервые остался дома и там поймал себя на том, что подчас выглядывает на ворота двора — не идет ли царский посыльный с приглашением в Кремль. Все более напряженными становились разговоры с рыбачками. Не было определенности в их делах, а хотелось бы.

Ходили хмурыми купцы, как налившиеся грозовые тучи. По их лицам Митька понимал, что они переживают с каждым днем все сильнее, как и рыбак, то и дело поглядывая во двор. Было отчего — Государь Иоанн Васильевич затягивал с приглашением, а учитывая, что первого англичанина Ричарда Ченслора приняли сразу… Купцы Ивановского сто по приезду в Москву рассчитывали на скорый прием через день-другой, а тут уже и неделя минула, и вторая подходит к концу. И главное, что никаких новостей со стороны Кремля. Если бы сказали, сколько конкретно ждать или что не до приема Царю сейчас, то и спокойней бы на душе было, но и этого не происходило.

Сам Митька несколько раз ловил себя на мысли, что тоже ждет встречи в Кремле с нетерпением. Томительное ожидание выматывало не хуже любой физической нагрузки. Да лучше бы он сейчас бочки с рыбой грузил, вот правда.

Почему рыбачок так ждал встречи в Кремле? Когда Митька задавался этим вопросом, то отвечал себе так: отступать теперь было некуда, а вот куш, который можно сорвать, воодушевлял. Стоит ли говорить, что далеко не все рыбачки разделяли его взгляды и оптимизм, кое-кто вовсе порывался бежать из столицы, сверкая пятками. Но Митька каждый раз находил нужные слова, приводил доводы и успокаивал паникеров.

Да и, по правде сказать, если раньше он был в меньшинстве, то теперь совершенно неожиданно получил поддержку одного из близнецов — Стеньки, который вслух рассудил, что, кроме головы, ему нечего терять, а оная не велика потеря. А вот за свою долю он и дом выстроит, и людей наймет, а главное, из кабаков не будет вылезать сколько душе угодно.

Павлик подобных мнений не разделял, считая, что денег им не видать как своих ушей. Считал, что если даже торг случится, то все монеты себе новгородцы немедля заберут, да и к тому времени обман вскроется. В общем, с какой стороны ни заходи, а ходить рыбачкам без головы. В любых вариантах у Павлика рыбаки кончали плохо. Оттого бо́льшую часть времени близнец пребывал в подавленном состоянии, молчал и мало ел.

Олешка изо дня на день менял свои взгляды на происходящее. Старый рыбак то поддерживал Митьку, когда у того самого наступали минуты уныния, то, наоборот, присоединялся к Павлику и настаивал на немедленном побеге из Москвы. Вроде и боялся, но чуял, старый пес, что деньги где-то рядом, надо изловчиться как следует, и монеты будут у тебя. Потому глупо отказываться от возможной наживы, несмотря на риск. Вон они по холоду в море на шняке ходили. Не рисковали? Рисковали, да еще как, шняка их в любой момент могла ко дну пойти или перевернуться, а там заработок ку-у-уда менее внушительный. Конечно, со шнякой сравнение хромало, а прямо сейчас они рисковали по-настоящему, по-крупному, и когда Олешка это осознавал, то сразу передумывал, и никакие деньги ему были не нужны. Умирать Олешка не хотел, всяко успел пожить, а от того цену жизни хорошо знал, не понаслышке и не спешил с ней расставаться. В отличие от Стеньки он полагал, что его голова имеет цену. Пусть и не высокую, но за бесплатно не отдаст.

Митька же не обращал внимания на эти разговоры — сбежишь тут, когда за ними так плотно присматривают. Нет уж. Раз им выпал такой шанс, следовало пользоваться им по полной.

Таким образом, на исходе второй недели и купцы, и рыбачки были заведены и лопались от нетерпения. Так что, когда к их двору пришел человек от Царя, известивший, что Государь-батюшка Иоанн Васильевич приглашает делегацию из Новгорода в Кремль, радовались все без исключения. Прием был назначен на вечер сегодняшнего дня. Благо посыльный явился утром, и у купцов с рыбаками было достаточно времени на подготовку к столь ответственному событию.

Новгородцы тотчас начали спешно собираться, тем более что больше им делать-то, по сути, и нечего было, поскольку встречи и визиты проходили с каждым днем все реже, ибо обсуждать на них нечего стало после визита того боярина. Вот больше для вида на них и ходили.

Рыбачки тоже засуетились, поняв, что их судьба вот-вот решится.

А Митька стал на удивление спокойным.

К слову сказать, в этот день он впервые увидел Семёна, доведенного до крайнего волнения. Лицо его пошло красными пятнами, будто он съел что-то не то. Мыслимо ли? Человек, у которого не дрогнул ни один мускул на лице, когда он дрался с белым медведем, перед приемом у Царя искренне переживал. Получалось, что в его представлении Иоанн Васильевич виделся пострашнее любого мишки.

Митька прекрасно понимал причину такого беспокойства Семёна: на вечерней встрече будет решаться дело, на которое купец поставил все. Не каждый день у тебя выпадает шанс встретиться с глазу на глаз с Царем. Что уж говорить об остальных купчиках, те носились по дому, будто их петух в одно место клюнул и не раз. Хотя времени до вечера оставалось предостаточно.

В такой суете прошли несколько утренних часов.

— Митька, что делать-то будем, — спросил Олешка, как только у рыбачков появилась возможность уединиться.

— Мы уже все обсудили. Вам-то что переживать? Не могете вы по-русски говорить, молчать будете да кивать, если потребуется, а я Царю, как смогу, нашу легенду расскажу. Где не смогу, пусть купцы страхуют. — Митька коснулся ушиба на щеке, на которой все еще была повязка. Была она там больше для виду, но легенду для новгородцев и для Иоанна Васильевича следовало поддерживать.

— И, думаешь, поверит тебе Государь? — с сомнением спросил рыбак.

— А вот мы и проверим. Деваться-то нам некуда, — Митька изменил голос так, как последние дни говорил с купцами. Тянул слова, коверкал до неприличия: что говорит — толком не разберешь.

— Действительно, вроде и говоришь, а что говоришь — непонятно, — подтвердил Павлик, обычно настроенный крайне скептично.

Рыбачки успокоились, хотя по лицам было видно, что опасения остались.

Удалось расслабиться только ближе к обеду, когда новгородцы неожиданно пригласили рыбачков к своему столу. Сегодня это была первая совместная трапеза. Митька, присаживаясь за стол, предположил, что купцы захотели обсудить с англичанами детали будущей встречи, чего так и не довелось сделать после памятного разговора с боярином, во время которого вспыли новые подробности.

Однако все расселись по местам, началась трапеза, а разговор о будущей встрече в Кремле так и не состоялся. Купцы болтали о чем угодно, больше между собой, чем ели, а у рыбачков со страха не на шутку разыгрался аппетит. Включиться в разговор с купцами они по понятным причинам не могли, вот и заедали стресс. Митька от каши отказался — из-за ушиба последние дни перешел на уху. Но и он молчал, не спеша хлебая бульон да зыркая по сторонам. Правда, пожелай он отведать каши, и ему вряд ли бы что досталось, рыбачки недолго думая испросили себе двойную порцию. Наверняка попросили бы и третью, но каши не осталось, да и рыбачки один за другим стали вставать из-за стола — мол, объелись, полежать бы. Митька вразумил, что никто из них «лежать» не пошел, все они держались за животы — переели. И дружно, один за другим побежали справлять нужду. Прихватило, с кем не бывает, а уж когда нервничаешь, так подавно.

Обед подошел к концу, и Митька приготовился подниматься, полагая, что разговор с купцами не состоится, как Семён вдруг предложил ему отойти и поговорить с глазу на глаз.

Они отошли в одну из комнат, там Семён плотно закрыл за собой дверь. Запершись, купец огляделся, удостоверился, что их никто не подслушивает и не слышит. Выглядел он крайне напряженно и подозрительно. Скрестив руки на груди, облизав губы, купец прищурился и долго смотрел на Митьку, прежде чем начать говорить. Рыбак не решался заговаривать первым и переминался с ноги на ногу. Ушиб, до того не беспокоивший, начал неприятно ныть, потому Митька коснулся повязки, морщась. А заодно напоминая Семёну, что собеседник из него сейчас так себе.

— Как здоровьице, — наконец начал купец, продолжая сверлить рыбачка взглядом.

— Да вот, как видишь, в себя прихожу, — ответил, вернее «промычал» Митька, не опуская руку от щеки для порядка.

— Угу… — Семён снова облизал пересохшие губы. — Плохо дело, немец?

— Плохо, — тотчас подтвердил Митька, виновато пожимая плечами и все видом показывая, что понятия не имеет, как с раной на щеке представать перед Государем: — Говорить не могу.

— Отлично…

— Ты про что? — рыбак приподнял бровь.

— Что говорить не можешь, немец, — прошептал купец, делая шаг навстречу к Митьке. — Это и не к чему, уж поверь. Дай-ка я тебе кой-чего объясню.

Шагнул вперед.

И ударил.

Кулаком.

Это оказалось настолько неожиданно, что Митька даже сразу не поверил, что купец для удара замахивается. А когда это осознание пришло, то он уже отшатнулся к стенке.

Причем ударил, что примечательно, прямо в раненую щеку, отчего в голове резко зашумело.

— Ты чего? — с трудом помычал рыбачок, теперь уже не притворяясь.

— Да того, — ответил купец. — Просто хочу напомнить, что, если ты, сэр Уиллоби, рот у Царя на приеме подумаешь открыть, все пропало!

Секунда.

И руки купца легли на плечи рыбачка и сжали их как тиски. Семён взглянул Митьке в глаза и как следует встряхнул того, словно куклу, отчего у того голова замоталась, пару раз ударившись о стенку. К счастью, несильно.

— Теперь послушай, послушай внимательно, — зашипел купец. — Расскажем Государю, что ты есть сэр Гуго Уиллоби, которого из Англии еще Эдуард VI посылал. Что Ричард Ченслор сий лоцманом в той экспедиции у тебя на корабле ходил. И ты, мол, пока Ченслор на Руси сидел, в Англию вернулся и теперь вот на правах посла настоящего был послан королевой Марией I Тюдор, и она на торг тебе грамотку вручила лично для Иоанна Васильевича… Так ведь скажем? Правда?

Митька внушительно кивнул. Скажет. Куда он денется?

— Говорить я буду, скажу, что ты не могешь, — строго произнес купец. — А ты кивай, понял? Или еще пояснить?

Митька снова закивал — объяснял Семён более чем доходчиво. Больше староста ничего не сказал. Отпустил Митьку, продолжая некоторое время сверлить его глазами. Потом выпрямился, расправил плечи, потянулся. Лицо его вновь приняло беззаботное выражение. Только что купчик показал зубы, а теперь вот снова был белым и пушистым Семёном, которого Митька знал.

Собственно, разговор, совершенно неожиданный, подошел к концу. Семён двинулся к выходу, но в дверях вдруг остановился, замер. Поднял указательный палец.

— Ах да, немец, новости у меня для тебя.

Рыбачок, так и сидевший на скамье, вопросительно глянул на него.

— Братцы твои, немцы, не пойдут вечером на царский прием в Кремль.

— Почему? — выдавил Митька, в солнечном сплетении все еще тянуло.

— Животом, кажись, хворают, — Семён подмигнул. — Срутся. А если у Государя Иоанна Васильевича на приеме в штаны обделаются? Так позора не оберешься, а Царь терпеть не станет.

Митька промолчал. А что сказать? Перед тем как Семён позвал его сюда, рыбак собственными глазами видел, что Олешка и братья близнецы побежали справлять нужду, хватаясь за живот. Видать, за столом что-то дурное съели или каша не пошла. И по такому делу до выхода в Кремль не очухаются, а до встречи с Государем осталось-то всего ничего. Ради них переносить прием никто не станет. Однако по спине рыбачка пробежал-таки холодок. Семён не мог знать, что с рыбачками станется. Но говорил так, будто был уверен в своих словах. Выходит…

Митька вздрогнул — то ли от того, что хлопнула дверь, когда Семён вышел из комнаты, то ли из-за понимания, что сегодня за обедом рыбачков отравили. И отравление было дело рук новгородских купцов, которые окончательно показали, что не выбирают средств.

Глава 4

На прием шли в составе пяти человек в сопровождении царских людей, специально явившихся за гостями. Купцы Ивановского сто и Митька как англичанин и виновник торжества. Вышли много заранее. Рыбачок, полагавший, что новгородцы наденут на царский прием все лучшее, немало удивился, увидев на купцах далеко не самые хорошие наряды из тех, которые они могли себе позволить. Все простенько, элегантно и со вкусом, новое — это да, как говорится — муха не сидела. Кафтаны, сапоги и портки достали из сундуков, которые везли с собой. Но на одежде купцов не было и намека на привычную роскошь. Этого же нельзя было сказать о Митьке, которого разодели с иголочки.

Шли молча, каждый был погружен в собственные думы. Все, что необходимо сказать, было сказано. Купцы выглядели крайне сосредоточенными, даже напряженными — пытались понять, отчего Государь столько тянул. Мало того что Государь так и не выделил средств сэру Гуго Уиллоби и не обустроил в столице, ведь жил он за счет новгородцев, не было никаких официальных встречающих. Кроме купцов, но то опять-таки их собственная заслуга. Ладно во время въезда в Москву, но их не было и сейчас — за новгородцами и англичанами пришли простые посыльные…

Митька отвлекал себя созерцанием видов Кремля. Здесь ему не приходилось бывать ранее, не выпускали ведь, и надо сказать, что конструкция произвела на рыбака внушительное впечатление. В пределах Кремля существовала тесная застройка, от количества зданий здесь разбегались глаза.

Кирпичный двухэтажный дворец Иоанна Великого стоял на Боровицком холме, занимая, пожалуй, самое видное расположение. Он состоял из ряда палат, таких как Набережная, Столовая, Средняя золотая, Грановитая и другие. Вот в Грановитую-то купцы и направились. Построенная дедом Царя, она использовалась, как правило, для важных торжеств, встреч и заседаний.

У входа в Грановитую палату делегацию поджидал незнакомый Митьке человек, одетый подчеркнуто богато и окруженный представительной свитой.

— Адашев, — тихо буркнул один из купцов.

Разумеется, Митька понятия не имел, что перед ним один из самых влиятельных людей Московской Руси того времени — Алексей Федорович Адашев. Тот самый Адашев, о котором рыбачок мельком слышал из разговора Семёна и Акинфия. Некогда он был самым близким другом Царя, которого Иоанн Васильевич приблизил к себе и всячески поощрял. Сейчас же его положение хоть и пошатнулось, но до краха еще было далеко.

Появление здесь Адашева могло быть хорошим знаком. Будучи окольничим, Алексей Федорович вел переговоры с иностранцами от имени Иоанна Васильевича. Именно Адашеву в свое время были поручены переговоры с ногайцами, Шиг-Алеем и Ливонией.

Алексей Федорович, завидев делегацию, приветственно раскинул руки, показывая, что рад видеть дорогих гостей. Окольничий знал Семёна лично, они даже перекинулись парочкой ничего не значащих фраз, поздоровавшись за руки и похлопав друг друга по плечам.

Он подвел делегацию новгородцев и рыбачка к залу Грановитой палаты через каменную лестницу парадного Красного крыльца и повелел ждать, оставив перед дверями, которые стерегли царские люди. Сам зашел внутрь — видимо, отправился оповестить Иоанна Васильевича о том, что англичанин прибыл.

Митька и купчики стояли в полной тишине, все слышали дыхание друг друга, напряжение витало в воздухе. Рыбачок осматривался — стены и своды здесь были великолепно расписаны. Впрочем, толком полюбоваться ими не удалось — царские люди начали обыскивать дорогих гостей. А когда отстали, не найдя ничего подозрительного, вернулся Адашев.

— Заходим быстренько, — он замахал рукой, зазывая делегацию скорее заходить. — Государь Иоанн Васильевич вас ждет.

Царские люди при этих словах расступились, открывая проход.

Первыми пошли купцы.

Митька двинулся за ними, чувствуя, как от волнения бешено колотится сердце в груди.

Иоанн Васильевич стоял посередине помещения, сложив руки перед собой и встречая входящих гостей тяжелым взглядом, от которого душа уходила в пятки. На Государе не было царского наряда с украшениями из золота, о которых говорил тот пьяный боярин. Ничего такого не имелось. Как и лишних свидетелей, особенно высокородных. Вместе с Царем стояли только вооруженные люди и еще один человек, как понял Митька, толмач.

В общем, не тот вид, который ожидал рыбачок, побледневший до крайности. Да и купцам дурно явно стало. Но они быстро спохватились. Низко поклонились. И начали со всем почтением озвучивать приветственную здравицу.

Митька же, также поклонившись, заметил — Государь выглядел крайне вымотанным, невыспавшимся. Не так-то просто управлять большим государством, здоровье надобно богатырское.

***

— И что приключилось-то, почему немец говорить не могет? — насторожился Иоанн Васильевич, внимательно рассматривая рану на лице Митьки.

— Эм-м, Иоанн Васильевич, — Семён, взявшийся держать разговор, замялся. — Поскользнулся, болезный. И лицом о угол сундука. Всех людей моих опроси, коли желаешь, все то подтвердят.

— Сладко слагаешь, — подметил Государь, хмурясь.

Митька подметил, как переглянулись мельком Адашев, стоящий у дверей, и Семён. Государь видел все и, как переглянулись эти двое, тоже видел.

Было видно, что Иоанну Васильевичу совсем не нравится услышанное. Он задумчиво огладил бороду. И спросил:

— А что с остальными купцами? Али тоже их ноги не держат?

— Что вы, живехоньки они, — спохватился Семён, у которого наконец прошел шок после встречи с самим Государем, и он начал говорить куда более уверенно, раскрепостился. — Остальные животом хворают. После обеда поплохело, вот и не смогли во двор явиться, за что сэр Уиллоби извиняется нашими устами с вашего позволения.

— Поплохело? Отчего же?

— Да пес их знает? Ели одну еду. Мы вот они — стоим пред тобой. А они животом расхворались.

Произнес.

Замолчал.

И уставился на Митьку.

Пара секунд задержки. И тот спохватился. Кивнул, вроде как подтверждая слова. Дескать, все так и было.

— Стало быть, язык наш ты понимаешь? — поинтересовался Царь.

Митька еще раз кивнул.

— А говорить покамест не можешь?

Митька тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой, касаясь с сожалением на лице своей повязки.

— Беда, — вздохнул Царь. — А добре ли язык наш понимаешь?

— Добре, — ответил за него Семён. — Сэр Уиллоби неплохо по-русски изъясняется, что нам по доброте душевной показывал. Никаких толмачей не понадобилось привлекать.

— Любо, — Иоанн Васильевич искренне улыбнулся.

Митька подметил, что зубы у Царя целые, ни одного гнилого пенька, что было необычно для людей обеспеченных. Видно, сладким не баловался, да и на мучное не налегал. Хотя на самом деле — кто его знает? У иных от природы зубы такие, что только обзавидоваться.

Царь помолчал. Потом повернулся к толмачу и кивком указал тому на дверь, обозначая, что тот может быть свободен. Только сейчас Митька понял, что прежде Иоанн Васильевич не просил толмача давать для англичанина перевод — проверял, выходит, насколько правдивы слухи, что сэр Уиллоби по-русски понимает.

— Ну раз так все вышло, значит, с вами, людишки новгородские, поговорим, — заключил Великий Царь. — Если вас сэр Уиллоби с собой прихватил, значит, доверяет, а он послушает.

— Конечно, нам ведь сэр Уиллоби все как есть рассказал, на духу, — подхватил Семён. — Он может и нем, но всяко слышит, что мы говорить будем, и наши слова всяко подтвердит.

Иоанн Васильевич не счел нужным отвечать — едва заметно кивнул, показывая, что не против продолжить разговор в таком необычном формате. Не то чтобы Царь был доволен, он явно хотел поговорить с англичанином лично, а может, и с глазу на глаз, но раз уж вон как вышло, то ничего не поделаешь.

Государь поманил к себе пальцем Семёна:

— Иди-ка сюда, ближе. Еще ближе, спросить что хочу.

Староста повиновался, хотя явно смутился от просьбы. Митька видел, как он смотрит на кинжал, висевший на поясе Иоанна Васильевича, а тот как будто бы и нарочно, но положил руку на его рукоять. Не ушло от внимания, что напряглись служилые и засуетился Адашев. Расстояние между Семёном и Иоанном Васильевичем было как раз таким, что не увернуться от удара. Не помогла бы Семёну никакая сила и ловкость, Царь был так же ловок и силен, только вооружен, а купцы пришли в палату без оружия.

— Слушаю, Государь-батюшка, — смиренно сказал купец, выражая свою полную покорность.

— Скажи-ка мне вот что: с каких это пор товар из Англии вашим стал? — Царю уже донесли, что купчик назвал английский товар «своим». Спрашивал Иоанн Васильевич, не повышая голоса, но каждый услышал его слова.

Семён, похоже, оказался не удивлен таким вопросом. Как-никак, тоже готовился к разговору.

— Коли сэр Уиллоби обратился к нам за помощью, мы к его товару как к своему отнеслись и всегда готовы протянуть руку помощи, тем более знаем, что сей товар уготован нашему Государю, — выдал явно заученные слова купец.

Иоанн Васильевич снова долго молчал. И действовало молчание лучше всяких слов. Душа Митьки во второй раз в пятки ушла со страху. Не лучше выглядели и купцы, которые от страху потели так, что впору было выжимать, и, не находя себе места, переминались с ноги на ногу.

— Ну коли так, коли вы людишки добрые, то дело, — наконец умиротворенно произнес Иоанн Васильевич. — Сэр Уиллоби, могу я товар купленный посмотреть?

У Митьки после этих слов Государя кровь прилила в голову. Товар-то они с собой не взяли! Пошли к Царю в Кремль с голыми руками, а привезенные бочки и сундуки остались на Гостином дворе, куда их благополучно сгрузили в первый день по приезду. Однако Семён, заслышав величайшую просьбу, ничуть не смутился. Он снова переглянулся с Адашевым, тот на этот раз не стал кивать, но моргнул.

— Сэр Уиллоби, разрешите занести товар? — спросил купец.

Митька растерянно кивнул… заносите.

Акинфий тотчас бросился к дверям, да с такой прытью, что была несвойственна его тучной комплекции. За порогом уже стояли те самые сундуки и бочки. Оперативно сработали новгородские купцы: с помощью Адашева или нет, но товар оказался в нужном месте и в нужное время, поэтому следовало отдать им должное!

В зал купеческим наемникам, приволокшим товар, зайти не дали — нечего им тут делать, поэтому сундуки и бочки заволокли служилые. Для того пришлось звать дополнительно людей. Царь распорядился ставить все прямо посереди зала, сам подошел к сундукам и бочкам, которые купцы торопливо принялись открывать. Брать ничего не брал, даже не трогал, но смотрел внимательно. Особо по душе Иоанну Васильевичу пришлись чушки олова, у которых он задержался. Остальное лишь посмотрел мельком, как бы одним глазом.

Было видно, что настроение у Иоанна Васильевича значительно улучшилось. Товар пришелся ему по душе. Довольный, он то и дело зыркал на Митьку, который мялся чуть в стороне. Интересно, такое же добро вез в Москву лоцман Ричард Ченслор? Или у сэра Гуго Уиллоби был другой товар. А если другой, то лучше или хуже?

Закончив осмотр, Иоанн Васильевич не стал утруждаться распоряжениями — только кивнул, и товар уволокли. Дождавшись, когда бочки да сундуки вынесли и дверь прикрыли, Государь заговорил, обращаясь к Адашеву.

— Как товар? — спросил он.

— Любо, — тотчас отозвался Алексей Федорович.

— А вы, новгородские купчики, что скажете? — улыбнулся Иоанн Васильевич. — Как товар?

— Любо, любо, — послышалось сразу из четырех купеческих ртов.

— Тогда давайте, что ли, к делу перейдем? — спросил Государь, оборачиваясь к Митьке.

Глава 5

— За сим молим Бога Вседержителя, да сподобит тебе земного долголетия и мира вечного. Дано в Лондоне, нашей столице, в лето от сотворения мира 5518. — закончил зачитывать грамотку английской королевы Марии Тюдор Алексей Адашев.

— Мы, как люди Государю верные, сделали все, как подобает, и, конечно, как сам сэр Уиллоби нас попросил, — Семён тут же вставил свое слово.

Грамотку зачитывали долго, Царь внимательно слушал, будто слышит ее в первый раз, и то и дело поглаживал бороду. Митька же только и знал, что кивать через предложение, как бы для пущей правдоподобности. В том месте, где Мария Тюдор «просила» Царя открыть в Новгороде английскую компанию, так вовсе кивнул трижды, чтобы никаких сомнений у Царя не было.

Если кто и слышал эту грамотку впервые, так это Митька. И от услышанного подчас становилось не по себе. У рыбачка наверняка появился не один новый седой волос на голове. Уж слишком… нахальной была грамотка, что состряпали купцы Ивановского сто. Настолько, что в ней почти ничего не осталось от правды. Но если уж подделывать, то по полной, ведь правда?

Иоанн Васильевич следом начал задавать все те самые вопросы, которые волновали его после прочтения грамоты, когда он размышлял о «деле англичан» в своих покоях. Теперь он освежил свои переживания в голове. Для Митьки это, пожалуй, была самая тяжелая часть приема у Царя, превратившаяся в настоящее испытание. Несмотря на то что на вопросы отвечал Семён, которому на выручку иногда приходили другие купцы (а может, новгородцами так и было задумано), Иоанн Васильевич не сводил глаз с Митьки. Государь решил, что пусть и необычным, таким специфическим образом, через посредников, но он будет вести с ним разговор. Все же не так сильно отличался этот разговор от того, как если бы они общались через толмача. Вот и смотрел Государь все это время на рыбачка, смотрел пристально и уже отнюдь не периферическим зрением.

— Слыхал я об Англии. Поздравляю с воцарением Марию, — начал говорить Иоанн Васильевич. — Говорят, что Мария, как человек глубокой веры, восстанавливает храмы, и ее в этом вопросе всячески поддерживаю. Все мы христиане и без храмов Богу не угодно. Не меньше, чем радуюсь воцарению Марии, я соболезную утрате вашего Царя Эдварда.

Иоанн Васильевич, будучи человеком глубоко верующим, тут же перекрестился и только потом продолжил.

— Эдвард большое дело сделал, что своего человека отправил для торга в наши края. Жаль ты до Москвы, как хотел ваш Царь, не добрался в свое время, но ничего, мы с Ричардом, лоцманом твоим, знатно поговорили и не раз… а чего не добрался-то, кстати?

Иоанн Васильевич замолчал, сложил руки у живота, ожидая ответ, но не отводя взгляд от Митьки.

— Сэр Уиллоби искренне сожалеет, что по первой в Кремль не попал, а все потому, что два из трех его кораблей в шторм угодили. Пришлось им на Поморской земле высаживаться раньше положенного, дабы моря спокойного дождаться, — тут же ответил Царю Семён.

— Дождались?

— Дождались. Мы там команду немцев и заприметили, когда они к берегу подходили, — добавил на всякий случай купец. — Там в том году рыбка хорошо шла, — расплылся в улыбке Семён. — Вот мы туда и экспедицию снарядили, дабы прибыль не терять. Поторговали с Печенегским монастырем знатно.

— А чего дальше не пошел, как шторм переждал? — сузил глаза Иоанн Васильевич, не обращая внимания на слова старосты Ивановского сто и буравя взглядом Митьку.

— У кораблей сэра Уиллоби повреждения были, пока залатали все как следует, да и товар… — купец вздохнул и неожиданно выдал новую интерпретацию путешествий англичан. — Товар тати морские разграбили.

— Собаки поганые, — проскрежетал Иоанн Великий.

— А к тому моменту, как корабли в исправность привели, вести дошли, что лоцман Ричард Ченслор отправился в Кремль. Вот сэр Уиллоби и решил, что правильнее будет в Англию отбыть для дальнейших распоряжений.

— Хм… а меня чего не известили о том, что гости из Англии на русской земле были? — нахмурился Иоанн Васильевич.

— Так… — Семён замялся, похоже, к этому вопросу купец оказался не готов и сейчас придумывал ответ прямо на ходу.

На выручку пришел Акинфий:

— Так люди у нас в Новгороде отзывчивые оказались. Пока немцам помогали, зима пришла, а зима в тех краях рано наступает, посереди осени, считай, и больно лютая, пришлось в Коле пережидать и весь товар местным продавать. Хотели после зимы снова порыбачить, а по возвращению весной посыльного в Москву послать, да не понадобилось. Сэр Уиллоби обратно подоспел.

— Ты, что ли, на полуострове был?

— Я, — не колеблясь соврал Акинфий. — И надо сказать, что не зря там на зиму решил остаться, на санях не пошел.

— Это почему?

— Да потому что не стоял бы тут гость из Англии, — со вздохом произнес Акинфий.

— Опять в шторм попал? — не смог скрыть своего удивления Государь.

— Какой там, как немец воротился, так встал на якорь в губе Варзины, да силы не рассчитал. Холода в той земле лютые! — говоря эти слова Акинфий измерил Митьку взглядом. — Немцы от холодов угорели в корабликах своих. Мне поморы, рыбачки местные, о том сообщили… Сэр Уиллоби и те морячки, что с ним, чудом спаслись.

Показалось или Митька увидел секундное колебание на лице Иоанна Васильевича, но, когда рыбак кивнул, Царя тут же попустило. Хотя при желании Государь мог копнуть дальше и с его-то умом и прозорливостью наверняка бы раскусил новгородских купцов. Завираясь, те вступили на тонкий лед, но лед-таки выдержал. Ложь сработала. Государь поверил, не став подкапывать и искать слабые места. Тем более что англичанин вроде как подтверждает, что все так и было.

— Бесовщина какая, — Иоанн Васильевич снова перекрестился. — И сколько людишек тех полегло?

Митька помнил, что примерно те же самые мысли возникли у рыбачков, когда они впервые видели тела англичан. Но дело тут скорее было в другом — Царь был крайне заинтересован в торге с Европой, а когда у тебя есть интерес, то на некоторые вещи можно закрыть глаза и не придавать им значения.

— Все сгинули, сэр Уиллоби да еще три морячка выжили.

— А с телами-то что? — насторожился Иоанн Васильевич.

— Не волнуйтесь, Государь, погребли их честь по чести. По морским обычаям.

— Молодцы новгородцы, я не забуду службы, — сказал он и добавил шепотом, уже обращаясь к Митьке: — Соболезную…

Семён, наплевав с высокой колокольни на всю драматичность момента, решил закрепить успех и сказал:

— Впрочем, торговать через Новгород в Англии решили не потому, что мы сэру Уиллоби помогли в трудную минуту, а потому, что выгоднее так получается. Ричард Ченслор, разумеется, не знал, что путь через Новгород куда короче и куда более оправдан для торговли. Но лоцман до того и на Руси не был, а вот капитан Уиллоби был и как следует все разузнать успел.

Иоанн Васильевич не возразил, чем озадачил Митьку, который полагал, что новгородский путь менее выгоден, чем путь, по которому шел настоящий англичанин. Впрочем, Семён на всякий случай объяснил, что имеет в виду.

— Если выйти из Англии через Датские проливы, там заплатить небольшое мыто и войти в Балтику, то можно дойти до Риги, край Нарвы, — купец обозначил хорошо знакомый Митьке маршрут ганзейских кораблей. — Но есть ведь и другой путь — мы предлагаем плыть до устья Невы и далее через Ладогу на Волхов.

По распоряжению Адашева внесли карту, следом за которой приволокли достаточно массивный дубовый стол, куда и положили карту. Рыбачок с интересом уставился на нее, таких подробных и хорошо нарисованных карт раньше видеть не приходилось.

— Показывай, — тотчас распорядился Иоанн Васильевич.

— Сейчас, — Семён склонился над столом, принявшись водить пальцем по карте.

— Вот, от берегов Дании, куда купцам из Англии так и так подходить, до устья Северной Двины — около трех тысяч верст. Оттуда же до устья Невы — меньше двух тысяч верст, — оба расстояния купец тотчас отмерил по карте, обозначая невероятно глубокие знания географии. — Почти вдвое меньше, а если считать в днях, то это экономия не меньше десяти дней ходу. И это я сосчитал при благоприятных погодных условиях, а если без попутного ветра? Если в шторм?

— Продолжай.

— Теперь разница дороги от Новгорода до Москвы и от устья Северной Двины до Москвы. Разница более чем вдвое по расстоянию и более чем в трое на затраты по доставке груза. Идти по диким землям Северной Двины не в пример дороже, да и дальше. Но есть одна проблемка, Государь.

— Какая? — живо заинтересовался Иоанн Васильевич.

— Большие корабли немецкие ни по Неве, ни по Волхову не пройдут из-за порогов, и потребуется перегрузка на более маленькие суда. С собой более мелкие суденышки не возьмешь — место товара будут занимать, а грузиться надо. Если в Северной Двине такая перегрузка встанет в копеечку, никто не захочет такого торга, а если и повезет товар, то цены подымет, а у Новгорода накрутки как таковой не будет.

Про накрутку Семён, конечно лукавил.

— Твои предложения? — осведомился Иоанн Васильевич.

Семён просиял, переглянулся с другими купцами.

— Есть у нас одно предположение, как сделать сей путь еще более выгодным для немцев и, разумеется, для Государя-батюшки нашего. Мы в лице Ивановского сто можем торговый пост у Невской стрелки поставить, — предложил он. — И тогда решатся всякие проблемы с переправой. Да и суденышки у нас всяко найдутся, сам видишь: товар до Москвы в целостности и сохранности доставили.

Государь думал только мгновение, ответил сразу же:

— Дело говоришь, купчик, я подумаю над твоим предложением.

Однако Семён, видя, что Царь клюнул, решил-таки вывалить все козыри, чтобы у Государя не осталось ни единого сомнения, что он принял правильное решение.

— Про татей морских мы наслышаны. Сами натерпелись и переживаем, — спохватился купец, помня насколько важно было для Иоанна Васильевича показать Европе и тамошним торговцам да правителям, что торг с Русью — дело безопасное. — И о проблеме этой тоже подумали сразу. Сэр Уиллоби говорит, что сможет вести по несколько больших кораблей разом, как наши друзья пришли в этот раз. На такие караваны тати морские не рискнут напасть. Не сдюжат. Но для того нужен торг серьезный, в обе стороны, по мелочам торговать никто не станет, сам понимаешь, Государь, невыгодно.

— Дело, — снова сказал Иоанн Васильевич. — А товара для такого торга хватит, чтоб в Англию помногу везти?

— Хватит, Государь, ой как хватит.

Семён, уже осмелевший и окрыленный своим успехом, подошел к масляной лампе, что стояла неподалеку. Светила она так ярко, что, пожалуй, заменяла собой сразу четыре, а то и пять обычных ламп. Митька уже несколько раз обращал на необычную лампу внимание, но не спросишь же у Иоанна Васильевича, что за чудо такое? Из-за «немоты». Семён же взял ее в руки, повертел, показал рыбачку.

— Хороша, не спорю. Об этой лампе ты мне говорил, капитан? Ее нахваливал? — вдруг спросил он.

Митька на всякий случай кивнул, хотя не понимал, надо или нет, да и от постоянных кивков голова уже раскалывалась. Ничего он ни у кого не спрашивал и лампу видел в царских покоях в первый раз.

С любопытством наблюдал за происходящим Царь: рисковое дело — государево имущество без спросу брать, вон как снова напряглись воины, но Иоанн Васильевич ожидал, что предпримет купчик дальше. По всему своему виду он был заинтригован. Семён не стал тянуть

— Дело в том, Государь, что наши друзья из Англии заинтересовались русскими изобретениями, — пояснил он. — Сэр Уиллоби видел намедни сие чудо, а когда узнал, что оная на Руси намедни придумана и продается, так незамедлительно велел заказать крупную партию у Царя.

— И сколько? — заинтересовался Иоанн Васильевич.

— Речь с сэром Уиллоби шла о десяти тысячах, на распробовать, — сообщил купец, с серьезным видом ставя лампу на место.

— Алеша, сколько у нас есть сейчас ламп? — тут же спросил Царь, обращаясь к Адашеву.

— Нужно уточнить, — замялся тот.

— Уточни и вели, чтоб все, что есть, нашим гостям из Англии с собой упаковали, — распорядился Государь.

— Сделаем. А в какую копейку оцени…

— Сговоримся, — перебил его Царь. — Но не я о том с тобой сговариваться буду. А те, кто ведают их торгом, — подытожил Иоанн Васильевич, вскинув подбородок.

Митька почувствовал, как подогнулись его коленки. Что сотворили купцы! Да купцы Ивановского сто, по сути, обвели вокруг пальца не кого-нибудь, а Великого Государя! Сначала подделали грамотку, в которой королева Англии Мария якобы просила Иоанна Васильевича основать в Новгороде английскую торговую компанию на имя сэра Уиллоби. Потом уговорили его на разрешение вести новгородцам торг с Англией и на позволение поставить пункт у Невы. И наконец, совершенно наглым образом они развели Государя на партию уникальных ламп, с которыми можно недурно так нажиться.

Но на что рассчитывали новгородцы в будущем? Что Мария Тюдор не узнает рыбачка, так как договор с ним заключал Король Эдуард? Митька понимал всю бредовость и несостоятельность такого рода суждений. Однако на что-то новгородцы все же рассчитывали, ввязываясь в подобную авантюру. Как и Митька, эти состоятельные купчики вдруг решили поставить на кон все, что у них есть. Так рисковать купцы могли только в том случае: если речь шла о действительно больших деньгах.

Впрочем, кое-что было понятно уже сейчас — купцы Ивановского сто получили право на торг с Англией. А значит, их ожидали огромные прибыли. Проблема заключалась в том, что Митька, намеревавшийся по-тихому продать товар англичан, набить карманы деньгами и свалить, теперь оказывался замешан в куда более крупной игре.

Пока Митька размышлял, Иоанн Васильевич продолжал задавать вопросы, но было видно, что для себя Государь давно решил — быть торговле с Англией через компанию Гуго Уиллоби и посредством новгородцев. Митька уже не слушал, силился прийти в себя. В себя он пришел только тогда, когда Царь заявил, что через время даст решение, сейчас же надо взвесить все за и против. Хоть решение было принято, это было стандартным протоколом, который Государь неукоснительно соблюдал, дабы сохранить лицо.

Купцы раскланялись, тепло прощаясь с Иоанном Васильевичем и Адашевым. Тот отправился провожать их. Митька выходил из палаты последним, когда Царь окликнул его и попросил задержаться, сообщив остальным, чтобы те не ждали. Рыбачок спиной почувствовал на себе тяжелый взгляд Государя — царские люди лихо закрыли двери в палату, оставляя Митьку один на один с Иоанном Васильевичем.

— Все в порядке, сэр Уиллоби? — совершенно бесцветным тоном спросил Царь. — Не хочешь мне ничего сказать?

Митька покачал головой — ничего.

— Если вдруг… — Иоанн Васильевич крепко сжал ему плечо и бросил одному из служилых: — Выделите ему сопровождение.

Глава 6

Сразу стоит сказать, что Митька ошибался, полагая, что Государь Руси Иоанн Васильевич принял решение с наскока и толком не обдумавши. Как ошибались и купцы, полагая, что царское решение теперь в их кармане. Ну уж нет, не таким Великий Царь был человеком, как могло показаться. Он был мудрым политиком, принимавшим взвешенные решения и никогда не спешащим с ответом, как бы очевидно для оного не складывались обстоятельства. Нет, Иоанн Васильевич всегда давал себе время остыть, отстраниться и посмотреть на ситуацию под другим углом, так сказать, свежим взглядом. Только так в то время на Руси принимались решения на высшем государственном уровне.

Ничего не поменялось и в этот раз.

Когда разговор с купцами из Новгорода и английским послом был завершен, Иоанн Васильевич взял себе время на подумать, чтобы тщательно все взвесить, заново оценить, а потом решать. Он спешно подавил бурлящее желание, следуя которому его так и подмывало тотчас подписать грамотку, что подтверждала бы все предварительные тезисы беседы. Вместо этого Государь уединился в своих покоях и совладал с эмоциями. Ему вызвалась помочь Анастасия, любимая царская жена, которая слушала весь разговор в палате из-за приоткрытой двери. С Анастасией Иоанн Васильевич и решил обсудить минувшую встречу.

Сейчас Иоанн Великий стоял у окна и провожал взглядом удаляющегося по Соборной площади сэра Уиллоби и отряд своих людей, коих он выделил англичанину в конвой. Только когда их фигуры удалились на значительное расстояние, а потом и вовсе растворились в ночи, Царь тяжело вздохнул и отошел от окна. Усталость обрушилась будто разом. Требовалось самую малость времени, чтобы хоть как-то прийти в себя и вернуть работоспособность.

Анастасия прогнала слуг. Усадила Царя. И сама начала за ним ухаживать. Налила свежий сбитень, принесла еды, приготовленной собственноручно — Царь, будучи человеком крайне тревожным и подозрительным, имел привычку проверять еду перед употреблением. Так, даже самый обычный государев обед давали пробовать четверым людям, прежде чем еда попадала на царский стол. Глубокий отпечаток на Иоанне Васильевиче оставила судьба его отравленной матери Елены Глинской. Но еду, приготовленную супругой Анастасией, Иоанн Великий ел без всяких проверок. Он доверял ей безгранично. Если кто и мог его предать, то Анастасия была последним человеком на земле, пошедшим бы на такое преступление. Да и с ума можно сойти, если совсем никому не верить.

Анастасия положила свою ладонь поверх его руки. Руки у Царя были большие и сильные. Жена посмотрела на него чистыми голубыми глазами.

— Как все прошло? — мягко спросила она, делая вид, что не слышала разговор, пусть Царь сам все расскажет, пусть выскажется. — Ты выглядишь уставшим.

— Правда, устал, — согласился Государь, закрыл глаза, помассировал пальцами свободной руки веки, снимая напряжение. — Да и разговор был тяжелый.

— О чем говорили?

— Посол был… из Англии, — задумчиво протянул Государь, отстраненно смотря в одну точку на дальней стене. — Жалко, конечно, что не получится сварить каши с Ченслором, такой отличный посыльный был, да жила купеческая в нем чувствовалась…

— А этот? Не такой?

— Этот, — Иоанн Васильевич пожал плечами, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. — Вот честно, даже не пойму. Что ни скажи — кивает, как вопрос ни поставь — соглашается. И глаза у него… — Царь задумался, припоминая взгляд купца. — Как напуганный, что ли? Хотя, может, и показалось, у Ченслора того тоже по первости глазки бегали, как в Москву приехал.

— Так Ричард лоцманом на том корабле был, кажется? А этот? — Анастасия сильно сжала Государю руку.

Иоанн Васильевич вздрогнул, высвобождая руку, поднялся. Не от того, что супруга сжала сильно, нет. Скорее потому, что хорошее у нее замечание было, крайне хорошее. Прям в точку попала. Ричард Ченслор в той экспедиции был лоцманом, а большаком, назначенным английской короной, был этот самый Гуго Уиллоби. Хотя поставь их рядом — и разные люди совершенно, в том плане, что не скажешь, кто из них лоцман, а кто капитан. Не то чтобы этот Уиллоби хуже был, вроде и мужчина крепкий, но у большака при виде Царя глазки бегать не должны. На то такие людьми посыльными и назначаются, что всяко привычные к подобным встречам. А этот как зашел в палату, так места себе не находил, попукивал втихую. Когда товар купчики показывали, так вовсе в стороне стоял. Или от того все, что говорить не мог, из-за раны нервничал?

Иоанн Васильевич старался посмотреть на ситуацию с разных сторон. Ничего не утверждал, ни на чем не зацикливался, а решение оно придет само в правильное время.

— Может, еще его позовешь, как рана заживет, да с глазу на глаз потолкуешь? — словно прочитав мысли супруга, предложила Анастасия.

— Может, и следует сделать так… Если бы он хотел подождать, то встречу бы попросил перенести, а не стал.

Анастасия потупила взгляд, что было красноречивей любых ее слов. Иоанн Васильевич же вернулся к своим думам. По-хорошему, вовсе следовало Ченслора и Уиллоби с друг дружкой свести, а то получалось странная ситуация. Немногим ранее Царь благополучно договорился с Ричардом, а теперь вот на договор Гуго пришел. Вот так — раз! — и непонятно ничего. Хотя купчики сегодня лихо подметили — мол, предыдущий посол недействителен, так как представлял интересы другого Царя… Не Царицы. Если хочешь вести с Англией дела торговые, веди с ее нынешней Царицей Марией I Тюдор. Тут не поспоришь, в новой грамотке, что привез сэр Уиллоби, новая королева Мария однозначно выразила свое волеизъявление и однозначно дала понять, кто в экспедиции этой является большаком. Хотя и Эдуард это давал понять тоже, большаком в своей грамотке указывая все того же капитана…

— И что делать думаешь? — Анастасия вырвала супруга из размышлений, в которые он ушел с головой.

Царь вздохнул.

— Сама знаешь, торговлишка нам нужна как глоток свежего воздуха. Если немцы аглицкие к нам навстречу пойдут, то я не стану задом поворачиваться и на союз торговый пойду.

— Только союз? Или ты хочешь этим английским немцам право на беспошлинную торговлю по всей Руси?

— Ну не только новгородской, в Москве немцы английские тоже двор поставят, я ведь грамотку на то еще в прошлый раз выписал, — возразил Государь.

— А ты уверен, что грамоткой той они воспользуются? — осторожно спросила Анастасия.

— Отчего нет? Зачем от такого отказываться, если торг весь в Москву пойдет.

— Ты ж сам сказал, что тогда Царем Эдвард был, когда Ричард Англии интересы представлял, а теперь у них Царица Мария.

— Гуго Уиллоби был старшим и в первый, и во второй раз.

— А он о дворе московском тебя просил? И с чего ты взял, что весь торг у них через Москву пойдет, если они в Новгороде двор поставят?

Иоанн Васильевич медленно покачал головой. Нет, речи о дворе московском для английских купцов на этой встрече не шло. Как не было разговора и о том, что торга мимо Москвы не будет. Метко подметила Анастасия, обозначила то, что Иоанн Васильевич совсем из виду упустил.

Государь начал расхаживать по комнате взад-вперед, чувствуя, как его медленно поедают сомнения, рвущиеся изнутри. Был даже порыв отменить все. Но отменить — значило отказаться от торга с Англией, этого себе Государь позволить не мог по уже названным причинам.

— С другой стороны, вон как ребята новгородские дела провернули быстро и слаженно, — пожала плечиками Анастасия. — Не каждый так может. Будет грешно таким мешать.

— Твоя правда, пусть поработают еще, — прошептал Иоанн Васильевич.

— И как же поработают? — приподняла свою бровь Анастасия.

— Я сделаю одного из новгородских купцов своим послом ко двору Марии. Пускай едет и обсуждает с Царицей ответные торговые притязания Руси в дружеском государстве. Договорятся — будет компания в Новгороде, не договорятся — будет в Москве, пусть московские купцы договариваются и ставят на Неве свой пост, а коли не решат, как все провернуть, или новгородцы не дадут — три шкуры спущу! В крайнем случае у них всегда остается возможен торг через Николо-Кольский монастырь.

— И как ты объяснишь Марии, что в Новгороде их двор ставить откажешься?

— Почему отказываюсь? Я не отказываюсь. Да и ничего не придется объяснять. Сдюжат — будет им двор, а не сдюжат, так сама Мария не захочет с такими дело иметь.

Иоанн Васильевич с этими словами съездил кулаком по столу, как бы закрепляя принятое решение. Теперь решение по новгородцам было принято окончательно, и оно нравилось ему куда больше. Пусть Семён и другие купцы еще покажут себя, право надо не только заслужить единожды, но и постоянно его подтверждать делом. Все предельно честно и открыто. Хочешь свой шанс — используй его.

При этом Иоанн Васильевич нисколько не обесценивал заверения новгородцев о том, что они смогут не просто доставить, но и защитить груз. Слова звучали достаточно убедительно, оставалось доказать, что эта схема, так радужно обрисованная купцами, работает. Ну а если все так и останется на уровне обещаний, к чему Царь привык, то новгородцев он заменит московскими купцами, пусть пока и не такими опытными в плане торга, но не менее твердолобыми.

Можно было, конечно, не строить столь громоздких конструкций да сразу поручить все московским купцам, но Иоанн Васильевич, как тонкий политик, понимал и прекрасно отдавал себе отчет в том, что Ивановское сто имеет на руках один неопровержимый козырь. Пренебречь им Государь не мог. Козырь этот заключался в крайне лояльном отношении к новгородцам того самого английского головы — капитана Уиллоби. Один из купцов, кажется, его звали Акинфий, спас сэру Уиллоби жизнь, а это немало стоило. Возможно, благодаря вот таким связям, вышедшим за пределы жестких торговых отношений, новгородцы отстоят интересы Руси в Лондоне. Сэр Уиллоби, гляди ж, подведет их к королеве Марии да слово замолвит, а он в Лондоне был любимчиком, раз его отправили во второй раз. И это после бездарной и абсолютно непутевой потери груза в первой экспедиции. Стоило это осознать, и шанс, который Иоанн Васильевич представлял новгородцам, смотрелся более чем логично.

— Подпишу грамотку им завтра же, — уже вслух продолжил Иоанн Васильевич. — А ты покамест вели, чтобы пир собрали да чтобы медовухи не жалели.

— Может, поставишь на стол ихнее вино привезенное?

— Прикажи, — секунду поколебавшись, согласился Государь. — Пусть перед дорогой отдохнут как следует.

— Когда пир велишь собирать?

— Через день. Там я озвучу свое решение.

Стоило все это озвучить, не держать в себе. И Царь наконец почувствовал столь искомое удовлетворение, которое приходит тогда, когда правильное решение оказывается принято. В том, что он не ошибся, Иоанн Васильевич нисколечко не сомневался. Тем более что пир дело такое — мало ли, что еще за столом узнается. Как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Может, человечка к ним какого приставишь? — напоследок как бы невзначай спросила Анастасия.

— Это еще зачем? — удивился Иоанн Васильевич. — Новгородцы же сказали, что сами со всем сдюжат.

— Сдюжат и ладно, а если нет? Если вдруг помощь какая понадобится? А заодно посмотрит твой человечек, чтобы все распоряжения твои выполнились по уму.

Иоанн Васильевич задумался, но ничего не ответил.

— И еще. Мне тут сказали, что Семён этот намедни интересовался о встрече твоей с Ченслором. Как все прошло, о чем договаривались.

— У кого интересовался? — насторожился Иоанн Васильевич.

— Не скажу, не знаю, — призналась Анастасия. — Ты же знаешь, как бывает, людишки разное говорят, и иногда полезное проскальзывает, не прислушаться грех. Мне шепнули, а я сразу тебе.

Великий Царь все это понимал. Настаивать на том, чтобы Анастасия назвала своих информаторов, он не стал. На слово поверил. Сам же снова задумался.

С одной стороны, в интересе купцов не было ничего необычного. Возможно, было б куда более странно, не пожелай новгородские купчики узнать, чем закончилась та встреча, на которой они не бывали. Что необычного в желании подготовиться к приему в Кремле? Но новгородцы ведь говорили, что сэр Уиллоби знал о результатах экспедиции Ричарда Ченслора. Так почему они не узнали у него? Поразмыслив и так, и сяк, Иоанн Васильевич понял, что вариантов тут немного. Либо сэр Уиллоби недоговаривал — не все положено знать купцам. Либо… второй вариант даже не хотелось допускать. Иоанн почувствовал, как поперек горла у него стал ком, напомнивший ему о тех чувствах, которые он так отчетливо помнил, когда болел два года назад и его предали бояре…

Но, с другой стороны, это могла быть не более чем паранойя. Купцы могли всего-навсего хотеть узнать, как прошла встреча на самом деле: тот же Ченслор не обязательно говорил правду. Вот только Иоанн Васильевич был человеком крайне мнительным и в такие совпадения не верил.

Глава 7

Царь выделил в сопровождение Митьки внушительный конвой из четырех отборных бойцов, составлявших его личную охрану. Четыре хорошо вооруженных мордоворота, которым было поручено доставить «достопочтенного сэра Уиллоби» до двора на Никольской улице. Идти было всего ничего, но по ночи без сопровождения не обойтись.

Митька после напряженной и затянувшейся встречи с Царем был вымотан и разбит. Конечно, столько всего свалилось на голову, что хотелось эту самую голову втянуть в плечи и не высовывать как можно дольше. Хотя бы до завтрашнего утра, чтобы не думать ни о чем. Оказаться скорее во дворе на Никольской и лечь спать. Правда, покой нам только снится, Митька понимал, что рыбачки по возвращении тут же засыплют его вопросами. Придется отвечать, объясняться. В общем, впереди ждали не самые радужные перспективы на досуг.

Пока же Митька получил те сладостные минуты, в которые он мог не думать ни о чем, оставить беспокойство и просто наслаждаться прогулкой по прохладной вечерней столице. Свежий воздух, тишина, провожатые попались не шибко разговорчивые. Самое то, чтобы расслабиться чутка.

Шли так, что Митька чувствовал себя защищенным со всех сторон: двое служилых шагали чуть впереди, еще двое — немного сзади. Мышь не проскочит незамеченной. Минут через пять один из конвоиров, видимо, бывший за главного в этой группе, вдруг упал наземь замертво. Из глаза у него торчал арбалетный болт.

— Что за… — второй провожатый, выпучив глаза, уставился на убитого.

Свой хлеб он ел явно не зря. Служилый мгновенно оценил ситуацию, выхватил саблю и сделал один единственный шаг, но за счет этого полностью перекрыл «доступ» к Митьке, готовый взять неприятеля на себя. Откуда идет угроза, боец не понимал и ошарашенно оглядывался по сторонам, подсвечивая себе факелом.

Свистнул второй арбалетный болт, и боец медленно опустился вниз, выпуская саблю из рук. Металл клацнул о камень с противным звуком. Этому пришлось помучиться — болт пронзил туловище, угодив в легкое, пробив кольчугу, словно ее и не было.

Митька быстро смекнул, что если бы не государев человек, прикрывший его, то лежать бы рыбачку на земле. Целились из арбалета явно по его душу. Он попятился, видя, как по земле стремительно растекается лужа крови темно-красного цвета. Факел, выпавший из рук служилого, все еще блекло освещал улицу, но этого оказалось достаточно, чтобы Митька заприметил две мужские фигуры, перегородившие проход в нескольких десятках шагов впереди. В темноте было не разобрать ни их лиц, ни во что они были одеты — продумали они свое нападение явно хорошо.

Сзади послышалось что-то наподобие ворчания, а потом раздался топот сапог. Митька, продолжая пятиться, оглянулся — конвоиры с задней линии уже стояли в боевых стойках, готовясь отразить нападение.

— Вы ошалели! На государевых людей руку поднимать! — рявкнул один из них.

Он говорил торопливо, но страха в его голосе не было, скорее растерянность, злость и даже удивление. Он не мог вразумить, что кто-то посмел напасть на людей Царя у стен Кремля.

С той стороны говорить не стали.

Служилые же при всей своей выучке допустили грубую стратегическую ошибку, возможно, сыграла роль самоуверенность. Как бы то ни было, провожающие так и не выпустили из рук факелы, больше того — они пытались подсветить светом огней нападавших, чтобы разглядеть их лица. И вместе с тем оказались отличными мишенями. Враг ведь нападал из темноты, потому служилые оказались как на ладони, подставляя себя под обстрел.

Снова засвистели болты. Служилые упали замертво, издавая сдавленные вскрики перед кончиной. Ещё недавно конвой казался Митьке реальной силой, теперь все до одного его провожающие были мертвы. Настал черед Митьки — убийцы перезаряжали свои арбалеты, подходя ближе, чтобы расстрелять свою последнюю жертву в упор. Свет лежавших на земле факелов выхватил из темноты силуэты. Их было четверо, как и конвоиров, но за счет эффекта неожиданности у защищавшихся не оставалось шансов.

Митька пытался придумать, что предпринять, вот только ничего не шло в голову. Бежать? Но куда?

Нападавшие наконец закончили перезарядку, прицелились. Митька беспомощно оглядывался, продолжая мелкими шажками пятиться к стене одного из домов. Он был зажат с одной стороны между домами, а с другой — между убийцами.

— Чего хотим, братцы? — только и нашелся он, разом забыв о том, что «нем», и о искусно разыгранном на приеме у Царя спектакле. Жить захочешь, что называется, не так запоешь.

Разговаривать не стали, не затем эти четверо пришли сюда. Лязгнули тетивы, свистнули арбалетные болты сразу со всех сторон. Митька зажмурился, как вдруг… Рыбачок со всего маху рухнул на мощенную камнем улицу, завалившись спиной, перекатившись и больно ударившись о камень локтями. Он споткнулся о труп одного из служилых, того самого, что взывал убийц к разумению. Это и спасло жизнь, повисшую на волоске: болты вонзились в бревна дома в нескольких ладонях над его головой.

— Спасите! — рыбачок и не думал, что способен так громко кричать.

— Ты косой, что ли? — послышалось из темноты.

— Кто бы говорил, сам промазал, — ответили раздраженно. — Сейчас перезаряжусь.

— Быстрее, уйдет же! Убегает!

Митька действительно не терял время. Как ужаленный вскочил на ноги. И что было прыти рванул во двор ближайшего дома, перемахнув через оградку. Оказавшись внутри двора, он оглянулся, пытаясь понять, куда бежать, и, не найдя ничего лучше, ломанулся в дверь хозяйского дома. Теперь главное, чтобы Бог услышал его молитвы, и дверь оказалась не заперта.

В воздухе снова свистнули болты, но на этот раз попасть по нему оказалось гораздо труднее. Хотя один из болтов просвистел в опасной близости от уха. Понимая, что жертва уйдет, убийцы отказались от затеи перезаряжаться еще раз, бросились за ним, на ходу вытаскивая кинжалы.

Силы следовало беречь, но Митька решил, что может статься так, что потом силы окажутся за ненадобностью, поэтому подбегая к двери, заверещал с новой прытью:

— Помогите! Убивают!

Услышать его не услышали, а даже если бы услышали, вряд ли бы кто сунулся помочь, но дверь в доме, на его счастье, оказалась незаперта. На полном ходу врезавшись плечом в дверное полотно, рыбачок чуть не снес ее с петель и, не устояв на ногах, кубарем завалился в дом. В доме, как выяснилось, никто не спал. От криков хозяева уже стояли на ушах и Митьку встречали.

— Помогите… — вновь прошептал рыбак.

Ответом стал ор, тут же поднявшийся в доме. Громче всех вопили бабы, которых появление незнакомца посреди ночи да еще и с такими словами привело в дикий ужас. Хозяин тоже был напуган до чертиков, но, как подобает настоящему мужчине, держал эмоции под контролем.

— Ты кто такой будешь?

— Спрячьте, убивают!

— Да я тебя сам убью! — похоже, что кинжала у хозяина не оказалось, по крайней мере под рукой, но слов на ветер он не бросал и кинулся на Митьку с голыми кулаками. Кулачищи у него были что надо.

Рыбачок колебался совсем чуть-чуть, понимая, что если ничего не предпримет, то убийцы убьют сначала его, а потом и всех хозяев погубят. Не найдя ничего лучше, он ударил хозяину ногой в промежность. Тот рухнул, скрючившись под крики и визг баб.

— Простите, извините, — рыбачок перешагнул через хозяина.

Бабы бросились врассыпную по углам.

Он огляделся, решил лезь на крышу. Куда еще?! Преследователи уже взбегали по ступеням крыльца. Пришлось изловчиться, чтобы забраться наверх — сил после сегодняшнего дня толком не осталось, но страх смерти гнал вперед. Он даже чувствовал, как стучит пульс в висках, настолько разогналась кровь по телу! На крыше Митька тормознул, замерев на самом краю. Постройка в Москве была довольно плотная, но с дома на дом не допрыгнешь, строить в любом случае пытались так, чтобы при возможном пожаре не перекидывалось пламя. Деревянные дома горели, словно спички, а москвичи были научены горьким опытом. Вариантов было немного — прыгать на землю, рассчитывая, что ничего не переломает, или прыгать куда-то вниз, в темноту… Митька тотчас воспользовался вторым вариантом, сиганув с небольшого разбега на соломенную крышу пристройки.

Но в последний момент нога сорвалась, и он кубарем скатился куда-то вниз, к счастью, упав во что-то мягкое.

В нос тут же ударил отвратительный резкий запах — навоз! Свалился он в кучу дерьма, перепачкавшись в оном с ног до головы. Теперь в навозе был заляпан дорогущий кафтан, и если не убийцы, то купцы с него три шкуры спустят за порчу имущества!

Навоз смягчил падение, но приложился он знатно. Пошатываясь, рыбачок поднялся и побежал вон со двора. Его преследователи вылезли на крышу дома, но прыгать на землю никто не решался. Да и стрелять не стали — не видно ведь ни зги. Убийцам ничего не оставалось, как вернуться в дом и выйти через дверь, что давало Митьке фору.

Рыбачок бежал, то и дело спотыкаясь, от усталости переплетались ноги, но он стиснул зубы и пытался оторваться от погони, чтобы по такой темноте его никто уже не нашел. Думать о том, что на самом деле произошло, Митька не стал, да и не мог. потому как в голове вращался единственный вопрос: куда теперь? Вместе с тем пришло понимание, что преследователи не были простыми разбойниками. Эти люди получили заказ.

Митька остановился, оглядываясь на незнакомом переулке. В темноте он его никак не мог признать, но, понимая, что теряет время и убийцы вот-вот настигнут его, должен был решиться бежать уже хоть куда-то. Тем более что отчетливо был слышен топот преследователей. Сделав несколько неуверенных шагов, Митька все же бросился наугад…

Проскочив между домами, рыбачок оказался на другой улице, но, едва выбежав на нее, замер и медленно попятился. Похоже, что все было кончено. Посереди улицы стояла дюжина вооружённых людей. Завидев Митьку, те потянулись за оружием.

Внутри все рухнуло, Митька обернулся, чтобы дать деру, хотя понимал, что с противоположной стороны его настигают четверо убийц. И в этот момент, едва обернувшись и даже не успев побежать, он столкнулся лицом к лицу с человеком, будто из ниоткуда появившимся посереди дороги. Рыбачок попытался обежать его, но куда там — рукой, как клешней, тот схватил Митьку за шиворот, останавливая.

У Митьки все внутри похолодело.

— Преследуют, помогите… — захрипел Митька, тот натянул кафтан так, что перетягивало горло.

— Кто? — незнакомец кивнул людям, стоявшим позади, чтобы те проверили: действительно ли есть погоня.

Митька хотел ответить, но закашлялся, слишком сильно сдавило кафтаном шею. Убийц как след простыл, похоже, не захотели связываться с втрое превосходящим по силам противником, те еще и сабли повытаскивали. Да и в броне были доброй.

— Никого там нет, — сообщил один из компании. — Брешет.

— Брешешь, — зарычал незнакомец, все еще державший Митьку. — Пощупать кого хотел, признавайся?

Чтобы рыбачок смог ответить, тот отпустил его, но оружие опускать не стал.

— Да нет же, — Митька тяжело дышал, слова давались с трудом. — Дай распятье, Богом поклянусь, что не вру.

Вояка задумался, не зная, обо что вытереть руку, перепачканную в навозе с Митькиного кафтана, увидел этот самый кафтан, явно недешевого покроя, в таких на дела грязные не ходят, потому наконец опустил саблю, хоть и не спрятал.

— А ты не знаешь, что ли, что ночью по Москве шляться не велено? Царский указ!

— Так я от Царя иду! — в сердцах воскликнул Митька.

От этих слов мужчины дружно рассмеялись.

— Чего? — продолжая смеяться, спросил тот, с кем вел разговор. — Совсем ошалел?

— Да того! Меня с Семёном и другими купцами новгородскими Царь на прием сегодня позвал. Купцы уже вернулись, а меня Иоанн Васильевич чутка задержал и до дома проводить по ночи своих служилых приставил. И вот на обратном пути на нас напали, я чудом спасся!

— Чего?! — у мужчины от изумления глаза на лоб полезли, теперь ему было несмешно. Он обернулся к другим: — Доложите Агафону немедленно.

Глава 8

Выяснилось, что мужчины эти — наемнички некого тульского купчика Агафона, который приехал в Москву с визитом, дабы переговорить о торге с купцами из известной в те времена семьи Захарьиных. Агафон со своими людьми как раз прибыл в город несколько часов назад и обустраивался, что сделало возможным на первый взгляд неожиданную встречу с Митькой. Как бы то ни было, именно люди Агафона спасли Митьке жизнь и первое, что пожелал сделать рыбачок, пожать тульскому купцу руку. Правда, от затеи этой пришлось отказаться — руки Митьки все еще были выпачканы в навозе, пусть и подсохшем.

Впрочем, Агафон был человек не из робкого десятка. На то, что Митька в не подобающем для встречи виде, не обратил внимания и нашел в себе силы на разговор после тяжелой дороги. Сейчас они разговаривали на купеческом подворье. Разговаривали до рассвета, до которого осталось-то не больше пары часов. Митька наплевал на осторожности, связанные со своей «немотой», и рассказывал Агафону, кто он, откуда взялся и как вышло так, что убийцы охотились за ним ночью.

Рассказ давался с трудом, рыбачок хоть и придуривался по большей части с «немотой», но говорить было действительно тяжело. Да и дело происходило после бессонной ночи — язык от усталости заплетался.

— У Царя, значит, были, — задумчиво произнес Агафон вслух. Разумеется, он тотчас отослал своих людей проверить слова Митьки. Агафон слушал внимательно, но нахмурился, когда заслышал о лампах и об интересе к оным со стороны Ивановского сто. Еще больше он нахмурился, когда узнал, что Семён ждет благословения Царя для открытия в Новгороде совместной с англичанами компании. Митька, который не знал о родственных связях Агафона с новгородскими купцами, не придал этому значения. — Так и о чем договорились?

— Десять тысяч ламп будем торговать, — разумеется, Митька изо всех сил старался сохранить образ англичанина, так как представился Агафону сэром Уиллоби.

— Через новгородско-английскую компанию? Семён эти лампы у Царя покупает, так? — уточнил Агафон.

— Так.

— Все десять тысяч?

— Все.

От этих слов купец даже закашлялся. Он, видно, знал что-то, чего Митька не ведал.

— А торг без мыта пойдет… — прошептал Агафон скорее для себя, чем для Митьки. У купца сжались кулаки, что не ушло от внимания.

Рыбачок понял, что сболтнул лишнего. Но ведь и так бы все об оной сделке с Государем узнали. Все же по виду Агафону было ясно, что купец крайне недоволен услышанным. Наверное, самым правильным было закончить разговор, поблагодарить за спасение купца и его людей и откланяться, пока сюда не явились люди Царя. Давать каких-либо объяснений у Митьки не было совершенно никакого желания. При Агафоне же сослаться на свою «немоту» уже не получится.

Тем более что сам Агафон, похоже, не намеревался продолжать разговор, он переваривал все услышанное, погрузившись в думы.

— Мне пора, — сообщил Митька, поднимаясь со скамьи. Наверное, не надо было объяснять, что его заждались, что Семён и остальные купцы беспокоятся из-за его отсутствия, волосы на голове рвут. — Спасибо еще раз за помощь.

— Подожди, — мягко сказал купец.

— Нет, я пойду, — попытался настоять Митька, разворачиваясь к дверям.

— Мы не договорили.

Митька не мог видеть, как купец подал своим наемничкам сигнал, но прекрасно видел, как те плотно затворили двери, став двумя каменными изваяниями подле порога. Уйти не получится. Как раз в этот момент вернулись и те, кого купец посылал слова рыбачка проверить. Агафон выслушал, побледнел, вернулся к Митьке.

— Присаживайся, — распорядился купец.

Рыбачок-таки уселся обратно на скамью. Приглашение выглядело недвусмысленным.

— Теперь выкладывай, кто ты есть таков? — спросил Агафон.

— Сэр Уиллоби, капитан английской экспедиции, направленной королевой Англии Марией к вашему Царю, — отчеканил заученные слова Митька.

— То бишь немец из Англии.

— То бишь да…

От напряжения рыбачок забарабанил пальцами по столу, это помогло не отвести взгляд. Агафон чуть подался вперед и сказал что-то, что Митька разобрать не смог, потому как говорил купец на латыни. Закончив, купец скрестил руки на груди. Прежде чем продолжить, он приказал своим наемничкам выйти, оставив их с Митькой наедине.

— Не понял ведь ни хрена? Вот и я говорю: чтобы немцы из тех, с кем я дело имел, да толковать по-русски так бойко могли? Не встречал таких, — мягко проговорил он, снова возвращаясь на русскую речь.

Митька осунулся. Матушки… раскрыли. Вот так сразу, достаточно было рыбачку заговорить. Купец, похоже, имел дело с немцами и раскусил обман на пороге. В отличие от новгородцев, которые, как Митька теперь уже понимал, вывели «англичан» на чистую воду в первый же день, у Агафона в деле с ним не было никакого интереса, и он прямо заявил, что никакой Митька не немец. Что делать-то теперь? Быть беде.

— Не боись, — продолжил Агафон, дав Митьке струхнуть по полной и, так сказать, насладиться моментом. — Не мое это дело.

— Спасибо, благодарю… — нашелся рыбачок, акцент мигом исчез. Он понимал, что нет смысла отнекиваться, пудрить купцу голову. Агафон вскрыл его с той же легкостью, как нож вскрывает консервную банку.

— Нос в чужие дела не привык совать, — пояснил свою позицию купец. — Если немцем представляешься, значит, так надо, а вот Семён со своими купцами, похоже, наглеет, кусок побольше захапать хочет. Нехорошо получается. Говоришь, что Ивановское сто без мыта будет торговать?

— Английско-новгородскую компанию откроют, чтобы англичане могли без мыта торговать, — поправил Митька, но тут же осекся. Все вдруг встало на свои места. О какой английско-новгородской компании могла идти речь, если рыбачки были на Руси единственными англичанами, на имя которых и хотели открыть компанию в Новгороде.

— Угу, — улыбнулся Агафон, видя, что Митька задумался. — Ты сам понимаешь, что английско-новгородская компания будет липовая. Не так ли?

Митька понимал. Он теперь отчетливо понял, почему новгородцы подвели к тому, чтобы запросить у Царя быть посыльными к Марии. Рыбачков в Лондон никто не собирался брать. Мария… Да бог с ней, английской Королевой, любой первый же попавшийся на пути новгородского посольства англичанин раскусит обман в ту же минуту. В Лондоне всяко не по-русски придется говорить. А вот как сделать так, чтобы посольство состоялось без главных действующих лиц, — в этом у новгородцев опыт уже был. Обвели же вокруг пальца русского Царя Иоанна Васильевича, когда на приеме в Кремле сэр Уиллоби не сказал ни слова. Так отчего бы трюк не повторить в Лондоне, во дворце английской королевы? Грамотка на посольство у новгородцев, считай, была в кармане, а на вопрос, куда подевался сэр Уиллоби, ответ всяко найдется.

Рыбачок думал, что Агафон станет задавать вопросы, выпытывать и расспрашивать о том, кто есть Митька на самом деле, а потом сдаст преступника царским людям. Но, похоже, купцу было более чем достаточно услышанного.

— Торговать, значит, думаешь? — спросил купец.

— Ну так… — Митька пожал плечами. — Думаю, раз купцом назвался.

— Бойко ты.

— А по-другому можно?

Агафон по всему его виду хотел добавить что-то еще, но промолчал, махнул рукой.

— Иди, Гуго, не имею права тебя задерживать, — вдруг сказал он, когда первые лучи солнца уже вовсю светили ему в лицо. Агафон приподнялся и, не обращая внимания, что на руках Митьки все еще засохший навоз, протянул руку. — Рад был познакомиться.

Митька пожал руку, на этот раз крепко, набравшись смелости — Агафон вроде угрозы не представляет. Что, если попытаться воспользоваться этим… Неспроста же купец так о Семёне и делах Ивановского сто интересовался, может, какой свой интерес есть? Неплохо было бы попытаться заиметь себе такого союзника, а в том, что Агафон был купец знатный, Митька не сомневался. Рыбак кашлянул в кулак да и скажи:

— Агафон, а Агафон, может, я тебе полезен чем буду, раз уж о торге договариваться?

Купец немало удивился. Пощурился, по губам скользнула улыбка, явно одобряющая.

— И чем же?

— Мало ли, какой торг смогу провести? Вот что тебе надо? Ты скажи, а я достать попытаюсь.

— Мало ли… — ответил Агафон, подался чуть к собеседнику, продолжил: — Иди…

Митька поднялся — ну попытка не пытка. По крайней мере, попытался. Он побрел к выходу, как-никак вся эта ночная история закончилась относительно благополучно для него самого. Да, служилые мертвы, но Митька целехонек. Рыбачок уже собрался выходить, когда Агафон вдруг окликнул его.

— Ась? — отозвался Митька.

— Слушай, а прав ты, мало ли, как все обернется. У нас в Туле не хватает лошадок боевых, — сказал он…

***

До дома Митьку проводили люди Агафона, но заходить вместе с ним не стали, что тоже говорило о многом. Удивило то, что оповестить царских людей Агафон послал лишь тогда, когда подошла к концу их встреча. Таким образом, передавать англичанина им в руки не стал. Впрочем, гораздо больше Митьку удивил тот факт, что Агафон не предложил Митьке переодеться и вымыться — рыбачок так и пошел к своему двору на Никольской улице с ног до головы перепачканный в навозе.

Измученный и грязный, он завалился через порог, где его уже ждали новгородские купцы, тотчас облепившие его со всех сторон, как комары. Купцы выглядели озадаченными и обеспокоенными, еще бы — англичанин, за которого они поручились перед Государем, вдруг исчез.

— Ты где был? — раздраженно рявкнул Семён.

— Что стряслось? — поддержал Акинфий.

Вопросы сыпались со всех сторон. Митька был настолько измотан после бессонной ночи, что просто прошел, как какое-нибудь привидение, мимо галдящих купцов и завалился на свою кровать. Голова не работала, сил не осталось совсем. Стоило признаться самому себе, что последние события рыбак попросту не вывез. Наверное, еще чуть-чуть, и произошел бы окончательный надлом, но в этот момент в организме Митьки будто сработал предохранитель. Что-то перещелкнуло и отключило рыбачка от внешнего мира. Как бы ни хотели обратного купцы, но, коснувшись головой постели, Митька заснул беспробудным сном.

Пришел он в себя к следующему полудню, проспав весь день, ночь и бо́льшую часть следующего утра. И стоило ему только открыть глаза, как он обнаружил подле себя рыбачков, которые сидели возле своего капитана все это время, не смыкая глаз. Усердно молились, крестились и просили Бога, чтобы Митька поправился. Можно было понять Олешку и близнецов, находившихся в неведенье о своей судьбе.

Купцов в доме не было. Как выяснилось, они отбыли на пир, организованный Иоанном Васильевичем. Царь принял решение и был готов вручить англичанам грамоту, о чем вчера пополудни пришел уведомить посыльный из Кремля. Пир был назначен на сегодняшний день. Быстро и необычно Царь отреагировал на случившееся той ночью, когда сэр Уиллоби чуть было не расстался с жизнью. Поспешное решение можно было рассматривать как попытку загладить вину.

Посыльный застал сэра Уиллоби без сознания, хотя купцы повелели наемничкам привести его в надлежавший вид, и те не покладали рук. С посыльным пришел царский лекарь, который осмотрел посла и рекомендовал соблюдать постельный режим, чтобы как следует набраться сил. Этим и воспользовались новгородцы, смекнувшие, что на пир Митька не пойдет, и вызвавшиеся принять честь поприсутствовать там вместо него. В Кремле возражать не стали, пир дело такое, что просто так не отменишь, когда все готово и гости приглашены.

Впрочем, не до пира было Митьке теперь. Он чувствовал себя загнанным зверем, который угодил в охотничьи силки. На пиру Царь одобрит предварительные договоренности, выдаст грамотку новгородцам, а по ее выдаче… «англичане» отныне станут не нужны. Вспомнился Агафон и ночное нападение. Что, если все это было подстроено так, чтобы окончательно раскусить рыбаков? Но, с другой стороны, не стал бы тогда купец тульский говорить о лошадках. Не стал бы, разумеется. Правда, толку-то. Достать лошадок Митька не мог, разве что из-под земли, поэтому и на Агафона он тоже не мог рассчитывать в своем противостоянии с Семёном. Все рухнуло разом…

Олешку и близнецов, которые не отходили от своего капитана ни на шаг, на пир тоже не взяли. Те еще не отошли от позавчерашней каши, да и без Митьки идти на пир категорически отказывались. Правильно делали, другое дело, что новгородцы неожиданно легко согласились, и настаивать никто не стал.

Примерно такой степени паршивости складывались их дела, когда Митька, проснувшись и умывшись, наконец затеял с рыбачками разговор и поведал все как на духу.

— Уходить надо прямо сейчас, — поставил он черту. — Я более чем уверен, что это купцы подстроили покушение, теперь мы им без надобности.

— Не, не сходится, зачем они так рискуют и устраивают такое в Москве сразу после встречи с Царем? За какой надобностью? У них еще ни грамотки на руках, ничего, — сомневался Олешка.

— А что ты скажешь про то, как Семён меня своим кулачищем обходил? — Митька всплеснул руками.

— И зачем ему это надобно? — спросил Олешка.

— Ясное дело! Чтобы молчал! Да и вас потравили. Али вы думали, что животом просто так хворали?

— Потравили? — изумились рыбачки.

Но возражать не стали. Промолчали. Для них эта новость стала неожиданной.

— Государь наш Иоанн Васильевич направляет посольство к Марии в Англию, в Лондон, для установления торговых связей, — резюмировал Митька. — Нетрудно догадаться, кто возглавит посольство?

— Мы? — предположил Стенька.

— Новгородцы, дубина, — вздохнул Олешка, быстро обо всем смекнувший.

— Верно, — кивнул Митька. — И мы им теперь без надобности. Так что уходим. Если я раньше говорил вам, что знаю, как с товара рубчик поиметь, то теперь говорю, что Павлик был прав. И головы с нас снимут, без сомнения.

— А я говорил! — воскликнул Павлик. Правда, радости от признания его правым близнец не испытывал. Нечему было радоваться, когда жизнь повисла на волоске.

— Не удивлюсь, коли так будет, — подтвердил Митька.

— Ну так думать нечего, бежим, — согласился Олешка.

— Бежим, — подтвердили близнецы, не колеблясь.

По-хорошему, следовало понять, как и куда они собрались бежать из Москвы. Но Митька не рискнул терять время на составление плана, купцы могли вернуться в любой момент. Рыбачок решил действовать как придется, тем более что предыдущие планы работали так себе, логика в подобных делах часто подводила. Так стоило ли на нее уповать? Да и шанс бежать действительно был неплохой. Купцов во дворе не было, до темноты времени было хоть отбавляй, а значит, была возможность уйти из Москвы незамеченными. Конечно, купчиков новгородских нельзя было назвать дурачками, потому что у двора они выставили свой собственный караул. Якобы для внушительности, а на деле эти люди могли не дать Митьке и рыбачкам покинуть дом. Но было бы желание, наемничков у калитки было двое, а рыбачков четверо. Сдюжат, что-нибудь придумают, жить-то ой как хочется.

Придумал на этот раз Павлик, который предложил позвать купеческих наемничков в дом под предлогом, что сэр Уиллоби очухался и занемог, помощь зовет. Митьку уложили для пущей достоверности в кровать. Павлик пошел звать наемничков, а Олешка и Стенька спрятались сразу за дверьми, держа тяжелые подсвечники в руках.

— Помогите, сэру Уиллоби плохо, — завопил Павлик с порога, привлекая к себе внимание.

Наемнички, заслышав чистую русскую речь, переглянулись.

— Не понял, он че, по-русски могет? Немой ж был…

— Ща узнаем.

Они решительно двинулись в дом, подгоняемые криками Павлика, но стоило им переступить порог, как входная дверь мигом затворилась, а сзади на наемничков выскочили Олешка и Стенька. Убить не убили, но выключили моментально, очень уж тяжелые оказались подсвечники.

Два бессознательных тела лежали на полу, оглушенные. Рыбачки выпустили из рук подсвечники. Вскочил с постели Митька второпях.

— Уходим!

Налегке, не беря с собой вещей, рыбачки выскочили вон из дверей. Но не тут-то было… По улице ко двору подходили купцы в сопровождении других наемников.

Глава 9

Похоже, купцы Ивановского сто решили не задерживаться на пиру. Либо пир быстро свернули — у Иоанна Васильевича, возможно, непраздничное было настроение. Однако купцы, которые по виду слегка выпили, завидели стоявших посреди двора рыбаков. Возникла немая сцена. Что подумать, если «англичане» куда-то бегут второпях, а у двора больше не стоят специально поставленные туда люди? Казалось, все очевидно, но купцы, в том числе Семён, все же колебались.

Точку в любых колебаниях и сомнениях поставили раздавшиеся из дома стоны — в себя пришел один из их наемников, которому досталось подсвечником по голове. Дверь дома за спиной рыбачков открылась, и на пороге появился потрепанный наемник, весь в собственной крови, едва держащийся на ногах. Он попытался сойти со ступеней крыльца, но споткнулся — ноги все еще не слушались — и завалился на землю, едва не свернув шею в довесок.

— Кажется, это конец, братцы, — сглотнул Павлик, нервно хихикнув.

Никто возражать не стал — беда. Купцы зашли во двор, несколько наемников тут же бросились к раненому, помочь. Там обнаружили второго, который так и не пришел в себя: Стенька вырубил своего наглухо, а у Олешки не хватило силенок. Впрочем, вряд ли бы это что-то изменило, чересчур очевидным выглядел расклад. «Англичане» вырубили купеческих людей и хотели бежать.

Семён вышел вперед, огляделся — по Никольской туда-сюда ходили люди. Наверное, это и спасло рыбаков от скорой расправы, новгородцы не хотели марать руки при свидетелях, тем более что для окружающих рыбачки все еще были английскими послами к Государю. Однако было видно, что купец взбешен и прилагает немалые усилия, чтобы держать себя в руках.

— Вернитесь в дом, — холодно сказал он.

В голове у Митьки мелькнуло, что теперь, когда они взяты с поличным и терять нечего, то можно и зубы показать. Попытаться выбежать из двора, особенно пока наемнички вон все в дом пошли, а там, оказавшись на Никольской, дать деру, сверкая пятками. Но стоило Митьке вспомнить о том, как Семён лихо управился тогда с белым медведем, как желание отпало. Догонит, кончит… Да и у Олешки с близнецами дури заметно поубавилось. Склонив головы, они поплелись в дом, Митька зашагал следом. Купцы, не отставая, замкнули шествие.

Как только они забрались по крыльцу и переступили порог, дверь за их спинами тотчас захлопнулась. Акинфий задвинул намертво засов. Семён кивком показал, чтобы рыбачки шли за ним. Сам зашел в залу, где стоял стол, указал садиться на скамью. Рыбачки остались стоять, никто не собирался устраивать посиделки, все это понимали. Митька увидел, что на полу здесь оставлены разводы крови. Видать, Стенька не вырубил-таки наемничка, и тот успел поползать по дому. Сейчас же обоих раненых отвели в другую комнату, где им оказывали помощь.

— Что вы удумали? — наконец строго спросил Семён.

Рыбачки промолчали. Что было отвечать? Бежать из Москвы собрались? Ожидали, что ответит Митька. Хотя сами теперь толком не понимали — легенда англичан жива или нет, молчать им или теперь можно говорить?

— Так за помощью бежали, — уверенно сказал Митька, найдясь, чем вызвал удивление не только купцов, но и своих людей.

— Чего? — изумился Семён. — За какой помощью?

— Вот вы, купчики, у Царя тогда говорили, что защитите товар, а товар есть я, — продолжил так же уверенно Митька. — Не станет меня, и товара нет. Мало того что меня чуть ночью не убили, так теперь еще и это. Что Государю говорить?

— Что произошло? — явно заколебался Акинфий.

— Попытка смертоубийства. — холодно ответил Митька. — Царь, думаете, просто так меня у себя задержал? Нет, сказал, если приключится что, так ему прямиком докладывать.

— Подожди ты докладывать, — подключился Григорий. — Давай сначала разберемся, что приключилось, потом решать будем.

Купцы начали заметно нервничать. Чего не хватало, чтобы этот чудак Царю наябедничал. Непоколебим оставался лишь Семён. Митька, вписавшись в опасную игру на грани, вовсе не собирался отступать.

— А как мне поступать, если ваши же наемнички в ваше отсутствие нажиться на нас надумали, — заявил рыбак. — Хозяева за дверь, а эти чудят. Мало, что ли, им платите?

— Что сделали?

— Обчистить нас хотели, вот что!

Митька боковым зрением видел, как округлились глаза у остальных рыбачков. Ничего, потом скажут спасибо. Купцы в полном недоумении переглядывались.

— Разберемся, — прошептал Григорий.

— Немедленно! — Митька поймал кураж, и его откровенно понесло. — Иначе буду вынужден обо всем Царю доложить и там уже не знаю, захочет ли он с вами дело иметь, как прежде, или кому другому грамотку на торг английский передаст. Или вы думаете, что, кроме вас, на торг других кандидатов нет? Так мигом желающие сыщутся.

Митька понимал, что перегибает, но это был, пожалуй, единственный шанс выправить ситуацию, поскольку купцы застали их с поличным. Однако того, что он сделал следующим, наверное, следовало избежать.

— Да что я с вами говорю, прямо сейчас пойду к Государю вашему Иоанну Васильевичу, и мы с ним все дело обсудим, — Митька решительно шагнул к дверям.

Зря… Григорий и Прокофий, совершенно потерянные, провожали его взглядом. Семён, казалось, был полностью безразличен к происходящему. А вот Акинфий… Этот шагнул навстречу Митьке, отрезая его от входной двери. Он схватил рыбачка за шиворот и рывком усадил на скамью. Сил у купчика было предостаточно, несмотря на внешнюю дряблость и внушительный живот. Глаза купца пылали гневом.

— Теперь послушай-ка меня сюда, — зашипел он. — Ты совсем страх потерял?

— Живо отпусти, к Царю пойду! — зарычал Митька.

Он не знал, что будет, если Акинфий вдруг действительно отпустит его, и куда он тогда пойдет. Но проблемы следовало решать по мере поступления. Сейчас же проблема заключалась в том, что отпускать его никто и никуда не собирался.

— Сиди!

— По-плохому, видать, хотите? — бодрился Митька. — Ты тоже, Семён, заодно с ним? А ты, Григорий? Ты, Прокофий? Так этот один от торга отвалится, а с вами любо дело иметь!

Ответа он не дождался. Потому что вместо ответа Акинфий замахнулся, чтобы залепить такую оплеуху, что голова по оси повернется разом. Митька был заметно слабее, но дурь имелась, как и находчивость. Во всяком случае, ее хватило, чтобы увернуться и, совершенно не думая о последствиях, ударить купца в ответ.

Терять-то было нечего!

Правда, бил Митька не по лицу, не в живот, а зарядил купчику прямо меж ног. Как тогда, в сенях. Против того, кто сильнее, — верный метод.

Акинфий вскрикнул изменившимся голоском. Схватился за промежность и завалился. Митька удумал развить успех, их в комнате было четверо, а купцов осталось трое. Пока наемничков свистнут, можно схватиться с купцами в рукопашную (кинжалы на пир они с собой не брали) и попытаться бежать. Неизвестно, как все бы повернулось, случись потасовочка, но рыбаки не шелохнулись. Драться не захотели, струсили. Бросившегося же на Семёна Митьку купец встретил одним коротким ударом под дых, угодив в область солнечного сплетения. В ушах зазвенело, удар пронял до самых костей и сразу сбил пыл. Митька попятился, скрючившись в три погибели, опустился на скамью. Блин, говорил же Семён: присаживайся — так, может, следовало сразу послушать!

Семён, до того остававшийся в стороне от заварушки, подошел к Митьке, хватавшему ртом воздух.

— Еще одна выходка — и убью, — процедил он.

— Посмеешь убить посла? — задыхаясь, спросил Митька.

Купец ответил не сразу, и рыбачок предположил, что он улыбается, а когда Семён ответил, Митька впал в ступор.

— Я посмею убить безродного пса, — совершенно ледяным голосом сказал Семён. — Такого, каким ты являешься. А потом скажу Царю, что послом Англии, капитаном сэром Уиллоби заделался какой-то прощелыга.

— Не посмеешь… — Митька все еще ловил воздух ртом, но заставил себя поднять глаза, чтобы посмотреть на Семёна. — Или хочешь заодно сказать, что Ивановское сто всячески поддерживало прощелыгу?

— Я хочу сказать, что прощелыга обвел вокруг пальца не только Иоанна Васильевича, но и нас, — ответил купец и, улыбаясь своей фирменной улыбкой, пожал плечами. — Все еще хочешь пойти в Кремль? Скатертью дорожка, я приду лично посмотреть на твою казнь…

Митька опешил настолько, что даже не знал, что ответить. Нет, в том, что новгородцы раскрыли обман, он нисколечко не сомневался. Однако Семён с такой уверенностью говорил, что готов рассказать об обмане Царю, — этот факт стал для Митьки полной неожиданностью.

— Я знаю, кто ты есть, — продолжил Семён. — Тебя раскусили еще скупщики, а я убедился в том, что ты никакой не англичанин, на самом первом пиру.

— Были сомнения? — не сдержался Митька.

— Были, — легко признался Семён. — Но потом как-то ушли сами собой…

— Не от того ли, что товар с кораблей увидел? — съехидничал Олешка, которому первому надоело держать обет молчания. Все равно отрицать обвинения теперь не было никакого смысла.

— Товар? — хохотнул Семён. — Спроси у своего капитана, он, наверное, знает, на какие суммы ведет торг наша община. Деньги с продажи товара английских лоханок не та сумма, ради которой стоит рисковать.

— Разговаривал с твоими купцами еще в Новгороде, — рыбачок кивнул на Акинфия, поднявшегося с пола и севшего на лавку у стенки. Он все еще держался за промежность, вдарил Митька ему хорошо, яйки наверняка звенели. Потом кивнул в сторону Прокофия и Григория. — Так вот они меня склоняли к торгу за твоей спиной.

Купцы рассмеялись, хотя Митька не понимал, что смешного сказал. А Семён с усмешкой продолжил:

— Поначалу возник вопрос — убить тебя или попользоваться твоей глупостью. Поблагодари других купцов, они уверили меня, что ситуацию можно обыграть. Ведь ты оказался готов зарываться во лжи и идти до конца.

Митька, не сдержавшись, сплюнул на пол.

Но все же кое-что не укладывалось в голове — Мартин. Ганзейцы намеревались провести торг и ничего не заподозрили. Как такой опытный купец, как Мартин не распознал подставу, если оную тут же почуял Иван. Конечно, Мартин мог смотреть сквозь пальцы, не видеть очевидных вещей из-за жажды наживы, но ведь так поступил бы только глупец. Ганзеец, бывший на виду в одной из успешнейших компаний Европы, отнюдь таким не являлся. Конечно, для себя Митька мог возразить, что подставы не заметил и Иоанн Васильевич, вот только Государь ничего не заподозрил потому, что Митька не открывал рта.

— Мы, — Митька качнул головой, помассировал пальцами виски. — Мы ведь могли… можем, — тут же поправился. — Можем договориться. Если вам нужны немцы, пожалуйста.

— Мы не попросим многого, давайте обсудим, — встрял Стенька.

— Если надо побыть немцами дальше, я только за. Вам же надо как-то компанию открывать? Так мы готовы! Да и как вы без сэра Уиллоби в Англию поедете…

Митька осознавал всю бредовость своих предложений и не до конца понимал, что будет, если купцы согласятся. Но как утопающий хватается за любую соломинку, так и он старался спасти рыбачкам жизни.

Купец достал грамотку, подписанную Царем Иоанном Васильевичем, и хищно оскалился. Ни дать ни взять, но грамотка теперь была у него в руках.

— Свою роль ты выполнил. В Англию поедут новгородские купцы, а «сэр Уиллоби» останется в Новгороде, чтобы открывать англо-русскую компанию. Полагаю, ты догадался, что роль «сэра Уиллоби» может сыграть другой «англичанин», — последние слова Семён сказал с таким акцентом, который изображал Митька.

Да, с ролью «парадного генерала» Митька справился на отлично. Но одно купец не учел. Рыбачка в роли «сэра» видел Иоанн Васильевич, и вряд ли Царю понравится, что рожа у англичанина другая будет. А ведь Государь мог, еще как мог, вызвать на ковер торговца из Англии. И что тогда будет говорить Семён? Все это Митька озвучил купцам. Все это и кое-что еще, кое-какие козыри в рукаве все же остались.

— Тебя не смущает, что Царь Иоанн Васильевич знает, как выглядит сэр Уиллоби, и хорошо запомнил мое лицо? — хитро прищурился рыбак. — Представляю, как Государь расстроится, если в следующий раз я не явлюсь на встречу, о которой у нас с ним договорено.

— Брешет, — проскрежетал Акинфий, которого наконец попустило.

— Проверь, если не дорожишь не только яйцами, но и головой. Я, а не ты, остался один на один с Иоанном Васильевичем тогда в палате. И поговорили мы знатно.

— Ты говорил? — Семён выпучил глаза. — Но как?

— Изловчился на пальцах изъясняться, — бросил Митька. — Много ли надо говорить, чтобы царское предложение принять?

Разумеется, сказанное было не более чем наглой ложью. Никаких договоренностей с Иоанном Васильевичем у рыбака не было. Но знал об этом Митька, а купчики не знали.

— Врет, — заверил Григорий. — Давайте проверим.

— Как? — отозвался Семён.

— Выпытаем! — крякнул Григорий.

У Митьки внутри все похолодело. Однако внешне он не подал виду, даже улыбку из себя выдавил, демонстрируя полное безразличие к угрозам.

— Ага, пытайте сколько влезет. Я под пыткой что угодно скажу, только встречи с Государем это не отменит.

Купцы задумались.

— Хватит с ним возиться, убить и делов, — махнул рукой Акинфий.

— А убьешь, так Иоанн Великий с нас шкуры поспускает. И торга никакого не даст. И будет тебе и компания английская в Новгороде, и чистейшая прибыль, — медленно покачал головой Семён.

— Ты все правильно понял, — подтвердил Митька.

— Собака… — глаза Семёна горели пламенем.

— Что неприятно, когда тебя собака рыбацкая обходит? Не один ты в игры научился играть. — Митька остался холоден.

Разговор был закончен. Семён развернулся и пошел прочь. За ним двинулись остальные купцы. Дверь в залу закрыли на замок, тем самым отняв возможность бежать. Но Митька чувствовал удовлетворение, теплом растекающееся по телу, по конечностям. Рыбачков не убьют, по крайней мере не сейчас. Потом, вне города и желательно так, чтобы у Иоанна Васильевича не возникло подозрений, от них избавятся. Сейчас же у рыбачков вновь появился шанс выпутаться из сложной ситуации. Последний вариант неожиданно сработал.

Глава 10

Примерно через час Семён вернулся. Вернулся один, а перед тем, как зайти, даже постучал в дверь, испросив разрешение. Никто особо не возражал, вестей от купцов ждали. Неопределенность, сложившаяся после разговора, тревожила, и ситуация требовала разрешения. Хотелось верить, что Семён пришел к рыбачкам именно за этим.

Теперь купец выглядел куда более дружелюбно. Исчезло раздражение с лица, вместо него появилась улыбка. Он даже принес рыбакам еды, показав чудеса ловкости — зашел в комнату с огромным подносом, на котором стоял горшок с кашей и четыре тарелки. При виде каши, от которой совсем недавно так пронесло, что рыбачки еще сутки бегали, держась за животы, у Олешки и близнецов осунулись лица.

Митька был каше рад, хоть и предпочел бы уху, — его-то в прошлый раз не задело. Но помня о том, что в еду могут что-то помешать и отравить несговорчивых рыбачков, отказался притрагиваться к каше. Конечно, шанс, что их убьют в Москве, был крайне невелик, но он был. Так что Митька, недолго думая, попросил Семёна попробовать кашу. Маски слетели, и раз они теперь играли в открытую, рыбак больше не хотел юлить. И вопросы, которые у него будут появляться, он будет задавать напрямую.

— Не понял? — возмутился Семён.

— Кашу съешь.

— Я не голоден.

— Тогда разговаривать нам не о чем. Уходи, а псов своих сторожевых предупреди, что мы пойдем обедать в другое место, голодными сидеть не станем, — твердо сказал Митька.

Семён сомневался.

— Чего ты добиваешься?

— Чтобы каша у тебя во рту оказалась, я неясно выразился?

— Не перегибай, — желваки на скулах Семёна начали ходить ходуном. — Хочешь, чтобы я связал тебя и в рот кляп сунул? Или ты хорошее отношение за слабость принимаешь?

— А ты рискни, — не отступил рыбак. — Тебе ж потом из Москвы выезжать, неужто с кляпом во рту нас повезешь? Представляю, как отреагируют царские людишки, которые нас провожать выйдут. Да и до выезда всяко нам не в четырех стенах сидеть.

— Не веришь? Думаешь, отравлю? — скрипучим голосом, вибрирующим от гнева, спросил купец.

— Должен верить? После того, как вы моих людей уже потравили?

— Я не самодур, чтобы англичан в Москве трави…

— Значит, ешь, — грубо перебил Митька. — Доверия у меня к тебе нет.

Семён промолчал. Только стиснул зубы так, что скрип услышал каждый из рыбачков. Противопоставить что-либо словам Митьки он не смог. Митька понимал, что слегка перегибает палку, если вообще что-либо можно перегнуть, когда речь идет о собственной жизни. Существовал риск, что купец плюнет на все и уйдет — конечно, задето достоинство. Какой-то грязный рыбак посмел указывать благородному купцу, что и как ему следует делать. Да еще и на слово не верил. Урон чести. Митьке же на честь купца было более чем плевать, если Семён хотел говорить о деле — а в том, что именно за этим он сюда пришел, не было сомнений, — пусть жрет кашу.

Говорить Семён все же хотел, и купец в нем превозмог над гордостью. Он проглотил вольготность Митьки и подошел к столу, на котором оставил поднос. Бледный, как полотно, сунул в горячий горшок ложку, зачерпнул, но на кончике, чего хватило едва бы смочить губы. Попробовал.

— Доволен?

— Полную черпай, — указал Митька.

Купец вздрогнул, но кашу зачерпнул и съел. Долго жевал, смотря Митьке прямо в глаза тяжелым, ледяным взглядом, как человек, получивший смертельное оскорбление. Рыбак не отводил глаз. Даже поймал себя на мысли, что происходящее ему нравилось. Когда Семён все прожевал и проглотил, к ужину приступили остальные. Митька, который не ел с тех самых пор, как очнулся, уплетал за обе щеки, чувствуя, как горячая каша придает сил и приятно согревает внутренности. Семён терпеливо ждал.

— Надо поговорить, — сказал он, когда трапеза подошла к концу.

Купец подсел к Митьке, долго запрягал, прежде чем начать.

— Ты понимаешь, в какую игру ввязался, рыбак? Ты хоть понимаешь, что за просто так тебе не выпутаться? — спросил он.

— Тебе какое дело?

— В одной лодке плывем.

— Что-то не похоже на то. Плыли бы, вы бы не вели себя так, — возразил Митька. — Мы вам ничего плохого не сделали. И, между прочим, не было б нас, не было б у вас грамотки царской. Вот так и плывем, что оглядываться приходиться.

— Погорячились, — совершенно неожиданно согласился Семён. — Но ты ведь, как и я, хочешь все изменить? — Похоже, что вопрос был чисто риторический, а значит, ответ на него никто не ждал, да Митька и не собирался отвечать. Семён продолжил: — В той грамотке, которую я тебе показал, есть согласие Царя на монопольную торговлю с Англией с последующим размещением компании в Новгороде. Я собираюсь получить такое же согласие от ихней Царицы Марии. Согласие на торг без всякого мыта в Англии.

— Как? — искренне поинтересовался Митька. — Ты же не думаешь показывать нас Марии?

— Не знаю, — честно признался после некоторой паузы Семён. — Но я знаю, что у меня есть кое-что, что может ее заинтересовать. Мартин рассказал, от которого я, кстати, и узнал о том, что в Англии правит новая Царица. Он сказал, что Мария — ярая католичка. Она восстанавливает храмы, разрушенные протестантами и строит новые. А знаешь, что в таких условиях Англии не хватает больше всего?

Митька понял, о чем хочет сказать Семён, сразу же.

— Воск, — уверенно ответил рыбак.

— Воск — это да, — кивнул Семён. — Из воска делают свечи, воск нужен храмам как воздух, чтобы совершать службы. Вот только, как я тебе и говорил, я бы не стал так рисковать из-за незначительного увеличения прибыли. Ивановское сто имеет монополию на торг воском. И в Англию я не повезу воск.

— Что тогда? Лампы? — догадался Митька.

— Лампы, — глаза купца блеснули в предвкушении наживы. — Мне известно, что ни в одной европейской стране нет ничего и близко похожего по яркости света на это новое изобретение. Одна такая лампа сопоставима… — Семён задумался, пытаясь привести пример для сравнения. — С многими пудами воска по своей ценности. Представь, сколько церквей можно будет осветить, сколько сэров захотят иметь в своем доме такую штуку? И на секундочку представь, о каких поставках пойдет речь только в разрезе одной Англии! За лампами там выстроится целая очередь.

— Но почему бы просто не продавать лампы, как остальное? Покупатели всегда найдутся, — Митька задавал вопросы не только потому, что было интересно, но и из-за желания как можно лучше понять мотивы купцов. Если Семён где-то лгал или недоговаривал, то с помощью таких вопросов можно было узнать об этом.

— Потому что тогда я буду платить мыто Царю и мыто везде, где я остановлюсь! — отрезал Семён, сжимая кулаки. — Да мне посрать не дадут сходить, вздохнуть не дадут без уплаты мыта. Плати, плати, плати! И львиная часть прибыли будет оседать где угодно, но не в наших карманах. Хочешь торговать — торгуй, но не забывай делиться. Я же делиться ни с кем не хочу.

— А так можно? Не знал, — не удержался Митька, подколол.

— Можно, — Семён не принял шутку, ответил более чем серьезно.

Митька слушал внимательно. Разговор действительно был содержательным и имел место хотя бы потому, что Семён впервые, так сказать, снизошел до обсуждения серьезных тем.

— Огорчу тебя, но мы ничем не сможем помочь. Ты лучше моего понимаешь, что я или мои люди бесполезны в Англии, По-ихнему мы не свяжем двух слов! Хочешь — ломай нам челюсти, отрезай языки, но даже тогда те, кто знал сэра Уиллоби, обнаружат обман. — сказал Митька, на всякий случай добавив: — Это наш Царь знает меня как купца из Англии, а там сэра Уиллоби знают в лицо. — Рыбачок досадливо развел руками.

Семён выслушал его возражение. Наверняка купец был к нему готов. Иначе у Митьки не вязалось, что Семён пришел просто излить свою душу, да еще и с такой охотой отвечал на вопросы. Нет, в загашнике имелось предложение, не зря купец так тщательно распинался, очерчивая расклад будущих свершений. И действительно, староста Ивановского сто озвучил его.

— Заключим сделку, — предложил он. — Выполните ее, отпущу. Сверху дам тысячу рублей, поделите так, как сочтете нужным. В честное слово вы не верите, но я готов подтвердить свои слова и выдать по пятьдесят рублей авансом каждому уже сейчас. Идет?

— Десять тысяч, — тотчас ответил Митька, еще даже не зная, о чем пойдет дальше речь. — По пятьсот рублей даешь сейчас. А мы дальше разберемся.

— Идет, — ответил купец, с секунду поколебавшись. — Правда, не знаю, как вы повезете такие деньжищи. Но это уже будет не моя забота.

— Я полагал, что твоя. Думал, что мы под защитой Ивановского сто, как вы Царю Иоанну Васильевичу обещали, — ввернул Митька.

— Договорились, — Семён вновь подтвердил, что согласен на выдвинутые условия. — Вы получите две тысячи рублей уже сегодня, по пятьсот на человека.

— Что надо делать?

— Открыть англо-русскую торговую компанию в Новгороде. Марию мы известим, что представляем интересы созданной капитаном в России торговой компании, и подтвердим сие грамоткой от Царя.

— Сейчас? — Митька приподнял бровь. — Помнится, Иоанн Васильевич говорил, что решение по открытию компании в Новгороде будет по результату посольства принято.

— Сейчас, — подтвердил Семён. — Мария должна знать, что у сэра Уиллоби здесь все схвачено и партнеры тоже определены.

— Получается, я в Новгороде останусь? — Митька приподнял бровь. — Как вы Царю сие объяснять будете?

— Нет, — покачал головой Семён. — С нами отправишься, какое же посольство без самого посла, Иоанн Васильевич не поймет.

— Так… а потом? Как в Англии быть?

— Потом щи с котом, — подмигнул Семён.

— Это как? — Митьке было не до шуток.

— Отпустим вас с рыбаками в Англии и поминай как звали, — не задумываясь ответил Семён. — Идет?

— Погоди, а Царице ихней что скажешь?

— Скажу, что сэр Уиллоби в Новгороде остался, дела налаживать.

— С чего бы тебе Мария тогда поверит?

— Как с чего? Мы на английских кораблях придем. Ну и грамотка от Иоанна Васильевича тоже есть. По рукам?

— Но ведь вскроется!

Митька не спешил жать новгородцу руку. Семён только многозначительно улыбнулся.

— Да и с чего бы вам нас в живых оставлять и не убить еще до приезда в Новгород? — спросил Митька.

— Хотя бы с того, что, если помрут у нас в экспедиции англичане, Царь Иоанн Васильевич не поймет, а так — с глаз долой из сердца вон. Да и англичане другого Уиллоби пришлют, доверия к нам еще нет, — подмигнул купец. — А так твоя подпись царю знакома.

— А потом? Они ведь и потом пришлют, когда я «помру».

— Потом все работать начнёт, — уверенно ответил Семён. — Вряд ли Марии или Иоанну Васильевичу будет интересно, кто управляет компанией, когда торговля между двумя странами идет и процветает. О сэре Уиллоби все сразу забудут, это уж поверь.

Митька промолчал. Ответа на свой вопрос он не получил. Но руку Семёну подал.

***

Разговор был закончен. Рыбачки изредка перекидывались ничего не значащими фразами — все всё понимали без лишних слов. Семён не соврал, и примерно через час после их беседы, закончившейся заключением сделки, наемнички принесли в зал ровно две тысячи рублей, как было сказано. Другое дело, что деньги так и остались лежать на столе, куда их свалили. Много денег, столько никто из присутствующих раньше не видал.

Близнецы, которым не удалось толком поспать предыдущую ночь, — всё ожидали, когда Митька придет в себя и проснется, — теперь то и дело засыпали, но просыпались от каждого шороха. Понятно почему — было неспокойно и нервы у всех были на пределе, натянутые как струна. Олешка тоже чутка вздремнул, а потом, проснувшись, долго лежал, не вставая, и пялился в одну точку на потолке. Закончив с этим, он принялся расхаживать по комнате из угла в угол. Жутко раздражало, но если это поможет снять напряжение старому рыбаку, то пусть. Митька тоже решил дать себе отдохнуть, выбросил силой из головы все мысли и, не зная, чем себя занять, считал про себя до ста и обратно. Наверное, следовало вздремнуть перед поездкой, неизвестно как все там обернется, но сна не было ни в одном глазу. Да и счет как-то сразу не задался. Он несколько раз сбивался, сначала дойдя до сорока семи, потом до тридцати шести, но начинал счет заново. Все потому, что мысли о заключенной с Семёном сделке не выходили из головы.

Он пожал Семёну руку, закрепив сделку. Он принял предложение купца, хотя, когда за оным закрылась дверь, рыбачок осунулся. Он не стал брать время на подумать, потому что это время ничего бы не изменило, разве что ожидание принесло бы дополнительное напряжение. Он прекрасно понимал, что Семён своим предложением пытался сделать действия рыбачков предсказуемыми и понятными. Хотел, чтобы те не дергались и послушно, без проблем сидели в Москве, не привлекая к себе лишнего внимания и не ставя под угрозу лихой план Ивановского сто. А потом так же без шума вели себя в экспедиции. План, надо сказать, шикарный. Если все у купцов получится, то деньги снова польются в Новгород рекой прямо по Волхову.

Однако Митька знал, что никакой реальной сделки между рыбаками и купцами не было и быть не могло. Как только рыбачки перестанут быть нужными купцам, с ними расправятся тотчас. Например, выкинут с моста в реку или отравят… да существовала тысяча и один способ, как отправить человека на тот свет. Будь иначе, и Семён не согласился бы на десятикратное увеличение суммы выплаты рыбакам, причем сделал он это без всякого торга в свою сторону. Купцы, обычно трясущиеся над каждой полушкой, удавились бы, но никогда не заплатили бы подобную сумму, даже если бы заработали больше оной в десятки раз. Но Семён пообещал выплату не глядя и еще выдал аванс, хотя он значительно превосходил его первоначальное предложение.

Почему?

Митька считал, что только лишь из-за того, что никто им ничего платить не собирался. Зачем деньги мертвецу? Понятно, что Семён обещал сохранить им жизнь, но в любой момент оставшийся на самом деле в живых «сэр Уиллоби» мог «воскреснуть», что ставило под угрозу всю задумку Ивановского сто. Ничего подобного Семён позволить себе не мог. Вот почему это рукопожатие было не имело никакого значения. Да еще и заключенное тайком. Для рыбачков же это был компромисс, который позволил получить самый ценный ресурс — время.

Несмотря на достигнутую договоренность, наемнички никуда не ушли. Так и стояли у входа, теперь уже в количестве трех человек, и все вооруженные. Купцы пусть и не напрямую, но четко давали понять, что очередная попытка бежать не закончится ничем хорошим. Вариант сбежать отпал снова. Теперь, когда все карты оказались вскрыты, рыбачкам не дадут шагу ступить без сопровождения, поэтому следовало искать другие варианты…

Эпилог

Чтобы выдвинуться из Москвы, Семён и другие купцы решили ждать снега, о чем стало известно следующим днем. По-другому никак, хотя всех, включая самих рыбачков, так и подмывало скорее убраться подальше из Москвы. Купцам для того, чтобы скрыться подальше от государева взора, рыбачки же изнемогали, потому что ожидали развязки, хотя никто и не верил в достигнутые с Семёном договоренности. Как бы то ни было, пришлось еще некоторое время посидеть в Москве.

Митька то и дело вспоминал разговор с Иоанном Васильевичем, который оставил рыбачка после приема. Действительно, стоило сказать служилым людям, будто «что-то» пошло не так, и они среагируют тотчас. Однако рыбачки были кем угодно, но самоубийцами себя не считали. Зато Ивановскому сто — хотели они того или нет, — но приходилось оглядываться на Кремль. Хотя рыбачков по-прежнему держали «при себе» и шагу не давали ступить без сопровождения.

Узнал Митька и кой-чего интересное. Например, то, что на Поморской земле уже подготавливаются английские корабли и собирается экипаж, готовый к дальнему плаванию. Но главное, что изумило Митьку сильней всего, — тот факт, что на корабли уже везут русские товары из новгородских складов. У купцов все, абсолютно все было продумано на шаг-другой вперед. Они не теряли времени зря. Приготовления Ивановского сто начались задолго до того, как делегация новгородцев повезла «англичан» в Москву. Оставалось только удивляться находчивости купцов. Митька отчетливо понимал, что, если он хочет остаться живым, а вместе с тем спасти жизни людям, которые ему доверились, то необходимо начинать действовать куда более решительно.

Разумеется, рыбачок знать не знал, что Иван Васильевич, выдав грамотку на торг, все же насторожился и обратил на дела английско-новгородские особое внимание. И прямо сейчас Царь думал, что по такому случаю предпринять. Как не знал Митька и о том, что купец Агафон, спасший ему жизнь той ночью, всерьез размышляет над тем, что делать с полученной информацией. Ведь если она подтвердится, это означало столкновение интересов самых богатых и властных новгородских купеческих семей.

Но что Митька знал наверняка — он был не один в этой игре. С ним были его верные люди. И в этом он не сомневался нисколечко. Если, конечно, столбом снова стоять не станут…

Content

Ланцов Михаил Алексеевич, Валерий Гуров
Купец. Поморский авантюрист

Пролог

Часть 1. Поморская земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Новгородская земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Московская авантюра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог