Олег Хасянов

Повседневная жизнь советского крестьянства периода позднего сталинизма 1945–1953 гг.

Издание осуществлено при финансовой поддержке Еврейского музея и Центра толерантности

Исследование осуществлено в рамках гранта Президента РФ по государственной поддержке молодых российских ученых -кандидатов наук (грант МК-1598.2017.6), гранта РФФИ и правительства Ульяновской области (грант № 17-11-73001)

© Хасянов О. Р., 2018

© Политическая энциклопедия, 2018

Хасянов Олег Ренатович – доктор исторических наук, доцент.

Сфера научных интересов: социальная история, культурная история, история повседневности, культурная травма, влияние модернизации на общество, региональная история, история сталинизма.

Родился в 1983 году в селе Поповка Чердаклинского района Ульяновской области.

В 2000 году поступил на исторический факультет Ульяновского государственного педагогического университета имени И. Н. Ульянова.

По окончании вуза работал учителем истории и обществознания в Октябрьском сельском лицее.

С 2006 года работает в высшей школе.

Прошел путь от ассистента кафедры до заведующего.

С 2017 года профессор кафедры философии, истории и экономической теории Ульяновского государственного аграрного университета имени П. А. Столыпина и ведущий специалист центра развития региональной культуры и истории АНО «Центр стратегических исследований Ульяновской области».

Научно-исследовательские проекты О. Р. Хасянова неоднократно получали поддержку научных фондов РГНФ и РФФИ.

В 2017 году научный проект О. Р. Хасянова «Колхозная деревня РСФСР в послевоенное двадцатилетие: социально-демографические процессы и повседневность» стал победителем конкурса на получение гранта Президента РФ по государственной поддержке молодых российских ученых – кандидатов наук.

Введение

Современная российская действительность актуализировала проблему поиска государственно-гражданской идентичности. Данный процесс затрудняет отсутствие единообразия в понимании и оценке советского прошлого различными социальными группами российского общества. Последнее десятилетие характеризуется тем, что политическая элита после неудачных либерально-демократических преобразований 90-х годов ХХ в. выбрала консервативно-патриотический курс, нацеленный на сохранение традиционно-нравственных ценностей отечественной культуры. Представители современной элиты полагают, что консолидирующим фактором в сплочении общества должны стать значимые достижения советской эпохи, в частности, победа в Великой Отечественной войне. Не случайно в современном российском праздничном календаре 9 мая занимает особое место, формируя преемственность между советским прошлым и российским настоящим. Государственные институты, разрабатывая специальные коммеморативные механизмы, направленные на сохранение значимости Дня Победы в исторической памяти россиян, подчеркивают особую роль победоносного завершения Великой Отечественной войны для формирования современной государственности и всего «русского мира». Опираясь на память о героическом опыте войны и жертвенной борьбе советского народа, освободившего мир от античеловеческой нацистской идеологии и преступного режима, политические элиты стремятся сформировать гражданскую идентичность в духе советского патриотизма. Узость данного подхода заключается в том, что за рамками конструируемой официальной исторической наукой коллективной памяти остаются проблемы послевоенного социально-экономического развития и жизнеустройства различных социальных групп советского общества, а без понимания этих процессов и объективной оценки советского прошлого память о предшествующем периоде отечественной истории не может выступать значимым элементом, консолидирующим современное общество.

Рефлексируя по поводу советского прошлого, население страны вспоминает о социальной стабильности и идеалах социального равенства, широко декларированных в СССР. Такие настроения присущи не только части российского общества, но и тем представителям социальной элиты, которые воспринимают процесс распада социалистической системы и Советского Союза как величайшую геополитическую катастрофу ХХ в.[1] Конечно, тоска по советскому прошлому вызвана рядом объективных причин, в частности ухудшением социально-экономического положения в стране в 90-е годы ХХ в. и потерей Российской Федерацией авторитета на международной арене. В данных исторических реалиях для поступательного развития государства и выработки механизмов конструирования гражданской идентичности необходимо тщательно исследовать проблемные места советского прошлого. А распространение объективных знаний будет способствовать формированию ценностных оснований для понимания советского периода отечественной истории и сохранению в памяти граждан не только положительного, но и отрицательного опыта советской партийно-бюрократической системы.

Реконструировать социально-экономическое и культурное развитие советского общества в послевоенное время невозможно без обращения к историческому опыту одной из крупнейших социальных групп в СССР – крестьянства, для которого именно послевоенный период стал решающим в трансформации его социокультурного облика в рамках советского модернизационного проекта. Необходимо отметить, что в условиях российской действительности именно крестьянство выступало носителем идей социальной справедливости, соборности, милосердия и взаимовыручки. Следствием урбанизации, ускорившейся в 50-60-е годы ХХ в., произошел значительный отток сельских жителей в индустриальные центры. Но что самое главное: в результате реализации советского аграрного проекта сменился вектор развития сельских территорий, ценностно-нравственные ориентиры сельских жителей подверглись культурной эрозии, а само крестьянство, как особая социальная группа, перестало существовать, растворившись в советском обществе. Одна из главных причин данного явления заключалась в стремлении крестьян стать полноправными членами советского общества, т. к. советскую систему колхозного хозяйства они воспринимали как крепостную зависимость, ущемляющую их гражданские и имущественные права и далекую от крестьянского понимания справедливости.

Становление новой российской государственности в конце ХХ в. сопровождалось восстановлением рыночных отношений в экономике и отказом от принципов советского планирования. Масштабная приватизация государственной собственности, децентрализация экономики привели к формированию широкого слоя собственников, в том числе и в аграрном секторе. Еще в начале 90-х годов ХХ в. казалось, что крестьяне, вернее, труженики сельскохозяйственных предприятий, получив в собственность землю и свободу действий, смогут вывести аграрный сектор из кризисного состояния и стагнации, активно развивая фермерские и индивидуальные подсобные хозяйства. Но реальность оказалось иной: сотни акционированных сельскохозяйственных предприятий (колхозов) разорились, а их собственники (бывшие колхозники) оказались далеко не эффективными менеджерами.

Введенное Россией в августе 2014 г. продуктовое эмбарго на ввоз сельскохозяйственной продукции из стран-членов Европейского Союза, США и Канады обнажило проблему отсутствия конкурентоспособных агропроизводителей на внутреннем российском рынке. Оказалось, что, несмотря на десятилетие активного развития рыночных отношений, сельскохозяйственная отрасль по-прежнему находится в глубоком кризисе, а крестьяне не проявляют интереса к эффективному управлению своей собственностью и не рассматривают землю как капитал и источник доходов.

Объяснение данному явлению мы можем найти в последствиях советского аграрного проекта – коллективизации. Она ставила перед собой задачу ликвидации крестьянства как слоя носителей мелкобуржуазных собственнических ценностей. Насильственные методы коллективизации, жесткое планирование производственной деятельности, отсутствие у крестьян материальной заинтересованности в трудовой деятельности в результате лишения их результатов собственного труда привели к трансформации ценностных ориентиров крестьянской культуры. Сельские жители – колхозники – перестали воспринимать землю как источник дохода и существования, а сам физически тяжелый крестьянский труд перестал быть стержневой ценностью для сельского социума. Крестьянство забыло свое единое прошлое «во имя светлого будущего»[2]. Как отмечает И.Е. Кознова, именно ХХ в. обогатил крестьянина «огромным отрицательным опытом, деформировавшим его психику», что выразилось в утрате традиций, переоценке социальных ролей и жизненных практик [3].

Крушение советской государственности и официальной идеологии позволило исторической науке открыть новые горизонты познания, объективное рассмотрение которых ранее было невозможно. История советского крестьянства относится именно к данной проблеме.

Актуальность темы исследования также обусловлена возросшим интересом отечественной науки к истории обыденной жизни рядового, «маленького» человека. Обращение к опыту повседневной крестьянской жизни позволяет реконструировать жизнь одной из многочисленных социальных групп советского общества. Достижение данной цели возможно лишь при использовании междисциплинарного подхода, активном привлечении знаний из различных областей гуманитарных наук. Н.Л. Пушкарева справедливо заметила, что только комплексный подход к исследованию феномена повседневности способен привести к формированию нового исторического знания, что особенно актуально в условиях современного методологического кризиса социально-гуманитарного познания[4]. Происходит разочарование в глобальных историко-теоретических построениях, не способных достаточно четко и объективно удовлетворить заказы и запросы времени. Культурная картина постмодерна проявляется в распаде цельного образа на фрагменты, характеризуется отсутствием единого представления об историческом прогрессе и его последствиях. Как отмечает Е.Н. Стрекалова, «с критикой прежде накопленного знания появляются попытки новой интерпретации исторической реальности, в частности, с позиции местной, локальной истории» [5].

В современных российских условиях размывания основ традиционной сельской культуры, утраты сельского образа жизни изучение истории крестьянской повседневности приобретает особую актуальность.

Память – это особый феномен человеческого существования, она призвана сохранять значимость тех или иных событий и явлений в жизни индивида. Но памятью обладает не только человек, она является важнейшей характеристикой социума, находит свое выражение в его культуре.

Культура как форма памяти, или культурная память, является тем механизмом, который формирует единство коллектива, определяет доминанты настоящего, придает значимость происходящим событиям и формирует гражданскую коллективную идентичность. Процесс формирования и функционирования социальной памяти – сложное явление и во многом зависит от идеологических установок действующего политического режима[6]. Таким образом, социальная память, как явление не только социокультурное, но и политическое, проявляется на нескольких уровнях: официальном – через конструирование официальной исторической наукой базовых ценностей гражданской идентичности и «стихийном» («народном»), что находит выражение в сохранении в коллективной памяти образов и оценок минувших событий, отличных от официальной точки зрения.

Необходимо отметить, что социальная память не есть сумма памяти индивидов, составляющих данное общество. Она представляет собой особый «механизм сохранения и передачи информации во времени и пространстве»[7] и формирует историческое сознание индивидов. Историческое сознание в различные эпохи представляет собой «определенную систему взаимодействия “практических” и “теоретических” форм социальной памяти, народных преданий, мифологических представлений и научных данных…»[8] В этой памяти отражается совокупность идей, взглядов, представлений, чувств, оценок и восприятий многообразия исторических событий как обществом в целом, так и различными социально-демографическими группами и этносоциальными объединениями[9]. Это обстоятельство приводит к тому, что различные культурные группы по-разному осмысливают прошлое[10].

Фиксация значимых явлений и событий прошлого осуществляется посредством культурной памяти, но в ней прошлое приобретает символические формы, а личные воспоминания участников событий становятся лишь дополнением картины минувшего, являясь его иллюстрацией[11].

Историческое сознание и социальная память в переломные моменты общественно-политического развития подвергаются культурной трансформации и эрозии. Войны и революции, социальные потрясения и экономические кризисы приводят к переоценке прошлого и пересмотру культурных программ и вектора развития. Так, М. Хальбвакс утверждал, что «припоминание» и «забвение» тех или иных исторических событий является проявлением изменения рамочных конструкций, определяющих память о прошлом. Данные конструкции видоизменяются и трансформируются в зависимости от движения социальной жизни[12].

Память не только фиксирует знание о прошлом, но и дает возможность осознать и определить его место в истории. Коллективная память, как и индивидуальная, стремится вытеснить из сознания наиболее болезненные переживания и воспоминания о трагических событиях и явлениях. Судьба российского крестьянства – это одна из болезненных тем новейшей истории. Память о крестьянстве является частью исторического сознания российского общества. Внимание исследователей и правозащитников в основном нацелено на период коллективизации и массовых политических репрессий, но советское крестьянство страдало от всесилия советской бюрократии и в послевоенное время. Задача современной исторической науки – сохранить знание о нелегкой судьбе советского крестьянства.

В нашем исследовании повседневная жизнь позднесталинской колхозной деревни рассматривается на примере колхозного крестьянства Куйбышевской и Ульяновской областей. Выбор этих административно-территориальных субъектов определен тем, что внутри одного Поволжского региона выделяются территории с различными темпами индустриального развития. Куйбышевская область являлась наиболее передовой в индустриальном плане, а Ульяновская область оставалась типичным аграрным регионом с высоким удельным весом сельского населения в социальной структуре. До войны большая часть территории Ульяновской области входила в состав Куйбышевской, а процесс коллективизации, руководство развитием системы колхозно-совхозного хозяйства контролировались областными властями из г. Куйбышева. Лишь в 1943 г. была создана самостоятельная Ульяновская область – за счет нескольких районов Куйбышевской и Пензенской областей. В Ульяновской области, как и в Куйбышевской, отмечалось постоянное снижение доли сельского населения.

Рассматриваемые области в военное время являлись тыловыми, активные боевые действия на данных территориях не проходили. Безвозвратные потери сельского населения в годы Великой Отечественной войны из призывников Куйбышевской области составили 121 029 чел.[13], Ульяновской – 110 736 чел.[14] Это послужило существенным фактором деформации половозрастной и демографической структуры сельского населения.

Хронологические рамки исследования охватывают период с середины 1945 г. по середину 1953, то есть с победоносного завершения Великой Отечественной войны до смерти генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина. Это время наиболее интенсивного размывания основ традиционной сельской культуры, оно связано с дальнейшей политикой советского правительства, направленной на раскрестьянивание сельского социума и построение социалистического общества на селе.

Период 1945-1953 гг. в исторической науке определяется как зрелый сталинизм, а в публицистике и научно-популярной литературе обозначается как «апогей сталинизма». Связано это с тем, что за эти годы в кратчайшие сроки были восстановлены довоенные механизмы взаимодействия общества и власти, а политическое руководство страны смогло подавить «демократический импульс» войны, связанный с надеждами граждан на либеральные преобразования.

Сталинизм – система методов государственного управления, основанных на принципе широкого использования террора в политических и социальных целях[15]. Для данной тоталитарной модели был характерен отказ от рыночных отношений, пресечение частной инициативы, выстраивание особых корпоративных связей и специфических лифтов социальной мобильности. Вслед за представителями западной исследовательской школы «ревизионистов» под сталинизмом мы будем понимать не только политический метод осуществления тотального насилия над обществом, но и социальный феномен, связанный с выработкой социальными субъектами различных стратегий поведения в ответ на действия властных институтов.

Процессы, затронувшие крестьянский мир в ходе реализации советского аграрного проекта, обострили многие внутренние проблемы российского государства, в частности демографическую и духовно-нравственную. Кризис и деградация в духовно-нравственной сфере и в демографическом воспроизводстве современного российского общества во многом были определены событиями 1945-1953 гг., вследствие этого изучение региональной специфики трансформации крестьянской культуры приобретает особый интерес.

Глава 1

Историографические и методологические аспекты изучения крестьянской повседневности

1.1. Повседневная жизнь послевоенного советского крестьянства в трудах отечественных и зарубежных исследователей

История советского крестьянства неоднократно становилась предметом специального исторического исследования. В отечественной исторической науке выделяются два этапа в изучении данной проблемы: советский и современный (начиная с 1990-х гг.), что вызвано распадом Советского Союза и освобождением научной сферы от диктата коммунистической идеологии. Данное обстоятельство открыло перед историками новые горизонты познания. Множество проблем, рассмотрение которых объективно и всесторонне в советское время было немыслимым, стало предметом исследования современной исторической науки. История советского крестьянства, его адаптация к советской действительности, трансформация крестьянской культуры под воздействием советской партийно-бюрократической системы относится к таким проблемам.

Необходимо отметить, что советские историки рассматривали крестьянство как союзника пролетариата в борьбе за мировую революцию, а мероприятия, проводимые советскими партийными органами по изменению культурного и экономического облика советской деревни, всегда оценивались позитивно. История послевоенного развития советского общества была одной из самых идеологизированных тем. Справедливо констатирует Н.В. Чиркова: «Историкам-аграрникам так и не удалось выйти из-под влияния документов правящей коммунистической партии, стать на позиции объективных исследователей аграрной политики советского государства»[16]. По мнению исследователя И.В. Кометчикова, советскую историографию послевоенного колхозного крестьянства целесообразно подразделять на три этапа, основанием для такого деления являются изменения во внутриполитическом курсе правящего режима[17]. Первый этап – вторая половина 1940-х – середина 1950-х годов (донаучное осмысление проблематики, преобладание пропагандистских и популярных работ, публикация выступлений, записей бесед с передовиками производства). Второй этап – с середины 1950-х годов до середины 1960-х, в это время продолжалось накопление и осмысление конкретно-исторических данных, возобновилась систематическая публикация статистических сборников, появились первые конкретные (экономические, историко-партийные, этнографические, социологические) исследования. Третий этап – с середины 1960-х до конца 1980-х годов, он характеризуется созданием документированной схемы истории советского крестьянства и началом исследования социальных изменений в колхозной деревне.

Для первого этапа советской историографии изучаемой проблемы характерно рассмотрение истории деревни с точки зрения руководящей роли ВКП(б) в процессе восстановления народного хозяйства и колхозного производства. Исследования данного периода носили популярный характер и выполняли функцию пропаганды достижений советского аграрного проекта в сельском хозяйстве, и в них отсутствовал научной подход к изучаемой проблеме. Исходя из постулатов марксистской идеологии, авторы немногочисленных работ данного этапа положительно оценивали деятельность ВКП(б) в социалистическом преобразовании колхозной деревни[18]. Исследователей не интересовали вопросы взаимоотношения власти и крестьянского социума, они были нацелены на исследование экономических показателей колхозов и роли руководящих партийных кадров в восстановлении народного хозяйства. В монографиях Н.И. Анисимова, С.С. Сергеева и А.П. Теряевой рассматривалась лишь проблема укрепления материально-хозяйственной базы сельскохозяйственных артелей[19]. Уже в первой послевоенной пятилетке, по данным Н.И. Анисимова, была осуществлена механизация всех основных сельскохозяйственных работ. О политическом перевоспитании крестьянства, стирании классовых и имущественных различий между рабочими, колхозниками, интеллигенцией рассуждали Г.Е. Глезерман и К.О. Абросенко[20]. Процесс послевоенного восстановления сельского хозяйства, по мнению Ф.П. Кошелева, был связан с решением зерновой проблемы в СССР, по его мнению, даже засуха 1946 г. не повлияла на показатели урожайности и не вызвала «голода», т. к. советское правительство «смогло оказать необходимую помощь продовольствием пострадавшим районам»[21]. В большинстве работ содержится вывод «об окончательном и бесповоротном решении зерновой проблемы в нашей стране»[22]. По мнению А. Викентьева, установившаяся система перераспределения материальных благ из села в город была справедливой и обоснованной, а государство, осуществляя контроль за деятельностью колхозов, обеспечивало эквивалентный обмен товарной продукцией[23]. В целом тон научным исследованиям данного этапа задавала работа И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма», в которой он обосновал псевдонаучную мысль о постепенном сокращении товарного обращения и переходе к прямому обмену между промышленностью и сельским хозяйством[24]. Этот ошибочный тезис Сталина был определяющим в оценке происходящих социально-экономических преобразований в СССР (вплоть до смерти вождя). Недостаток работ первого послевоенного десятилетия заключается в отсутствии целостной картины сложного процесса восстановления подорванного войной народного хозяйства. Авторы работ преуменьшали трудности, с которыми сталкивалась колхозная деревня после победоносного завершения Великой Отечественной войны[25].

Смерть И.В. Сталина в марте 1953 г. и последующие события, произошедшие во властной вертикали, повлияли на трансформацию подходов к исследованию крестьянской проблематики в советской исторической науке. Взаимоотношения власти и крестьянства стали рассматриваться преимущественно через призму решений сентябрьского Пленума ЦК КПСС (сентябрь 1953 г.), на котором были отмечены неблагополучные явления в сельскохозяйственном производстве и колхозной системе, была предпринята первая попытка материально заинтересовать крестьянство в труде на общественном производстве. На исследования данного этапа влияние оказали личные взгляды Н.С. Хрущева на положение в сельском хозяйстве как «кризисное». В частности, в своих выступлениях на пленуме ЦК КПСС (сентябрь 1953 г.) и на съездах партии (ХХ и XXII) он заявил о нарушении принципа материальной заинтересованности работников сельского хозяйства и ошибочной налоговой политики по отношению к колхозникам в предшествующий период. На данном этапе (начиная со второй половины 1950-х гг.) активно публикуются статистические сборники, которые становятся источниковой базой исторических и экономических исследований. Во многих работах отчетливо прослеживается пропагандистская составляющая в освещении исторических событий, заданная идеологическим контекстом директивных указаний партии[26]. И хотя партийное руководство подчеркивало преемственность в аграрной политике государства, исследователи В.И. Окороков, И.А. Тишков, констатируя в своих работах застойное положение в послевоенном сельском хозяйстве, утверждали, что советские политические институты проводили мероприятия, направленные на ликвидацию «колхозно-кооперативной собственности»[27]. Несмотря на существование таких взглядов в официальной науке, большинство исследователей, как и на предшествующем этапе, подчеркивали руководящую роль партии в социалистическом преобразовании деревни[28]. Достижением исторической науки того времени можно считать появление работ, раскрывающих деятельность культурно-просветительских учреждений в колхозной деревне. Исследователи стремились показать рост культуры села как непосредственную, встречающую широкую поддержку заботу коммунистической партии о сельских жителях[29]. Развитие послевоенного сельского хозяйства и его отраслей ряд авторов рассматривали на локальном материале, расширяя хронологические рамки, а также в формате изучения истории партийных организаций различных областей и республик[30].

В вышедшем в свет в 1963 г. сборнике статей «История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР» сессии научного совета РАН СССР по проблеме «История социалистического и коммунистического строительства в СССР» отмечалось, что в послевоенное двадцатилетие «советское крестьянство приближается к рабочему классу по квалификации и условиям труда, культурно-техническому уровню»[31]. Но на самой сессии не прозвучало ни одного доклада, посвященного истории послевоенного крестьянства. Произошедшие изменения в социальной структуре колхозной деревни, по мнению авторов сборника, должны были привести к исчезновению классов в советском обществе, и крестьянство, следовательно, должно исчезнуть. По мнению Ю.В. Арутюняна, сближение города и села должно было происходить за счет развития технической базы сельскохозяйственного производства[32]. Механизаторы, по мнению исследователя, являлись «новым социальным типом современной деревни». Он рассмотрел динамику численности, производственный, профессиональный и культурный потенциал механизаторских кадров на селе; были рассмотрены не только механизмы подготовки и обучения сельскохозяйственных кадров, но и вопросы материально-бытового положения механизаторов, оплата и организация их труда. Проанализировав важнейшие аспекты подготовки производственных кадров в послевоенном сельскохозяйственном производстве, Ю.В. Арутюнян выявил причины оттока сельского населения в города. В частности, он указывал: «Существовавшая до 1953 г. система государственных заготовительных и закупочных цен не стимулировала развитие важнейших отраслей сельского хозяйства. Доходы многих колхозов … не обеспечивали полноценной оплаты трудодня. В колхозах слабо велось культурное и бытовое строительство»[33].

На дальнейшее развитие отечественной историографии исследуемой проблемы оказали влияние решения октябрьского и ноябрьского пленумов ЦК КПСС (1964 г.), а также работы Л.И. Брежнева. Необходимо отметить, что на данном этапе возрастает исследовательский интерес к крестьянской тематике, что было вызвано сельскохозяйственной политикой Брежнева;эта проблематика нуждалась в переоценке значения и итогов сталинской аграрной модернизации и аграрных преобразований Н.С. Хрущева. Одной из первых работ, посвященных влиянию экономических отношений на трансформацию классовой структуры колхозной деревни в период упрочения социализма, стала монография В.Б. Островского[34]. В данной работе партийная политика в аграрной сфере анализировалась комплексно, внимание автора было сосредоточено не только на производстве товарной продукции в сельскохозяйственных артелях, но и в подсобных хозяйствах колхозников. С позиции общественного и личного производства оценивались изменения в бытовых условиях и духовной жизни колхозного крестьянства. Впервые в отечественной исторической науке анализировалось развитие личного подсобного хозяйства колхозников, его роль в формировании бюджета крестьянской семьи. Автор подчеркивал: «…личное подсобное хозяйство колхозников представляет собой особый вид личной собственности, которая дает доход» и служит средством ликвидации разрыва «уровня оплаты труда и обеспечении рабочих и колхозников»[35]. Существование личной собственности колхозников, по его мнению, было обусловлено «спецификой деревенской жизни и психологией крестьян»[36]. Повышение общеобразовательного уровня колхозного крестьянства, участие колхозников в клубной деятельности, вытеснение традиционной религиозности материальным мироощущением В.Б. Островский рассматривает как процесс формирования его духовного облика. По его мнению, к началу 1960-х гг. вследствие трансформации духовного облика советского крестьянства у колхозников формировались материалистическое мировоззрение, сознательная общественно-политическая позиция, а классовые отличия между крестьянами и рабочими стирались. Крупнейшим специалистом по послевоенной аграрной истории на тот момент являлся И.М. Волков[37]. Он подверг сомнению тезисы отечественных исследователей о позитивном влиянии Великой Отечественной войны на укрепление колхозного строя. По его мнению, последствия войны для сельского хозяйства оказались более тяжелыми, чем для промышленности. Это объяснялось, в частности, безвозвратными людскими потерями[38]. По его подсчетам, доля трудоспособного мужского населения на селе с 16,9 млн человек в 1940 г. сократилась до 6,5 млн в 1946 г. Послевоенную политику советского руководства в области сельского хозяйства И.М. Волков оценивает позитивно, а принятие специального постановления Совета Министров СССР от 19 сентября 1946 г. «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» считает вынужденной мерой, вызванной необходимостью оградить общественную собственность от расхищения и экономически укрепить колхозы[39]. Впервые в отечественной историографии И.М. Волков затронул тему засухи и неурожая 1946 г., а также демографических изменений в составе сельского населения, трансформации структуры трудовых ресурсов колхозов. По мнению автора, неурожай 1946 г. был вызван неблагоприятными погодными условиями, которые усугубились низкой земледельческой культурой колхозов и тяжелыми последствиями войны[40]. Преодоление трудностей военного времени, по мнению И.Е. Зеленина, позволило крестьянам в полной мере воплотить в жизнь «демократические принципы руководства» в колхозах[41]. По мнению А.М. Выцлана, уже к 1950 г. усилиями правительства был восстановлен довоенный уровень «технической вооруженности сельского хозяйства»[42]. Этот же автор отметил происходивший в послевоенной деревне разновекторный процесс: с одной стороны, происходил рост численности колхозников за счет демобилизованных и репатриантов, но с другой – интенсивно шел «отлив» населения из села. По его данным, на 1 января 1947 г. 5,5 % трудоспособных колхозников только числились и проживали в колхозах, но их трудовая деятельность не была связана с колхозом[43]. Систематическое невыполнение плановых показателей колхозами Выцлан связывал не с отсутствием материальных стимулов к труду у крестьян, а с нехваткой рабочих рук на селе. Производственную мощность колхозов, по его мнению, необходимо было механизировать. Таким образом, в отечественной историографии была высказана мысль о необходимости интенсификации сельскохозяйственного производства.

На рубеже 60-70-х годов были опубликованы содержательные работы, посвященные крестьянству различных регионов страны в годы Великой Отечественной войны. Значимость исследований определяется наличием в них материалов, уточняющих оценки демографических последствий войны для колхозной деревни конкретного региона [44].

В «Кратком очерке истории советского крестьянства», изданном в 1970 г., в главах, посвященных послевоенному восстановлению и развитию сельского хозяйства, было указано, что, несмотря на засуху и неурожай в 1946 г., колхозы были вынуждены сдать государству большую часть урожая, оставив на трудодни самый минимум. Лишь 14,1 % урожая было распределено по трудодням[45]. Авторы отмечали, что это обстоятельство замедлило процесс восстановления подорванного войной советского сельского хозяйства. О последствиях действий властей по изъятию хлеба у колхозов, вызвавших голод на обширных территориях СССР, стыдливо умалчивалось. Принятие специального постановления Совета Министров СССР от 19 сентября 1946 г. «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» в отечественной историографии в очередной раз было связано с объективными причинами преодоления последствий войны. Несмотря на то что полностью ликвидировать последствия нарушения Устава сельскохозяйственной артели в первые послевоенные годы не удалось, по мнению авторского коллектива, данная политическая кампания «не только способствовала укреплению экономики колхозов, но и вызвала большой политический производственный подъем в деревне»[46]. Авторы уделили внимание и проблеме изменения численности сельского населения и соотношения половозрастных групп трудоспособных и нетрудоспособных членов колхозов. Было подчеркнуто, что даже несмотря на естественный прирост и демобилизацию, довоенная структура колхозного населения не была восстановлена и к концу первой послевоенной пятилетки. В качестве важного показателя улучшения производственного потенциала колхозов авторы предложили считать увеличение там численности коммунистов и комсомольцев, ряды которых пополнялись демобилизованными, партийным активом, которых направляли из городов для работы на селе, а также в результате приема в партию «лучших колхозников».

На данном этапе в орбиту исследовательского интереса попадают вопросы социальных изменений в крестьянской среде, материального положения и культурного облика колхозников. Произошедшие в послевоенной деревне социальные изменения, кадры сельскохозяйственного производства, трудовая деятельность крестьянства рассматривались в научных статьях, диссертационных исследованиях и монографиях[47]. Ю.В. Арутюнян сделал вывод о положительных последствиях оттока сельского населения в города, он назвал его «резервом» для пополнения всех слоев советского общества[48]. Ошибочность данного тезиса будет обоснована позднее О.М. Вербицкой[49]. По мнению Ю.В. Арутюняна, потребление сельским населением во второй половине 40-х – 50-х годов городских товаров способствовало изменению культурного облика крестьянства[50]. Широкое распространение средств массовой коммуникации в колхозной деревне способствовало «делокализации культурных ценностей, традиций, понятий, образцов поведения; … запросы и потребности сельского населения теряли деревенскую специфику»[51]. Таким образом, формировался новый сельский житель, чьи культурные, материально-бытовые запросы и образовательный уровень оказывались равными социальному статусу городского жителя, занятого в сфере индустриального производства.

В 1970-1980-е годы широкое распространение в научной сфере получили работы, затрагивающие проблему миграции сельского населения. В частности, осмысливался опыт планового перемещения трудовых ресурсов из села в город[52]. Лейтмотивом данных исследований выступал тезис о решающей роли миграции в адаптации населения к изменяющимся жизненным условиям. Исследователи данного этапа определили тенденции движения сельского населения, выявили динамику изменения его численности.

В 60-70-е годы появляется значительное количество экономических работ, посвященных исследованию неделимых фондов колхозов, организации колхозного производства, вопросам планирования хозяйственной деятельности, управления артельным хозяйством и т. д.[53] Большинство этих работ были написаны для решения конкретных экономических задач, тем не менее, несмотря на это обстоятельство, в них содержатся данные социологических наблюдений, позволяющие выявить узловые моменты развития послевоенных колхозов, их взаимодействие с партийными и властными учреждениями. Авторы отмечали решающую роль государства в определении путей развития колхозного производства и организации товарного обмена между промышленностью и сельским хозяйством[54]. На единую природу трудовой деятельности рабочих и колхозников указывал П.И. Симуш. Определяющим в организации социалистического труда являлось обобществление средств производства, отсутствие эксплуатации, всеобщность труда, отношения товарищеского сотрудничества и взаимопомощи, свободная и сознательная трудовая дисциплина[55]. Труд в личном подсобном хозяйстве, подчеркивал П.И. Симуш, не является признанием частной собственности, а выступает проявлением «низшей ступени зрелости» социалистической природы труда. Увлеченность крестьян-колхозников личным подсобным хозяйством, по мнению И.М. Волкова и Ю.В. Арутюняна, была вызвана в послевоенной колхозной деревне недостаточной оплатой труда в сельскохозяйственных артелях, т. к. «заработки на стороне были главным источником существования колхозной семьи»[56]. Усиление административно-правовых методов управления колхозами вплоть до 1953 г., по мнению В.А. Пешехонова, было оправдано, поскольку «оно обеспечивало укрепление социалистических начал» в сельском хозяйстве[57]. Автор подчеркивал необходимость подчинения деятельности колхозов для удовлетворения интересов и потребностей всего социалистического общества, а не только своих коллективных интересов.

Принятый в 1969 г. новый Примерный Устав сельскохозяйственной артели актуализировал научный интерес к истории «колхозной демократии». Появляются работы, посвященные анализу практик участия колхозников в управлении делами колхозов, роли общих колхозных собраний в хозяйственной и культурной жизни села[58]. В исследованиях отмечалось, что «колхозная собственность не допускает иного принципа распределения общественного продукта, как по труду, в соответствии с его количеством и качеством»[59]. Колхозная демократия объявлялась разновидностью и неотъемлемой частью «советской социалистической демократии», являвшейся «подлинным народовластием». Исследователи утверждали, что колхозные собрания формировали «человеческие души»[60]. Советские историки по-разному наполняли содержание понятия «колхозная демократия». Так, для И.В. Павлова[61] существенным было участие колхозников в управлении артельным хозяйством, В. Голиков[62] указывает на реализацию социальных прав колхозных крестьян, а С.И. Дешков[63]колхозную демократию связывает с колхозным самоуправлением. Другое исследовательское направление – развитие социальной жизни послевоенного села. Это развитие связывали с «направляющим воздействием сельских коммунистов, партийных, советских и руководящих кадров», что было вызвано маломощностью колхозов[64]. Данные обстоятельства не позволяли в послевоенные годы «расширить хозяйственную самостоятельность колхозов».

Итоги изучения послевоенной советской деревни в отечественной историографии были подведены в четвертом томе «Истории советского крестьянства»[65]. Авторы ввели в научный оборот множество архивных документов по истории крестьянства, но им так и не удалось раскрыть весь комплекс существующих проблем советской колхозной деревни. Авторский коллектив предпринял попытки выйти за шаблонные рамки исследования послевоенного крестьянства и показать механизмы аграрной политики партии в колхозной деревне; проследить динамику численности и состава колхозного крестьянства, изменения социального и культурного облика крестьянства, его общественно-политической активности и т. д. В указанной выше работе впервые в отечественной исторической науке – в завуалированной форме – упоминается действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении в отдаленные районы СССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни». Конечно, не было сказано, что это была целенаправленная политика государства, очередное запугивание крестьянства. Кампанию 1948 г. по выселению крестьян, не выработавших минимума трудодней в колхозах, авторы исследования представляют самостоятельной инициативой колхозников, требующих принятия от властей жестких мер по отношению к «колхозникам-спекулянтам», своими действиями разлагающим трудовую дисциплину[66]. Применение практики выселения, по мнению авторов, оказало положительное воздействие на хозяйственную деятельность крестьянства, что выразилось в сокращении количества крестьян, уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве.

Таким образом, мы видим, что в исследовании послевоенного развития крестьянства и сельского хозяйства отечественные ученые исходили из марксистских позиций, навязанных официальной идеологией. Процессы трансформации традиционного облика колхозной деревни исследователи оценивали позитивно, полагая, что на практике осуществляется процесс нивелирования классовых различий между селом и городом. Советской историографией был накоплен значительный по объему фактический материал, который может служить ценным источником на современном этапе научного осмысления неоднозначных последствий трансформации крестьянской культуры в послевоенное время. Существенный недостаток исследований советского периода проявляется в узости марксистского подхода в оценке модернизационных процессов и однообразии источниковой базы исследований. Находясь под жестким контролем политической цензуры и идеологических догм, авторы советской эпохи так и не смогли раскрыть глубинные проблемы повседневной жизни советского крестьянства. Исходя из заданных установок властей, авторы нередко выдавали желаемое за действительное. Существующий колхозный строй ими оценивался однозначно положительно, а существующая система, по их мнению, создавала предпосылки для дальнейшего поступательного развития советского общества.

Освобождение отечественной науки от диктата партийно-бюрократической номенклатуры в результате общественно-политических преобразований конца 80-х – начала 90-х годов ХХ в. позволило исследователям восстановить объективную картину развития советского общества и колхозного крестьянства в послевоенное время. Утверждение плюралистических ценностей в научной сфере позволило ученым самостоятельно определять методологические принципы и источниковедческую базу исследования. В современной российской историографии послевоенной колхозной деревни магистральной парадигмой выступают теория модернизации и цивилизационный подход. Модернизация понимается как движение общества от традиционности к современности. Современность исследователями осознается как развитие промышленности и научных технологий, рационального познания, рост уровня и продолжительности жизни населения, формирование глобальных рынков, дифференциация социальных ролей, рост социальной мобильности, изменение социально-классовой структуры общества, секуляризация сознания и утверждение светского государства, широкое внедрение образцов массовой культуры в пространство повседневной жизни, открытость власти и участие населения в формировании властных институтов и т. д.[67] Содержательная неопределенность понятия «модернизация», по мнению С. Каспэ, требует дополнительной фиксации смысловых рамок, в которых этот термин сохраняет принадлежность к научному дискурсу[68]. Такие исследователи, как А. Абдель-Малек, Ш.Н. Айзенштадт, Р. Бендикс, Н. Глейзер, Г. Мюрдаль, А. Турен, основным в процессе модернизации рассматривают социокультурный аспект, который характеризует взаимодействие модернизационных сдвигов с традиционными культурными и ментальными стереотипами, определяет ее ход и последствия. Современное общество, основанное на совершенствовании науки и технологий, по мнению Э. Геллнера, способно обеспечить достойный жизненный уровень населения, а реставрация аграрного общества обрекает подавляющее большинство человечества на голодную смерть, в данном ключе модернизация выступает безусловным благом[69]. На ошибочность представлений о модернизации как о нивелировании традиционных ценностей и поведенческих стереотипов по стандартам западноевропейской цивилизации указывает Р. Бендикс. Он полагает, что традиции продолжают определять ход развития индустриальных обществ[70]. Таким образом, сталинская модернизация, ставившая перед собой задачу индустриального преобразования экономики, опиралась на традиционные властные механизмы и традиции взаимоотношения власти и общества. Модернизация любых не западных обществ является вторичной и «догоняющей». Как отмечает В.Г. Федотова, именно осознание властными элитами своей отсталости, которая выявляется в сравнении с западным миром, вынуждает власти разрабатывать механизмы перехода к современности. На этом пути возникает угроза утраты традиционной национальной культуры, происходит усиление социального неравенства, распад устаревших механизмов поддержания социального порядка, при невозможности внедрения новых[71]. Модернизация затрагивает не только сферу экономического производства и властные механизмы, но и «глубочайшие пласты человеческого бытия», подвергая эрозии традиционные ценности, моральные нормы, вопросы жизни, продолжения рода и т. д.[72] Таким образом, осуществляется демографическая модернизация в форме «демографического перехода» – высокая смертность и высокая рождаемость сменяются низкой смертностью и низкой рождаемостью. В Советской России демографическая модернизация – как и все другие виды отечественной модернизации – оказалась консервативной. Особенность ее выразилась в быстрых технических переменах за счет «консервирования многих основополагающих звеньев традиционалистского социального устройства»[73]. Созданная в советское время экономическая и политическая система с ее консервативно-революционной стратегией развития определила ограниченный характер и незавершенность советской модернизации. Да и значительная часть общества была не готова к восприятию модернизационных перемен и внутренне сопротивлялась им[74].

Детально разработанная и теоретически обоснованная концепция модернизации аграрного сектора СССР представлена в совместных работах М.А. Безнина и Т.М. Димони[75]. По мнению этих авторов, советская модернизация, начавшаяся с коллективизации и продолжавшаяся вплоть до конца 80-х годов ХХ в., преследовала цель – формирование крупных товаропроизводителей, которые должны были заменить традиционную крестьянско-семейную кооперацию. В данном обществе решающая роль отводилась государственной собственности, при этом экономика сохраняла многоукладность. Государственный капитализм сочетался с развитием колхозного и крестьянского уклада, который «представлял собой личное приусадебное хозяйство колхозника»[76]. Ключевой механизм модернизации, по мнению вышеуказанных авторов, заключается в использовании государственного капитализма в сельскохозяйственной отрасли [77]. Отделение крестьян от земли и основных средств производства позволяло государству производить масштабные изъятия финансовых средств из сельского хозяйства[78]. Модернизационный процесс, по их мнению, сопровождался формированием новой стратификации сельского населения, реализуемой посредством пролетаризации крестьянства. В рамках предложенного ими подхода выделяются пять социальных классов сельского населения, а именно: протобуржуазия, менеджеры, интеллектуалы, рабочая аристократия, сельский пролетариат[79]. Как было доказано М.А. Безниным, Т.М. Димони, Л.В. Изюмовой, особенность советской аграрной модернизации (в сталинском варианте) заключалась в определенной архаизации аграрного устройства страны, что нашло свое отражение в насильственном изъятии земли из индивидуального пользования, в восстановлении системы внеэкономического принуждения для мобилизации и перераспределения произведенного продукта, в ограничении возможностей пространственной и социальной мобильности[80]. Вплоть до середины 60-х годов ХХ в. в аграрном секторе наблюдался процесс сокращения и деградации капиталов крестьянского уклада[81]. Размеры накоплений в колхозах, как отмечает Т.М. Димони, регулировались государством через установление законодательных норм отчисления на пополнение неделимых фондов. Это выражало стремление государства довести показатели накоплений до норм, характерных для модернизированной экономики[82].

Х. Кесслер и Г.Е. Корнилов полагают, что в условиях советского модернизационного проекта колхозы в руках государства являлись инструментами повышения товарности сельского хозяйства. Внедрение прогрессивных технологий и усовершенствование техники, свертывание товарно-денежных отношений и кооперации, преодоление консервативных представлений крестьянства о смысле и задачах крестьянского труда, изменение типа воспроизводства населения и трансформация сельской семьи, изменение роли женщины, внедрение грамотности и изменение быта сельского населения, по их мнению, стали атрибутами сталинской модернизации[83]. В их представлении модернизация сельского производства и социума заключается в агропереходе, который в сталинском варианте оказался незавершенным [84].

Одной из первых в отечественной историографии работ, посвященных анализу влияния демографических последствий советской модернизации на послевоенную крестьянскую культуру, стало исследование О.М. Вербицкой[85]. Без идеологических тисков и строгого следования марксистским постулатам О.М. Вербицкая рассматривает вопросы реального – материального и демографического – положения колхозников, организацию и оплату труда в колхозной деревне, факторы, влияющие на демографические процессы, трансформацию духовной культуры и быта послевоенной деревни. По ее мнению, постоянное пренебрежение властей интересами крестьянства, «принесение их в жертву развитию других отраслей экономики и социальных групп» в конечном счете привело к раскрестьяниванию русской деревни[86]. Демографические последствия войны, интенсивная урбанизация в послевоенном советском обществе не только усилили процесс раскрестьянивания деревни, но и привели к сокращению общей численности сельского населения в сравнении с городским[87]. Под раскрестьяниванием О.М. Вербицкая предлагает понимать не только сокращение численности колхозников и единоличников в деревне, но и «перерождение крестьянской натуры», выражавшееся в постепенной утрате любви к сельскому труду, в нежелании заботиться о земле и животных[88]. По мнению М.А. Безнина, раскрестьянивание есть «исчезновение натуральных в своей основе, замкнутых, в значительной степени “самовоспроизводящихся” форм хозяйствования в аграрной области»[89]. Традиционные крестьянские ценности разрушались под воздействием жесткого государственного давления на деревню. Крестьяне, не имевшие юридического права на получение паспортов, были прикреплены к колхозам и не могли свободно выйти из колхозной артели. О.М. Вербицкая отмечала: «…система внеэкономического прикрепления крестьян к колхозам без особых перемен просуществовала до середины 50-х годов»[90]. Она указывает на несправедливость существующей системы планирования и распределения товарной продукции между городом и деревней в 1946-1953 гг. Так, по ее подсчетам, за этот период в сельском хозяйстве было произведено 298 млрд рублей национального дохода, но на нужды села было использовано только 193 млрд, а оставшуюся сумму в размере 105 млрд правительство использовало на нужды других отраслей народного хозяйства[91]. Кроме этого, О.М. Вербицкой была вскрыта проблема неоднозначной роли организационного набора рабочих промышленных предприятий за счет сельских жителей. Она полагает, что наборы имели неоднозначные последствия как для колхозников, так и для самих колхозов. С одной стороны, крестьяне получали возможность «резко улучшить свое социальное и материальное положение», перейдя на работу в город, но с другой стороны, оргнаборы стали дополнительным каналом утечки людских ресурсов из деревни[92]. В исследовании О.М. Вербицкой под сомнение поставлены и тезисы советской историографии о причинах миграции сельского населения в города. По ее данным, утверждения о высокой механизации производства в сельском хозяйстве и массовой замене ручного труда машинным не соответствуют действительности. Не технический прогресс вынуждал крестьян покидать колхозы, а неудовлетворенность условиями жизни: низкая оплата труда в колхозном производстве, плохое культурное, бытовое, медицинское обслуживание, отсутствие социальной инфраструктуры. О росте социальных требований и самосознания колхозников говорит тот факт, что крестьяне стали осознавать «свою социальную ущербность в обществе», считая себя «ущемленными и дискриминированными». Стать рабочим для крестьян-колхозников «означало быть гражданином первого сорта»[93]. В монографии О.М. Вербицкой сформулирован важный вывод об изъятии государством из деревни не только прибавочного, но и значительной части необходимого продукта. В результате весь послевоенный период деревня сидела «на голодном пайке», а доходы крестьян от общественного хозяйства были ниже прожиточного уровня[94].

Детальный анализ основных факторов демографического развития сельского населения России, причины убыли сельского населения в первые послевоенные годы отражены в серии работ В.П. Попова[95]. В послевоенные годы, как отмечает исследователь, государство мало способствовало улучшению экономического положения села, сосредоточив основное внимание на восстановлении промышленности. Деревня рассматривалась властями «как источник трудовых ресурсов и продовольствия»[96]. По мнению В.П. Попова, единственной формой выживания на селе в послевоенное время являлась «полуподпольная жизнь, двойная линия поведения и двойная мораль»[97]. Как и О.М. Вербицкая, В.П. Попов отмечает отрицательное влияние советского аграрного эксперимента на моральный облик и ценности советского крестьянства, что нашло выражение в потере селянами любви и уважения к деревенскому труду и образу жизни. Государственную кампанию по укрупнению экономически неэффективных колхозов В.П. Попов связывает с желанием властей «организовать очередную ломку деревенского уклада, разрушить остатки сельского общежития, унифицировать деревню и ее людей, заставить их продолжать покорно трудиться в колхозах, еще более централизовать управление крестьянами». Итог данной деятельности, по его мнению, оказался неудовлетворительным: в селе усилились социальная напряженность и «раздоры», но эффективность колхозного производства не повысилась[98]. Исследовавшая проблему укрупнения колхозной деревни О.М. Вербицкая приходит к выводу о негатиивных последствиях этой властной инициативы, затронувшей сферы внутриколхозных социальных отношений. В монографии Н.В. Кузнецовой отмечается, что укрупнение колхозов способствовало расширению их материально-технических возможностей, но лишало большинство из них перспектив рентабельности. По мнению автора, процесс укрупнения колхозной деревни привел к усилению партийного контроля над сельским трудовым коллективом и стал «катализатором роста числа бесперспективных деревень»[99].

Неприглядную картину послевоенной колхозной деревни представил в своей работе А.А. Базаров. С глубокой эмоциональностью он воссоздает образ советской деревни, представшей перед демобилизованными солдатами-победителями: «Родина встретила победителей нищетой. .Неузнаваемо изменился внешний облик родных мест. И до Отечественной деревня несла шрамы коллективизации, а теперь дошла до повсеместной убогости, которая была особенно унизительной. .Страна обносилась до лохмотьев. Раньше в сельпо можно было что-то купить под индивидуальный хлебозакуп. Теперь – ни зерна, ни товаров» [100].

В кандидатской диссертации А.А. Мальцева были выявлены основные потоки миграции сельского населения в Среднем Поволжье; раскрыты механизмы взаимосвязи миграционных процессов в сельском социуме с политической и социально-экономической обстановкой в стране[101]. Автору удалось установить объективные и субъективные причины, способствовавшие выходу колхозной деревни из послевоенного демографического кризиса. По его мнению, уже к началу 1950-х гг. положительный эффект компенсаторной волны в поволжской деревне был исчерпан репрессивной политикой государства и отсутствием элементарных бытовых условий, достойного уровня жизни.

Современными отечественными историками активно разрабатывается тема голода в послевоенном СССР[102]. Исследователи стараются выявить его причины, масштабы и последствия. В отличие от историков предшествующего периода, считавших причиной голода объактивные обстоятельства в виде засухи, авторы современных работ выдвигают на первый план «рукотворный фактор», то есть желание властей использовать голод как средство «воспитания» крестьянского населения. Изучены новые, ранее недоступные для исследователей документы партийных и государственных архивов. Причины голода 1946-1947 гг., его масштабы и последствия проанализированы в монографии В.Ф. Зимы. Проанализировав множество официальных документов, подписанных первыми лицами государства, автор приходит к выводу, что голод был вызван тремя причинами, это: 1) послевоенные трудности; 2) засуха 1946 г.; 3) политика продразверстки в отношении колхозов и совхозов[103]. По его данным, голод затронул по крайней мере 100 млн человек, а его жертвами стали не менее 2-х млн жителей СССР. В.Ф. Зима пишет, что последствия голода были преодолены лишь в начале 50-х годов[104]. Этой же точки зрения придерживается В.П. Попов, который утверждает, что голод не ограничивался 1946-1947 гг., а продолжался и позже. По его данным, прямые потери от голода только в 1947 г. составили 770,7 тыс. человек. Особенно тяжело жили семьи колхозников и единоличников, чьи отцы и сыновья погибли или все еще находились в армии[105]. Голод, порожденный заготовительной кампаний 1946 г., не привел к пересмотру правительственной аграрной политики, и весь послевоенный период сталинизм сопровождался «налоговым удушением деревни». В работах последнего времени утверждается, что правительство в полной мере располагало информацией о масштабах голода и имело достаточно возможностей для снижения его последствий, но расходования государственного зернового резерва не допускал Сталин[106]. А.И. Репинецкий отмечал: «От партийных и советских органов на местах требовали во что бы то ни стало выполнения плановых заданий по производству и сдаче зерна»[107]. По утверждениям Т.Д. Надькина, для того чтобы выполнить государственный план хлебопоставок, в колхозах и совхозах было изъято все семенное и продовольственное зерно, частично включая и предназначенное к выдаче колхозникам за отработанные трудодни[108]. Жалобы и письма крестьян во власть с информацией о тяжелом продовольственном положении в сельских районах страны оставались без ответа [109]. Вместо решения продовольственной проблемы власти пошли по пути увеличения прямых и косвенных налогов. Налоговое бремя сельского населения в период с победного 1945 г. по 1952 увеличилось в 3 раза. Данные действия властей, констатирует В.Ф. Зима, обрекли деревню «на медленное угасание»[110]. По мнению Р.Р. Хисамутдиновой, стремление властей не допустить сокращения государственного хлебного резерва в 1946 г. определило организацию дополнительных хлебозаготовок. Колхозы и совхозы после выполнения плана хлебосдачи получили дополнительную надбавку к плану, что привело к массовому изъятию хлеба и голоду даже в тех районах, которые не были охвачены засухой[111]. Изъятие хлеба, по утверждению Т.Д. Надькина, проводилось «в духе эпохи “военного коммунизма” и “продразверстки”»[112]. Историк В.В. Кондрашин сопоставил и проанализировал «три советских голода» (1921-1922, 1932-1933 и 1946-1947 гг.), что позволило ему сделать вывод об отличии голода 1946-1947 гг. от предшествующих периодов массового голода советского времени. По его мнению, голод разразился в то время, когда страна победоносно завершила войну и сталинская модель экономического развития и государственного управления, доказав свою жизнестойкость, нуждалась в стабильности. Поэтому причины голода кроются не в действиях властей, которые, по мнению многих исследователей, целенаправленно обрекали миллионы колхозников на голодную смерть, а в последствиях войны и засухи[113].

Смена социально-политического вектора развития страны дала исследователям возможность получить доступ к архивным документам, которые в советское время хранились в государственных и ведомственных архивах под грифом «секретно». «Архивная революция» позволила пролить свет на наиболее трагические события послевоенной истории советского села, в частности, восстановить масштабы репрессий по отношению к колхозному крестьянству[114]. Был выявлен и опубликован секретный Указ Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении в отдаленные районы СССР лиц, злостно уклоняющихся от работы в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». Начиная с 1990-х годов, активно публикуются архивные документы, статистика по практике реализации Указа от 2 июня 1948 г., общая статистика судимости крестьян за хищения общественной собственности и зерна, невыполнение налоговых обязательств и отработочных повинностей. Указ от 2 июня 1948 г. предусматривал исключение из колхоза и выселение в отдаленные районы СССР (районы рек Енисея, Оби, Лены) лиц, злостно нарушающих трудовую дисциплину в колхозах. Но ответственность за выселение колхозников власти перекладывали на плечи самих же крестьян, именно сходы сельских граждан принимали решения о выселении «тунеядцев», а райсоветы только утверждали эти приговоры. Передавая репрессивные функции собранию членов сельскохозяйственной артели, власти стремились показать значимость крестьянских инициатив, апеллируя к дореволюционному опыту крестьянской общины, когда сельские сходы являлись инструментом не только обсуждения хозяйственных вопросов, но и установления справедливости, решения различных споров [115]. Основной целью репрессий, по мнению Т.Д. Надькина, было желание властей в очередной раз напугать народ, сломить нарастающее антиколхозное движение[116]. Репрессии были составной частью системы государственного управления сельским хозяйством [117].

Многие исследователи аграрной истории послевоенного периода отмечают нарастание в экономической и социальной политике советского государства антикрестьянских тенденций, направленных на дальнейшее разрушение традиционного уклада крестьянской жизни и духовно-нравственных ориентиров сельской культуры. Государство, используя различные механизмы, активно продолжало процесс раскрестьянивания. Справедливо утверждение В.А. Ильиных о решающей роли налогово-податной политики сталинского режима в данном процессе. Им были охарактеризованы ее базовые принципы: «…изъятие у производителей в качестве земельной ренты не только прибавочного, но и части (иногда значительной) необходимого продукта; внеэкономическое принуждение (включая прямые репрессии), применяемое как основной способ изъятия ренты; рефеодализация системы налогообложения деревни, которая заключалась в возврате к присущей для феодализма сословности обложения, натуральным и отработочным его формам»[118]. По утверждению ряда исследователей, система повинностей крестьянства включала обязательные отработки, натуральные поставки продовольствия и денежное обложение, что позволяет делать вывод о феодально-крепостническом характере зависимости колхозного крестьянства от государства. Отработочные повинности включали обязательные отработки в общественном хозяйстве колхоза, трудовую и гужевую повинность на лесозаготовках и торфоразработках, работу по строительству и ремонту дорог и т. д.[119]

B. А. Ильиных отмечает, что количество отработок в колхозах регулировалось обязательным годовым и сезонным минимумом трудодней, установленными в трудоднях нормами выработки и расценками работ[120]. Трансформация крестьянского двора как основной хозяйственной единицы в условиях советской модернизации представлена в научных трудах В.М. Безнина. Исследователь делает вывод о разрушении механизма воспроизводства крестьянского хозяйства вследствие недостаточных возможностей удовлетворения минимальных потребительских запросов крестьян в колхозный период отечественной истории[121]. Важнейшая функция крестьянского двора заключалась в «выталкивании подрастающих детей из крестьянского состояния». Возникшее противоречие социально-демографической функции крестьянского двора и его хозяйственных возможностей, по утверждению В.М. Безнина, имело следствием возникновение механизма «внешнего раскрестьянивания». Сочетание внутренних и внешних обстоятельств в 60-е годы привело к угасанию крестьянской культуры и традиционного крестьянского образа жизни.

Индивидуальные приусадебные участки колхозников, имевшие значительный вес в производстве, заготовках и потреблении основных сельскохозяйственных продуктов, в формировании совокупных денежных доходов колхозников, исследованы в монографии М.И. Денисевича[122]. Последний отмечает, что, несмотря на неоднократные попытки административно-экономического давления, ограничения и ликвидации, они проявляли живучесть, эластичность и приспособляемость к внешним воздействиям. Автор выявил ряд факторов, обусловивших высокую экономическую эффективность личных приусадебных хозяйств, в частности: 1) материальный интерес; 2) сохранение чувства хозяина на своем участке земли, соединение в одном лице работника и хозяина; 3) органичное соединение труда со средствами производства; высокая степень саморегуляции как элемента любой саморазвивающейся хозяйственной структуры; 5) относительная свобода в определенные периоды в реализации продукции.

Советский аграрный проект предусматривал не только слом вековых хозяйственных норм крестьянского миропорядка, но и «перевоспитание» крестьян, формирование новых ментальных установок и ценностей сельского населения. В основном данная задача достигалась именно через механизмы налогового бремени – крестьянин должен был думать не о благополучии своей семьи, а заботиться о благополучии государства, выполняя всевозможные трудовые повинности и продовольственные поставки. Проблема эволюции ментальных установок крестьянства в результате социально-политических трансформаций ХХ века, их отражение в социальной памяти сельских жителей рассмотрены в работах И.Е. Козновой. По ее утверждению, советская модернизация разрушила традиционный крестьянский образ жизни, который остался в исторической памяти как идеал[123]. Потеря земли, продолжает автор, привела к тому, что мечтой нескольких поколений советских крестьян стало желание вырваться из деревни и избавиться от своего крестьянского прошлого. Несмотря на то что к середине 50-х годов повседневное пространство крестьянской культуры все более определялось советскими новациями, в данный период наблюдалось возрождение многих сельских традиций и обрядов, прежде всего религиозных[124]. Религиозность колхозниками не осуждалась. Более того, религиозность, способствовавшая объединению населения в годы Великой Отечественной войны, являлась важнейшим фактором роста национального самосознания и свидетельствовала о неутешительных итогах антицерковной кампании предвоенного периода[125]. Исследователи отмечают факт признания государством существования религиозных организаций и снятия ограничений в осуществлении религиозных практик верующих[126]. Историки исследуют не только проблему взаимоотношения церкви и государства, но и вопросы взаимодействия легальных и нелегальных церквей, деятельность подпольных церковных организаций, процесс вовлечения в церковную жизнь нелегальных общин верующих и т. д. Для Е.Ю. Зубковой, которая рассматривала религиозность советского человека как составную часть структуры послевоенных настроений, рост религиозной активности масс является проявлением тягот войны и надеждами на преодоление повседневных трудностей[127]. Постепенное расширение доступа сельского населения к образовательным ресурсам и социокультурным учреждениям позволяет О.М. Вербицкой констатировать факт отхода большей массы сельских жителей от религиозного мировоззрения, за исключением лиц, чья социализация пришлась на довоенный период[128]. Она отмечает, что уже к началу 60-х годов сельская религиозность представляла собой «затухающее» явление. Спад уровня религиозности в колхозной деревне на рубеже 50-60-х годов ХХ в., по мнению А.Л. Беглова, связан не столько с антирелигиозными государственными кампаниями, сколько с миграционными процессами, которые привели к оттоку значительной части сельского населения, являющегося основой сельских приходов[129]. Т.М. Димони отмечает стремление крестьян европейского севера России использовать религиозные традиции для противовеса властной модернизационной инициативе, вписывая определенные культурно-нравственные элементы, базирующиеся на православном мировоззрении, в систему официальных ценностей[130]. А.Ю. Михайловым были выявлены различия в отношении центральных и сельских органов власти к организационным структурам православной церкви в колхозной деревне в конце 1940-х гг., а именно то, что сельские властные институты не проявляли активности в антирелигиозной деятельности[131]. Многие современные исследователи предлагают оценивать циклы религиозной активности и апатии сельского населения, возрождения и угасания религиозных традиций в срезе антицерковной борьбы государства.

Таким образом, как видим, на современном этапе историки значительно расширили представления о послевоенном развитии СССР, сформулировали новые подходы, оценки и концепции послевоенного развития колхозного строя и советского крестьянства. Состояние современной историографии свидетельствует о качественном переходе от первоначального накопления фактического материала к его концептуализации. В новейших исследованиях на первый план выходит преимущественно освещение социальной проблематики: вопросы демографии, голода, быта, сельской стратификации, роли и места личного подсобного хозяйства и крестьянского двора в производстве сельскохозяйственной продукции, значение крестьянских хозяйств для самих крестьян и др. Вместе с тем в современной российской историографии доминирует представление о потребительском отношении к деревне со стороны власть имущих, обусловленном направленностью государственной политики на первоочередное развитие города и тяжелой индустрии. Историографический анализ показывает, что в современной исторической науке нет комплексных работ, посвященных анализу процесса трансформации пространства повседневной жизни крестьян Среднего Поволжья в послевоенное время. Практически отсутствуют работы, раскрывающие механизмы аграрной политики советского государства в территориальных границах Ульяновской и Куйбышевской областей.

1.2. Источниковая база исследования

Источниковую основу исследования составил значительный комплекс опубликованных и неопубликованных документов: законодательные материалы; доклады и сочинения партийных лидеров; периодическая печать; статистические материалы; историко-социологические обследования поволжской деревни; источники личного происхождения (письма и обращения сельских жителей во властные институты и партийным лидерам, в средства массовой информации), делопроизводительная документация и материалы устной истории (интервьюирование респондентов сельских жителей)

Необходимо отметить, что законодательные акты, затрагивающие различные аспекты хозяйственной и социокультурной жизни послевоенной колхозной деревни, публиковались в центральных и местных периодических изданиях. Наибольшую ценность для исследования представляют два юридических акта, которые в полной мере характеризуют аграрную политику позднего сталинизма как репрессивную по отношению к колхозному крестьянству. Так, принятое 19 сентября 1946 г. специальное постановление Совета Министров СССР «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах», широко освещенное в советских средствах массовой информации, ознаменовало возвращение советского правительства к довоенным принципам взаимоотношения с крестьянами[132]. Постановление, в частности, было направлено на борьбу с самовольными расширениями крестьянами размеров своих личных подсобных хозяйств и на укрепление трудовой дисциплины в сельскохозяйственных артелях. В документе отмечался массовый характер процесса «расхищения общественных земель», происходивший в виде «увеличения приусадебных участков колхозников путем самовольных захватов или незаконных прирезок со стороны правлений и председателей колхозов в целях раздувания личного хозяйства в ущерб общественному». Причиной данного явления было попустительство «правлений колхозов, председателей сельсоветов и райсоветов»[133]. Таким образом, маховик репрессий был направлен не только против рядовых колхозников, но и против руководящего состава колхозов, сельских советов и районов. В Постановлении утверждалось, что «некоторые советско-партийные и земельные районные работники вместо того, чтобы строго охранять общественную собственность, как основу колхозного строя, грубо нарушают советские законы и, злоупотребляя своим служебным положением, незаконно распоряжаются имуществом, натуральными и денежными доходами колхозов, принуждая правления и председателей колхозов выдавать им бесплатно или за низкую цену имущество, скот и продукты, принадлежащие колхозам»[134]. В Постановлении подчеркивалось, что колхозники и иные элементы, осуществляющие самозахват колхозной земли, преследуют цель «спекуляции и личной наживы». Региональным властям было рекомендовано до 15 ноября 1946 г. провести ревизию колхозных земель и провести обмер размеров приусадебных участков колхозников, а при обнаружении нарушений «незаконно захваченные земли» возвратить колхозам[135]. Задача данной кампании заключалась в принуждении крестьян к исполнению своих трудовых обязанностей в колхозах, не отвлекаясь на личное хозяйство, то есть власть была заинтересована в сохранении у крестьян единственного источника финансового обеспечения в форме артельного хозяйства. Однако несмотря на жесткие меры давления на сельское общество и массовое выявление случаев нарушения Устава сельскохозяйственной артели рядовыми колхозниками и представителями административно-управленческого персонала колхозов, крестьяне продолжали реализовывать хозяйственные практики, утвердившиеся на селе в военные годы. Архивные документы свидетельствуют, что «в ряде колхозов госкомиссии несерьезно подходили к обмеру приусадебных участков у колхозников»[136].

В ходе кампании 1946 г., инициированной постановлением «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственных артелей», у колхозников изымались излишки участков, выходящие за рамки установленных норм, но трудовая дисциплина от этого не повышалась: крестьяне по-прежнему не были финансово мотивированы трудиться в общественном хозяйстве. В данных условиях по предложению Н.С. Хрущева Президиум Верховного Совета СССР 2 июня 1948 г. принимает Указ «О выселении в отдаленные районы страны лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни»[137]. Указ не был предназначен для публикации, т. к. затрагивал интересы большинства сельских жителей.

В условиях секретности копии Указа были разосланы в областные и республиканские центры с предложением немедленно приступить к реализации основных положений данного законодательного акта. И маховик новых репрессий начал раскручиваться в колхозной деревне.

Региональные власти полностью контролировали процесс реализации Указа, а сельские жители лишь играли роль массовки, задача которой заключалась в принятии нужного решения.

По задумке властей, очередная волна государственного насилия по отношению к крестьянству должна была способствовать росту производительности труда в колхозном хозяйстве. Но эффект оказался краткосрочным, и уже после смерти И.В. Сталина советское руководство было вынуждено перейти к новым принципам взаимодействия с крестьянством.

К законодательным актам примыкают сочинения, выступления, доклады лидеров партии и государства, являвшиеся, по своей сути, директивными указаниями для нижестоящих институтов власти и населения[138].

Исследователь, ставя задачу реконструкции прошлого, в своей практике опирается на архивные материалы, круг которых достаточно обширный (делопроизводство, статистические данные, документы личного происхождения, законодательные акты и т. д.). Но изучая повседневную жизнь послевоенного села, историк сталкивается с большим количеством сложностей: с многих документов не снят гриф секретности, или у архивных дел, содержащих сведения личного происхождения, не истек 75-летний срок. До сих пор архивы ФСБ закрыты для широкого круга исследователей, и материалы, содержащиеся в них, недоступны для научного анализа. В данных условиях остро стоит вопрос решения проблемы источниковой базы исследования. Конечно, в реконструкции картины жизни послевоенного крестьянства можно и необходимо использовать методы устной истории и микроистории[139]. Но опираясь только на данную методологию, нельзя воссоздать объективную картину прошлого. Необходимо привлекать в качестве источников материалы советской периодической печати, которые отражают реалии социально-экономической, политической и культурной жизни регионов. Влияние периодической печати на массовое читательское сознание переоценить сложно. Не случайно в системе исторических источников она занимает весьма существенное место. Именно печать является ведущим средством массовой информации населения, важнейшей функцией ее является структурирование общественного мнения, пропаганда господствующей государственной идеологии[140]. Выделяют три разновидности периодической печати: газеты, журналы и повременные издания научных обществ. Говоря о советской периодической печати, мы останавливаемся лишь на газетах.

Советская периодическая печать находилась под контролем партийного аппарата и проходила строгую цензуру. Несмотря на это региональные газеты содержат широкий фактический материал, раскрывающий жизнь советской провинции в рамках господствующей идеологии. Как отмечает Ю.П. Бокарев, «идеологические фильтры не были непроницаемыми. В статьях, обзорах, корреспонденциях с мест, в письмах читателей, в публицистике выражались разные точки зрения»[141].

Советское источниковедение утверждало, что советская пресса является источником достоверных и неоспоримых фактов. Крушение советского строя обнажило проблему неприкрытости идеологически-пропагандистской направленности советской печати и, следовательно, тенденциозности в подаче материала. На этом основании многие стали полагать, что советская пресса не может служить достоверным источником фактического материала, раскрывающим событийные стороны минувшей эпохи. Но мы придерживаемся иной точки зрения.

В ходе нашего исследования мы проанализировали материалы областных и районных газет, издаваемых с 1945 по 1954 г. в Куйбышевской и Ульяновской областях. Это такие областные газеты, как «Ульяновская правда» (Ульяновск) и «Волжская коммуна» (Куйбышев), а также 24 районные газеты по Ульяновской области и 19 – по Куйбышевской области. Данные периодические издания были официальными печатными органами областных и районных партийных институтов, и перед ними стояла задача доведения официальной информации, постановлений и решений областных и районных комитетов партии до широких слоев населения. Но не только это определяло содержание газетных материалов.

Проведенный анализ публикаций свидетельствует о том, что советская печать была направлена на формирование положительного образа советской действительности в массовом сознании рядовых граждан. Она на наглядном примере не только демонстрировала преимущества советского образа жизни, но и формировала стереотипы поведения и коллективной советской идентичности, встраивала личность в рамки идеологических клише и догм. Можем констатировать факт продолжения советскими газетами традиций дореволюционной печати: для них характерны те же жанры и стилистические особенности. Аналитическая работа с газетными материалами позволяет выявить структуру советской партийной печати: передовицы, документальные материалы (постановления, решения центральных и региональных партийных комитетов), репортажи, интервью, корреспонденция, очерки и публицистические материалы, художественные произведения, публикуемые на страницах прессы; фельетоны, критика и библиография, хроника и объявления. Все эти публикации различной жанровой направленности позволяют реконструировать различные стороны повседневного пространства послевоенного села.

Передовицы местных газет освещали актуальные события не только государственного масштаба, но и регионального значения. По своему содержанию они наполнены агитационно-пропагандистской информацией[142]. В пропагандистских лозунгах прессы послевоенного периода отразились призывы к сельским труженикам совершить трудовой подвиг – восстановить нарушенную войной хозяйственную жизнь, выполнить пятилетку в кратчайший срок, завершить сев, провести заготовку кормов и уборку урожая за считанные дни.

Одной из важнейших задач культурной революции в СССР в годы первых пятилеток явилось увеличение числа грамотного населения, в особенности в сельской местности. Таким образом, периодическая печать должна была стать и стала важным каналом политической коммуникации между властью и обществом. На страницах газет находили отражение сложные стороны социалистического преобразования общества[143]. Читающая публика узнавала не только сведения о прошедших партийных конференциях, принятых на них решениях и т. д., но и могла увидеть картину реальной жизни, свои достижения и проблемы.

Стремясь заинтересовать крестьянство и привлечь сельских жителей к активному участию в колхозном строительстве[144], редакции газет, обладая достоверными сведениями, публиковали материалы, обличавшие злоупотребления местных руководителей (партийных работников, колхозной администрации, сотрудников сельских советов), информацию о нарушениях трудовых отношений, неуважительном обращении с членами колхоза, о расхищении социалистической собственности и т. д.[145]

В послевоенное время периодические издания становятся не только ведущим инструментом оперативного информирования населения, но и важным институтом контроля над соблюдением законности в советском социуме. Контролирующая роль прессы проявилась в том, что жители, пытаясь решать проблемы, возникающие по вине местных властей и сельской властной элиты, за помощью обращались в газеты. В свою очередь, редакции отводили специальные полосы для обзора корреспонденции. Следили за развитием событий и оперативно информировали читателей о разрешении ситуации.

В газетных материалах содержится довольно много информации о повседневной жизни рядовых сельских тружеников, об их взаимодействии с партийными органами и властными институтами. Региональные газеты стремились осветить весь спектр повседневной жизни советского человека: ход сельскохозяйственных работ, кинообслуживание, радиовещание, торговля – все эти ее стороны находились в центре внимания информационных сообщений[146]. Несмотря на идеологическую направленность, материалы периодической печати давали представление о реалиях жизни того времени. Во время весенне-полевых работ, уборки урожая публиковались материалы, восхваляющие работу передовых колхозов и колхозников[147]. Их трудовые подвиги расценивались как истинно патриотические поступки советского человека, которые должны служить образцом для других[148]. Также анализировались причины отставания некоторых колхозов от заданных партийными органами планов[149]. В основном вина за срыв плановых показателей возлагалась не на трудовое население, а на руководителей сельскохозяйственных артелей, которые не могли должным образом организовать трудовой процесс.

Особое место в советской периодике отводилось фельетону, отличавшемуся злободневностью тематики, сатирической заостренностью, юмористическим окрасом. Советский фельетон ярко демонстрировал резкое несоответствие реальности декларируемым идеалам партийного строительства. Нередкими были фельетоны, в которых осмеянию подвергались партийные и руководящие работники местной администрации, чей моральный и профессиональный облик оставлял желать лучшего[150]. Чаще всего темой фельетонов становилось систематическое пьянство местной администрации, работа сельпо, действие налоговых агентов и т. д.[151]

В исследовании широко использованы архивные материалы, часть которых впервые вводится в научный оборот и до настоящего времени не использовалась в исторических изысканиях. В нашей работе использованы документы, извлеченные из 8 фондов центральных архивов (Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный архив экономики) и 30 фондов региональных архивов (Центральный государственный архив Самарской области, Самарский областной государственный архив социально-политической истории, Государственный архив Ульяновской области, Государственный архив новейшей истории Ульяновской области).

Архивные источники можно разделить на следующие группы: статистические источники, делопроизводственная документация, документы личного происхождения.

Статистические источники представлены официальными данными государственных статистических учреждений. Мы опирались на данные двух всесоюзных переписей населения (1939 и 1959 гг.), несмотря на то что они остаются за рамками хронологии исследования. Обращение к данным этих переписей обусловлено необходимостью наиболее полно показать динамику численности сельского населения и его половозрастного состава. Начиная с 1943 г. сельские советы на основе хозяйственных книг и списков временно проживающих лиц составляли единовременные отчеты о возрастном и гендерном составе сельского населения, данные этих единовременных статистических обследований мы использовали при анализе демографического потенциала средневолжской деревни в послевоенное восьмилетие. Важная роль в формировании источниковой базы исследования отводилась также документам текущего учета населения. По характеру содержащейся информации документы текущего учета населения подразделяются на документы, содержащие сведения о естественном движении, и документы о механическом движении населения. В документах о естественном движении населения содержались основные демографические показатели: рождение и смерть, брачность, уровень образования. Механическое движение населения фиксировалось на основе данных прописки и выписки в паспортных столах, они давали представление о направленности и составе миграционного потока. Необходимо отметить, что наиболее полно документы, раскрывающие динамику численности сельского населения, отложились в фондах Центрального государственного архива Самарской области. Поквартальные и ежегодные отчеты о механическом и естественном движении населения Куйбышевской и Ульяновской областей дали нам возможность выявить изменения в динамике численности сельского населения региона, а также определить основные половозрастные группы селян, покидающих деревню, и определить направления потоков миграции колхозного населения. Сведения о численности населения по кварталам за 1946-1948 гг. дают нам возможность определить влияние процесса демобилизации на восстановление численности сельского мужского населения региона. На основе данных архивных документов центральных статистических управлений (ЦСУ) Куйбышевской и Ульяновской областей проведен анализ рождаемости, смертности, уровня брачности сельского населения.

В отличие от статичных данных фондов статистических учреждений делопроизводственная документация партийных, государственных, хозяйственных, культурных учреждений и организаций более полно отражала положение сельского населения в условиях послевоенной эволюции сталинского режима. Делопроизводственная документация подразделяется на протокольную документацию; деловую переписку; информационные документы; отчетные материалы. Как отмечает Н.Н. Кометчиков, такая классификация делопроизводства условна, поскольку границы отдельных групп документов являются размытыми и условными[152]. В процессе обработки информации документы могли полностью или частично преобразовываться в другие документы. Отчетная документация содержит статистические данные, обобщающие сведения, которые, используясь в информационных целях, становились основаниями для разработки специальных решений или постановлений. Так, например, сведения о массовом нарушении трудовой дисциплины в послевоенной колхозной деревне привели к принятию 2 июня 1948 г. Президиумом Верховного Совета СССР специального секретного Указа «О выселении». Как мы уже отмечали, в советские годы многие делопроизводственные документы были засекречены.

Большой объем делопроизводственной документации хранится в фондах аппарата ЦК КПСС и его региональных отделений (ГАНИ УО: Ф. 8. Ульяновский областной комитет КПСС, Ф. 9. Старо-Майнский райком КПСС, Ф. 12. Кузоватовский райком КПСС, Ф. 22. Астрадамовский РК КПСС, Ф. 25. Базарно-Сызганский РК КПСС, Ф. 26. Барышский РК КПСС, Ф. 27. Вешкаймский РК КПСС, Ф. 35. Павловский райком КПСС, Ф. 37. Старокулаткинский райком КПСС, Ф. 39. Тагайский райком КПСС, Ф. 41. Сенгилеевский райком КПСС, Ф. 32. Парторганизация колхоза им. Куйбышева Ново-Малыклинский район, Ф. 97. Ульяновский райком КПСС; СОГАСПИ: Ф. 45. Камышлинский райком КПСС, Ф. 274. Борский райком КПСС).

Наибольший исследовательский интерес представляют деловая переписка, информационные документы и отчетные материалы партийных и государственных учреждений. При работе с документами фонда 8 в Государственном архиве новейшей истории Ульяновской области были выявлены документы о практике реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области. Документы раскрывают механизмы и практику осуществления данного Указа в исследуемом регионе. Основной массив документов, иллюстрирующих репрессивные практики региональных властей по отношению к колхозному крестьянству, опубликован автором в отдельном издании[153].

В информационных отчетах районных и областных партийных учреждений содержатся сведения о реальном положении дел в сельском хозяйстве, социальном и культурном обслуживании сельских жителей в Ульяновской и Куйбышевской областях. Наиболее информационными являются документы, составленные должностными лицами на основе командировок в районы, когда вскрывалась реальная картина жизни рядовых колхозников, материально-технические условиях их труда, бытовые условия и т. д., которые оказывались крайне тяжелыми и не соответствующими декларируемым представлениям о колхозной деревне.

Взаимоотношение религиозных организаций и властных институтов, уровень религиозности сельского населения, религиозная обрядовость и распространение атеистического мировоззрения, данные о количестве культовых сооружений реконструированы на основе документов Совета по делам РПЦ и его региональных уполномоченных (ГА РФ, ГАУО, ЦГАСО). Работа с документами фонда 3705 в Государственном архиве Ульяновской области позволила выявить документы личного происхождения (письма, заявления, жалобы, ходатайства), отражающие религиозные воззрения крестьян Ульяновской области в послевоенное время. Данные документы отражают не только мировоззренческие основы колхозного крестьянства, но и дают представление о механизмах влияния властных институтов на религиозные практики сельских граждан. Крестьянские обращения во власть наполнены болью и страданиями, вызванными действиями властей по ущемлению их религиозных прав.

Отчеты региональных уполномоченных Советов по делам Русской православной церкви и религиозным культам по Куйбышевской и Ульяновской областям, отложившиеся в специальных фондах Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) и Центрального государственного архива Самарской области (ЦГАСО), позволяют выявить динамику численности религиозного населения в сельской местности, реконструировать религиозную праздничную культуру поволжского села; проанализировать степень участия сельского партийного актива в религиозной жизни. Большинство использованных в исследовании документов данных фондов в научный оборот вводится впервые. До настоящего времени исследователями они не были востребованы.

Проблемы несоблюдения социалистической законности в колхозной деревне, нарушения трудовой дисциплины колхозниками, материальные условия их жизни, результаты кампании по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели исследованы на основе документов, отложившихся в фонде Совета по делам колхозов (РГАЭ), уполномоченного по делам колхозов по Куйбышевской области (ЦГАСО) и Ульяновского областного комитета КПСС (ГАНИ УО). Как оказалось, в региональных архивах Ульяновской области нет специализированного фонда регионального Уполномоченного Совета по делам колхозов. Документы, отражающие его деятельность, отложились в различных фондах ГАУО и ГАНИ УО, в частности в фонде отдела юстиции Ульяновского обкома ВКП(б). Особую ценность для исследования составили документы, отложившиеся в фонде Уполномоченного Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР по Куйбышевской области в ЦГАСО. В фонде представлены не только ежеквартальные и годовые отчеты о различных аспектах колхозного строительства, но и многочисленные крестьянские письма, жалобы и заявления, позволяющие исследовать крестьянские настроения, их отношение к колхозному строю. В многочисленных жалобах колхозники информировали власть о систематических злоупотреблениях представителей региональных и местных властей, сообщали об их пьянстве и преступной деятельности. Данные документы свидетельствуют, что в послевоенное время письменное обращение во власть в руках крестьянства становится «оружием слабых», то есть крестьяне использовали письма в различные инстанции не только как средство восстановления справедливости и канал коммуникации с властью, но и как способ борьбы с неугодными представителями местной политической вертикали. «Сельская оппозиция» с помощью жалоб дискредитировала председателей колхозов, сельских Советов, членов правлений, должностных лиц районной власти. Количество обращений во властные инстанции значительно возросло после публикации специального постановления правительства СССР от 19 сентября 1946 г., в котором власть призвала колхозников активно участвовать в разоблачении «врагов колхозного строя».

Данные о деятельности учреждений культуры, радиофикации и кинофикации в послевоенной колхозной деревне содержатся в фондах партийных учреждений и специализированных фондах – областном управлении культуры, фонде кинофикации и радиофикации (ГАНИ УО, ГАУО, ЦГАСО).

Источники личного происхождения, используемые в исследовании, представлены письмами крестьян и людей, наблюдавших жизнь колхозной деревни со стороны (в частности, красноармейцы), во всевозможные властные инстанции. Большую сохранность крестьянских писем продемонстрировали фонд Уполномоченного Совета по делам колхозов по Куйбышевской области (ЦГАСО) и фонд Совета по делам религиозных культов по Ульяновской области (ГАУО). При анализе крестьянских писем (жалоб, просьб, заявлений) применялся метод сплошной выборки. Если в фонде Совета по делам религиозных культов содержатся ходатайства об открытии церквей и иных культовых сооружений, жалобы на преграды, устанавливаемые местными властями на религиозные практики крестьян, то письма, отложившиеся в фонде Уполномоченного Совета по делам колхозов, содержат многослойную информацию, часто она проявляется не явно. Это не только сообщения о конкретных случаях нарушения гражданских прав колхозников и нарушения «основного закона колхозной жизни» – Устава сельскохозяйственной артели, но и срез общественного настроения сельских жителей. Комментарии к этим письмам должностных лиц, реакция контролирующих органов дают возможность реконструировать «палитру» взаимоотношений власти и крестьянского общества.

К источникам личного происхождения относятся материалы устной истории, полученные автором в ходе полевых исследований в селах Ульяновской области. В период с 2012 по 2015 г. в селах Чердаклинского, Старо-Майнского, Барышского и Карсунского районов автор данного исследования с помощью методики глубинного и биографического интервью собрал материал о послевоенном развитии колхозной деревни Ульяновской области на основе устных рассказов сельских жителей. В жизненных историях сельских респондентов отражены особенности «социального дисциплинирования» колхозного крестьянства в послевоенное десятилетие. В них боль и отчаяние, вызванные тяготами войны, оценка действий властей, отторгаемых крестьянским обществом, осознание несправедливости податного положения колхозного крестьянства, вынужденного на последние финансовые средства подписываться на «добровольные» государственные займы, переплетаются с чувством гордости за достижения советской власти, победу в Великой Отечественной войне и свою сопричастность к данным достижениям[154].

Таким образом, использованная источниковая база (нормативноправовые акты, архивные материалы, периодические издания, устные истории и т. д.) является достаточно широкой и репрезентативной, позволяющей осуществить объективную реконструкцию повседневной жизни советского крестьянства в послевоенное восьмилетие. Обращение к делопроизводственной и различной статистической документации, переписке государственных учреждений, аналитическим запискам должностных лиц дает возможность верифицировать полученные в исследовании результаты.

1.3. Теоретические подходы и методологические принципы исследования истории крестьянской повседневности

Феномен повседневности находится в фокусе предметного исследования различных отраслей знания: философии, культурологии, социологии, культурной антропологии, истории и т. д. Каждая из этих наук исследует различные аспекты повседневных практик представителей разных социальных групп и обществ, пытается понять жизненные ценности, идеалы и установки индивидов, определяющих циклы того или иного общества. Накопленные знания предшествующих поколений, традиции, нормы и идеалы создают основу повседневной жизни. Не случайно В.Б. Безгин отмечает, что «индивид в исследованиях повседневности должен быть воспроизведен действующим на жизненной сцене в заданных обстоятельствах (природных, временных, политических), показан определяющим ситуацию, конструирующим – совместно с другими – социальные роли и играющим их»[155]. Исследователь должен стремиться понять групповые и индивидуальные реакции на существующие законы и порядки[156]. Междисциплинарный дискурс способствует реализации данного аспекта исследовательской проблемы.

В историко-философском анализе интерес к изучению повседневности, повседневных практик человека в его обыденной социальной среде возникает в середине XIX в. и за короткий интервал времени завоевывает широкую читательскую аудиторию. С этого времени начинается постепенный поворот в социально-гуманитарном знании от изучения истории глобальной – масштабных социально-экономических преобразований, властных трансформаций, революций и войн -к изучению микроистории, в центре внимания которой находится «маленький» человек с его переживаниями, надеждами, чувствами и мечтаниями. Новый исследовательский подход позволил увидеть реальную жизнь рядового человека, проследить влияние общественно-политических преобразований и трансформаций на судьбы рядовых граждан, на восприятие ими различных общественных изменений, выработки жизненных стратегий и ценностей.

На значимость философского осмысления «сферы человеческой обыденности» впервые обратил внимание Э. Гуссерль, обозначив данную область «жизненным миром». «Жизненный мир» состоит из очевидностей, задающих форму ориентации и поведения человека, и обладает априорными структурными характеристиками-инвариантами (пространство, временность, каузальность, вещность, интерсубъективность и т. д.), воспринимаемыми индивидом типичными и повторяющимися. Как справедливо отметил О.Н. Ноговицын, «в какой-то мере жизненный мир отождествлялся Э. Гуссерлем с миром нашего повседневного опыта, наивной субъективности, то есть с миром естественной установки, предшествующей научной объективности, но в то же время жизненный мир оказывается у него и «сферой первоначальных очевидностей», сферой интенциональной конституирующей деятельности трансцендентальной субъективности»[157].

Последователь Э. Гуссерля, основоположник феноменологического метода А. Шюц конкретизировал содержание концепта «повседневность». Ему принадлежит значительный вклад в теоретизирование данного понятия. По А. Шюцу социальный мир является структурным, имеющим для индивидов собственное значение, мир, который в конструктах обыденного повседневного мышления воздействует на их поведение, определяет цели и действия[158]. Мир, в котором живет индивид, состоит из ограниченного числа субъектов с определенными свойствами, воспринимаемыми как неоспоримая данность. В повседневной жизни человек находится в биографически детерминированной ситуации в определяемом им физическом и социокультурном окружении. В конструктах обыденного мышления -по мнению А. Шюца – окружающий мир является собственным миром индивида, но он изначально является интерсубъективным миром культуры[159].

Мир повседневной жизни является универсумом значений и текстурой смыслов, от интерпретации которых зависит место человека в социуме. Способ жизни воспринимается индивидом «как естественный и хороший» и порождает множество способов обращения с вещами и людьми в типизированной ситуации. В повседневной рутине индивид использует различные конструкции, проявляемые в формах приблизительных предписаний и правил, проверенных предшествующим опытом. Взаимодействие в повседневных практиках индивидов предполагает «наличие серии конструктов здравого смысла, ожидаемого поведения Другого», то есть мотивы, приписываемые Другому, типично сходны с мотивами индивида и других людей в типично сходных обстоятельствах. Повседневное действие соответствует социально одобренному набору правил и предписаний: типичные проблемы, типичные решения, типичные средства достижения цели[160]. Эти действия не проблематизированы и понимаются индивидом само собой разумеющимися.

Главную задачу методологии социальных наук А. Шюц видит в изучении всеобщих принципов, в соответствии с которыми человек организует свой опыт и опыт социального мира в своей повседневной жизни. Для этого автора повседневная жизнь является социокультурным миром, в котором индивид связан множеством отношений с другими индивидами. Чем больше поведение человека подпадает под структуры социальной системы, тем больше их типичность социально одобрена в законах, фольклоре, обычаях и привычках[161]. Повседневный мир, по мнению А. Шюца, – интерсубъективный мир, существовавший задолго до рождения конкретного индивида и интерпретированный другими как организованный мир и, таким образом, предстающий перед индивидом как данность. Интерпретация повседневного жизненного пространства зависит от фактора социализации: комплекса знаний, полученных индивидом в прошлом от окружающих и своего жизненного опыта. В пространстве повседневного мира человек не только живет и выполняет раннее определенные роли, но и модифицирует его на основе своих прагматических мотивов. Таким образом, спецификой феноменологического подхода является стремление к изучению знания и структур повседневного «социального жизненного мира».

Феноменологическая социология стремится показать конструируемый характер социальной реальности, в которой человек сам создает обыденный мир реальностей[162]. В рамках феноменологической концепции анализ социальной реальности в 60-е годы XX в. был проведен американским социологом П. Бергером и его германским коллегой Т. Лукманом[163]. Ими была разработана феноменологическая теория социального конструирования реальности, обладающая эвристическим потенциалом познания социальной реальности и в настоящее время. Для них повседневная жизнь представляет собой реальность, которая интерпретируется людьми и имеет для них субъективную значимость в качестве цельного мира[164]. Этот мир не только предстает реальностью, но и создается в мыслях и действиях индивида. Из множества реальностей, в которые погружен индивид, лишь реальность повседневной жизни является высшей реальностью. Повседневная жизнь имеет пространственную и временную структуру. Каждый индивид на основе своих психологических факторов ощущает свое течение времени. Но также есть время стандартное или социальное, т. к. повседневный мир интерсубъективен. П. Бергером и Т. Лукманом стандартное время понимается «как пересечение космического времени и существующего в обществе календаря, основанного на временных циклах природы и внутреннего времени»[165]. Существенным элементом реальности повседневной жизни является социальная структура. Она представляет собой сумму типизаций и созданных с их помощью повторяющихся образцов взаимодействия. Социальный запас знания, которым обладает индивид, представляет повседневный мир интегрированным, зоны которого понятны и знакомы ему.

По мнению основоположников социального конструирования, всякая человеческая деятельность подвергается хабитуализации, а любое повторяющееся действие становится образцом поведения. Различные жизненные ситуации, с которыми индивид может столкнуться в будущем, находят решение в хабитуализированных практиках прошлого, воспринимаемых стандартными и верными. Таким образом, каждодневным практикам придается институциональный вид. Институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий [166].

Реальность повседневной жизни поддерживается через погружения индивида в рутинные действия и взаимодействия. Другие социальные субъекты, с которыми индивид встречается в повседневной жизни, служат подтверждением его субъективной реальности. В общении и рождается реальность социального мира.

Исследование повседневности введено в русло исторической науки представителями французской исторической школы «Анналов»[167]. Для них было характерно стремление обратить особое внимание на «образ человека» в истории и психологическую характеристику социальных и культурных институтов в жизни той или иной страны. В их трудах предметом исследования становились «ритмы смены смерти и жизни», «история питания», «история тела», «история костюма», «история детства», то есть все то, что можем отнести к концепции повседневности[168]. По Ф. Броделю, повседневность – это мелкие факты, едва уловимые во времени и пространстве, материальная жизнь, в которую погружен индивид. Она присутствует во всем, повторяется, проникает во все сущее и протекает под знаком рутины[169]. Любой факт, периодически повторяющийся в жизни человека, становится структурой повседневности. Для того чтобы понять повседневный мир человека, Ф. Бродель анализирует демографию, одежду, пищу, ментальность, условия жизни, то есть то, что окружает человека постоянно, за рамки чего он не может выйти.

Немаловажные изыскания в области теоретизации представлений о феномене «повседневность» были осуществлены культурологами ХХ в. Задолго до обращения представителей школы «Анналов» к исследованию различных исторических аспектов человеческой деятельности, характеризующих сферу повседневности, исландский исследователь культуры Й. Хёйзинга предпринял попытку анализа культурного содержания таких форм повседневности, как рождение, смерть, семья, формы религиозности и мышления, определяющие ментальность социального слоя или всего социума[170]. Для него всякие действия, поступки людей следуют разработанному и выразительному ритуалу – жизненному стилю[171]. Й. Хейзинга фокусирует внимание на механизмах трансформации повседневности и полагает, что отрицание обществом различных условностей предшествующей эпохи сопровождается сохранением прежних норм жизни и ценностей, определяющих жизненное пространство социума. М. Хайдеггер определяет повседневность как один из модусов бытийствования, характеризующийся болтовней, любопытством и двусмысленностью[172]. Он подчеркивает, что поглощение человека повседневными заботами приводит к потере его подлинности. Личность попадает в толпу, превращается в одного из них, принимает их ценности и усваивает коллективные способы мышления, поведения. Тем самым раскрывается способ повседневного бытия. Б. Вальденфельс[173] при анализе повседневности предлагает учитывать три методических принципа:

«1. Обыденная жизнь не существует сама по себе, а возникает в результате процессов «оповседневнивания», которым противостоят процессы «преодоления повседневности».

2. Повседневность – это дифференцирующее понятие, которое отделяет одно от другого. Границы и значения выделенных сфер изменяются в зависимости от места, времени, среды и культуры.

3. Речь о повседневности не совпадает с самой повседневной жизнью и речью о повседневной жизни…»[174] Можно согласиться с исследователем, поскольку универсальное понятие, раскрывающее всю многоаспектность феномена повседневность, отсутствует.

Отечественным культурологом М. Бахтиным была проанализирована роль праздничной культуры в повседневности. Праздник – это особая форма коллективной деятельности, выводящая личность из рамок рутинных, повседневных практик. В праздничных карнавальных действиях реальности повседневной жизни проявляются как идеальные формы. Важнейшие этапы жизни: рождение и смерть, брак – всегда являлись ведущими факторами в праздничном действии. Праздник утверждает стабильность, неизменность и вечность всего существующего миропорядка[175]. В отечественной культурологической мысли значительный вклад в теоретизирование феномена повседневность принадлежит Ю.М. Лотману[176]. В ряде своих исследований он приходит к выводу, что мир высших идей неотделим от мира людей, которые мыслят себя в каждодневной реальности. Бытовая сторона человеческой жизни заключает в себе скрытый смысл, культурный код, позволяющий определить социальную позицию индивида. По Ю.М. Лотману, повседневность формируется из ценностей и норм господствующей культуры. Для него повседневность, как и культура в целом, семиотическое явление, смысл которого можно постичь лишь через изучение бытовой культуры.

По мнению другого исследователя, А.Я. Гуревича, менталитет является главной составляющей структуры культуры повседневности. Для него это жизненные установки и модели поведения, эмоции и настроения, «опирающиеся на глубинные зоны, присущие данному обществу и культурной традиции»[177].

Возможность исследования повседневности в рамках этнометодологии была заложена американским ученым Г. Гарфинкелем[178]. Разговорный язык, считает он, является основой для типизации повседневных практик. В повседневной жизни человек применяет методы, которые конструируют повседневную реальность. Язык служит связующим звеном построения повседневного мира. На основе языка происходит усвоение знаний, определяющих социальное действие и взаимодействие.

Повседневная жизнь привлекала внимание историков и в дореволюционной России. Классическими образцами изучения повседневной жизни могут служить работы Н.И. Костомарова, Е.И. Забелина, А.В. Терещенко и др. [179]

Н.И. Костомаров фокусируется на традиционных нравственных ценностях русского народа: подчиненное положение женщины, поведение в семье и быту, семейные отношения, особенности ведения хозяйства и т. д. Он описывает материально-бытовые стороны жизни, но при этом не уделяет должного внимания мотивам бытового поведения. При таком понимании повседневности, отмечает М.М. Кром, люди прошлого лишены свободы действий, словно у них не было замыслов, и они жили в условиях заданных реалий в соответствии с известным сценарием и были вписаны в круг вещей и обстоятельств[180].

Всплеск интереса к истории и феномену повседневности в отечественной науке наблюдается в последнее двадцатилетие. Так, И.Т. Касавина и С.П. Щавелина предприняли попытку исследовать повседневность с позиции междисциплинарного синтеза. Они выявили в данном феномене деятельностно-событийный, предметно-вещественный, телесно-поведенческий аспекты[181]. И.В. Утехин отмечает, что повседневность не способна дать решающей информации для понимания динамики исторического процесса, а является лишь одним из ракурсов рассмотрения общественной системы[182]. Повседневность через взаимодействие мира вещей и сознания рассматривается в работе Б.В. Маркова «Культура повседневности». Для него жилище, одежда, система родства являются важными элементами повседневного пространства, «в котором происходит формирование человека»[183]. Сама же повседневность не только обусловлена мыслями и переживаниями людей, но и регулируется нормами и институтами. В противоположность феноменологической традиции, Б.В. Марков считает, что повседневность есть «сеть особым образом устроенных дисциплинарных пространств», включающих телесное и духовное, экономическое и этическое в устройстве обыденной жизни[184]. Н. Пушкарева под повседневностью понимает событийную сторону публичной жизни, мелкие частные случаи и способы приспособления людей к обстоятельствам внешнего мира[185]. Как отмечает этот автор, «мужчины и женщины активно участвуют в постоянном процессе создания и переустройства структур повседневности, они пытаются «пристроить» и приспособить к себе тот жизненный мир, который их окружает[186]. В этом отношении значительный интерес вызывает понимание повседневности в немецкой научной традиции, в особенности исследователем А. Людтке. Историки немецкой школы повседневности призывают понимать историю повседневности не в контексте бытописания, а в более широких исследовательских рамках, что позволяет увязать человеческий опыт, восприятия, представления, действия со структурами и процессами исторического развития[187]. История повседневности находится в тесной связи с опытом индивидуальным и коллективным, и она сама продуцирует новый опыт. «История повседневности, – отмечает А. Людтке, – нацелена на постоянную реконструкцию поступков и образов действий, объяснений и чувств людей». По мнению А.К. Соколова и С.В. Журавлева, заслуга А. Людтке состоит в том, что он смог доказать тезис о логике исторического построения «снизу», с позиции тех, кто жил и страдал, не найдя достойного места в бурных изменениях модернизационного процесса[188]. Именно переплетение общественного и частного на микроуровне позволяет преодолеть разрыв между народной социальной памятью и властными идеологемами, позволяя реконструировать реальные практики социальных субъектов. Прерывистость и непрерывность общественного бытия, по мнению немецких исследователей повседневности, должны являться основой нового исторического познания, позволяющего взглянуть на общественные процессы не глазами носителей власти, а через призму восприятия исторических реалий рядовыми гражданами, субъектами социальных действий.

Повторение предшествующего опыта освобождает индивида от тревог и сомнений настоящего, становится конфигурацией повседневности и подчиняет индивида власти, придавая стабильность общественному развитию. Не случайно Г.С. Кнабе обращает внимание на противоречия, возникающие в связке «традиция – обновление» и создающие контуры повседневности, когда конкуренция за обладание вещами, престижем и комфортом растворяет в обиходе общения ценностные нарративы[189]. А. Людтке утверждает, что «безграничность и не отменность повседневности требует так расставлять акценты, чтобы подчеркнуть неприметные, вещественные стороны жизни, а также многообразие и многоуровневость повседневных практик»[190]. З.М. Кобозева отмечает, что повседневные практики, повторяющиеся изо дня в день, сопровождающиеся сиюминутными эмоциями, сопровождаемые выработкой спонтанных механизмов уклонений от норм, создают относительную сложность исследования проблемы повседневности[191]. Возможности исторической науки в рамках исследовательской парадигмы повседневности, по мнению Н.Л. Пушкаревой, расширяются, открывая перед исследователем возможность изучения слома «одного уклада жизни и одной обыденности» и построения новой «странной» и «неповседневной» обыденности[192].

Для нашего исследования большим эвристическим потенциалом обладает термин «полиморфная синхронность», введенный в научный оборот немецким специалистом Ю. Коки. С помощью данного термина он описал процесс выработки совместных действий индивидами, находящимися на одной классовой ступени. В понимании А. Людтке социальный статус создает базу для общности интересов, открывает возможности обмена совместного опыта и выработки совместных стратегий. Полиморфность возникает вследствие переплетения различных структур повседневности (экономики, гендера, религии, этики и т. д.). Наиболее ярко согласованность социальных практик акторов проявляется в трудовом коллективе в результате совместной трудовой деятельности.

П.Н. Кондрашов и К.Н. Любутин понимают повседневность как форму непосредственной человеческой деятельности, осуществляемой в конкретной фактологии событийных ситуаций[193]. Иными словами, процесс повседневной жизни есть взаимодействие конкретного социального субъекта с различными реалиями окружающего мира и субъективной интерпретацией происходящих взаимодействий. Но в данном контексте субъектом повседневности может выступать только индивид, а не социальная группа. Историческая реконструкция невозможна без учета опыта коллективных действий, ценностей и идеалов. Она должна учитывать принадлежность человека к определенной группе, для выявления специфики повседневных практик. Центральным в анализе повседневности, как отмечает И.Б. Орлов, должны быть жизненные проблемы тех, кто оставался «безымянным в истории» [194].

Оригинальная методология исследования повседневности предложена Н.Н. Козловой, обозначена автором как «изучение человеческих документов»[195]. Анализ документов, по ее мнению, позволяет открыть многообразие миров жизненного опыта, что дает возможность исследователю проследить социальную эволюцию субъекта, его мироощущения и ценностей. Важное место в исследовательской парадигме Н.Н. Козлова отводила языковой практике: соотношение обыденного повседневного языка с языком идеологии, когда с помощью различных дисциплинарных практик власти переписывается реальная жизнь, которая социальными субъектами начинает восприниматься как естественный мир. Обращаясь к советскому прошлому, ученый реконструирует множество жизненных перспектив, различные социальные практики, дающие возможность людям адаптировать существующую тоталитарную модель к своим жизненным планам и потребностям[196]. Исторические изыскания Н.Н. Козловой свидетельствуют о том, что повседневность возникает из цепочки не запланированных социальных изобретений, когда в период кардинальных социальных трансформаций перестают действовать выработанные десятками лет социальные механизмы.

Источником повседневности, по мнению С.Н. Тесля, является человек, который должен быть «условием самого себя»[197]. Это достигается посредством тела, социума и собственного внутреннего мира. Логика повседневности определяется моделью мира, заданного индивидом, и ей присущи три принципа: 1) уподобление; 2) проникновение; 3) повторение. Таким образом, по мнению автора, повседневность конструируется индивидом через восприятие общественных практик и повторение коллективного жизненного опыта.

Ряд исследователей-историков (Е.Ю. Зубкова, С.В. Журавлев, А.К. Соколов, И.В. Кометчиков) интерпретирует повседневность как структуру человеческого сознания, преломленную сквозь призму обыденности исследуемых эпох[198]. Важным, по мнению историка Д.В. Давыдова, для понимания повседневности является социокультурный принцип, который позволяет «рассматривать повседневную жизнь как результат переплетения экономических, политических, религиозных и иных социальных факторов, способствующий выявлению сущности и закономерности традиций и новаций в жизни крестьян»[199].

Как уже отмечалось, повседневность представляется особым социокультурным феноменом. По определению Д.В. Давыдова, она включает в себя такие составные части объективной реальности индивида, как жилищные постройки и домашняя утварь, одежда, особенности пищи, гигиена и здоровье, этика семейных взаимоотношений, образовательный уровень и религиозность сознания[200]. В свою очередь, И.В. Кометчиков под повседневностью понимает сферу «человеческой обыденности во множественных историкокультурных, политико-событийных, этнических и конфессиональных контекстах» повторяющегося «нормального» и «привычного», конструирующего образ жизни, эмоциональные реакции и мотивы поведения человека[201]. Опираясь на достижения германской школы истории повседневности, З.М. Кобозева предлагает воспринимать историю повседневности как историю «снизу», ее реконструкцию «глазами маленьких людей». По ее мнению, повседневность раскрывается через взаимодействие власти и индивида, когда сложное переплетение прав и обязанностей, налагаемых властными инстанциями на социальных субъектов, трансформируется «пользовательскими практиками»[202]. М.А. Бравина отмечает, что тяжелое материальное положение населения в период масштабных социальных катаклизмов вносит в структуру повседневности различные способы борьбы за выживание, приводящие к стремительному росту преступности, девиантного поведения[203].

Таким образом, в данном исследовании под повседневностью мы будем понимать особое жизненное пространство социального субъекта, в котором осуществляется его социальная активность, ежедневно повторяющиеся действия, их будничность и обыденность, выступающие основой освоения индивидом социального мира и позволяющие индивидууму упорядочить свое жизненное пространство. В данном ключе структура повседневности будет представлена демографическими процессами, трудовыми отношениями, взаимоотношениями с властью, праздничной культурой, формами досуга и религиознокультовых действий. В исследовании феномен праздника рассматривается не как антипод будничности, а как составная часть социального жизненного мира человека.

Следует отметить, что реконструкция истории повседневной жизни советского крестьянства неизбежно ставит перед исследователем ряд методологических проблем, вызванных сложностью обобщения и оценок многообразных данных, раскрывающих неоднородность динамики трансформации повседневной жизни. Исследовательская парадигма должна базироваться на реконструкции отдельных элементов повседневности в единое целое с использованием методов микро- и макроуровней различных гуманитарных наук. Понять изменения, произошедшие в экономической, социальной, культурной сфере послевоенного колхозного села, невозможно без обращения к трудам ученых, анализировавших различные аспекты жизни советских граждан периода сталинизма и раскрывающих суть феномена сталинизма.

Бурное развитие новых направлений в отечественной и мировой исторической науке, получивших название «культурная история» и «социальная история», дают нам возможность использовать ряд методологических приемов, которые были апробированы ранее. А.Д. Гудков отмечает тенденцию тривиализации понимания советского прошлого в массовом сознании россиян, что приводит к вытеснению на задний план «проблематики институционального насилия, к практике тотального контроля в «партии-государстве», идеологическому принуждению, политике искусственной бедности, террора и… моральной деградации людей», к «пассивно-сострадательному» отношению к прошлому[204]. Героизация и мифологизация сталинской эпохи становится механизмом отделения от прошлого и его моральных оценок. В представлении обывателей Сталин предстает творцом модернизации, обеспечившим превращение страны в мировую супердержаву. Проблема преодоления сталинизма российским обществом заключается не в отсутствии знаний о преступлениях Сталина, а в нежелании считать преступной советскую систему.

Сегодняшнее состояние исторической памяти о сталинизме, по мнению И.Л. Щербаковой, определяется культурной картиной «карты памяти» сталинизма, оформленной еще в 50-80-е годы ХХ в.[205]Е.А. Осокина полагает, что в отечественной историографии сталинизм представляет морально-нравственную проблему, т. к. «еще свежи воспоминания о сталинской эпохе, слишком велика травма, нанесенная сталинизмом обществу», и поэтому оценка сталинского режима осуществляется инстинктивно и эмоционально, а не концептуально и научно обоснованно[206].

Значимым в формировании мифа как инструмента властвования в период сталинизма являлось изменение дискурса языка, когда описательное значение слова уступало место его эмоциональному содержанию. Частые повторы смыслов закреплялись в сознании обывателей помимо их воли, что в итоге привело к потере обществом своего «слова»[207]. Как отмечал один из основоположников евразийского движения в эмиграции князь Николай Трубецкой, «люди, вынужденные долго молчать, в конце концов разучиваются говорить»[208]. Так и стало с советским обществом, советские люди перестали открыто высказывать свои мысли, стремления и оценки. Справедливо подмечено Н.Н. Козловой, что роль советского государства – в конструировании принципов организации социальной реальности на основе речевых коннотаций, определивших успешность советской тоталитарной модели[209]. Лояльное отношение большинства населения к официальной информации было вызвано не только активной пропагандой, но и происходящими социально-культурными изменениями, вызванными напряженностью жизни, бытовой неустроенностью, обострением социальных отношений[210]. Массированная пропаганда привела к выработке населением собственной стратегии оценки информации – «читать между строк» и использовать слухи в качестве важнейшего средства распространения информации, надежд и страхов[211]. Само состояние информационного пространства СССР «создавало особые условия для активного формирования и распространения слухов в обществе»[212]. Риторика сталинской пропаганды создавала разрывы в повседневности советского человека, когда лозунги «о величии советского человека» противостояли системе унизительных запретов и регламентаций, лишавших личность какого бы то ни было достоинства[213]. Цель советской социальной инженерии состояла во внедрении модели социальных отношений, основанных на приказах и системе неоплачиваемого труда, разбивающей все горизонтальные общественные связи между людьми и огосударствляющей человеческие контакты, направляя их в русло официальных властных институтов [214].

Многие исследователи отмечают широкое использование советскими властями в сталинский период практики террора. Массовые репрессии и активная государственная пропаганда, отмечает С.А. Красильников, использовались властью как средство достижения поставленных задач посредством социальной мобилизации масс[215]. Социальную мобилизацию этот автор понимает как целенаправленное воздействие институтов власти на массы посредством подавления или искажения свободных и рациональных предпочтений, мотиваций и действий отдельных индивидов и групп для приведения социума в активное состояние, обеспечивающее поддержку и реализацию целей и задач, объявляемых властью приоритетными и признаваемых большинством общества[216]. Политические институты использовали социальную мобилизацию как универсальное средство многоуровневого контроля и регулирования основ жизни деятельности общества (социально-трудовые и производственные отношения, социально-бытовые и внутрисемейные связи)[217]. Сталинский режим применял различные приемы социальной мобилизации, но наиболее действенными были пропагандистские кампании. Эффективность последних во многом зависела от того, «насколько внедряемые в массовое сознание идеологические установки соответствовали характерным для той или иной социальной группы мировоззрению и социальным настроениям»[218]. Иногда организаторам кампаний приходилась корректировать содержание и формы пропаганды с целью

приблизить ее к особенностям групповой социальной психологии. Но, несмотря на это, пропаганда оставалась инструментом перевоспитания и частью миссии «по насаждению на территории Советского Союза стандартной советской монокультуры для всего населения»[219].

Усиление репрессивных практик в предвоенные годы, по мнению М. Ферретти, было вызвано желанием государственных институтов сломить общественное сопротивление и обеспечить социальную стабильность[220]. В этом контексте аграрная политика сталинизма в довоенный период представляет собой стремление власти разрушить и переделать социально-экономический строй деревни с целью распространения там государственного контроля[221]. Как отмечает О. Хлевнюк, сталинский режим, опираясь на насильственные методы управления, криминализировал все сферы социально-экономической и политической жизни, заменяя насилием естественные стимулы развития[222]. После войны, по мнению Д. Ширера, тактика репрессивно-карательных действий государства меняется. Теперь карают не за социальное происхождение и политическую неблагонадежность, а за конкретные поступки, выходящие за рамки дозволенного, обозначенного государством. Само массовое принуждение использовалось властями для дисциплинирования советского общества в условиях послевоенного восстановления экономики[223]. Власть стремилась ликвидировать не определенные общественные настроения, а их носителей[224]. Но реакция социальных масс на карательные действия властей выражалась в выработке целой «палитры» антагонистических жизненных стратегий – от равнодушия к официально одобряемой деятельности до настойчивого следования традиционному образу поведения (религиозные ритуалы)[225]. Одна из особенностей сталинского общества, как отмечает Д. Фильцер, заключалась в «психологии обхода законов», что выражалось в формальном выполнении требований центра, а это, в свою очередь, являлось условием выживаемости и воспроизводства самой системы[226].

Репрессии и произвол представителей власти являлись частью повседневной жизни целого поколения советских граждан, они были усвоены ими на уровне ценностей[227]. Официальное одобрение властями доносительства, атмосферы недоверия, подозрительности, предательства и жестокости в обществе, по утверждению С.И. Быковой, служило средством оправдания всех аморальных поступков[228]. В недрах коммунальной повседневности происходит рождение «адаптивной морали», которая не просто мирилась с властным насилием, а заранее его оправдывала[229]. По мнению Д. Дюрана, образцы поведения и схемы мышления, сформированные в условиях коммунальной квартиры, воспроизводились советскими людьми в других повседневных ситуациях и формировали советскую культуру повседневной жизни[230]. Согласно С.А. Королеву, общество становится обществом без общественной морали, т. к. мораль превращается в феномен индивидуального сознания, а давлению официальной аморальности могло сопротивляться лишь сильное, самостоятельное индивидуальное сознание[231]. Сталинский террор осуществлялся согласно приказам и распоряжениям, а приводили его в действие миллионы активных участников, которые преследовали собственные цели[232]. Стремление индивидов вписаться в советскую модель идентичности, в понимании С.И. Быковой, проявлялось в «самозакреплении». Доказательством этого являлось стремление граждан принимать участие в деятельности комсомола и компартии, работа на стройках социализма и т. д. «Преодоление себя», своей совести, по мнению Ф. Буббайера, было главным ортодоксальным нарративом сталинской эпохи[233]. Государство и само стремилось вовлечь индивида в свою деятельность, т. к. политическая апатия и неопределенная, расплывчатая идейная позиция обывателей не способствовала социальной мобилизации[234].

Как отмечает О. Лейбович, особое место в официальном политическом дискурсе сталинизма занимал «маленький человек», готовый жертвовать личными привязанностями во имя высшей справедливости. «Он простец, далекий от книжной мудрости, преувеличивает, выпрямляет, додумывает», но самое главное, он «напрямую обращается к великим людям, предостерегает их об опасности, исходящих от больших людей, нарушивших клятву»[235]. Маленький человек, по сути своей являвшийся доносчиком, мог погубить дело, карьеру и личную жизнь любого советского должностного лица. Наиболее полно практика доносительства раскрыта в работах О.Л. Лейбовича «В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции»[236] и Ф.-К. Нерар «Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР. 1928-1941 гг.»[237]. Доносительство было повсеместной практикой советского общества, им «были пропитаны и семейные отношения, и отношения в кругу самых близких друзей»[238]. Ф.-К. Нерар полагает, что практика доносительства выполняла в сталинской России функцию социального клапана. Организованное вытеснение из политического пространства легальных возможностей выражения и демонстрации несогласия с проводимым политическим курсом, отсутствие законных форм выражения социального протеста превращают письма во власть единственно возможным способом выражения неудовлетворенности и недовольства[239]. Мощным стимулом доносительства оставался страх. Как отмечает С.А. Королев, страх был вызван боязнью, «что кто-то донесет раньше тебя, и ты, следовательно, будешь заподозрен в укрывательстве, пособничестве, сообщничестве, в крайнем случае, в симпатии к врагам власти и народа»[240]. Таким образом, донос «из рутинной обязанности подданного, превращается в средство растворения подданного в политическом теле власти».

Повседневная жизнь советского общества времен первых пятилеток реконструирована в исследовании Е.А. Осокиной[241]. Она отмечает, что в период карточной системы государственное снабжение обрекало городское население на полуголодное существование, а крестьянство – на голодную смерть. Система государственного снабжения и распределения становилась механизмом социальной стратификации, формировала особые социальные связи и становилась источником коррупции. Многие стратегии выживания, выработанные в годы сталинского режима, основывались на личных связях[242]. «Нужные» связи помогали справиться с бюрократическими препонами и обеспечивали доступ к дефицитным товарам. Формирование черного рынка было следствием стремления людей приспособиться к жизни в условиях хронического дефицита. Дефицит товаров Ш. Фицпатрик называет одним из условий, характеризующих сталинизм. Е.А. Осокина предложила концепт «социальный иммунитет», который выполняет защитную функцию, выражающуюся в типах сознания, поведения, привычках. Она доказывает, что при Сталине общество жило активной, разнообразной и относительно независимой жизнью. Социальный иммунитет являлся средством адаптации граждан к исторической реальности. Трудность исследования социальных практик советского человека периода сталинизма, по мнению Е.А. Осокиной, вызвана сложностью определения границ между неповиновением, приспособлением и сотрудничеством[243]. Е.А. Осокиной поднята проблема терминологического и концептуального осмысления сталинизма. В ее понимании некорректно отождествлять сопротивление с жизненными практиками неповиновения. Она полагает, что сопротивление всегда есть «политическая жертвенная борьба с целью ниспровержения режима», а в советском обществе это отсутствовало: «общество боролось, но не с режимом, а с условиями, которые этот режим породил»[244].

Важным направлением исследования повседневности культурологической мысли Запада является анализ ритуалов повседневной жизни и ее ритуализации. Большая роль в функционировании сталинской модели власти отводится процедуре выборов, когда реальная альтернативная основа избирательной системы заменялась безальтернативной, создавая особый ритуал, игравший ключевую роль в формировании советской идентичности[245]. Ритуальную роль в сталинской России приобретали светские государственные и революционные праздники. М. Рольф рассматривает массовый советский праздник как продолжение политики и средство осуществления господства большевиков. По его мнению, через праздничные образы «в общественное сознание внедрялись новые, находящиеся в процессе становления представления режима о должном, признанные дать образец для подражания всем, кто шел или вынужден был идти в праздничных колоннах»[246]. Праздник как часть культурной жизни страны становился фактором массовой коммуникации людей, поводом для встреч, обмена мнений и т. д. Как отмечает автор, праздник обеспечивал функционирование важнейших элементов конструкций режима, выражавших его легитимность, а именно: формальное одобрение населением происходящего действия путем аккламации; демонстрация возможности мобилизации масс[247]. Государство, по мнению Н.Б. Лебиной, посредством политизации привычных сфер досуга осуществляло контроль над содержанием и структурой сферы досуга. В условиях сталинской тоталитарной модели достигает апогея регламентация культурного поведения населения[248].

Важная роль в трансформации самосознания советского человека принадлежит Великой Отечественной войне. Как отмечает Е.Ю. Зубкова, наиболее полно исследовавшая общественное мнение периода позднего сталинизма, с войны «пришел иной человек, который на многое смотрел другими глазами, видел то, что раньше не замечал, и сомневался в том, что еще не так давно считал самим собой разумеющимся»[249]. Именно в послевоенном советском обществе, по мнению В.В. Дамье, начал накапливаться «мощный потенциал недовольства, вновь таивший в себе угрозу вызова» для власти, это было вызвано материально-бытовыми трудностями. Ссылки властей на «трудности восстановления» людям не казались убедительными[250]. Общество ждало перемен. Но демократические надежды были подавлены очередными репрессивными кампаниями, которые внушали страх всему обществу и создавали атмосферу равнодушия к происходящему в стране[251]. Как отмечает Е.Ю. Зубкова, общественные настроения выражали отношение общества в целом и его отдельных групп к политике властей (политическим кампаниям, внешнеполитическим акциям, способам решения продовольственной, жилищной и других проблем). Автор описала механизмы функционирования общественного мнения в период позднего сталинизма, которое складывалось в результате переплетения официальных идеологических установок, тиражируемых печатными органами и политическими институтами, с различного рода слухами и домыслами. Завершение войны, по мнению Е.Ю. Зубковой, привело к формированию особого социально-психологического настроя, связанного с надеждами на улучшение условий жизни[252]. Послевоенное общество, отмечает автор, было преимущественно женским, и это породило множество демографических и психологических проблем, в частности, быстро выросло поколение детей без отцов, социализация которых проходила в школах и детских домах, а чаще всего в «городском дворе». Двор, со своими правилами и нормами поведения, сформировал психологию целого поколения городских жителей, научив их жить по неписаным правилам дворового братства.

Освободительный характер войны, по мнению Е.Ю. Зубковой, способствовал единению народа и власти, а имя Сталина в сознании современников ассоциировалось с победой. Распространение утопических взглядов, связанное с ожиданием благополучной мирной жизни, не способствовало конструктивному анализу реальности. Победа в войне принесла, с одной стороны, дух свободы, но с другой – стала фактором формирования психологических механизмов, блокирующих развитие процесса высвобождения сознания от диктата правящего режима. Справедливы выводы Е.Ю. Зубковой, что государственная политика по отношению к деревне в первые послевоенные годы убедила крестьянство в бессмысленности надежд на ликвидацию колхозной системы и облегчение налогового бремени. В ответ на действия властей начинается бегство из колхозов[253].

В методологическом отношении особый интерес представляют исследования Н.Б. Лебиной, в которых автор, используя дихотомию «норма/аномалия», реконструирует процесс трансформации политики большевиков в сфере повседневности. Н.Б. Лебина, изучая городскую жизнь 20-30-х годов ХХ столетия, обращается к теориям отклоняющегося поведения, к концепции социальной аномии Э. Дюркгейма, согласно которой на рост проявлений девиантного поведения влияет «состояние разрушенности и ослабления нормальной системы общества, когда старые нормы и ценности не соответствуют реальным отношениям»[254]. Это несоответствие и рождает различные формы девиантного поведения. Обращаясь к понятию «потерянное поколение», применяемое для обозначения личности в межвоенное двадцатилетие, она отмечает проявление утраты прежних ориентиров. Немалая роль в этом принадлежит государственным институтам и идеологическим структурам, которые «постоянно меняли суть своих суждений о норме и аномалии»[255]. Девиантное поведение (проституция, алкоголизм, наркомания, суицидность) они заменяли термином «социальные болезни». По мнению Н.Б. Лебиной, это, в свою очередь, приводило к снисходительному отношению общества к таким практикам. Насильственное внедрение властями в 30-е годы новых социальных норм, по мнению этого автора, рождало различные аномалии, которые в скором времени превращались в «реально существующие традиционные бытовые практики», не считающиеся аномалиями. Перерождение аномалии в норму отчетливо проявлялось в механизмах адаптации и стратегиях выживания советского человека: склонность к двоемыслию, склонность к традиционным семейным ценностям, открытость к дружбе и взаимопомощи, способность к выживанию в экстремальных условиях. В своем новейшем исследовании Н.Б. Лебина приходит к выводу, что уже к началу 1950-х годов советское общество сформировало устои бытового поведения населения. В частности, они базировались на антирелигиозной позиции власти, которая рассматривала истинную веру и обыденную религиозность девиантной практикой. По мнению автора, это подрывало основы нравственности советского общества[256]. Властное нормирование повседневности принимало характер прямого вмешательства в сферу приватного – регламентация сексуальной и репродуктивной деятельности граждан[257].

Ценным подспорьем в разработке методологической парадигмы исследования являются работы западноевропейских и англо-американских исследователей, посвященных анализу сталинской аграрной модернизации на различных ее этапах. Понять логику послевоенного развития аграрного сектора СССР невозможно без учета и критического анализа данного научного знания. Необходимо отметить, что совершенно иначе, чем в советской традиционной историографии, освещается история советского крестьянства в зарубежной историографии, в особенности в англо-американской русистике. На протяжении практически всего ХХ в. западноевропейская и североамериканская исторические школы, опираясь на свидетельства советских иммигрантов и отрывочные архивные сведения, стремились воссоздать объективную картину жизни советского крестьянства, восстановить «триумфы и трагедии» советской деревни.

В 1986 г. в Лондоне вышла знаменитая работа Р. Конквеста «Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом», одно из первых исследований, посвященных трагическим страницам истории российского крестьянства ХХ в. – коллективизации и последующего за ним голода в 30-е годы[258]. Автор, скрупулезно анализируя механизмы аграрной политики Сталина и коммунистической партии, приходит к выводу о рукотворности страшного голода, разразившегося в хлеборобных районах СССР, унесшего по самым скромным подсчетам жизни 7 млн советских граждан[259]. Р. Конквест, опираясь на свидетельства очевидцев, отдельные архивные данные, информацию, извлеченную из официальной советской печати 30-х годов и речей государственных деятелей, констатирует, что в результате коллективизации «было уничтожено все старое крестьянство, а вместе с ним вырублены и исторические корни русского, украинского и других народов». Причины голода были следующими: «.взимание непосильных налогов на урожай, конфискация продовольствия у населения, а также пресечение какой-либо поддержки голодающим извне, даже из других районов Советского Союза»[260]. Введенные в предколлективизационные годы высокие планы хлебозаготовок и принудительное изъятие товарного зерна привели к снижению темпов роста сельскохозяйственного производства. Крестьянство вновь почувствовало себя обманутым и со страхом ожидало повторения политики «военного коммунизма»[261]. По мнению Р. Конквеста, рынок как канал сбыта продукции в глазах крестьянства потерял надежность, ибо государство в любой момент могло отменить рыночные механизмы и перейти к прямым реквизициям. Достоверно проиллюстрированы автором практики принятия сельским сходом обязательств по выполнению завышенных размеров хлебозаготовок. Фактически повсюду крестьяне вначале отказывались их утверждать и выполнять. Уполномоченные партии и властей в ответ на такой отказ объявляли сельских ораторов «кулаками» и «подкулачниками». По отношению к ним «применялись аресты, обыски, штрафы, конфискация имущества или даже расстрел». В результате таких действий властей сельчане выражали свою готовность выполнять завышенные планы поставки хлеба государству. По мнению автора, к советской власти большинство крестьянства было настроено негативно и даже враждебно. Инициированная властями политика раскулачивания преследовала одну единственную цель: «уничтожить самую производительную часть крестьянства и подорвать стимул к работе у остальных», обезглавить и сломить его сопротивление коллективизации[262]. Сама же коллективизация должна была положить конец «частичной независимости крестьянства, уничтожить элементы свободной рыночной экономики и остатков буржуазии», что, несомненно, с точки зрения марксистской идеологии было безусловным благом[263]. Конквест показывает и традиционный крестьянский мир, в котором господствуют взаимовыручка, социальная ответственность и т. д. Он приводит примеры, как представители сельсоветов, обычные крестьяне, пытались помочь обвиненным в кулачестве. Большинство сельского социума было против раскулачивания, прятало кулаков и кулацкую собственность, предупреждало друзей и знакомых о возможных обысках. А во многих случаях «они собирали подписи под петициями в защиту кулаков»[264]. И самое главное: Р. Конквест ставит под сомнение главный тезис советской историографии о причинах перехода к политике сплошной коллективизации. По его мнению, не стремление выкачать из деревни средства для индустриализации двигало лидерами коммунистической партии, а стремление превратить крестьян в обычных сельскохозяйственных рабочих. Эффект от изъятых из села средств был минимальным и практически не покрыл расходов, связанных с проведением насильственной коллективизации. Ее итоги Конквест оценивает однозначно негативно: «.жизнь на селе скатилась до беспрецедентного уровня нищеты. Реальная стоимость трудодня и в денежном выражении и в продуктах, получаемых на трудодни колхозниками, оставалась чрезвычайно низкой и абсолютно недостаточной для удовлетворения их самых минимальных нужд»[265] и само коллективное сельское хозяйство оказалось малопродуктивным и неспособным к конкуренции в мировом масштабе по уровню производительности труда.

М.Б. Таугер, не отрицая факта сознательного геноцида против определенных народов СССР и завышенных норм хлебопоставок в 1932 г., ответственность за разразившийся голод возлагает на руководство советского государства[266]. По мнению этого автора, политика насильственной коллективизации оказалась провальной, сельскохозяйственное производство было практически уничтожено. Интересы крестьянства власти поставили на последнее место. Используя механизмы чрезмерных хлебопоставок, они стремились предотвратить голод в городах и не сорвать планы промышленного роста[267]. Точку зрения М. Таугера на причины голода разделяет С. Дэвис. Последняя полагает, что голод был вызван непродуманной политикой коллективизации, а нежелание крестьян вступать в колхоз сопровождалось массовым забоем скота и резким сокращением посевных площадей[268]. По мнению С. Дэвис, в 30-е годы голос крестьянства был практически не слышим властями. Крестьяне предпочитали выражать протест по отношению к проводимой политике властей анонимно, прибегая к слухам и песням. Наиболее распространенными были частушки. В них колхозы изображались как тюрьмы, колхозный строй – как угнетение свободного крестьянства, а сама колхозная система ассоциировалась с лишениями и нуждой[269]. С. Дэвис констатирует, что данная стратегия крестьян была намеренной и подрывала официальную пропаганду об улучшении социального и культурного облика советской деревни. Значительной победой крестьян в деле сопротивления коллективизации, считает С. Дэвис, стало принятие нового колхозного устава в феврале 1935 г., по которому крестьяне получили право на приусадебный участок и еще ряд льгот. Но в большинстве своем, замечает она, крестьяне не питали иллюзий относительно соблюдения законов властями своей страны[270].

С позиции социальной истории повседневная жизнь советского крестьянства сталинской эпохи исследована американским историком Шейлой Фицпатрик. Она разделяет характерный для западной историографии коллективизации в СССР тезис об отсутствии поддержки крестьянами проводимой властями политики[271]. Неприятие коллективизации, по ее мнению, было связано с тем, что она проводилась принудительно, пришлыми людьми, далекими от понимания ценностей сельской жизни. Фицпатрик отмечает, что «сама стратегия коллективизации, разработанная верховной властью, уже включала в себя насильственные меры, а именно экспроприации и высылку сотен тысяч кулацких семей»[272]. В своей работе Ш. Фицпатрик проанализировала стратегии крестьянского сопротивления. В основной своей массе они выражались в пассивном сопротивлении: отказ от выхода на работу, сокращение посевных площадей и т. д. К стратегии пассивного сопротивления прибегали практически все крестьяне. По мере укрепления колхозного строя появилась тактика приспособления. Крестьяне стремились извлечь выгоды из сложившейся ситуации, использовать ее для защиты своих интересов. Фицпатрик вводит такое понятие, как «идеал всеобщего госиждивенчества»: решение насущных проблем сельского социума посредством государственного вмешательства. По ее мнению, голод 1933 г. был вызван именно столкновением противоречивых интересов – государства и крестьянства: государство стремилось изъять как можно больше зерна у крестьян, а последние пассивно сопротивлялись. Ш. Фицпатрик уверенно констатирует факт уменьшения количества продуктов питания в деревне после коллективизации[273]. Уже в первые месяцы ее проведения в мировоззрении крестьян, по мнению Ш. Фицпатрик, начали проявляться черты, характерные для последующих десятилетий колхозного строя: апатия, вялость и несамостоятельность[274]. В результате интенсивного экономического гнета со стороны государства крестьянство оказалось деморализованныма, а крестьянская жизнь обесценивалась в глазах самих же носителей данной культуры[275]. Коллективизация спровоцировала процесс размывания традиционной сельской культуры. Как отмечает Фицпатрик, это выразилось в отказе от традиционной крестьянской одежды, стрижки, в кризисе семейных отношений, в распространении добрачных и внебрачных половых связей[276].

Ш. Фицпатрик ставит под сомнение такие традиционные крестьянские ценности, как великодушие, взаимовыручка, общинная солидарность. Она полагает, что советская деревня 30-х годов была глубоко раздираема внутренними склоками и раздорами, т. к. процесс коллективизации обострил и до того сложные отношения между бедными и зажиточными крестьянами[277]. Крестьянам была присуща вековая зависть к более успешным, наиболее предприимчивым членам сельского сообщества. Но даже несмотря на это, сельчане активно противодействовали высылке кулаков. Устраивали им пышные проводы и плакали[278]. Большинство крестьян, по мнению Фицпатрик, рассматривали раскулачивание как часть общего наступления на село[279]. Одновременно с коллективизацией начинается очередная волна нападок на религиозные организации и массовое закрытие культовых сооружений. Эти необдуманные действия властей, отмечает Ш. Фицпатрик, приводили к усилению демонстративной религиозности в крестьянской среде. Поддержка церкви стала одной из стратегий сопротивления коллективизации[280]. Частыми становятся отказы от выхода на работу в поле в дни религиозных праздников, количество которых в годы коллективизации увеличилось. Как отмечает Фицпатрик, их нельзя было отыскать даже в религиозных календарях[281].

По Н. Верту, исследовавшему историю Большого террора в СССР, коллективизация преследовала не только экономические цели, но и разрушение традиционных основ крестьянской культуры, векового образа жизни. Многочисленные крестьянские выступления были вызваны не столько экономическими причинами, сколько нежеланием примиряться с политикой, направленной против так называемых кулаков, с насильственным закрытием церквей и т. д.[282] По мнению этого французского историка, с 1930 г. сопротивление крестьян приобретает очертания «тихой войны», идущей между властью и сельским социумом. По мере увеличения нажима власти на деревню изменялись тактика ведения борьбы и стратегии сопротивления крестьян. Чаще всего сопротивление выражалось в хищениях колхозной собственности и в отказе колхозного руководства сотрудничать с партийными органами[283]. Н. Верт отмечает, что коллективизация способствовала распространению в крестьянской среде эсхатологических и пораженческих взглядов. Вступление в колхоз означало для крестьян присягу дьяволу, а ликвидировать колхозный строй возможно было лишь через оккупацию территории страны врагами[284]. И многомиллионное советское крестьянство с надеждой ожидало начала новой войны. На это же указывает Ш.Фицпатрик, но она справедливо отмечает, что после начала Великой Отечественной войны, когда стали очевидны цели агрессоров, отношение крестьян к ним изменилось, и они активно оказывали сопротивление, особенно на оккупированных территориях[285].

Канадский исследователь Л. Виола в своей работе подчеркивает разрушительный по отношению к крестьянству замысел коллективизации. По ее мнению, сталинский план социалистической модернизации сельского хозяйства предусматривал выплаты крестьянством «дани» государству для удовлетворения потребностей, необходимых для индустриализации, а также искоренение крестьянской культуры и ее превращение в составную часть культуры советской[286]. Ужесточение репрессивной политики властей крестьянство встретило активным сопротивлением, «ознаменовавшимся созданием собственной идеологии, оппозиционной государственной[287]. Крестьянское сопротивление в сталинскую эпоху, отмечает Л. Виола, проявлялось в «стремлении диктовать свою волю власти, протестовать против ее шагов, сочетается с попытками приспособиться к установленному ею режиму посредством обхода законов, организации восстаний и других активных и пассивных форм народного сопротивления, вызванных необходимостью защищать свое существование и свою самобытность»[288]. Автор полагает, что советское крестьянство в 1930 г. вступило в полномасштабную кровопролитную войну, войну не только с государством, но и с немногочисленными представителями сельского социума, перешедшими на сторону советской власти[289]. Победу одержало государство, но она оказалась пирровой: результатом «коллективизации стало объединение подавляющего большинства крестьян против государства и его политического курса»[290]. Вслед за Р. Конквестом и Ш. Фицпатрик Л. Виола указывает на значительную роль женщин в крестьянском сопротивлении насильственной коллективизации сельского хозяйства. Она отмечает, что так называемые «бабьи бунты» и женские протесты были наиболее активными формами протеста против политики государства в деревне: именно «женщины деревни возглавили сопротивление коллективизации, встав на защиту своих интересов и продемонстрировав организованность и сознательную политическую оппозицию, которую не решалось признать государство»[291]. Как справедливо считает Л. Виола, в официальном властном дискурсе 30-х годов крестьянская «баба» была полностью лишена классового сознания. Она по определению не была способна на политический протест и являлась лишь марионеткой в руках кулацких элементов[292]. По мнению исследовательницы, действия крестьянок заставили государственную систему в марте 1930 г. отойти от тактики форсированной сплошной коллективизации, «заставив власть с большей осторожностью относиться к крестьянству, к важнейшим для него вопросам домашнего хозяйства, семьи, веры»[293].

А. Грациози рассматривает политику большевистского правительства по отношению к крестьянству как «великую войну», которая представляла драму в двух актах: 1918-1922 гг. и 1928-1933 гг.[294]Он полагает, что в период агонии Российской империи 1917 г. крестьяне взяли инициативу в свои руки. Они стремились минимизировать экономический гнет государства, его присутствие в деревне, осуществить черный передел земли[295]. Это выразилось в отказе от уплаты налогов, от выполнения планов хлебозаготовок, в уклонении от воинской обязанности [296]. Именно такие действия крестьян, по мнению А. Грациози, вынудили неокрепшее большевистское государство вступить в вооруженный конфликт со своим населением, что выразилось во введении чрезвычайной экономической политики «военного коммунизма»[297]. Борьба шла с переменным успехом, и к 1921 г. государство решается на заключение перемирия с крестьянством, ознаменовавшегося переходом к «новой экономической политике»[298]. Как отмечает Грациози, «нэп отвечал, хотя с большими противоречиями и ограничениями, устремлениям крестьян, обусловленным их традиционным культурным наследием»[299]. Тем не менее в деревне ощущалась скрытая враждебность к действиям правительства[300]. В 1928 г. во время хлебозаготовительного кризиса государство «воскрешает» методы времен «военного коммунизма»: реквизиции и насилие по отношению к крестьянству[301]. Исключение крестьян из системы обеспечения продовольствием по карточкам, введенным в 1928 г., А. Грациози оценивает как косвенное объявление войны крестьянству[302]. По его мнению, Сталин знал, что методы, которыми проводится процесс коллективизации, в скором времени могут привести к «искусственному голоду»[303]. Политика советского правительства в 1928-1939 гг., направленная против «кулаков», считает А. Грациози, внесла раскол в сельский социум. Добиться этого властям удалось благодаря умелому использованию крестьянской зависти и существующей на селе напряженности[304]. Но после того как с «кулаками» было покончено, сельский социум смог консолидироваться и оказать открытое сопротивление насильственной коллективизации, сопровождаемой реквизициями зерна. Жестокость, с которой государство подавляло крестьянские выступления, вынуждала крестьян перейти к тактике «пассивного сопротивления» – работать спустя рукава, сокращать посевные площади и т. д. Постоянно растущие масштабы реквизиций, неблагоприятные погодные условия, «тихое» сопротивление крестьян привели к голоду[305]. Грациози полагает, что нельзя говорить о «сознательно устроенном голоде» властями. Но как только появились признаки надвигающегося голода, Сталин сделал все возможное, чтобы преподать урок «уважаемым хлеборобам» и сломить крестьянское сопротивление, т. к. «начиная с лета 1932 г. и до начала весны 1933 умирающие с голоду крестьяне никакой помощи не получали»[306]. Подводя итог голоду и коллективизации, А. Грациози констатирует победу сталинистов над крестьянами: в деревне «была установлена система, превратившая крестьян в подчиненную, легально подвергаемую дискриминации группу, судьба которой находилась в руках государства»[307].

Таким образом, мы видим, что в фокусе внимания североамериканской и западноевропейской русистики находится главным образом история советского крестьянства периода сталинской эпохи. Это связано с тем, что именно советская модернизация сельского хозяйства, проходившая в форме насильственной коллективизации, стала механизмом разрушения традиционной сельской культуры. Зарубежные исследователи, хотя и испытывают в некоей степени влияние стереотипов эпохи «холодной войны», тем не менее пытаются восстановить объективную картину жизни советской деревни. Процесс раскрестьянивания в зарубежной историографии оценивается негативно. Неудачи последующих этапов социалистического развития западные историки связывают с трагедией коллективизации. Североамериканские и западноевропейские исследователи, будучи носителями иной культуры, социализированные в рамках демократических ценностей, оценивают сталинский режим и его политику как преступный и антинародный. Проблемы социальной истории крестьянства, оценки действий власти в крестьянской среде, стратегии крестьянского сопротивления, раскрытые зарубежными исследователями, можно использовать в качестве ориентиров для исследования советского крестьянства более позднего периода.

В исследовании широко используется метод «устной истории». Обращение к данному методологическому приему вызвано малочисленностью письменных документов, исходящих от крестьян, показывающих их взгляд на происходящие события. Как отмечает И. Кознова, крестьянство, даже обладая известным уровнем грамотности, не стремилось выразить себя на бумаге и оставалось безмолвствующим большинством[308]. Историк в своем познавательном процессе реконструирует прошлое на основе комплекса исторических источников. Традиционные источники не всегда могут в полной мере помочь в восстановлении картины прошлого, особенно в восприятии обществом происходящих социальных трансформаций, изменений ментальных установок и ценностных ориентиров индивида. Кроме того, не все источники сохранились или они не всегда доступны для исследователя. К тому же они не всегда могут отражать объективную картину происходящих процессов.

Для любого политического режима характерно стремление навязать обществу свою правду, свое видение исторических явлений и процессов. Социум всегда выступает носителем двух разновидностей исторического знания: истории официальной, отретушированной государством через призму господствующей идеологии, и истории неофициальной, народной, существующей в виде коллективной памяти народа и выражающей отношение общества, социальных слоев и личности к происходящим изменениям, протекающим процессам и т. д. Второй вариант исторического знания мы можем обозначить как «устная история».

Устная история – это история отдельных судеб, рассказанная конкретным человеком, свидетелем эпохи. Это история дописьменных и бесписьменных народов, которые в устной форме передавали социальный опыт, знания, традиции и тем самым обеспечивали социальное единство и преемственность поколений. Не случайно известный отечественный исследователь культуры Ю.М. Лотман отмечает, что «культура есть нечто общее для какого-либо коллектива – группы людей, живущих одновременно и связанных определенной социальной организацией. Из этого вытекает, что культура есть форма общения между людьми, и возможна лишь в такой группе, где люди общаются»[309]. История выступает элементом культурной системы, обеспечивающей процесс трансляции знания.

Д. Вебер понимает устную историю как систему «специально разработанных и постоянно развивающихся и создаваемых методов, с помощью которых исследователь в области социологических и гуманитарных наук получает новые сведения, а именно на основании устного сообщения лиц, бывших участниками или свидетелями данного события, процесса или эпохи, которые изучает исследователь, или лиц, чьи индивидуальные воспоминания, мнения и взгляды могут обогатить знания исследователя как о них, так и о рассматриваемой проблеме вообще»[310].

Особое распространение устная история получает во второй половине ХХ в. Это связано с совершенствованием технологической базы исследований и осознанием историками того, что письменные источники не всегда могут быть достоверными и объективными. Совершенствуя методы анализа документов, чтобы убедиться в достоверности изложенной в них информации, историки обращаются к свидетелям эпохи и исторических процессов, участникам тех или иных событий. Впервые используя магнитофоны, стал записывать воспоминания профессор Колумбийского университета Алан Невинс в 1948 г.[311] И с этого времени начинается второе рождение устной истории, данный метод получает большую популярность среди исследователей.

В отечественной исторической науке обращение к устной истории происходит в конце 80-х – 90-х годов ХХ в. Распространению данного метода способствовало освобождение исторической мысли от диктата марксистко-ленинской идеологии и контроля партии над общественной мыслью. Интеграция отечественной науки в мировое пространство приводит к заимствованию передового западного опыта: методов, концепций и теорий.

В последние десятилетия ХХ в. историческая наука переживала кризис методологических изысканий. Эта проблема актуальна не только для исторического познания, но и для всего социально-гуманитарного знания. Происходит разочарование в глобальных историко-теоретических построениях, не способных достаточно четко и объективно удовлетворить запросы времени. Культурная картина постмодерна проявляется в распаде единого, цельного образа на фрагменты, характеризуется отсутствием единого представления об историческом прогрессе и его последствиях. Как отмечает Е.Н. Стрекалова, «с критикой прежде накопленного знания появляются попытки новой интерпретации исторической реальности, в частности, с позиции местной, локальной истории»[312].

Культурологический поворот, произошедший в социально-гуманитарных науках в последнее десятилетие ХХ столетия, приводит к институционализации новых предметных областей: социологии культуры, новой локальной истории, истории ментальностей и повседневности, исторической антропологии, микроистории. Данный сдвиг выводит на арену исторического познания «маленького человека», который до этого момента находился на периферии исследовательского интереса. Проблемы и явления, ранее не привлекавшие внимание ученых, становятся значимыми и актуальными. Смещается фокус внимания исследователей: от анализа глобальных процессов к изучению субъективного восприятия социальных процессов и трансформаций обывателем, типичным представителем социума. Сужаются территориальные рамки исследований, что позволяет выявить специфику исторического развития конкретного региона.

Переход к новой локальной истории, базирующейся на устной истории, по мнению П. Томпсона, дает возможность построить историческое знание по принципу «истории снизу вверх», то есть молчаливое большинство обретает голос и события в их интерпретации становятся значимыми для исследователя. Важным становится понять, как преломляется оценка событий отдельными людьми, особенно в экстремальных условиях[313].

Длительное время в отечественной исторической науке крестьянская жизнь, быт данной социальной группы не привлекали должного интереса исследователей. Крестьянство составляло молчаливое большинство, к истории которого обращались лишь при интерпретации фактов социального протеста или процесса экономического развития. В советское время крестьянство рассматривали в рамках классовой парадигмы как сторонника пролетариата, а самая передовая часть данной социальной группы непременно трактовалась как реакционная, носитель буржуазных элементов в сельском социуме.

Между тем российское общество длительное время оставалось крестьянским, большинство населения вплоть до середины ХХ в. было занято в сельскохозяйственном производстве. Вследствие этого российская культура несет в себе элементы крестьянской ментальности. Ее отличительными чертами являются прагматизм, смекалка, трудолюбие, духовность, сострадание, умение приспособиться к любым условиям внешней среды, инициативность. Все это способствовало сохранению духовной связи между поколениями в период масштабных потрясений российской истории.

В отечественной исторической науке поворот к духовному миру крестьянства, к его повседневным заботам и переживаниям был предпринят в середине 80-х годов ХХ в. П.С. Кабытовым, В.А. Козловым, Б.Г. Литваком[314]. В своем исследовании они подчеркивают, что «не только выдающиеся личности, но и “простые люди”, “массовый человек” могут и должны быть предметом специального исторического исследования» [315].

ХХ в. в истории российского государства оказался временем масштабных социально-экономических и политических трансформаций: череда революций, мировых войн, смена политических курсов и векторов социально-экономического развития. Данные трансформации остро поставили вопрос о национальной идентичности: «Кто Мы?», «Для чего Мы?», «Что наше прошлое?» и «В чем наше будущее?». Ответить на эти вопросы не только очень сложно, но однозначно – невозможно.

Прошлое России – это прошлое крестьянское, оно ушло безвозвратно. Крестьянская история – история устная, транслирующая опыт и знания вербальными средствами, сохраняющая преемственность поколений. Устная история способна конструировать идентичность нации и индивида. Респондент, проговаривая свою жизнь, свой жизненный опыт, заново переживает события и вновь создает свою реальность[316].

Господство коммунистического режима не прошло бесследно для российского общества: в ходе советской модернизации крестьянство – носитель определенных ценностей, социальных связей и норм – исчезло. Процесс раскрестьянивания стал закономерным следствием экономической модернизации и характерен для всех стран с развитой экономикой. Но в Советской России данный процесс был неестественным: государство насильственными методами ликвидировало крестьянство как особый слой советского общества.

Массовыми источниками по истории советского крестьянства являются советские периодические издания. В них мы можем увидеть торжество социалистической модели развития в «отсталой деревне»: увеличение числа грамотного населения, развитие системы здравоохранения, расширение сети культурных учреждений, внедрение рациональных методов ведения народного хозяйства, сведения о передовиках и стахановцах и т. д. Таким образом, в прессе создавался парадный портрет сельского социума, далекий от реального, но удовлетворяющий представления властей о модернизации сельских территорий. Данное явление несоответствия подаваемого материала действительности в советском обществе сталинского периода Ш. Фицпатрик обозначает как «потемкинство»[317].

Исследовательская работа с архивными источниками затруднена, поскольку не снят гриф секретности с большинства фондов советской эпохи, особенно касающихся вопросов репрессивной политики советского государства на селе. В данных обстоятельствах обращение к методологии устной истории позволяет историку преодолеть исследовательские трудности и на основе устных рассказов сельских жителей реконструировать достоверную картину прошлого. Не случайно Л.Н. Лопатин и Н.Л. Лопатина отмечают: «Факты, сообщаемые очевидцами грандиозного события, их суждения и размышления являются исключительно ценным историческим источником для изучения всей глубины разрушительных последствий социалистических преобразований в российской деревне» [318].

Устная история базируется на коллективной памяти народа, которая проявляется как «совокупность действий, предпринимаемых коллективом или социумом, по символической реконструкции прошлого в настоящем»[319]. Носителем коллективной памяти являются живые социальные группы и индивиды. Она может эволюционировать, трансформироваться, а некоторые ее элементы – подвергаться забвению. Воспоминания, выступающие основой коллективной памяти, не являются данностью, а опосредуются настоящим, выражаются в форме общественной конструкции. По мнению Е.А. Мокроусовой, «история, по сути, воспроизводит не сами исторические факты, а их ментальную коллективную переработку в сознании людей»[320]. Каждое общество в своем развитии в определенный момент истории переживает процесс «разрыва» с прошлым. В частности, это характерно для общества модерна, когда главной ценностью становится отказ от прошлого: традиций, ритуалов и стереотипов[321]. В ХХ в. сельском социуме происходит разрыв традиций и межпоколенной преемственности. Культурная модернизация, совершенная советской властью, привела к разрыву традиционных для сельского общества связей, что нашло выражение в снижении уровня религиозности, авторитета старших и традиционного опыта, в стремлении вырваться за рамки сельской жизни, покинуть «отсталое село и больше туда не возвращаться». Не случайно В.А. Бердинских подчеркивает: «Мы должны отчетливо осознать – в России 1970-1990-х годов произошел не просто естественный уход поколений, родившихся в 1900-1920-е годы. С этими людьми в прошлое ушла целая тысячелетняя эпоха народной жизни – комплекс традиций и повседневный уклад, создававшийся у нас столетиями»[322]. Задача современной исторической науки заключается в попытке сохранения, фиксации жизненного опыта уходящего поколения сельских жителей. Необходимо осознать значимость опыта крестьянской культуры ХХ в. для последующего развития страны и формирования новой гражданской идентичности. Устная история может стать тем методом, который позволяет достичь данной цели.

Говоря об устной истории как о специальном методе исторического исследования, нам необходимо осознавать, что он состоит из целого комплекса методических приемов. По своей сути данный метод во многом схож с методикой качественных исследований в социологии и открывает путь к междисциплинарному исследованию крестьянства. В рамках качественной методологии исследователь «сообщение отдельной личности рассматривает как самобытную познавательную единицу и не пытается его содержание обобщить при помощи количественных (статистических) методов в более крупные комплексы»[323]. Данный метод позволяет выявить типичные ситуации, переломные моменты, оказавшие влияние на развитие общества и индивида.

Довольно близки методу устной истории и такие методы социологической науки, как биографический, лейтмотивное интервью, свободное интервью и т. д. На основе биографического метода можно реконструировать жизнь конкретного человека. Исследователь предлагает респонденту рассказать свою биографию, свою жизнь от рождения и до настоящего времени. Исходя из целей исследования, после рассказа интервьюер задает уточняющие вопросы, акцентирует внимание респондента на тех или иных обстоятельствах его жизненной истории. Таким образом, материалом биографического интервью является спонтанно рассказанная жизненная история индивида.

Метод интервью предполагает беседу (формализованное или глубинное интервью) с респондентом о его жизненном опыте в тот или иной период, его действия в заданных обстоятельствах, индивидуальную оценку интервьюируемым тех или иных событий и процессов. Наглядно иллюстрирует функциональность данных методов в изучении истории крестьянства работа И. Штейнберга, Т. Шанина, Е. Ковалева и А. Левинсона «Качественные методы. Полевые социологические исследования»[324]. Коллектив исследователей (социологов и историков) предпринял попытку комплексного исследования российского села в период социальных трансформаций последнего десятилетия ХХ в. В фокусе внимания ученых оказались не только актуальные проблемы сельского населения в 90-е годы, но и репрезентация социальных трансформаций ХХ в. в крестьянском сознании [325].

Использование метода устной истории предполагает хотя бы начальные, базовые знания в области психологии, необходимые для установления коммуникационных связей с респондентом, а также для возможности интерпретировать полученные результаты. Интервьюер не может быть черствым сторонним слушателем, он должен сопереживать, поддерживать рассказчика и никоим образом не выказывать несогласие и негодование по поводу услышанного. Важно отметить, что информация, полученная методом устной истории, несет на себе отпечаток субъективности, и за это данный метод подвергается критике. Но эта субъективность есть жизненный опыт индивида. В его суждениях отражается уровень образованности, широта кругозора, ментальные установки, что является немаловажным при реконструкции повседневной жизни.

Методологическую основу исследования составляют общенаучные принципы объективности и системности, а также принципы исторической науки: историзма, социального и цивилизационного подходов и междисциплинарного синтеза. Кроме того, исследование базируется на новых теоретических подходах к истории: постмодернизм, микроистория, история повседневности и устная история.

Принцип историзма позволяет понять изучаемое явление не как застывшее, существующее в неизменном виде везде и всюду, а как непрерывный процесс развития и трансформации. Использование принципа историзма дает нам возможность проследить процесс трансформации социокультурной среды сельского социума в послевоенное двадцатилетие, выявить влияние государственной политики на повседневную и хозяйственную жизнь колхозной деревни.

Принцип социального подхода предполагает анализ историкоэкономических процессов с учетом социальных интересов различных слоев населения, различных форм их проявлений в обществе, то есть данный методологический подход позволяет реконструировать повседневную жизнь послевоенного сельского общества с позиции советского крестьянства и социальных субъектов, находящихся на различных уровнях колхозной иерархии. Использование данного принципа позволяет проследить влияние политических институтов на жизненные стратегии крестьян, их мироощущение и мировоззрение.

Подводя итог первой главы, можем отметить, что, несмотря на обилие научной литературы, посвященной анализу истории послевоенного советского крестьянства, в проблеме взаимоотношения крестьянского социума и власти все же имеются белые пятна, особенно в региональном измерении, ранее не привлекавшие внимания исследователей и требующие тщательного исторического анализа. Предложенные методические приемы и принципы, а также использование широкого круга источников способствуют решению поставленных исследовательских задач. Автор работы исходит из того, что повседневность является объективной реальностью социального субъекта, над которой он не рефлексирует, но ежедневно повторяет определенные действия, конструируя свое социальное пространство. Особенность исследуемого периода заключается в наложении практик тоталитарного режима позднего сталинизма и последствий Великой Отечественной войны на все структуры повседневного пространства. В условиях чрезвычайных лишений и репрессивных практик властей сельское общество находилось в поисках жизненных стратегий, о которых пойдет речь в последующих главах.

Глава 2

Демографический потенциал советской деревни в послевоенное время (1945–1953 гг.)

2.1. Демографические процессы и численность крестьянского населения Среднего Поволжья в 1945-1953 гг.

Тяжким испытанием для страны стала Великая Отечественная война. Она принесла с собой материальные лишения, голод и смерть. Целое поколение советских граждан с лихвой познали военные тяготы, но своим жертвенным трудом в тылу и героическими усилиями на фронтах они добыли Победу. Отстояли не только свою государственность, но и обеспечили возможность существования своей нации и народа, покончив с нацистским режимом. Как отмечали многие советские исследователи, война стала испытанием социалистического общества на прочность[326]. И это испытание советские государственные институты успешно выдержали.

Масштабы военных разрушений в СССР были колоссальными. Врагом было уничтожено 1710 городов, более 70 тыс. поселков и деревень, 25 млн жителей страны остались без крова[327]. Колхозное крестьянство, как, впрочем, и все население страны, в годы войны понесло значительные потери. Однако трагедия советского крестьянства заключается не только в материальных потерях, которые можно было восстановить со временем, а в том, что за годы войны произошло значительное сокращение численности сельского населения. Село выступало основным источником пополнения армии и рабочей силы на эвакуированных промышленных объектах. По подсчетам О.Б. Вербицкой, к началу мирного периода численность сельского населения в сравнении с довоенным 1940 г. сократилась на 11,4 млн человек. Подавляющая часть этой убыли пришлась на колхозы Российской Федерации, где население сократилось на 8,2 млн человек (18,3 %).

Накануне войны сельское население было самой многочисленной социальной группой советского общества – 47,2 %, но война изменила это соотношение. По сути, война стала демографической катастрофой для колхозной деревни, последствия которой проявляются и в современном российском обществе[328].

Последствием войны является повсеместное уменьшение количества колхозных дворов не только на оккупированных в годы войны территориях, но и в тылу. Только в Куйбышевской области к концу войны количество крестьянских дворов уменьшилось в два раза [329]. В крестьянских семьях трудоспособными оставались в основном женщины, к тому же вдовы. Сокращение численности населения коснулось главным образом наиболее социально активной трудоспособной части – молодых мужчин. Если в 1939 г. общее количество трудоспособных колхозников (мужчин и женщин) в РСФСР составляло 20,8 млн человек (46,4 % всех членов колхозов), то в конце 1945 г. -13,5 млн человек, или 37,9 %[330]. По некоторым данным, на начало 1945 г. численность мужского трудоспособного населения РСФСР уменьшилась на 62 %[331]. В целом по СССР мужское население колхозов, составлявшее в 1940 г. 16,9 млн человек, к началу 1946 г. сократилось до 6,5 млн человек[332]. Не случайно секретарь Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев, посетив многие колхозы весной 1945 г., отмечал, что «в колхозных полях можно увидеть только стариков и детей»[333].

Высокие темпы сокращения активного трудоспособного населения объясняется прежде всего тем, что именно на эту группу пришлись потери, связанные с мобилизацией, безвозвратными людскими потерями на фронтах и направлением на предприятия, не связанные с сельскохозяйственным производством. В колхозной деревне не было системы бронирования, и все колхозники, подлежавшие по возрасту и состоянию здоровья мобилизации, уходили на фронт[334]. Мобилизация затрагивала все категории сельских жителей, включая председателей колхозов и другой руководящий состав сельскохозяйственных артелей.

В июне 1945 г. Верховный Совет СССР принимает Закон о демобилизации воинов старших возрастов. По данному закону миллионы воинов возвращались к мирному труду. К завершению первой очереди демобилизации в сентябре 1945 г. более 3,3 млн вернулись к местам призыва. Демобилизация, завершившаяся в 1948 г., позволила вернуть в народное хозяйство 8,5 млн человек, большинство из которых трудоустроились в колхозы[335]. Это остановило процесс снижения численности сельского населения.

Последующее восстановление численности трудоспособного населения на селе было связано не только с процессом демобилизации и репатриации, но и с приходом в сельскохозяйственные артели новых членов: сельской молодежи, достигшей 16-летнего возраста. Подростков в колхоз зачисляли автоматически, без их личного заявления и желания. Это было связано с тем, что в Уставе сельскохозяйственной артели, принятом на II съезде колхозников в 1935 г., не был закреплен механизм вступления в колхозы. Данная юридическая коллизия позволяла администрации автоматически включать детей колхозников в состав артели. Так, уже в 1953 г. в Куйбышевской области в члены сельскохозяйственных артелей было принято 2705 молодых сельских жителей [336]. Как утверждает О.М. Вербицкая, сочетание всех перечисленных обстоятельств привело к непрерывному росту численности колхозного населения, которое к 1949 г. уже составляло 93,9 % от довоенного уровня[337]. Но этот процесс не был однозначным. Если в границах РСФСР шел процесс естественного восстановления численности крестьянского населения, то в регионах картина выглядела не столь оптимистической. В Поволжье уже в 1946 г. наметилась тенденция дальнейшего снижения численности сельского населения. Так, в сравнении с 1944 г. численность колхозников Поволжья в 1945 г. увеличилась на 89,3 тыс. человек, а уже в 1946 г. в сравнении с предыдущим годом сократилась на 29,7 тыс.[338] Одну из причин сокращения населения в данный период мы видим в последствиях засухи и голода 1946 г., охватившего значительную территорию Поволжского региона, что вынуждало сельское население в поисках лучшей жизни уезжать как в близлежащие города, так и отдаленные республики Средней Азии.

К завершающему этапу Великой Отечественной войны численность жителей Ульяновской области составляла 1 005 600 человек[339], что меньше в сравнении с данными Всесоюзной переписи населения 1939 г. на 177 319 человек. В сельской местности проживало 723 100 человек, или 81,3 % населения. В колхозах числилось 497 248 человек, что составляло 43,03 % к общей численности населения области, 16 151 человек были отнесены к категории единоличников, вели индивидуальную хозяйственную деятельность и в колхозах не состояли [340]. Необходимо отметить, что к моменту образования Ульяновской области в январе 1943 г. в колхозах насчитывалось 513 315 членов[341]. К концу 1945 г. года в Ульяновской области числилось 508 269 колхозников и 17 763 единоличников[342]. На 1 января 1946 г. зафиксирован незначительный рост числа колхозников до 509 427 человек. Этот рост был главным образом связан с вступлением в колхозы единоличников, их численность сократилась до 16 928 человек. На 1 января 1947 г. отмечен очередной рост числа членов сельскохозяйственных артелей: до 511 624 человек, а к августу 1947 г. в селах и деревнях области насчитывалось 140 763 колхозных дворов и 526 900 колхозников[343]. Число единоличников также увеличилось и составило 18 722 человека[344]. Этот рост объясняется продолжающейся демобилизацией, не все демобилизованные сельские жители по возвращении вступали в колхозы, часть из них пыталась устраниться от общественного производства и полностью посвятить себя индивидуальному хозяйству, ожидая от правительства решения о роспуске колхозов. Кроме того, в рамках реализации Постановления правительства СССР от 19 сентября 1946 г. из колхозов исключали нарушителей трудовой дисциплины.

На 1 января 1948 г. в Ульяновской области наблюдается значительное увеличение числа колхозников – 535 807 человек, но этот рост шел не только за счет возвращения мужчин из армии, но и за счет единоличников, которые под натиском административного давления массово вступали в колхозы. Число единоличников сократилось до 10 768 человек[345]. На 1 июня 1948 г. численность сельского населения Ульяновской области составляла уже 808 500 человек, из которых большинство – 586 300 – было колхозниками[346]. В послевоенный период это был самый высокий показатель, в дальнейшем численность колхозного крестьянства будет постоянно снижаться. К началу 1949 г. население колхозной деревни сократилась до 578 438 человек. Из данного показателя 36 811 колхозников были заняты трудовой деятельностью вне сельскохозяйственных артелей, таким образом, фактически в артелях области состояли 541 627 членов, но происходит рост числа единоличников – до 16 100 человек [347]. Динамика численности колхозного крестьянства Ульяновской области представлена на графике 1.

График 1

Динамика численности колхозного крестьянства Ульяновской области в 1945-1953 гг.

Данные отчетов областного и районных статистических управлений свидетельствуют о том, что, несмотря на курс властей на сплошную коллективизацию, в послевоенной колхозной деревне сохранялись крестьянские дворы, не вступившие в колхоз. Тем не менее единоличники находились в экономической зависимости от колхозов и довольно часто принимали участие в сезонных работах сельскохозяйственных артелей. Динамика численности единоличников зависела не только от естественных факторов (рождение и смерть), но и от деятельности региональных государственных институтов. Кампании по борьбе с нарушениями трудовой дисциплины в колхозах, в результате которых нарушители трудовой дисциплины исключались из артелей, приводили к увеличению числа единоличных хозяйств. Соотношение численности колхозников и единоличников в Ульяновской области в рассматриваемый период представлена в диаграмме 1.

Диаграмма 1

Динамика численного соотношения колхозников и единоличников в Ульяновской области, 1945-1953 гг.

На завершающем этапе Великой Отечественной войны в Куйбышевской области было 528 666 колхозников, а к категории единоличников было отнесено 10 762 человека, что меньше показателей Ульяновской области^1. Общая численность населения Куйбышевской области, проживающего в сельской местности, составляла 1 085 654 человека[348][349]. По области насчитывалось 154 806 дворов колхозников и 4289 единоличников. Уже к 1 августа 1945 г. за счет демобилизации происходит незначительный рост числа колхозного населения, которое уже насчитывало 531 393 человека, единоличников – 10 967 человек, а все сельское население составляло 811 765 человек[350]. Рост численности населения отразился и на количестве подсобных хозяйств колхозников, численность их увеличилась до 156 107. Сочетание процесса возвращения мужчин из действующей армии и компенсационной волны рождаемости способствовало росту численности сельского населения Куйбышевской области, которое к концу 1948 г. увеличилось до 898 916 человек[351]. К марту 1949 г. сельское население увеличилось до 936 978 человек, колхозников насчитывалось 608 659, но из них 43 073 человека в сельской местности не проживали и в хозяйственной жизни колхозов участия не принимали[352]. Всего за десять лет (1940-1950) количество колхозных дворов в Куйбышевской области уменьшилось на 11 648 хозяйств, а число трудоспособных колхозников – на 103 815 человек[353]. За 1950 г. численность трудоспособных колхозников сократилась на 19 022 человека[354]. К 1951 г. в сельскохозяйственных артелях Куйбышевской области насчитывалось 83 1047 колхозников. В 1952 г. количество колхозников уменьшается до 490 351 человек, а в 1953 г. – до 479 542[355].

График 2

Динамика численности колхозного крестьянства Куйбышевской области

(1945-1953)

Несмотря на постоянное сокращение числа колхозников, вплоть до 1953 г. в Куйбышевской области наблюдается рост численности населения, проживающего в сельской местности. На 1 января 1953 г. численность сельского населения по сравнению с этим периодом 1951 г. возросла на 1,3 % и составила 841 412 человек[356], а к концу 1953 года достигла 854 277 человек[357], из них колхозников -479 542 человека. Если в 1951 г. в структуре сельского населения колхозники составляли 62,2 %, то уже в 1953 г. этот показатель снизился до 57 %[358]. Необходимо отметить, что доля трудоспособных колхозников в отношении к их общей численности составляла только 47,2 %. На графике 2 представлена динамика численности колхозников Куйбышевской области в 1945-1953 гг.

Темпы прироста сельского населения и убыли колхозного крестьянства Куйбышевской области в 1948-1953-х годах представлены в таблице 1.

Таблица 1

Численность сельского населения и колхозников в Куйбышевской области, 1948-1953 гг.[359]

Как видим, данные таблицы 1 свидетельствуют о том, что в 19481949 гг. численность колхозников Куйбышевской области сократилась на 21 861 человека, а с 1951 г. по 1952 – уже на 26 395 человек. Если сравнить показатели 1951 г. с данными за 1953 г., то станет очевидно, что численность колхозного крестьянства продолжала неуклонно сокращаться и за указанный период сократилась на 7,3 %.

Рост численности сельского населения в Куйбышевской области происходил в основном в левобережных районах, вокруг крупных промышленных центров, таких как города Куйбышев, Ставрополь, Сызрань, Чапаевск, Новокуйбышевск.

Динамика численности сельского населения по районам представлена в таблице 1 Приложения. Эти данные свидетельствуют, что в 1952 г. в шести районах Куйбышевской области – Безенчукском, Ставропольском, Куйбышевском, Молотовском, Чапаевском и Красноярском – был отмечен рост численности сельского населения от 4 до 15 %. В 12 районах области численность сельского населения оставалась стабильной, а в 18 районах уменьшилась. Особенно значительное сокращение наблюдалось в Камышлинском, Колдыбанском, Дубово-Уметском, Борском, Петровском, Сосново-Солонецком районах.

Несмотря на компенсационную волну рождаемости, в послевоенной поволжской деревне начиная с 1948 г. отчетливо наблюдается процесс сокращения колхозного населения. Уменьшение численности колхозников было связано не с естественным процессом убыли населения в результате старческой смертности, а с миграцией. Учет сельского населения показал, что в 1949 г. по сравнению с 1948 число мужчин в колхозах Куйбышевской области сократилось на 8457 человек. Снижение численности женского населения было еще более масштабным – на 13 404 человека[360]. Так, по данным Главного статистического управления Куйбышевской области за 1949 г., в Куйбышев прибыло 42 731 человек, основная часть новоприбывших были выходцами из села (57,8 %)[361]. В 1950 г. из сельской местности прибыли 23 053 человека (54,3 %). В 1951 г. доля сельских жителей от общего числа переселившихся в Куйбышев составляла 52,4 % (26 462 человека). Механическое движение населения за 1945-1953 гг. по г. Куйбышеву отражено в данных таблицы 2[362].

Данные таблицы 2 свидетельствуют о том, что выходцы из сельских населенных пунктов составляли большинство мигрирующего населения. Механический прирост численности населения Куйбышева в значительной степени осуществлялся за счет внутриобластной миграции, которая в 1950-1953 гг. обеспечила 49 % общего механического прироста[363]. В 1953 г. было отмечено небольшое снижение роли внутриобластного передвижения в механическом приросте. Прирост за счет внутриобластной миграции составлял 17,4 %. Межобластная миграция населения происходила в основном за счет соседних областей: Саратовской, Пензенской, Ульяновской, Чкаловской, Сталинградской и Мордовской и Чувашской АССР. За 1950-1953 гг. механический прирост за счет выходцев этих областей составил 17 842 человека, или 27,4 % к общему приросту[364].

Таблица 2

Механическое движение населения по г. Куйбышеву, 1945-1953 гг.

Численное соотношение прибывших в г. Куйбышев выходцев из городов и сельской местности представлено в диаграмме 2.

Численность населения областного центра росла за счет миграции населения из соседних регионов: Ульяновской, Пензенской, Чкаловской областей и Татарской АССР, но основная масса населения прибывала из сельских районов собственно Куйбышевской области (41,0 %) [365]. В 1949 г. из сельских районов Ульяновской области в Куйбышев прибыли 1689 человек, из Чкаловской – 684, Пензенской – 589, Саратовской – 538[366]. В 1950 г. из Ульяновской области в Куйбышевскую мигрировало 1505 сельчан, из Саратовской -998, Пензенской – 684, Чкаловской – 621[367].

Диаграмма 2

Численное соотношение переселившихся в г. Куйбышев выходцев из городов и сельских населенных пунктов, 1948-1950 гг.

Наибольшую активность в миграции проявляли женщины. Так, в 1949 г. из 24 699 человек, прибывших на постоянное место жительства в Куйбышев из сельской местности, мужчин было 9965 человек, а женщин – 14 734. В Ульяновск в 1949 г. из сельской местности прибыли 7701 мужчин и 9311 женщин (54,7 %)[368]. В 1950 г. женщины составляли большинство и в общей численности лиц, выбывших из сельских населенных пунктов: 54,6 %. Более заметный удельный вес женщин среди внутренних мигрантов в двух исследуемых областях объясняется демографическими последствиями войны. Остро ощущающаяся диспропорция в гендерном составе села и трудности ведения хозяйства без мужского участия вынуждали женщин покидать деревню в поисках лучших возможностей обустроить свою личную жизнь, создать семью. Динамика соотношения численности мужчин и женщин в механическом движении населения Куйбышевской области представлена в таблице 3.

Таблица 3

Соотношение численности мужчин и женщин в миграционном потоке (Куйбышевская область, 1945-1953 гг.) [369]

На графике 2 представлены кривые, иллюстрирующие динамику соотношения полов в процессе механического движения населения в пределах г. Куйбышева в 1945-1950-е гг.

График 2

Численное соотношение мужчин и женщин в процессе механического движения, 1945-1950 гг.

Данные графика свидетельствуют, что начиная с 1947 г. более 50 % внутренних мигрантов составляли женщины, в то время как ранее в миграционном потоке, пусть и не значительно, превалировали представители мужского пола, что было вызвано массовой демобилизацией.

Сходная тенденция в структуре мигрирующего населения наблюдалась и в Ульяновской области. Так, в 1949 г. из 30 605 человек, прибывших в Ульяновск на постоянное место жительство, 17 012 человек были выходцами из села (55,5 %)1, а в 1945 г. число переехавших из села в город было практически равно численности других групп. Наиболее активно в начале 1950-х гг. переселялось сельское население. Так, из 12 899 человек, прибывших в 1952 г. в Ульяновск на постоянное место жительство из различных населенных пунктов Ульяновской области, 8912 являлись сельскими жителями[370][371]. В 1953 г. в Ульяновск из пределов области прибыло 14 527 человек, из них 11 304 человека были селянами[372].

Таблица 4

Механическое движение сельского населения Ульяновской области, 1946-1953 гг.[373]

Данные таблицы 4 свидетельствуют о том, что в Ульяновской области, как и в Куйбышевской, в 1946-1950-е гг. в процессе механического движения населения численно преобладали выходцы из села. Наиболее активно в обеих областях мигрировали женщины.

О снижении численности сельского населения свидетельствуют и показатели межрайонной миграции в Куйбышевской и Ульяновской областях. Так, в результате единовременного учета сельского населения в январе 1950 г. в Кошкинском районе Куйбышевской области было выявлено уменьшение количества хозяйств колхозников: по сравнению с 1949 г. их стало меньше на 150 единиц, а численность колхозников сократилась на 1345 человек [374]. В 1950 г. количество дворов колхозников в этом же районе сократилось на 262 хозяйства, а численность самих колхозников – на 1017 человек[375]. За 1951 г. колхозное население Кошкинского района уменьшилось на 1183 человека[376]. На 1 июля 1952 г. в Кошкинском районе насчитывалось 5408 дворов и 20 306 колхозников[377]. Уменьшение количества крестьянских дворов и сокращение численности населения было обусловлено не естественной убылью, а миграцией. По мнению райинспектора ЦСУ Безенчукского района Куйбышевской области, важнейшими причинами сокращения населения явились «орг. набор и переселение в Сахалинскую область, кроме того часть населения выбыла в советскую армию и ремесленные школы» [378]. Так, по данным переселенческого отдела Куйбышевского облисполкома, по оргнабору в 1948 г. из сел Куйбышевской области на работу в промышленных предприятиях выбыло 11,5 тыс. человек, в школы ФЗО -6,5 тыс.[379] За 1948-1950 гг. в Безенчукском районе количество крестьянских дворов сократилось на 947, а численность колхозников уменьшилось на 4049 человек и к началу 1951 г. составляла 13 192 человека[380]. Таким образом, за три года число колхозников в Безунчукском районе уменьшилось на 23,7 %. Сокращение численности колхозного населения по району продолжалось и в последующие годы. Так, к середине лета 1952 г. в Безенчукском районе количество дворов колхозников уменьшилось до 3492, а численность колхозников сократилась на 1191 человек[381]. В сравнении с 1949 г. в 1950 г. в Подбельском районе было отмечено уменьшение количества дворов колхозников на 193 единицы, а число колхозников сократилось на 881 человека[382]. В 1951 г. в Пестравском районе насчитывалось 3419 хозяйств и 11 924 колхозника, а в 1952 г. – только 3217 хозяйств, и 11 054 человека[383]. За данный период число колхозников в Исаклинском районе сократилось на 775 человека[384]. Необходимо отметить, что к концу первых восьми послевоенных лет по всем районам Куйбышевской области шел интенсивный процесс сокращения численности колхозников и количества колхозных дворов. В 1953 г., в сравнении с предыдущим годом, в девяти районах области сокращение численности колхозного крестьянства не превышало 5 %. В 16 районах этот показатель колебался в диапазоне от 5 до 10 %, а в 11 районах число колхозников сократилось на 10 %. Особенно интенсивным процесс сокращения численности колхозников был в Безунчукском, Хворостянском, Красноярском и Чапаевском районах[385].

В Ульяновской области в 1949-1950 гг. количество хозяйств колхозников уменьшилось на 6715 единиц, или на 4,6 %[386]. Так, если в 1949 г. в Базарно-Сызганском районе было 4120 крестьянских хозяйств, то в 1951 г. их насчитывалось только 33 97[387]. В Барановском районе летом 1949 г. числилось 3959 крестьянских хозяйств, а летом 1950 г. – только 3743[388]. Процесс сокращения сельского населения затрагивал не только деревни и села, но и районные центры. Так, в 1951 г. в районных центрах Богдашкинского, Кузоватовского, Ново-Кандалинского, Жадовского, Николаевского, Николо-Черемшанского, Старо-Кулаткинского, Тагайского, Теренгульского, Тиин ского, Ульяновского районов Ульяновской области был зафиксирован отрицательный показатель механического прироста населения[389]. Следует отметить, что наиболее интенсивно население Ульяновской области в 1951 г. выбывало в Куйбышевскую область, включая г. Куйбышев, – 4014 человек, в Татарскую АССР – 1025, в Московскую область – 1232, в Башкирскую АССР – 675[390]. Основную массу выбывшего населения составляли лица, выезжавшие по оргнабору рабочей силы на строительство Куйбышевской ГЭС и на работу в промышленные предприятия различных городов и областей[391]. Райинспектор ЦСЦ Красноярского района Куйбышевской области в своем отчете за 1952 г., отмечая механический прирост населения района на 1249 человек, пояснял, что «увеличение произошло по Б. Царевщинскому и Н. Семейкинскому с/с в виду строительства подъездных путей Куйбышевской ГЭС и строительства серного комбината»[392].

Уменьшение численности колхозного крестьянства было «связано с выездом в городскую местность на промышленные предприятия и стройки, а также на рыбные промыслы в дальние районы страны»[393]. Часть колхозников переходила на постоянную работу в местные промышленные предприятия, учреждения и организации в качестве рабочих и служащих в рамках оргнаборов.

Миграция из села шла не только по легальным каналам, которыми служили оргнабор, учеба, служба в вооруженных силах. Самовольный уход из колхоза и села стал еще одним каналом миграции сельского населения. Как отмечает О.Б. Вербицкая, из 768,6 тыс. трудоспособных работников колхозов, выбывших из села в 1949 г. на постоянную работу в города, через оргнабор было оформлено чуть более 620 тыс., а остальные 146,7 тыс. колхозников покинули колхозы в неорганизованном порядке и самовольно[394]. Особенно часто самовольное выбытие крестьян из колхозов фиксировалось в Хворостянском, Сызранском, Куйбышевском районах Куйбышевской области, где колхозники буквально сбегали из колхозов в города. Так, колхозники Куйбышевского района самовольно покидали колхозы, чтобы устроиться работать на нефтяных объектах Башкирской АССР[395].

Наиболее активной возрастной группой в механической миграции были колхозники до 39 лет. Так, в 1952 г. из 10 809 выбывших из колхозов Куйбышевской области к возрастной группе 30-39 лет принадлежали 5743 человека[396]. В 1953 г. наиболее активно покидали сельские районы Куйбышевской области сельчане в возрасте 20-29 лет. Так, из более 17 000 мужчин, прибывших в Куйбышев из села, 7047 человек (41 %) были в возрасте 30-39 лет, а из 19 757 женщин к этой возрастной группе принадлежали 7952 человека (40,2 %)[397]. В Ульяновской области наиболее активно мигрировали из села жители в возрасте 20-29 лет. Если в 1945 и 1946 г. большинство мигрирующих сельских мужчин относились к возрастной когорте 30-39 лет: соответственно 761 человек из 5614 (13,5 %) и 2319 из 13 302 (17,4 %), то уже к 1951 г. наибольшую активность проявляли молодые люди в возрасте 2029 лет. Так, из 4190 мужчин, покинувших деревню в 1951 г., 1824 человека (43,5 %) находились в этом возрастном диапазоне. В 1952 г. из 3975 мужчин, выбывших из села, 1974 человека (49,6 %) были в возрасте от 20 до 29 лет[398]. В 1951 г. из 5243 женщин, покинувших деревню, к данной возрастной группе относились 2862 человека (54,5 %)[399]. В 1952 г. из 4937 женщин, покинувших село, 2772 из них (56,1 %) были моложе 30 лет[400]. Всего в 1953 г. из села выбыли 8450 мужчин, из них 3511 человек (41,5 %), в возрасте 20-29 лет, а из 9780 женщин к данной возрастной группе относились 4017 человек (41 %)[401].

Значительные изменения в рассматриваемый период произошли в половозрастной структуре крестьянского населения Ульяновской и Куйбышевской областей, как и РСФСР в целом. Последствием Великой Отечественной войны было не только уменьшение численности колхозного крестьянства, но и сокращение рождаемости, а также рост смертности сельского населения. Демографические последствия войны обострили проблему половозрастной диспропорции колхозной деревни, особенно в структуре активных возрастов. Подготовленные региональными статистическими управлениями списки избирателей по выборам депутатов Верховного Совета СССР в 1946 г. вскрыли страшный дисбаланс в половозрастной структуре послевоенной поволжской колхозной деревни, особенно в ее самой активной части – годы рождения с 1919 по 1926 г. Так, в Ульяновской области в октябре 1945 г. насчитывалось 15 720 мужчин 1919-1926 гг. рождения, а женщин – 56 940[402]. В диаграмме 3 представлено соотношение мужчин и женщин 1919-1926 гг. рождения в Ульяновской области.

Диаграмма 3

Соотношение мужского и женского населения Ульяновской области 1919-1926 гг. рождения, 1945 г.

Представленные в диаграмме 3 данные свидетельствуют о том, что в структуре возрастной группы 1919-1926 гг. рождения к концу 1945 г. мужчины составляли только 27,6 %. Конечно, нужно учитывать, что процесс демобилизации только разворачивался, и мужчины активно возвращались в свои родные места, но численные потери этого поколения были удручающими. (Именно на долю мужчин 19191926 гг. рождения выпала участь сражаться за Москву и Ленинград, участвовать в Сталинградской операции и Курской битве.) Всего же в конце 1945 г. мужское население сельских районов Ульяновской области старше 18 лет составляло 124 358 человек, а женское -305 851[403]. О резком дисбалансе соотношения полов в активном трудоспособном возрасте свидетельствуют и данные по сельским районам Ульяновской области. Так, на начало 1945 г. в Карсунском районе насчитывалось 10 053 колхозных двора и 2400 трудоспособных мужчин и 10 720 женщин [404].

К концу сталинского периода в сельской местности Ульяновской области проживало 59 349 человек 1919-1926 гг. рождения. В сравнении с декабрем 1945 г. (25 058 человек) наблюдался рост численности мужского населения данной возрастной группы. Таким образом, мужчины в данной возрастной группе составляли 42,2 %[405]. Численное соотношение мужчин и женщин, проживающих в сельской местности на начало 1954 г., представлено в диаграмме 4.

Диаграмма 4

Соотношение мужчин и женщин 1919-1926 гг. рождения, проживающих в сельской местности Ульяновской области, 1954 г.

Как видно из данных, представленных в диаграмме выше, в результате демобилизации численность сельского мужского населения к 1954 г. возросла, но сохранялась диспропорция в половозрастной структуре. Численность женщин 1919-1926 гг. рождения превышала число мужчин практически на 10 000 человек[406]. По отдельным районам Ульяновской области численность женщин была выше в два и более раза. Численное соотношение мужчин и женщин в сельских районах Ульяновской области 1919-1926 гг. рождения представлено в таблице 6 Приложения.

Сходная картина в численном соотношении мужчин и женщин в структуре сельского населения наблюдалась и в послевоенной деревне Куйбышевской области. Так, согласно данным Центрального статистического управления Куйбышевской области, полученным в ходе подготовки списков избирателей по выборам в Верховный Совет СССР, в сельских районах области к началу 1950 г. проживали 62 814 человек 1919-1926 годов рождения. Из них мужчин – всего лишь 22 614 человека, или 36 %[407]. Соотношение мужчин и женщин 1919-1926 гг. рождения в Куйбышевской области, по данным 1950 г., представлено в диаграмме 5[408].

Диаграмма 5

Соотношение численности мужчин и женщин 1919-1926 гг. рождения, проживающих в сельской местности Куйбышевской области, 1950 г.

Данные, представленные в диаграмме 5, свидетельствуют о том, что в возрастной группе 1919-1926 годов рождения более чем в два раза численно преобладали женщины. Но в отличие от Ульяновской области, где разрыв в возрастной группе 1924, 1925, 1926 гг. рождения сокращался и в среднем не превышал 1,5 тыс. человек, в Куйбышевской области наблюдалась иная тенденция, заключавшаяся в увеличении численного преобладания женщин данных возрастов. Соотношение численности мужского и женского населения сельских районов Куйбышевской области на начало 1950 г. представлено в данных таблицы 7 Приложения.

Нами установлено, что в колхозах Куйбышевской области на начало 1949 г. числилось 66 760 колхозников 1919-1928 гг. рождения. Мужчин – 22 802 человека, а женщин – 43 958[409]. Таким образом, мужчины наиболее активного, трудоспособного возраста составляли только 34 % лиц данной возрастной категории.

Процесс демобилизации, в результате которого в колхозную деревню возвращалось мужское население, привел к увеличению количества официально регистрируемых браков и, как следствие, к росту рождаемости. Коэффициент рождаемости в сельских районах Ульяновской области в 1945 г. составлял 12,2, в 1946 г. – 24,7, а в 1947 г. – 28,1. Число рождений детей в 1946 г. в сравнении с 1945 г. резко возросло (в два раза), а в 1947 г. – практически втрое[410]. Исключением оказался Барышский район, где рождаемость упала. Наиболее высокие показатели рождаемости в 1947 г. в Ульяновской области наблюдались в следующих сельских районах: Павловский – 37,3 %, Мелекесский – 34,8 %, Тиинский – 34,0 %, Мало-Кандалинский – 33,8 %, Базарно-Сызганский – 32,0 %[411]. Самые низкие показатели рождаемости были отмечены в Радищевском районе – 23,8 %, Новоспасском – 23,3 %, Барышском – 22,5 %[412]. Процесс естественного движения населения по районам Ульяновской области представлен ниже.

В абсолютном большинстве сельских районов Ульяновской области в 1947 г. повысился коэффициент естественного прироста населения, главным образом за счет увеличения рождаемости. Самый высокий коэффициент естественного прироста населения в 1947 г. был зафиксирован в Павловском районе – 28,0 %, а самый низкий в Новоспасском – 10,6 %. Динамика рождаемости в сельских районах Ульяновской области проиллюстрирована данными таблицы 6.

Таблица 5

Естественный прирост населения в районах Ульяновской области, 1946-1947 гг.[413]

Таблица 6

Динамика рождаемости в сельских районах Ульяновской области[414]

Представленные в таблице данные позволяют вычислить общий коэффициент рождаемости в Ульяновской области в 1945-1952 гг., используя формулу расчета общего коэффициента рождаемости: n = N/(T*P)*, где Т -период (лет); Р – численность населения на середину периода (среднегодовое нас.); N – число родившихся в этот период детей. Мы видим, что в 1945 г. коэффициент рождаемости в сельских районах Ульяновской области составлял 13,26 промилле. В 1946 г. – 25,2 промилле, в 1947 г. увеличился до 27,85 промилле. В 1948 г. общий коэффициент рождаемости снизился и составил 26,76 промилле (см. табл. 7).

Итак, данные, представленные в таблице 7, свидетельствуют, что в 1943 г. общий коэффициент рождаемости по селам Куйбышевской области составлял 21,9 промилле. В 1946 г. коэффициент рождаемости в сельских районах Куйбышевской области вырос до 32,7 промилле. В 1948 г. данный показатель снизился до 26,93 промилле. К 1951 г. коэффициент рождаемости возрастает до 28,9 промилле, а в 1952 г. он составлял 29,04 промилле. К концу сталинской эпохи, в 1953 г., коэффициент рождаемости по Куйбышевской области составлял 27, 5 промилле.

Используя шкалу оценки коэффициента рождаемости, предложенную Б.Ц. Урланисом и В.А. Борисовым, и проведя сопоставление общего коэффициента рождаемости в послевоенной колхозной деревне Куйбышевской и Ульяновской областей, мы приходим к выводу, что после относительно низкой рождаемости в военные годы коэффициент рождаемости уже в 1945, 1946 гг. достигает среднего уровня (21-25 промилле). В последующие годы в исследуемых областях коэффициент рождаемости так и не смог достичь высокого уровня (31-40 промилле) и колебался на уровне выше среднего (26-30 промилле).

Таблица 7

Динамика рождаемости в сельских районах Куйбышевской области[415]

В сельской местности Ульяновской области в 1946 г., несмотря на засуху и голод, наблюдалось уменьшение уровня смертности населения, коэффициент которой снизился с 9,33 промилле (1945) до 9,2 промилле (1946), но в 1947 г. произошел резкий рост смертности до 11,0 %. В 1947 г. наиболее высокий уровень смертности сельского населения наблюдался в Мелекесском (18,3 %), Тиинском (14,3 %), Новомалыклинском (13,1 %), Кузоватовском (12,7 %) районах Ульяновской области. Наиболее низкий уровень смертности был зафиксирован в Игнатовском (8,7 %), Старокулаткинском (8,8 %) и Инзенском (8,5 %) районах[416]. Рост смертности в 1947 г. был напрямую связан с последствиями голода: отсутствие сбалансированного питания, практически полное отсутствие хлеба, круп, яиц, молока и других продуктов, что ослабляло иммунитет сельских жителей, здоровье которых было уже подорвано войной. От голода особенно страдали дети, поэтому росла младенческая смертность.

Ослабленный организм не мог справиться с различными инфекциями. Распространение некоторых из них принимало формы эпидемий. Росту смертности способствовало и наличие ряда серьезных недостатков в области здравоохранения, особенно в области профилактики распространения инфекционных заболеваний и их предупреждения. С целью улучшения медицинского обслуживания населения области 5 марта 1948 г. Ульяновским облисполкомом было принято специальное постановление № 19/11 об улучшении работы органов здравоохранения. В постановлении отмечалось, что особое внимание необходимо обратить на деятельность учреждений здравоохранения в сельской местности[417].

Особенно высокий уровень заболеваемости был зафиксирован по туберкулезу легких. В 1947 г. из 5829 зарегистрированных случаев этого заболевания у 2053 человек болезнь была выявлена впервые[418]. Недостаток специализированных учреждений – тубдиспансеров – тоже был одним из факторов распространения туберкулеза. В Ульяновской области имелось только два туберкулезных диспансера и шесть туберкулезных пунктов, где применялись активные формы лечения. Значительная же часть больных туберкулезом легких «даже в заразный период» была вынуждена лечиться дома. Смертность от воспаления легких в 1946 г. составляла 10,6 %, а в 1947 г. уже 14,0 %. Смертность детей в возрасте до одного года составила в 1947 г. 33,9 %, что было значительно выше показателей 1946 г. – 26,7 %. Рост младенческой смертности от воспаления легких был связан с эпидемией коклюша, что при неблагоприятных внешних обстоятельствах в большинстве случаев приводило к летальному исходу. Смертность детей первого года жизни от желудочно-кишечных инфекций составляла 28,4 %[419].

В сравнении с 1946 г. в 1947 г. в Ульяновской области росло количество смертельных случаев от желудочно-кишечных заболеваний. Так, если в 1946 г. смертность от кишечных инфекций в области составляла 6,4 %, то в 1947 г. уже 8,8 %. Распространению кишечных инфекций способствовало то, что в пищу шли различные суррогаты. В селах Ульяновской области весной 1947 г. колхозники подбирали с полей и огородов мерзлый картофель, прелые колосья зерновых и другую растительность, пригодную к употреблению в пищу, что вызывало различные отравления организма[420].

Таблица 8

Динамика смертности в сельских районах Ульяновской области[421]

Представленные в таблице данные свидетельствуют о том, что в 1945 г. коэффициент смертности составлял 9,3 промилле[422]. В 1948 г. в сельских районах Ульяновской области смертность составляла 9,88 промилле, тогда как в 1946 г. она составляла 9,2 промилле, а в 1947 г. – 11 промилле.

Как видно из данных таблиц 8 и 9, в 1946-1947 гг. в Ульяновской области коэффициент смертности вырос на 1,8 %. Особенно резко в 1947 г. смертность возросла в Ишеевском, Кузоватовском, Мелекесском (практически в три раза), Тиинском, Новомалыклинском, Радищевском районах. Показатели смертности в этих районах превышали среднеобластной уровень в два и более раза.

Таблица 9

Коэффициент смертности в районах Ульяновской области, 1946–1947 гг.

Коэффициент смертности в сельских районах Куйбышевской области в 1946 г. составлял 9,97 промилле, в 1948 г. смертность возросла до 10,7 промилле[423], в 1949 несколько снизилась – до 10,4 промилле.

В 1951 г. данный показатель составлял 10,85 промилле, в 1952 г. вырос до 11,3 промилле и в 1953 г. снизился до 10,7 промилле.

Таблица 10

Количество смертей (Куйбышевская область)[424]

Таким образом, можно констатировать, что в исследуемый период смертность в Куйбышевской и Ульяновской областях находилась на среднем уровне. Как известно, наиболее точную картину смертности можно составить на основе анализа не общей, а детской смертности. Подсчет коэффициента детской смертности до одного года рассчитывается по следующей формуле: общее количество детей, умерших до одного года, делится на количество детей, родившихся в течение данного года, и умножается на 1000. Исходя из статистических данных, видим, что в Ульяновской области коэффициент детской смертности в 1945 г. составлял 60,7 промилле, в 1946 г. – 62,81 промилле, в 1947 г. – 89,09 промилле. По Куйбышевской области в 1943 г. коэффициент младенческой смертности составлял 122,6 промилле, в 1946 г. – 53,01 промилле, в 1947 г. – 60,34 промилле, в 1948 г. -79,6 промилле, в 1949 г. – 75,2 промилле, в 1952 г. – 66,31 промилле, в 1948 г. – 74,4 промилле, в 1950 г. – 64,24 промилле, в 1951 г. -64,65 промилле, в 1953 г. – 66,65 промилле. Использование шкалы смертности, предложенной Б.Ц. Урланисом и В.А. Борисовым, позволяет сделать вывод о постепенном снижении младенческой смертности в послевоенные годы. Но она оставалась на высоком уровне (50-74 %). Именно показатель младенческой смертности свидетельствует о развитости системы здравоохранения и социальной политики государства. Высокий уровень младенческой смертности в послевоенной колхозной деревне Среднего Поволжья позволяет констатировать, что институты здравоохранения не справлялись с возложенными на них обязательствами, а сама сеть медицинских учреждений не была развита. Государство, хотя и было нацелено на скорейшее преодоление материальных и демографических последствий войны, не могло предложить решительных мер, способных коренным образом изменить ситуацию с детской смертностью.

Проведенный анализ свидетельствует, что Великая Отечественная война, материальные и людские потери, усугубляемые нецелесообразной государственной аграрной политикой, подорвали человеческий потенциал колхозной деревни. После короткого периода роста численности населения в Куйбышевской и Ульяновской областях начался затяжной период демографической стагнации и сокращения численности колхозников. Поволжская деревня не смогла преодолеть демографический кризис: средний уровень рождаемости и смертности, высокая младенческая смертность и высокая миграционная активность сельчан обрекли средневолжскую деревню на медленное вымирание, что можно образно назвать «угасанием сельской цивилизации России».

Сокращение численности населения, занятого в сельскохозяйственном производстве, в Куйбышевской и Ульяновской областях определялось разными миграционными типами. Для Куйбышевской области был характерен процесс ускорения процесса урбанизации за счет механического движения сельского населения из сел в города внутри своего региона, а в Ульяновской области миграция сельского населения была направлена как в городские центры внутри области, так и за ее пределы[425].

2.2. Семейно-брачные отношения в крестьянской среде

Одной из важнейших характеристик крестьянского двора является семья. Не случайно увеличение количества хозяйств колхозников в послевоенной деревне работники статистических управлений связывали с внутрисемейными разделами.

Семья в отечественной культурной традиции является особым социокультурным механизмом, обеспечивающим не только процесс социализации личности, но и культурной преемственности, передавая накопленные знания, умения, традиции, нравственные идеалы и стереотипы поведения. Именно семья формировала культурный код крестьян, но сталинская аграрная модернизация, поставившая под сомнение традиционные ценности сельской культуры, подорвала авторитет семейных традиций и устоев. Пошатнулся авторитет старших, изменились социальные роли. Женщина вышла за рамки повседневной хозяйственной жизни, сложное материальное положение вынуждало женщин трудиться в общественном производстве. Молодежь бросала вызов традициям, демонстративно нарушая устоявшиеся нормы традиционной сельской культуры[426]. Но, несмотря на произошедшие модернизационные трансформации, семья в представлении большинства сельских жителей оставалась основным социальным институтом, обеспечивающим душевный комфорт и личную самореализацию. Не случайно завершение войны ознаменовалось значительным ростом брачности, особенно в сельской местности.

Таблица 11

Количество браков, заключенных в Куйбышевской и Ульяновской областях[427]

Из данных, представленных в таблице 11, мы видим, что по окончании Великой Отечественной войны происходит рост количества браков в сельской местности, так, по сравнению с 1943 г., в 1946 г. в Куйбышевской области их количество увеличилось в четыре раза. Процесс был вызван объективными причинами: возвращение мужчин из действующей армии, нормализация социально-политической обстановки в стране, хотя экстремальные условия в экономической сфере, связанные с преодолением материальных последствий войны, сохранялись. Выработанная сельским обществом стратегия выживания опиралась на коллектив, первичной формой которого, несомненно, являлась семья. Советское правительство признавало только официальные браки, зарегистрированные специальными государственными учреждениями – органами ЗАГС. Обязательная государственная регистрация была установлена в декабре 1917 г. с принятием Декрета ЦИК и СНР РСФСР «О гражданском браке». В сельской местности записи актов гражданского состояния сельских жителей осуществляли исполнительные органы сельских Советов.

Как известно, на брачное состояние населения влияние оказывают демографические факторы: половозрастная структура населения, средний возраст вступления в первый брак, уровень рождаемости в предыдущих поколениях. Значительное влияние на структуру брачности оказывают исторические условия, в которых формируется определенное поколение, то есть социально-экономические и культурные факторы, социальные нормы поведения, ценностные ориентиры определяют отношение общества к институту брака. Различные социально-экономические и политические катаклизмы (войны, революции и экономические кризисы) могут трансформировать не только структуру брачности, но и подвергнуть эрозии основные нравственные ценности, определяющие важность института семьи в поступательном развитии общества. Данные таблицы 10 свидетельствуют о том, что значимость института брака в сельском обществе была определяющей. Увеличение более чем в два раза количества заключенных после Великой Отечественной войны браков и сохранение высокого уровня брачности являются тому подтверждением. В таблице 11 представлены сведения о возрастном составе сельских жителей Куйбышевской области, вступивших в брак в 1946 г.

Данные таблицы 12 свидетельствуют, что за 1946 г. в возрастной группе 18-19 лет в брак вступили 824 мужчины и 1891 женщина; в возрастной группе 20-24 лет – 3190 мужчин и 5068 женщин; в возрастной группе 25-29 лет – 3585 мужчин и 1753 женщины; в возрастной группе 30-34 года – 1668 мужчин и 870 женщин; 35-39 лет -511 мужчин и 383 женщины; в возрастной группе 40-49 лет – 436 мужчин и 352 женщины, в группе 50-59 лет – 226 мужчин и 127 женщин и в возрастной группе старше 60 лет – 142 мужчины и 57 женщин. Возрастная структура лиц, вступивших в брак в 1946 г., свидетельствует о том, что женщины вступали в брак в основном в возрасте 18-22 года, а в старших возрастных группах наиболее активными являлись мужчины. Это связано с существующей половозрастной структурой послевоенного сельского общества – значительного численного перевеса женщин, в частности в возрастной когорте сельских жителей, родившихся в 1919-1926 гг.

Таблица 12

Сведения о браках по возрастам брачующихся за 1946 г.

(Куйбышевская область)[428]

В 1948 г. в Куйбышевской области наиболее активно в брачные отношения вступали мужчины в возрасте 19-24 лет (45,55 % от общего числа заключенных браков). Необходимо отметить, что для 91,5 % мужчин это был первый брак. Наиболее активный брачный возраст у женщин был отмечен в возрастном диапазоне 18-23 года (62,25 %)[429]. В 1949 г. на долю мужчин в данной возрастной группе приходится 41,5 % от общего количества заключенных браков в сельских районах области [430].

Таблица 13

Сведения о браках по возрасту брачующихся за 1945 г.

(Ульяновская область)[431]

Таблица 14

Сведения о браках по возрастам брачующихся за 1951 г.

(Куйбышевская область)[432]

Данные таблицы 14 свидетельствуют о том, что мужчины вступали в брак наиболее активно в возрасте 24-25 лет (32,68 %), а женщины в возрастном диапазоне от 20 до 24 лет (44,5 %). Сравнение данных за 1946 и 1951 г. свидетельствует о незначительном увеличении среднего возраста женщин, вступающих брак, но в целом для всего послевоенного десятилетия характерен относительно молодой возраст женщин, вступающих в брак. Как и в целом по стране, чаще всего женщин выходили замуж в 22 года. Распределение числа браков по возрасту вступающих в брак сельских жителей Куйбышевской области в 1950 г. представлено в таблице 15.

Таблица 15

Распределение числа браков по возрасту брачующихся

Данные таблицы 15 свидетельствуют о том, что в 1950 г., как в 1946 г. и 1951 г., наиболее активно в брак вступали 20-24-летние жительницы села, но в 1951 г. эта тенденция была характерна и для мужского населения. Представленные данные говорят о том, что для сельских женщин страше 25 лет перспектива выйти замуж становилась все более призрачной. Анализ возрастного состава сельских жителей, официально вступивших в брак в 1953 г., показал, что возрастная структура вступающих в брак селян была стабильной в течение всего послевоенного времени. Наиболее активно вступали в брак мужчины и женщины в возрасте 20-24 лет[433].

Как известно, существование семьи как важнейшего социального института обусловлено общественными потребностями и социальной сущностью человека. Семья является необходимым элементом общественной системы. Именно ей отводится роль первичного агента социализации. Важной функцией семьи является репродуктивная, то есть через систему узаконенных половых отношений осуществляется продолжение рода и воспроизводство людей. Выполнение данной функции семьи зависит от социально-экономических и политических обстоятельств, определяющих историческую реальность. Как было нами отмечено, завершение войны и возвращение советского общества в нормальное русло социально-экономического развития привели к росту брачности населения и, как следствие, росту рождаемости. Вопросы динамики рождаемости в послевоенном сельском обществе Среднего Поволжья рассмотрены в предыдущем параграфе. В данном параграфе мы остановимся на анализе вопросов, связанных с возрастом родящих и уровнем детности в крестьянских семьях.

В 1946 г. в сельских районах Куйбышевской области 6519 женщин родили первого ребенка[434]. Наибольшее число первородящих приходилось на сельских женщин в возрасте 20-23 года: 3270 родов, что составляло 50 % от общего числа перворождений. Больше всего вторых родов (1201) приходилось на женщин возрасте 25-28 лет, что составляло 34 %. Третьи и четвертые роды в основном приходились на женщин в возрасте 30-35 лет (49 %). Сведения о родившихся по порядку их рождения и возрасту матерей в Куйбышевской области за 1946 г. представлены в диаграмме 6.

Диаграмма 6

Сведения о родившихся по порядку их рождения и возрасту матерей (Куйбышевская область)

В следующей диаграмме представлены сведения о порядке родившихся детей и возрасте их матерей в Ульяновской области за 1946 г.[435]

Диаграмма 7

Сведения о родившихся по порядку их рождения и возрасту матерей (Ульяновская область)

Данные о порядке рождения детей и возрасте родящих женщин в сельских районах Ульяновской области свидетельствуют о сходных для обеих областей тенденциях. Как и в Куйбышевской области, основная масса первых родов приходится на 20-23-летних женщин. Так, из 5852 первых родов на долю данной возрастной группы приходится 2547 родов, или 43,5 %[436]. Наибольшее количество вторых родов отмечалось в возрастной группе 25-28-летних – 947 (34,7 %). Четвертые и последующие роды в основном характерны для сельских женщин старше 29 лет. В 1946 г. из 1873 женщин, родивших четвертого ребенка, 1141 женщина была в возрасте 30-36 лет (60,9 %).

В 1948 г. в сельских районах Куйбышевской области первого ребенка женщины в основном рожали в возрасте 20-23 года. На долю женщин данной возрастной группы приходится 5465 родов, что составляло 53,92 %[437]. В 1950 г. в процессе деторождения в сельских районах Куйбышевской области наблюдалась сходная тенденция. Первые роды приходились на возрастной диапазон 20-24 лет (4664 случая рождения из 6742, что составляло 69,1 5 %) [438]. К этому времени снижается возраст вторых и последующих родов. Так, из 5647 случаев рождения второго ребенка 1781 родящая была в возрасте 22-23 лет (31,5 %). В 1951 году на долю женщин в возрасте 20-24 лет приходилось 4605 родов (61,1 %) из 7531 рождений первого ребенка[439]. В отличие от 1950 г. в 1951 г. наибольшее количество вторых родов приходилось на женщин в возрасте 23-25 лет – 2115 из 5700 вторых родов (37,1 %). Отмеченная тенденция в возрасте первородящих сельских женщин сохранялась вплоть до конца сталинского периода отечественной истории. В 1953 г. в Куйбышевской области 57,7 % первых родов в сельской местности приходилось на женщин в возрасте от 20 до 24 лет[440].

Необходимо отметить, что многодетными являлись в основном семьи колхозников, для которых рождение четвертого и последующего ребенка было распространенным явлением. Так, родители 9847 детей, родившихся в многодетных семьях Куйбышевской области в 1946 г., являлись членами различных сельскохозяйственных артелей: 5151 семья (52,3 %)[441]. В 1948 г. из 6848 детей, родившихся в многодетных семьях, 4637 детей родилось у многодетных колхозниц[442]. В 1949 г. четвертые и последующие дети родились в 4460 колхозных семьях (48 % многодетных)[443]. В 1950 г. в Куйбышевской области более 50 % случаев рождения четвертых и последующих детей приходилось на семьи колхозников. В 1951 г. из 10 746 четвертых и последующих детей, родившихся в сельской местности, 5922 ребенка родились в семьях колхозников (55,1 %)[444]. В 1953 г. в сельской местности родилось 10 506 детей у многодетных матерей, на долю колхозниц приходилось 5368 ребенка (51 %)[445]. Соотношение многодетных семей колхозников и других категорий сельских жителей Ульяновской области в 1946-1950-е гг. представлено в диаграмме 8.

Диаграмма 8

Динамика многодетных семей колхозников в Ульяновской области

В 1946 г. в Ульяновской области 57,2 % четвертых и последующих детей родились в семьях колхозников. В 1947 г. данный показатель составлял 59,7 %, в 1948 г. – 62,7 %, в 1949 г. – 62,2 %, в 1950 г. -49,18 %[446]. Таким образом, динамика рождения детей в многодетных семьях колхозников в первое послевоенное десятилетие свидетельствует о том, что многодетность была распространенным явлением в колхозной деревне. Наблюдающийся постепенный рост многодетности в колхозной деревне Ульяновской области в начале 1950-х годов сменяется тенденцией стабилизации числа рождений, и уровень многодетности, как и в Куйбышевской области, балансировал в пределах 50 %.

Советский аграрный проект, покончивший с индивидуальной хозяйственной деятельностью крестьян, обязал всех трудоспособных граждан участвовать в хозяйственной жизни колхозов. Борясь за равноправие полов, государство вынуждало женщин-крестьянок наравне с мужчинами работать в сельскохозяйственных артелях. В 1939 г. постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР был определен обязательный минимум трудодней, которые колхозники должны были выработать в течение года. Так, трудоспособные женщины в возрасте от 16 до 55 лет и мужчины в возрасте от 16 до 60 лет должны были отработать в хозяйствах от 60 до 100 трудодней. С началом Великой Отечественной войны и введением военного положения, распространявшегося и на тыловые районы, нормы выработки обязательного минимума трудодней были увеличены. К моменту смерти Сталина усредненный минимум трудодней в год для женщин составлял 150, а для мужчин – 200. Не выполнившие обязательную минимальную норму трудодней считались нарушителями трудовой дисциплины, за что предусматривалось уголовное наказание. Наличие детей младенческого возраста при отсутствии в сельской глубинке развитой системы социальных институтов в форме специальных воспитательных и образовательных учреждений вынуждало колхозниц нарушать советское законодательство о труде, поскольку они не были в состоянии выработать установленный государством минимум трудодней. По наблюдениям заместителя уполномоченного Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР по Куйбышевской области Ульяненюка, «очень серьезной причиной недостаточного участия в колхозном производстве колхозниц» являлось отсутствие во многих колхозах области детских яслей и площадок[447].

В 1948 г. аппаратом уполномоченного Совета по делам колхозов была организована проверка деятельности колхозов 16 районов Куйбышевской области по выявлению причин нарушения трудовой дисциплины в сельскохозяйственных артелях. Было установлено, что из 339 трудоспособных колхозниц, не выработавших в 1947 г. установленного минимума трудодней, 153 колхозницы (45,2 %) «слабо принимали участие в общественном производстве только потому, что имели грудных и малолетних детей»[448]. Во всех колхозах Борского, Красноярского, Приволжского районов Куйбышевской области в 1946-1948 гг. не было ни детского сада, ни ясельных групп.

По плану развития сельского хозяйства Куйбышевской области в 1947 г. предусматривалось открыть в колхозах на период посевных и хлебоуборочных работ сезонные ясли на 35 000 мест. Однако в весенний сев детские ясли были организованы только в 77 (из 1504) колхозов с охватом 2360 детей (6,7 % к плану), причем в 23 районах (из 36) в период весеннего сева сезонных яслей вообще не было[449].

В период прополочных работ в 27 районах были организованы 447 яслей на 11 623 места, или 33 % к плану, а в районах: Больше-Глушицком, Кинельском, Сосново-Солонецком, Челно-Вершинском, Шигонском, Шенталинском ясли так и не открыли[450]. На период хлебоуборочных работ детских яслей было организовано на 16 400 детей, что составляло только 46,8 % к плану.

В 1947 г. предполагалось, что правления сельскохозяйственных артелей создадут детские площадки на 50 тыс. мест, но организовали их только на 10,7 тыс. мест (21,5 % к плану)[451].

Открытые детские сады и площадки далеко не всегда отвечали требованиям по уходу и присмотру за малолетними детьми. Во многих случаях колхозные детские сады и детские площадки «не были обеспечены необходимым инвентарем, бельем и продуктами»[452]. Так, в колхозах имени Фрунзе и имени Калинина открытые во время хлебоуборки детские ясли закрылись через 7-10 дней, т. к. они не имели необходимого оборудования для обеспечения здоровья и развития детей. Кроме того, правления артели все расходы по содержанию детских садов пытались переложить на плечи родителей. По этой причине большинство колхозниц своих детей в ясли не отдавали[453]. Аналогичная ситуация с детскими яслями наблюдалась и в других районах области. Наиболее остро проблема дошкольных образовательных учреждений стояла в Ульяновской области. Архивные документы свидетельствуют, что до конца сталинской эпохи на территории области колхозные детские сады и ясли имелись в крайне ограниченном количестве. Как отмечали колхозники, если не было престарелых членов семьи, не принимавших участия в общественных работах, малолетних детей приходилось брать на работу в поля. Детские люльки с младенцами крепили к оглоблям повозок, использовали в качестве зыбки[454]. Матери с малолетними детьми трудились на колхозных полях от зари до зари. Колхозное руководство не переводило женщин с малолетними детьми на участки работы с щадящими условиями труда, не снижало нормы выработки, заставляя их работать на общих основаниях.

По имеющимся данным, в период уборочной страды на территории Ульяновской области действовало 66 детских колхозных площадок, где осуществлялся присмотр за 2176 детьми[455]. В период летних уборочных работ 1947 г. в колхозах области было организовано 369 детских яслей для 8390 детей[456]. Больше всего детских яслей было в Карсунском районе – 95.

По плану развития сельского хозяйства Ульяновской области, в 1948 г. предусматривалось создание сезонных детских садов в 940 колхозах на 21 000 мест. На деле в период весенне-полевых работ ясельные группы были организованны только в 103 колхозах, их могли посещать только 1702 ребенка. К июлю количество яслей увеличилось до 412 с охватом 7702 детей[457]. При этом в Старокулаткинском, Барановском, Малокандалинском районах детских яслей не было вовсе. В Новомалыклинском, Игнатовском и Павловском районах – по одной ясельной группе. В Кузоватовском и Старомайнском районах детские ясли были открыты в трех колхозах.

Наибольшую заботу о детях колхозников проявляли должностные лица Карсунского района. По району план организации сезонных детских яслей был перевыполнен: вместо запланированных 50 детских яслей было организовано 105 для 1606 детей [458].

Решением Ульяновского обкома на период полевых работ 1949 г. было запланировано создание сезонных детских яслей в каждом из 1260 колхозов области. Несмотря на оговоренные в постановлении сроки начала работы сезонных яслей – 15 апреля 1949 г. – в колхозах области даже в период летних полевых работ действовали только 177 детских сезонных яслей[459]. В колхозах Астрадамовского, Барановского, Игнатовского, Павловского, Старокулаткинского, Тиинского и Ульяновского районов «даже не приступали к организации яслей»[460]. Слабый интерес к этому вопросу проявляли руководители Богдашкинского, Ишеевского, Инзенского, Жадовского, Сурского, Сенгилеевского, Кузоватовского, Николо-Черемшанского, Майнского районов. В данных районах были открыты от одного до четырех детских яслей. Заведующие районными отделами сельского хозяйства «по-настоящему этим вопросом не занимались, а целиком и полностью передоверили его на местах председателям колхозов»[461]. Из запланированных 1260 сезонных детских яслей на 1 июня 1950 г. было организовано только 154. Во многих колхозах организация сезонных детских яслей даже «не была включена в производственный план». Многие руководители колхозов Астрадамовского, Николаевского, Старокулаткинского, Старо-Майнского, Новомалыклинского, Барановского, Радищевского, Павловского районов в «оправдание своей бездеятельности в этом вопросе» приводили следующие причины: «отсутствие подходящего для этих целей помещения, мягкого и жесткого инвентаря, отсутствие вполне подготовленного обслуживающего персонала»[462].

Таким образом, рождение ребенка становилось обстоятельством, усложняющим хозяйственную жизнь крестьянки-колхозницы. Нередко правления сельскохозяйственных артелей, пользуясь правом, предоставленным Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1942 г. «О судебной ответственности колхозников за невыполнение минимума трудодней», отдавали колхозниц под суд. Так, правление колхоза «16 лет Октября» Борского района привлекло к уголовной ответственности инвалида III группы Е.А. Г-ву, имевшую грудного ребенка[463]. Ради справедливости необходимо отметить, что суды к рассмотрению таких дел относились с большой ответственностью и, если в колхозах не было детских яслей, колхозниц освобождали от уголовного преследования. После обобщения судебной практики народных судов Куйбышевской области по рассмотрению уголовных дел, связанных с невыработкой колхозниками обязательного минимума трудодней, вынесенным оправдательным приговорам и прекращенных в 1949 г., ревизором Управления Министерства юстиции РСФСР Вихаревым было отмечено, что «значительная часть колхозниц могла бы быть вовлечена в колхозную работу и выполнить обязательный минимум трудодней, но в связи с тем, что в колхозах на период посевных и уборочных работ не было организовано обслуживание малолетних детей», они не могли принять участие в колхозном производстве[464]. Правление колхоза «Раздолье» Шигонского района Куйбышевской области за невыработку в 3-м квартале 1949 г. четырех трудодней через судебные органы привлекло к ответственности 43-летнюю Л.К. К-ву, которая по решению районного суда была приговорена к четырем месяцам исправительно-трудовых работ с вычетом 25 % из заработка. Районный суд при вынесении приговора не учел семейные обстоятельства Л.К. К-вой: ее муж являлся инвалидом II группы, получившим увечья на фронтах Великой Отечественной войны, кроме того, она воспитывала больного шестилетнего ребенка. Рассмотрев все обстоятельства данного дела, судебная коллегия областного суда приговор нижестоящей инстанции отменила, и уголовное преследование Л.К. К-вой было прекращено[465]. Правление колхоза «Пражская коммуна» Исаклинского района в 1949 г. привлекло к ответственности 46-летнюю А.И. З-ву за невыработку двух трудодней. З-ва имела шесть детей, причем, трое из них малолетние, 1947 и 1948 г. рождения, а в колхозе детских яслей не было. Как и в случае с Л.К. К-вой, А.И. З-ва районным судом была приговорена к четырем месяцам исправительно-трудовых работ с вычетом 15 % заработка, но решением судебной коллегии областного суда дело было прекращено в связи с отсутствием состава преступления[466].

Более 60 колхозниц были заняты на прополочных работах в колхозе «Память Ленина» Богатовского района Куйбышевской области летом 1950 г. Чтобы обеспечить условия для высокопроизводительной работы матерям, имеющих детей, правление артели с первых же дней прополки организовало ясли, где осуществлялся присмотр за 25 детьми[467]. За малышами ухаживали четыре няньки. Сезонные ясли были открыты и в артели «Власть Советов». Детские ясли были оснащены необходимым инвентарем и посудой. Было организовано трехразовое питание детей и медицинское наблюдение. Кроме того, сезонные ясли работали в колхозах «Красный куст», «Красный ударник», «Красное Виловатое», имени Второй пятилетки, «Большевик», «Красный путиловец». В колхозе «Страна Советов» Молотовского района были открыты ясли на 20 детей, но по просьбам колхозниц руководство артели позволило посещать ясли большему количеству детей. Силами колхозниц артели имени Чапаева Сергиевского района было оборудовано выделенное правлением артели помещение детских яслей[468].

В 1950 г. в колхозах Куйбышевской области предполагалось организовать сезонные детские ясли и площадки на 50 тыс. детей, но на деле открыли ясельные группы лишь для 15 788 детей[469]. В 1951 г. детские сады были организованы только в 204 колхозах, но лишь для 3537 детей, что составляло всего 19,6 % к запланированному показателю. В 11 районах области (Безенчукском, Кинельском, Клявлинском, Ново-Буянском и др.) не было ни одного детского сада[470]. В большинстве колхозов Больше-Черниговского района также не были организованы детские сады. В этом районе на 1951 г. детскими яслями и площадками планировалось охватить 1100 детей, а фактически детские учреждения были организованы только в 16 колхозах с охватом 280 детей[471].

В колхозах, которые все же открыли детские сады, большинство их было расположено в частных квартирах, отсутствовал необходимый инвентарь, постельное белье, посуда, не было даже халатов для обслуживающего персонала. Все здания не соответствовали санитарно-гигиеническим требованиям.

В Дубово-Уметском районе из 17 колхозов детские сады были организованы только в девяти артелях. Причем восемь дошкольных учреждений находились «на квартирах у колхозников вместе с хозяевами»[472]. На 289 детей, охваченных детскими учреждениями в указанных девяти колхозах, имелось только два стола, 29 коек, семь стульев, 44 комплекта постельных принадлежностей, два умывальника, 45 чашек, 43 ложки[473]. В колхозе «Солидарность» Больше-Глушицкого района в детских яслях на 27 детей имелось всего лишь «6 неисправных топчанов, одна миска, 10 чашек, а постельные принадлежности и другой инвентарь совершенно отсутствовали»[474].

В укрупненном колхозе им. Ленина Больше-Черниговского района в 1951 г. детские ясли размещались в двух частных квартирах, при этом никакого оборудования и инвентаря для детей не было предусмотрено. По объяснению председателя колхоза, «оборудование и инвентарь для детей не приобретается из-за отсутствия в колхозе необходимых денежных средств»[475]. При этом нужно отметить, что в мае 1951 г. в этом колхозе израсходовали 3500 руб. колхозных средств на покупку водки «для коллективного обеда колхозников по случаю окончания весеннего сева»[476].

Рождение детей в тяжелых материальных и культурных условиях, отсутствие социальных гарантий порождало множество проблем. Для определенного числа сельских жителей при отсутствии специальной государственной программы, направленной на развитие культуры контрацепции и профилактики нежелательной беременности, одним из важнейших механизмов контроля деторождения являлось искусственное прерывание беременности – аборт. Как известно, аборты в СССР были полностью запрещены в 1936 г., и этот запрет действовал до 1 ноября 1955 г. Как отмечает В.И. Сакевич, законодательный запрет официального прерывания беременности привел к формированию системы производства нелегальных абортов, стала также распространяться практика самоабортов[477]. Архивные материалы свидетельствуют, что после завершения войны и демобилизации в СССР происходил рост количества зафиксированных абортов, несмотря на существующий запрет. Главная причина такого явления заключалась в социальных сдвигах внутри сельского общества: несмотря на крестьянские традиции, осуждающие детоубийство, аборт являлся главным механизмом регулирования деторождения и контроля численности членов семьи. Поэтому у большинства селян не было иного выхода, нежели прервать беременность. Куйбышевская областная прокуратура в 1946 г. указывала на рост количества уголовных дел, связанных с криминальными абортами. Только во втором полугодии 1946 г. число лиц, привлеченных к ответственности за данное преступление, возросло на 150 % [478]. В целом по области за совершение криминальных абортов было осуждено 79 женщин, прервавших беременность. Областная прокуратура отмечала, что «количество направленных в суд дел все еще далеко не соответствует тому месту, которое криминальные аборты фактически занимают»[479]. По данным Министерства юстиции РСФСР по Куйбышевской области, в 1950 г. количество уголовных дел, связанных с осуществлением незаконных абортов, возросло на 42,2 %[480].

Криминальные аборты довольно часто сопровождались различными осложнениями и нередко заканчивались смертью беременной женщины. 28 марта 1946 г. на полевом стане колхоза имени М. Горького Кошкинского района Куйбышевской области был обнаружен труп девушки-колхозницы М.С. И-ной. Вызванная председателем Б. Ермаковского сельсовета следственная бригада во главе со следователем А.Н. Щегловым установила, что «труп лежал в риге в 20 метрах от большой дороги, на расстоянии трех километров от сел Б. Ермаково и Ерандаево»[481]. Признаков насильственной смерти на трупе не имелось, но обращало на себя внимание, что ватный жакет был одет лишь на один рукав, а валяные сапоги на ногах «не доходили до полной ступни». Эти обстоятельства свидетельствовали о том, что «жакет и валеные сапоги были одеты уже на окоченелый труп», и И-ва умерла не в риге, а в другом месте. Вскрытие установило, что смерть И-вой наступила от сепсиса, вызванного преждевременными родами. Оказалось, что 20 марта 1946 г. погибшая прибыла в с. Ст. Тенеево, где жительница данного села К-на сделала И-вой аборт за «1/2 пуда муки, 1 пару варежек и 250 рублей». Но манипуляции с шестимесячной беременностью оказались неудачными, и 25 марта И-ва умерла в доме двоюродной сестры П-вой. «С целью сокрытия преступления П-ва отвезла труп сестры в с. Ермаково, «а оттуда, с помощью гражданки Е-вой перевезла труп в ригу и там бросила, создав видимость, что И-ва, возвращаясь домой, зашла в ригу и там замерзла»[482].

За совершение систематических абортов на протяжении длительного времени, при отсутствии специального медицинского образования и в антисанитарной обстановке, в августе 1945 г. была осуждена к трем годам лишения свободы условно жительница Красноярского района К-на, которая даже после осуждения свою деятельность не прекратила [483]. К-на призналась следствию, что сделала аборт И-вой «путем введения раствора марганцевого калия в матку с помощью шерстяной трубы и резинового баллона». Вскоре в двух километрах от с. Б. Ермаково был найден труп недоношенного ребенка. Уже 7 апреля 1946 г. судом Кошкинского района К-на за проведение незаконного аборта была приговорена к тюремному заключению сроком на 10 лет, П-ва за оказание помощи в осуществлении аборта и сокрытие преступления была приговорена к пятилетнему тюремному сроку, Е-ва, участвовавшая в сокрытии трупа, была лишена свободы условно сроком на три года[484]. В Больше-Черниговском районе за «производство самоабортов путем искусственного вмешательства» в 1947 г. были осуждены три колхозницы[485].

В результате проверки медицинской документации прокуратурой Больше-Черниговского района Куйбышевской области в 1949 г. было установлено, что прачка районной больницы Г-к у себя на квартире «в антисанитарной обстановке» осуществляла криминальные аборты[486]. Только за март 1949 г. незаконным способом Г-к помогла пяти женщинам избавиться от нежелательной беременности. За совершение криминальных абортов прачка была приговорена к пяти годам лишения свободы, а «женщины, которым она производила аборты, -к общественному порицанию»[487]. Кроме данных случаев, прокуратурой района было возбуждено еще четыре уголовных дела по фактам совершения незаконных абортов.

Существующий дисбаланс в половозрастной структуре послевоенной колхозной деревни приводил к росту разводов и супружеской неверности. Ограниченное числа холостых мужчин и численное превосходство женщин на брачном рынке становилось фактором разрушения семейных ценностей в глазах мужчин. По представлениям последних, наличие множества незамужних женщин позволяло им вступать в новые браки и строить новые семейные отношения, не обремененные хозяйственными заботами.

Проведенный анализ динамики брачности сельских жителей, возраста лиц, вступающих в брак, свидетельствует о том, что в послевоенное восьмилетие институт брака являлся одним из важнейших социальных институтов на селе. Снижение брачного возраста женщин было вызвано существующим дисбалансом в половозрастной структуре села, поэтому девушки, достигнувшие совершеннолетия, стремились как можно скорее выйти замуж. Одной из важнейших черт сельской семьи в исследуемое время являлась многодетность.

Глава 3

Экономическая жизнь колхозной деревни Среднего Поволжья в послевоенное время

3.1. Колхозная демократия между реальностью и советской пропагандой

В постановлении «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) указывалось на многочисленные случаи нарушения демократических принципов управления артельным хозяйством, что выражалось в крайне редком созыве общеколхозных собраний, неподотчетности председателей и должностных лиц колхозов колхозникам и пассивности ревизионных комиссий.

Демократические основы управления колхозами были закреплены Уставом сельскохозяйственной артели, а сами колхозы понимались как добровольные хозяйственные объединения крестьян, созданные на крестьянские средства. Согласно Уставу крестьяне являлись владельцами общественных хозяйств и имели непосредственное право на участие в управлении колхозами. В Уставе сельскохозяйственной артели отмечалось: «Делами артели управляет общее собрание артели, а в промежутке между собраниями – избранное общим собранием правление». В Уставе также говорилось, что общее собрание являлось высшим органом управления артели, который решает все важнейшие вопросы колхозной жизни. Собрание избирает правление и председателя артели, ревизионную комиссию, производит прием новых членов и исключает из колхоза, утверждает годовой производственный план и приходно-расходную смету, нормы выработки и оценки работ в трудоднях. Таким образом, единоличные распоряжения председателя колхоза, равно как и решения правления артели по всем перечисленным вопросам, без утверждения их общим собранием, являлись недействительными.

Выдвигались и специальные требования к самому собранию. Общее собрание колхозников, призванное выразить мнение большинства членов артели, считалось правомочным лишь в том случае, если на нем присутствовало не менее половины членов артели. Для решения таких вопросов, как выборы правления и председателя, исключение из артели, создание различных общественных фондов, требовалось уже участие не 50 % колхозников, а не менее 2/3 общего числа членов артели.

Несмотря на столь очевидные объяснения Уставом прав и функций общего собрания колхозников, роль общих собраний во многих районах Куйбышевской и Ульяновской областей недооценивалась.

Во многих колхозах общие собрания колхозников проводились нерегулярно, с нарушением кворума, когда на них присутствовало не более 10 % всех членов артели. В Челно-Вершинском, Ново-Буянском, Красноярском, Колдыбанском, Чапаевском районах Куйбышевской области из 300 общих собраний колхозников, проведенных в 1949 г., больше 100 собраний были, по сути, неправомочными[488]. В Ново-Буянском районе таковыми были отчетно-выборные собрания в 12 колхозах из 47. Только по пяти проверенным колхозам Красноярского района 30 из 40 собраний оказались неправомочными. Ряд колхозов допустил грубые ошибки при определении кворума, когда в расчет не принимали нетрудоспособных колхозников.

Нередким нарушением при проведении общих колхозных собраний являлось вмешательство районных инстанций ВКП(б) в колхозные дела. Часто районные партработники, не считаясь с мнением колхозников, назначали председателей, а также освобождали их от занимаемых должностей без ведома общих собраний, устраивали травлю колхозников за критические высказывания в адрес председателей колхозов и районных властей. Так, в 1946 г. колхозники артели им. Димитрова Сенгилеевского района жаловались, что районные власти без согласия общего собрания колхозников назначили председателем колхоза М.Ф. Давыдова, который начал вести борьбу со своими оппонентами, исключал их из колхоза, фабрикуя протоколы общеколхозных собраний[489].

4 ноября 1948 г. в облисполком Куйбышевской области из Совета по делам колхозов поступила жалоба членов сельскохозяйственной артели «Кызыл Юл» Челно-Вершинского района[490]. В жалобе сообщалось, что 13 января 1948 г. на отчетно-выборном собрании колхозники не хотели избирать Г-ва председателем колхоза за допущенные им нарушения Устава сельхозартели, но присутствующие на собрании секретарь райкома партии Нефедов и прокурор района Александров навязали свою кандидатуру председателя. Представители властей заявили: «Если будет избран другой, а не Г-в, то райком ВКП(б) и райисполком все равно не утвердят его председателем»[491]. После такого заявления «половина колхозников разошлась с собрания». Из 150 членов артели на собрании осталось только 72 человека, но, несмотря на это, секретарь райкома и прокурор предложили голосовать. В результате за Г-ва было подано только 45 голосов. Нефедов и Александров «велели считать Г-ва избранным председателем колхоза, а для того чтобы скрыть допущенные грубые нарушения демократических основ управления делами колхоза, предложили в протоколе собрания указать членов колхоза не 150 человек, как указанно в годовом отчете, а 96 человек, т. е. только трудоспособных колхозников, без престарелых» [492].

В 1949 г. в колхозе «Борец» Челно-Вершинского района Куйбышевской области на отчетно-выборном собрании колхозники решили сместить председателя колхоза Музякова за допущенные им грубые нарушения Устава сельхозартели. Вместо него был избран передовой колхозник, участник Великой Отечественной войны, член ВКП(б) Головин. Присутствовавший на этом собрании секретарь райкома партии Нефедов заявил, что «райком партии не станет считаться с новым председателем и не допустит его к руководству колхозом»[493]. Но этим дело не ограничилось. Нефедов организовал преследование колхозников Зайцева и Кузнецова, выступивших на собрании против бывшего председателя колхоза, и добился привлечения их к ответственности якобы за клевету. 16 февраля 1946 г. Зайцев и Кузнецов были осуждены к одному году исправительных работ с вычетом 25 % заработка[494]. Колхозники с районными властями не согласились и написали в Совет по делам колхозов при Совете Министров СССР жалобу на Нефедова. После вмешательства Совета жалоба была проверена и рассмотрена обкомом ВКП(б) Куйбышевской области. Бюро обкома признало действия Нефедова «антиколхозными, грубо нарушающими демократические права колхозников и сняло его с поста секретаря райкома партии»[495]. 21 марта 1948 г. Куйбышевский областной суд отменил решение по незаконному приговору колхозников[496].

Нарушения внутриколхозной демократии допускались и в других колхозах. Общее собрание колхоза им. Молотова Челно-Вершинского района «решило воздержаться от посылки на курсы председателя колхоза Тудиярова ввиду допущенных им нарушений Устава, о чем колхозники сообщили районным организациям и написали в Совет по делам колхозов»[497]. Но вместо того чтобы прислушаться к мнению колхозников, председатель райисполкома Аксенов организовал «преследование колхозников, а облисполкому сообщил, что жалоба не обоснована и факты не соответствуют действительности»[498].

Заместитель председателя этого же райисполкома Буйволов, присутствуя в качестве уполномоченного райкома партии и райисполкома на отчетно-выборном собрании в колхозе «Краснофлотец», запретил колхозникам переизбирать председателя колхоза Денисова. В колхозе «Победа» Ново-Девиченского района долгое время работал председателем колхоза Фетюнин, который был уличен в «растаскивании колхозного имущества»[499]. Однако при проведении отчетно-выборного собрания председатель райисполкома Спиридонова «не давала колхозникам возможности принять правильное решение и освободиться от негодного председателя колхоза». А колхозники-коммунисты – животновод Демин, бригадир полеводческой бригады Глистенков, заведующий избой-читальней Мартынова, секретарь партийной организации колхоза Уколов, – выступившие против Фетюнина, после собрания были вызваны в райком партии и освобождены от занимаемых должностей. В этом же районе общее собрание колхозников артели им. Парижской коммуны сняло с работы председателя колхоза Ховрина за систематическую пьянку; райком ВКП(б) встал на его защиту и пытался восстановить председателя в должности, «но колхозники твердо решили не допустить его к руководству колхозом»[500]. Тогда райком решил рекомендовать Ховрина председателем в соседний колхоз. На общем собрании сельхозартели «Согласие» за избрание Ховрина председателем проголосовало только 30 из 145 членов колхоза. Однако райком ВКП(б) утвердил его в этой должности. В колхозе «Заря» Исаклинского района на отчетно-выборном собрании из 89 присутствовавших на собрании колхозников за избрание председателем колхоза Резапкина голосовало только 36 человек. Но присутствующий на собрании председатель райисполкома Русинов посчитал выборы правомочными и утвердил решение на заседании райисполкома[501].

На отчетно-выборном собрании 1947 г. колхоза «Красный пахарь» Карсунского района Ульяновской области из присутствующих 70 членов артели за кандидатуру действующего председателя проголосовало только 27 человек, а остальные воздержались [502]. Присутствовавший на этом собрании председатель райисполкома Шахманов «не принял никаких мер к тому, чтобы колхозное собрание прошло на высоком уровне и чтобы точно были соблюдены требования Устава»[503]. На отчетном собрании колхоза «Путь Ильича» этого же района присутствовало только 40 человек из 150 членов артели[504]. И когда члены правления колхоза решили перенести собрание на другой день, «представитель райисполкома т. Тамаров воспротивился этому и настоял на том, чтобы председатель открыл неправомочное собрание»[505].

Районные власти часто смещали председателей колхозов с занимаемых должностей без согласия общего собрания колхозников. Так, только за 1946 г. по Ульяновской области сменилось 565 председателей колхозов, что составило 44 % от их общего состава[506].

29 января 1950 г. в газете «Правда» была опубликована статья «Отчетно-выборное собрание в колхозе», в которой говорилось о серьезных недостатках в подготовке и проведении отчетных и отчетновыборных собраний в колхозах Ново-Буяновского, Похвистневского, Кутузовского и Исаклинского районов Куйбышевской области. По следам публикации представитель Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР по Куйбышевской области организовал проверку колхозов области[507]. В ходе проверки было установлено, что отчетно-выборные собрания «во многих колхозах проходят неорганизованно, допускаются грубые нарушения демократических основ управления делами сельскохозяйственных артелей, намеченные сроки проведения собраний не соблюдаются». На самих собраниях не подвергались обсуждению вопросы деятельности правлений и ревизионных комиссий, председателей, бригадиров и заведующих фермами. В Кутузовском районе из запланированных 33 собраний было проведено только девять. Аналогично обстояло дело с собраниями в Исаклинском и Похвистневском районах[508].

В ряде колхозов Похвистневского района не соблюдались требования Устава об обязательном присутствии на отчетно-выборных собраниях не менее  2/3 общего числа членов артели. На отчетно-выборном собрании в колхозе «Правда», проведенном 21 января 1950 г., из 399 членов артели присутствовало только 216 человек, что составляло 54 % к общему числу колхозников. Несмотря на то что собрание было неправомочным, присутствующий на нем заведующий райсель-хозотделом Трофимов допустил его проведение, как и незаконные выборы правления, председателя и ревизионной комиссии колхоза[509].

Одним из самых массовых нарушений Устава сельскохозяйственной артели в послевоенной колхозной деревне было отсутствие необходимого кворума на общих собраниях колхозников. Еще по проверке годовых отчетов колхозов и протоколов общих колхозных собраний за 1947 г. уполномоченный Совета по делам колхозов по Куйбышевской области отмечал, что в четырех районах (Сергеевском, Ново-Девическом, Приволжском и Хворостянском) были проведены 54 незаконных колхозных собрания. На данных собраниях присутствовали менее двух третей членов колхоза. В колхозе им. Буденного Клявлинского района на отчетно-выборном собрании 1947 г. присутствовали лишь 87 человек из 427 членов артели, а в колхозе им. Сталина Хворостянского района на собраниях присутствовало только 45 % членов артели[510]. В колхозе им. Чапаева Богатовского района за 1947 г. провели четыре собрания и ни одно не было правомочным, т. к. отсутствовал необходимый кворум[511]. Такое положение с нарушением Устава объяснялось неправильным пониманием и толкованием членами правлений колхозов его основных положений. Некоторые руководители районных организаций и колхозов ошибочно считали членами колхозов лишь трудоспособных колхозников, а престарелые члены колхозов (мужчины старше 60 лет и женщины старше 55) фактически были лишены возможности участвовать в решении колхозных дел.

На отчетно-выборном собрании колхоза им. Матросова Челно-Вершинского района в 1951 г. присутствовал председатель райисполкома Бакунов, который на пост председателя навязывал колхозникам кандидатуру И-ва, «работающего ветврачом и являвшимся нарушителем Устава сельскохозяйственной артели»[512]. Чувствуя сопротивление большинства колхозников, Бакунов «протащил на эту должность инструктора райкома партии Горбачева» [513].

Таким образом, несмотря на то что согласно примерному Уставу сельскохозяйственной артели главным руководящим органом колхоза являлось общее собрание колхозников, в послевоенное время данное положение нарушалось как руководством артелей, так и представителями властных инстанций. Руководящий партийный состав районов транслировал на низовой уровень принятое в политическом пространстве пренебрежение к закону, считал возможным навязывать свое мнение коллегиальным органам управления колхозов.

В самих колхозах в силу ошибочного понимания основных положений Устава сельскохозяйственной артели, определяющих порядок их проведения, отсекали от участия в колхозной жизни престарелых колхозников, считая, что правом голоса могут пользоваться только трудоспособные колхозники, участвующие в хозяйственной жизни артели.

3.2. Крестьянский труд в колхозном хозяйстве

Победоносное завершение Великой Отечественной войны привело к небывалому подъему эмоционально-духовных и гражданско-патриотических чувств населения СССР. Победа стала зримым подтверждением превосходства социалистической модели общественного развития, но в то же время она породила надежды на качественные преобразования существующей системы. Миллионное колхозное крестьянство, осознавая свою значимую роль в деле разгрома врага, ожидало роспуска колхозов и придания законных форм трудовым отношениям в личных подсобных хозяйствах, оформившимся в военные годы. Коммуникационные каналы сельского общества весной и летом 1945 г. были полны всевозможными слухами, суть которых сводилась к ликвидации колхозной системы. Так, пчеловод колхоза «Пролетарий» Астрадамовского района Ульяновской области в разговорах с колхозниками заявил, что принято решение о роспуске колхозов[514]. В колхозе «На страже» колхозница П. Мишагина «утверждала, что о ликвидации колхозов решен вопрос на конференции в Сан-Франциско»[515]. Активное распространение подобных слухов свидетельствовало о том, что сельское общество не смирилось с коллективной формой ведения хозяйства, жестким административным контролем государства над хозяйственной деятельностью крестьян и массовым изъятием продовольствия у сельского населения по обязательным государственным поставкам.

Умы колхозников будоражили слухи об освобождении религиозной сферы от диктата марксистской идеологии и наделении членов колхозов всей полнотой прав советского гражданина. Так, крестьянка Вилкова из колхоза «XIII лет Октября» говорила, том, «что Америка и Англия надели на товарища СТАЛИНА крест» [516], тем самым он стал воцерковленным и не будет больше чинить препятствия в отправлении религиозных обрядов.

Надеждам крестьянства не суждено было сбыться, они оказались беспочвенными и в сталинскую эпоху так и остались нереализованными. Советское руководство, как и в предшествующее время, рассматривало аграрную сферу как внутреннюю колонию, снабжающую промышленно-индустриальный сектор материальными и людскими ресурсами. Именно колхозно-совхозное хозяйство должно было обеспечить продовольствием города и индустриальные центры. Как отмечал первый секретарь Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев на XIII пленуме обкома 19 марта 1947 г., подъем сельского хозяйства необходимо было обеспечить в кратчайший срок, чтобы «в кратчайший срок получить обилие продовольствия, сырья для легкой промышленности и накопление необходимых государственных продовольствий.», но ни слова не прозвучало об улучшении материально-бытовых условий жизни колхозников[517].

Начавшаяся в 1946 г. кампания по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели позволила повысить процент выполнения колхозами плановых заданий по поставкам сельскохозяйственной продукции, увеличить посевные площади и начать борьбу за соблюдение трудовой дисциплины самими членами сельхозартелей. Правительственные мероприятия позволили повысить эффективность сельскохозяйственного производства, но в целом, при отсутствии механизмов финансового стимулирования крестьян к активному труду, все достижения базировались на интенсивной эксплуатации колхозников. Традиционно советскими властными институтами «во главу угла ставились задачи выполнения селом любой ценой поставленных планов государственных заготовок…»[518] Благодаря очередному нажиму на село советское правительство все же смогло решить первоочередную задачу и в декабре 1947 г. отменить в стране карточную систему снабжения продовольствием. Данное мероприятие советское правительство реализовало ценой жизни сотен крестьян, погибших от голода в основных хлеборобных районах страны[519].

Для обеспечения контроля деятельности колхозов и строгого соблюдения Устава сельскохозяйственной артели 19 сентября 1946 г. был создан Совет по делам колхозов при Правительстве СССР. В регионы были назначены уполномоченные данного Совета. В своей практике они руководствовались лишь решениями председателя Совета, а представители местных властей каких-либо рычагов административного воздействия на них не имели. К концу 1947 г. региональные аппараты Совета были укомплектованы кадрами, а сами уполномоченные приступили к исполнению своих прямых обязанностей[520]. В региональной прессе развернулась широкая кампания по информированию населения о функциях и месте пребывания уполномоченных Совета, т. к. помимо выявления нарушений Устава они должны были рассматривать жалобы и заявления крестьян по различным вопросам хозяйственной деятельности и самостоятельно принимать по ним решения.

Анализ ежегодных отчетов уполномоченных показывает, что одним из самых распространенных нарушений в колхозном хозяйстве в послевоенное время являлась низкая трудовая дисциплина членов артелей. Отказ от выхода на работу был связан с различными факторами, но в целом объясняется нежеланием крестьян работать в артели, не получая никакой финансовой отдачи. В 1949 г. в Куйбышевской области из 208 741 трудоспособного колхозника в сельскохозяйственных артелях работали 201 199 человек. Обязательный минимум трудодней не выработали 34 019 человек, или 18,4 %[521]. В 1947 г. в колхозах Барановского района Ульяновской области от 60 до 100 членов сельскохозяйственных артелей ежедневно не выходили на полевые работы во время уборки урожая[522]. Крайне низкой трудовая дисциплина была в 1945 г. Так, в Астрадамовском и Вешкаймском районах Ульяновской области от 30 до 50 % колхозников игнорировали общественную работу и в хозяйственной жизни колхозов не участвовали [523]. Анализируя хозяйственную жизнь колхозной деревни в послевоенное десятилетие, Т.Д. Надькин отмечает: «.неуверенность колхозников в получении доходов по трудодням снижает заинтересованность в труде, ведет к ослаблению трудовой дисциплины, росту хищений. и к массовым нарушениям устава сельскохозяйственной артели, то есть к стремлению защищать свое личное хозяйство»[524].

Слабая трудовая дисциплина колхозников была связана не с сохранением частнособственнических устремлений крестьян – они усвоили уроки государственной политики времен «военного коммунизма» и раскулачивания, однако существующие условия труда и отсутствие материального обеспечения трудящихся вынуждали их искать различные способы и стратегии выживания. Сам колхозный строй воспринимался крестьянами как второе крепостничество: колхозники были полностью лишены права участия в колхозной жизни. Их функция заключалась в выполнении плановых заданий, показатели которых далеко не соответствовали реальным возможностям колхозов. Фактически колхозники были отстранены даже от возможности выбирать председателя правления колхоза, что было гарантировано советским законодательством и Уставом сельскохозяйственной артели. Так, 6 февраля 1947 г. в колхозе им. 2-й пятилетки Утесовского района Куйбышевской области под давлением председателя районного Совета Барсукова колхозники были вынуждены избрать председателем правления артели бывшего кулака Денисова, который впоследствии систематически занимался хищением колхозного имущества[525].

Система оплаты труда в сельскохозяйственных артелях была выстроена таким образом, что размер трудодня в переводе в материальное вознаграждение не являлся неизменной величиной и варьировал в зависимости от урожайности и выполнения колхозом плановых показателей по хлебозаготовкам и иным обязательствам. В военное лихолетье, когда основное трудоспособное население было мобилизовано на фронт, а в колхозах работали только женщины, старики и подростки, экономическая эффективность колхозов резко упала. Сокращались посевные площади, снижались урожайность зерновых, продуктивность животноводства[526]. Резкое падение объемов производимой колхозами продукции привело к тому, что и материальное вознаграждение трудодня уменьшалось. В среднем урожайность зерновых и размеры посевных площадей по Ульяновской области за военные годы сократились более чем на 40 % [527]. Если в 1940 г. колхозы области сдали государству 3 685 860 центнеров зерна, то в 1946 г. -только 834 150 центнеров[528]. Оплата трудодня снизилась с 1,5 кг хлеба в 1940 г. до 0,367 кг в 1944 г. По Куйбышевской области: за один трудодень в 1940 г. выдавали 1,4 кг зерна, а в 1945 г. только 0,540 кг[529]. Для того чтобы выжить и прокормить семью, большинство колхозников начинают игнорировать общественную работу в колхозах и основное внимание уделять развитию своего подсобного хозяйства: самовольно расширять площадь своего участка, засевать его зерновыми культурами, увеличивать поголовье скота, использовать для своих нужд сенокосные угодья.

Произведенное в подсобном хозяйстве продовольствие лишь частично потреблялось крестьянской семьей, большая его часть реализовывалась на городских рынках, которые для советских крестьян являлись не средством заработка, а были лишь инструментом, благодаря которому они могли получать доступ к промышленным товарам.

Одним из главных факторов разложения трудовой дисциплины в колхозах являлось распределение колхозного дохода на трудодни без учета количества выработанных трудодней каждым конкретным колхозником. В послевоенной колхозной деревне укоренилась несправедливая практика расчета колхозов с крестьянами за выполненную работу в общественном производстве. Действующее советское законодательство предусматривало, что после выполнения колхозом всех обязательных поставок государству колхозники получают за свой труд натурпродукцию и денежные выплаты пропорционально своему трудовому участию в сельскохозяйственном производстве. Но на деле довольно часто, еще до выполнения всех госпоставок, председатели «по запискам» в счет аванса выдавали колхозникам различную продукцию, при этом не всегда учитывалось количество выработанных конкретными колхозниками трудодней, то есть «кому много, а кому мало»[530]. Так, в 1946 г. колхозники из артели «Память Ильича» Сенгилеевского района Ульяновской области за выработанные трудодни ничего не получили. Причина – беспечность председателя колхоза Кормилицина, который «все израсходовал по запискам»[531]. По поводу действий председателя колхозница Родионова на собрании справедливо заметила: «Наш председатель колхоза кому мать, а кому мачеха»[532]. В 1945 г. в колхозе им. Кирова этого же района правление имело возможность «всем колхозникам выдать на трудодни хлеб и картофель», но не выдало, поскольку председатель Алазин «распределение вел по запискам». В результате «одна группа колхозников получила по 1 кг., другая по – 500 гр., третья – по 200 гр., а часть ничего не получила»[533]. Распространенность подобной практики вела к обесцениванию значимости трудодня, к уменьшению доходов колхозов и крестьян, а в долгосрочной перспективе – к уменьшению заинтересованности колхозников в колхозном труде, разложению трудовой дисциплины. В колхозе «Путь Ленина» Исаклинского района Куйбышевской области колхозник Н. Н-ов, выработавший в 1946 г. только 41 трудодень, получил 116 кг хлеба. Счетовод этого колхоза за три месяца работы получил 50 кг мяса, 201 кг хлеба, 143 литра молока. Бригадир, опять же без учета количества выработанных трудодней, получил в 1946 г. 24 кг мяса, 139 кг хлеба, 5 кг меда, 28 литров молока. Колхозники А.В. К-ва, М.О. Погодина, выработавшие только на полевых работах по 170 трудодней ничего не получили[534]. В 1947 г. в колхозе «Красное Якушкино» была распространена «вредная практика отпуска колхозных продуктов по частным запискам председателя колхоза». Только за первое полугодие 1947 г. по запискам председателя отдельным колхозникам, без учета выработанных ими трудодней, было выдано 1315 кг муки, 387 кг печеного хлеба, 5125 литров молока, 86 кг муки[535]. В течение 1949-1950 гг. в колхозе «Кызыл Юлдуз» Инзенского района «по частным запискам и ордерам председателя» роздано 291,5 центнера сена на общую сумму 42 794 рубля. Председатель артели получил 60 центнеров, счетовод – 29, члены правления по 40,5 центнеров. Такими «привилегиями при распределении доходов сельхозартели пользовались только 44 колхозника – постоянники, а остальные колхозники на трудодни сена не получали»[536]. Как отмечал первый секретарь Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев, «корни уравниловки в распределении доходов в колхозах заключаются в неправильной практике начисления трудодней вне зависимости от получаемого урожая в бригадах и звеньях»[537]. Выдача натуральных и денежных авансов в колхозах производилась по количеству затраченных трудодней без учета качества обработки полевых участков, урожайности в полеводстве и продуктивности скота в животноводстве [538].

Брат председателя колхоза «Путь Ильича» Николаевского района Ульяновской области свою позицию, связанную с нежеланием трудиться в колхозе, аргументировал следующим образом: «Я 5 лет был в войсках НКВД, чему нас там учили, как я смотрел на жизнь, а теперь, видя безобразия в оплате, блат, воровство, низость сельских коммунистов, так и разорвал бы жуликов»[539]. Только по 44 колхозам Базарно-Сызганского района Ульяновской области задолженность сельскохозяйственных артелей перед 1239 колхозниками на начало 1949 г. составляла 1233 центнеров хлеба[540]. У колхозов Подбельского района Куйбышевской области на начало 1947 г. перед 3748 колхозниками за выработанные трудодни образовалась задолженность в размере 5689 центнеров зерна и 601,8 тыс. рублей[541].

Как известно, социальная структура колхозной деревни не была однородной. Председатели колхозов, административно-управленческий аппарат, члены правления колхоза составляли в некой степени элиту колхозного социума. Довольно часто должностные лица и их близкие старались обойти положения действующего закона и получить различные преференции, чувствуя себя «хозяевами колхоза»[542]. В частности, они полагали, что общие требования к членам артели в том, что касается трудовой деятельности, на них не распространяются. Жены многих должностных лиц часто даже не вырабатывали минимума трудодней, установленных Уставом сельскохозяйственной артели. Так, в 1947 г. жена председателя колхоза им. Фрунзе Приволжского района Куйбышевской области Е.Г. Каракончева выработала только 21 трудодень, жена бригадира А.К. Левачева -41. В колхозе «Степной маяк» Борского района жена председателя также выработала только 21 трудодень, а супруга бригадира Е.П. Большакова – 79 трудодней[543].

Уставом сельскохозяйственной артели за невыработку колхозниками установленного минимума трудодней предусматривалось в качестве наказания исключение из колхоза. После принятия постановления правительства от 19 сентября 1946 г. перед региональными партийными и государственными институтами стояла задача прекратить нарушения трудовой дисциплины колхозниками. В качестве эффективной меры устрашения было решено исключать из артели колхозников, не выработавших установленного минимума трудодней, и, как следствие, изымать приусадебные участки. В колхозе «Фронтовик» Тиинского района Ульяновской области уже 26 октября 1946 г. решением общего собрания, на котором присутствовали всего лишь 40 % колхозников, по рекомендации членов госкомиссии были исключены из колхоза семь колхозников, «как не выработавшие установленного минимума трудодней»[544]. По этой же причине 30 октября 1946 г. решением собрания членов сельскохозяйственной артели им. Кирова из колхоза были исключены 22 хозяйства. Среди них оказалась колхозница Седова, инвалид II группы, вдова участника Великой Отечественной войны и мать малолетнего ребенка. Исключение из колхоза означало лишь одно – приусадебные участки должны быть возвращены колхозу, а бывшие члены артели останутся без средств к существованию.

В июне 1947 г. официальный печатный орган Ульяновского обкома ВКП(б) «Ульяновская правда» в редакционной статье, посвященной реализации постановления правительства СССР от 19 сентября 1947 г. в Ульяновской области, писала, что «в подъеме сельского хозяйства решающую роль имеет высокая трудовая дисциплина»[545]. По мнению редакции, долг каждого трудоспособного колхозника заключается в том, чтобы «добросовестно работать в артельном хозяйстве, выполняя и перевыполняя нормы выработки»[546]. В статье отмечалось, что такое наказание, как исключение из колхоза, может быть применено лишь в качестве крайней меры – «в отношении членов колхоза явно неисправимых, подрывающих и дезорганизующих колхоз, и лишь после того, как будут исчерпаны все предусмотренные Уставом сельхозартели меры предупредительного и воспитательного характера». Статья акцентировала внимание на случаях необоснованного исключения колхозников из артели. «Некоторые правления колхозов вместо строжайшего соблюдения Устава сельхозартели сами грубо» его нарушали[547].

Так, в Барышском районе в конце 1946 г. из колхоза «Верный путь» были исключены 31 хозяйство, из сельхозартели «Мысль Ильича» -17 хозяйств, из колхоза «Власть труда» – 11 и т. д. Их исключали «как оторвавшихся от артельного производства, как потерявших связь с колхозом». Сами райисполкомы «стали на путь формального подхода»[548]. Без вызова исключаемых на заседания районных исполнительных комитетов ВКП(б), без подробного разбирательства каждого случая, утверждали исключение из колхозов «огульно, целыми списками»[549].

В результате среди исключенных из колхоза «Новый путь» оказался 70-летний Ф.Н. Никитин, одинокий старик, у которого на фронтах Отечественной войны погибло пять сыновей. Его исключили из артели «как оторвавшегося от колхозного производства», хотя он состоял в колхозе с момента коллективизации и работал в нем добросовестно, пока был в силе. Из колхоза «Власть труда» исключили хозяйство нетрудоспособных 67-летнего В.Х. Дмитриева и его 66-летней жены. В их семье имелась дочь, которая в 1946 г. выработала 160 трудодней. Но, несмотря на это, правление колхоза отобрало у них приусадебный участок.

Часто действия райисполкомов в вопросах исключения колхозников из артелей не поддавались логике. Так, в апреле 1947 г. из рядов членов артели «12 лет Октября» Кузоватовского района исключили А.Т. Авдолоткина, Ф.Е. Климушкина, Д.Т. Макеева – только за то, что они отказались отправлять своих детей на учебу в школы ФЗО. А из колхоза «Память Ильича» того же района были исключены колхозники Т.Ф. Юдин, В.К. Сафидова и А.Н. Соплякова – «за самовольный уход их детей в школы ФЗО».

В колхозе «Индустрия» Малокандалинского района исключили из колхоза 70-летнего Ш. Гиматдеева за то, что его сын, учитель в этом же селе, не принимал участия в колхозных работах. А между тем Ш. Гиматдеев, несмотря на свой преклонный возраст, выработал в 1946 г. в колхозе 140 трудодней.

Помимо представителей административно-управленческого персонала особую группу сельских тружеников составляли работники машино-тракторных станций (МТС), которые имели особые привилегии[550]. В отличие от рядовых колхозников их труд оплачивался по более высоким расценкам, они, обладая техническими знаниями, могли покинуть деревню в поисках лучшей жизни в городе в любой момент. Тем более что условия их труда были порой невыносимыми: в зимнее время все работы приходилось выполнять в неотапливаемых помещениях или вообще на открытом воздухе, на морозе[551]. После посещения в декабре 1946 г. ремонтных мастерских и инспектирования материально-бытовых условий работников Мелекесской МТС Ульяновской области заместитель уполномоченного Госплана СССР по Ульяновской области Н. Мацкевич отмечал: «В МТС имеется столовая, помещение которой оборудовано плохо, не отапливается, рамы имеются одинарные и покрыты льдом, в самом помещении сыро и сильные испарения, столы грязные, на полу снег»[552]. Он обращает внимание на то, что специально построенное общежитие для механизаторов не укомплектовано мебелью и не используется, трактористы вынуждены жить в частных съемных квартирах, аренду которых оплачивают колхозы[553]. Не лучшим образом обстояли дела и в Якушкинской МТС. Монтажные мастерские находились в запущенном состоянии, отсутствовали стекла в окнах, двери не закрывались, а освещения и вовсе не было[554]. Помещение общежития было оборудовано плохо: антисанитария, отсутствие постельного белья и освещения. Пищу механизаторы готовили самостоятельно в помещении общежития, т. к. столовой для них не было[555].

Еще в более трудных условиях осуществляли свою трудовую деятельность механизаторы Чердаклинской МТС Ульяновской области. МТС совершенно не была подготовлена к ремонтным работам 19471948 гг.: помещение не отапливалось, в половине рам не было стекол, ворота и двери мастерской и тамбуров были разбиты[556]. Общежития использовались для хранения запасных частей и железа. В тех помещениях, которые были оставлены для проживания трактористов, не было ни умывальников, ни постельного белья и т. д.

Печальную картину представляла столовая: плита не оборудована вытяжкой, в отсутствие отопления клубы пара поступали в помещение, и «на расстоянии одного метра» не было видно никого. Горячий обед для сотрудников готовили всего лишь один раз в день. Пищевой рацион был скудным: постные щи и картофельное пюре без жиров, стоил обед 1 рубль 80 копеек[557]. Даже к 1953 г. бытовое обслуживание механизаторских кадров в МТС не было организовано должным образом. 23 ноября 1953 г. группа трактористов из сельскохозяйственной артели им. Молотова прибыла в Чердаклинскую МТС для ремонта тракторов и комбайнов, но оказалось, что расположиться им негде. В общежитии МТС печи находились в неисправном состоянии, и трактористы были вынуждены заночевать в конторе станции[558]. Следующие два дня вместо того чтобы ремонтировать технику, трактористы и комбайнеры были вынуждены потратить время на уборку помещений общежития, завезти и наколоть дрова, натаскать воду. И за все эти «коммунальные блага» механизаторам необходимо было платить по 35 рублей в месяц[559].

По завершении ремонтных работ механизаторы приступали к весенним полевым работам: боронование, культивирование и сев яровых культур, весенняя пахота и т. д. Успешное проведение весеннего сева зависело не только от трудовой активности механизаторских кадров МТС, но и от желания правления колхозов работать в тесной взаимосвязи с работниками станций. Так, весной 1946 г. колхозу «Парижская коммуна» Больше-Черниговского района Куйбышевской области в период весенне-полевых работ необходимо было засеять различными культурами 1682 гектара и поднять 1542 гектара весновспашки[560]. Для этих работ МТС выделила колхозу шесть тракторов, но правление артели не озаботилось укомплектованием техники кадрами и тем самым заранее обрекла ее на простой. В колхозе «Встреча пятилетки» Новомалыклинского района Ульяновской области в 1946 г. комбайн, установленный стационарно для обмолота снопов, большую часть времени простаивал, хотя технически был исправным. Правление колхоза не организовало должным образом работу колхозников, и подвоз снопов для обмолота осуществлялся с большим опозданием. Комбайн намолачивал в день только 20-30 центнеров зерна[561].

Во многих колхозах региона не уделяли должного внимания оборудованию подсобных помещений, предназначенных для отдыха механизаторов и колхозников во время полевых работ. Трактористы первыми отправлялись на работу в поля и часто ночевали там. Фактически в полевых условиях они жили до поздней осени. На правления колхозов возлагалась обязанность создавать бытовые условия для тружеников: закупать постельные принадлежности, организовывать культурный досуг и питание механизаторов[562]. Но так было не всегда и не везде. Например, к началу весеннего сева 1946 г. в колхозе «Парижская коммуна» Больше-Черниговского района тракторные вагончики так и не были отремонтированы, стояли в степи без окон и дверей[563]. Аналогичным образом дело обстояло в колхозе «Красный чапаевец» этого же района[564]. В колхозе «Политотдел» Мелекесского района Ульяновской области полевой стан, находившийся в шести километрах от села, был полностью разрушен, и колхозники были вынуждены тратить до трех часов на «бесполезные переходы домой и обратно»[565]. В колхозе им. Сталина Чердаклинского района питание для механизаторов готовили с большими перебоями. Иногда только в три часа дня был готов завтрак, а обеда и ужина не было совсем. Это вынуждало тружеников покидать свои рабочие места и отправляться за три и более километров в село, чтобы пообедать[566]. В колхозе «Серп и молот» Узюковского сельсовета Новобуянского района вместо тракторной будки трактористы ютились в грязном амбаре, «скорее похожем на конюшню, чем на жилое помещение». Готовили трактористам питание только один раз в день, и на всех трактористов имелась только одна миска[567]. Мало внимания тракторному отряду бригадира Снежкина уделяло правление колхоза «Красный партизан» Чердаклинского района Ульяновской области. К началу полевых работ 1950 г. тракторная будка так и не была приведена в надлежащий вид. Из стен клочьями торчал мох, полы не мылись, продовольственный ящик отсутствовал, а «хлеб лежал на нарах»[568]. Корреспондент газеты «Большевик» Больше-Черниговского района Куйбышевской области после посещения трактористов и прицепщиков, работающих в колхозе «Путь к коммунизму» в сентябре 1951 г., писал об отсутствии «нормальных культурно-бытовых условий» механизаторов, работающих на подъеме зяби. В тракторной бригаде Алексеева имелось два вагончика, но один из них стоял без крыши, «другой тоже был не оборудован и не утеплен»[569]: в вагончике грязно, спальные полки поломаны, постельные принадлежности отсутствуют. Председатель колхоза Панкратов, который в прошлом был бригадиром тракторной бригады, не интересовался бытовыми условиями и нуждами трактористов. Члены тракторного отряда, работающего в третьей бригаде колхоза «Путь Ленина» Чердаклинского района, жаловались на скудость питания. Повар кормил механизаторов одной картошкой, тогда как в колхозе имелась хорошая бахча, выращивали огурцы, капусту и другие овощи, которые могли разнообразить питание, но правление артели придерживалось иного мнения[570]. Трактористы, работавшие летом 1950 г. на полях колхоза «14-й год Октября» Кузоватовского района, рассказали: «Меню нашего ужина состоит из трех блюд: моченый горох, постная лапша и ведро полусырой картошки». Такие продукты, как мясо, лук, морковь, помидоры, механизаторы не видели[571]. Бригадир тракторной бригады Табачков утверждал, что в тракторных вагончиках было невозможно ночевать: отсутствовали мыло, полотенца, да и сами умывальники[572]. Но не во всех колхозах ситуация с облуживанием тракторных бригад была несносной. Так, еще при подготовке к посевной кампании 1946 г. колхозники артели «Красный Октябрь» Убейкинского сельсовета Исаклинского района Куйбышевской области во главе с председателем колхоза Моисеевым «построили образцовый передвижной вагончик». Для трактористов приготовили постельные принадлежности и предметы обихода: полотенца, мыло, зеркало, умывальник, скатерти, столики и тумбочки. Для организации их досуга были закуплены музыкальные инструменты, настольные игры, выписаны газеты[573]. На период весенне-полевых работ правление колхоза «Сосенка» Кинель-Черкасского района Куйбышевской области разработало программу вознаграждения трактористов и прицепщиков за перевыполнение дневных норм. Например, трактористу за перевыполнение дневного плана полагалась премия – 300 граммов водки и 2 пачки папирос, прицепщику -200 граммов водки и 1 пачка папирос. Всего на эти нужды было израсходовано 863 руб., в том числе на водку – 650 руб.[574]

Кроме сложных бытовых условий и ненормированного рабочего дня, механизаторы вынуждены были мириться с тем, что председатели многих колхозов неудачи с выполнением плановых показателей во время весеннего сева и уборочных кампаний связывали с низкой производительностью и неквалифицированностью работников МТС. Механизаторы работали с техникой, а государственные контролирующие органы требовали круглосуточной бесперебойной эксплуатации тракторов. Не удивительно, что в результате столь интенсивного использования техника выходила из строя. В случае ее поломок вину возлагали на тракториста или должностное лицо МТС, своевременно не предотвративших сбой в работе. Так, весной 1945 г. аварийщики тракторов Т.Д. Хисятулин и Н.И. Грачев из Татарско-Калмаюрской и Озерской МТС были арестованы и осуждены за поломку техники[575].

Во время посевной и уборочной кампаний колхозникам и работникам МТС приходилось большую часть времени трудиться в поле. По указанию районных властей потребительские кооперации организовывали выездную торговлю в полевые станы, тракторные и полеводческие бригады[576]. В период активной фазы сельскохозяйственных работ, когда необходимо было мобилизовать для борьбы за урожай как можно больше трудовых ресурсов, торговые предприятия расширяли ассортимент продукции и для обслуживания колхозников и работников МТС выезжали прямо в поле. Колхозники могли приобрести кондитерские изделия и сахар, табачную продукцию, спички, трикотаж, блокноты и карандаши, нитки, иголки. Только в Больше-Черниговском районе Куйбышевской области в 1948 г. было организовано 49 выездных буфетов и два лотка[577]. Татарско-Калмаюрское сельпо Чердаклинского района выделяло ежегодно четыре повозки, которые завозили для работников полей необходимые товары. Сотрудники потребительской кооперации ежедневно – утром и вечером – выезжали в поля[578]. Продавцы Студенецкого сельпо Н.А. Андреев и З.А. Немцова за время таких выездов в 1950 г. продали колхозникам хлопчатобумажных тканей на 30 292 рубля, кондитерских изделий на 6254 рубля, сахара – 3521, хлебобулочных изделий на 8020 рублей[579].

Физически сложным оставался труд в животноводстве, технологические новации с целью рационализации труда в послевоенное время в отрасли не внедрялись. Помещения животноводческих ферм за годы Великой Отечественной войны, в отсутствие должного ухода, пришли в запустение: отсутствовали оконные и дверные блоки, прохудились крыши, не хватало тары и транспорта для перевозки молочной продукции[580]. Не случайно секретарь Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев просил Совет Министров СССР выделить области на 1948 г. для решения строительных проблем в животноводстве 10 тыс. квадратных метров оконного стекла и 15 тонн строительных гвоздей, 500 штук молочных бидонов, 1000 молокомеров, 400 сепараторов, 200 маслобоек[581].

Крестьянский труд в животноводстве связан с высокими физическими нагрузками. Труд, как и в доколхозное время, был ручным: дойка коров, подвоз кормов, вывоз навоза и т. д. Отплата труда, вернее выполнение нормы трудодня, зависела от надоя молока, количества приплода, прибавки веса молодняка, отсутствия у животных болезней и уровня падежа скота. Все эти условия выполнить было сложно. Уполномоченный Совета по делам колхозов по Куйбышевской области Тарасов в 1947 г. отмечал большую «текучесть» животноводческих кадров в сельскохозяйственных артелях[582]. Так, в колхозе «Красное Виловатое» Богатовского района Куйбышевской области в 1947 г. из 16 работников животноводческой фермы 14 имели стаж работы в отрасли менее одного года, а в колхозе им. 2-й Пятилетки из 24 животноводов только у шести человек опыт работы превышал один год[583].

Во многих хозяйствах в сфере животноводства система оплаты труда была построена таким образом, что не мотивировала работников к улучшению своих производственных показателей. Так, в колхозе им. Чапаева Куйбышевской области только дояркам начисления по трудодням производились в соответствии с инструкцией НКЗ, остальные труженики фермы получали поденную оплату. Правление колхоза один рабочий день пастуха оценивало в 1,5 трудодня, свинарки – 1 трудодень, чабана – 1,5 трудодня, птичницы – 1[584]. В колхозе им. КИМ Похвистневского района Куйбышевской области чабанам вместо начисления трудодней за выращивание приплода и другие показатели оплачивали только уход за скотом из расчета 0,05 трудодня за одну взрослую овцу и 0,15 трудодня за молодняк в день[585]. В отсутствие кормовой базы для общественного скота региональные руководители проблему решали за счет ресурсов колхозного крестьянства. Так, весной 1946 г., когда в ряде районов Ульяновской области общественный скот был крайне истощен в связи с нехваткой кормов, обком ВКП(б) принял решение: «С целью сохранения истощенного и слабого скота, особенно рабочего скота, рекомендовать правлениям колхозов и сельсоветам закрепить каждую голову скота за одним или группой дворов колхозников, которые могут помочь имеющимися у них кормами и кормовыми отходами своих хозяйств. Для сбора кормов и отходов в каждой группе дворов выделить и утвердить на заседании правления одного колхозника из числа наиболее активных колхозников, коммунистов, комсомольцев» [586].

Таким образом, труд на селе оставался физически тяжелым, основные работы в животноводстве и растениеводстве выполнялись вручную, несмотря на существование обширной системы машиннотракторных станций, задачи которых заключались именно в облегчении труда крестьян и выполнении основных полевых работ. В колхозе «Власть Советов» Чердаклинского района Ульяновской области на весенний сев 1947 г. был выделен новый трактор АТЗ-НАТИ, который область должна была получить в начале года, но трактор так и не был получен. Для полевых работ был «переброшен трактор из другого колхоза», трактор оказался неисправным и большую часть времени простоял, вспахав всего лишь 70 га[587]. В колхозе им. Нариманова Чердаклинская МТС выполнила установленный план работ только на 19 %. Из плана подъема зяби на площади 335 га было поднято всего лишь 50 га[588]. В связи с плохой организацией работы машинно-тракторного парка крестьяне были вынуждены вести вручную сев, прополку и уборку урожая. В колхозе «Новый путь» Чердаклинского района Ульяновской области в 1946 г. 80 колхозниц посеяли вручную по одному гектару подсолнуха, а в колхозе им. Ленина на косовице ржи колхозники Киселев, Шмельков, Афанасьев ежедневно выкашивали ручной косой по 0,75 га при норме 0,5 га[589].

Несмотря на активное развитие тяжелой индустрии, в сельскохозяйственной отрасли региона остро ощущалась нехватка техники: тракторов, комбайнов, сеялок, автомашин и т. д. За распространение среди коммунистов «вражеской» теории «о невозможности подъема сельского хозяйства Ульяновской области без обновления всего тракторного парка» в 1950 г. к расстрелу был приговорен первый секретарь Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев[590]. Объективно его «вина» заключалась лишь в констатации факта гибельного положения в сельском хозяйстве страны, исправить которое было возможно, лишь пересмотрев принципы государственной политики на селе, проведением масштабной механизации в аграрном секторе. А в некоторых колхозах в качестве тягла использовали женщин. Председатель колхоза «1-е Мая» Барышского района в беседе с областным прокурором откровенно признался, «что им были изготовлены две сошки для пахоты на них колхозницами» [591].

В результате непосильного труда женщины-колхозницы, пахавшие на себе, подрывали свое здоровье. Колхозница Е.В. К-ва, 34 лет, из колхоза «Красный ударник» обращалась в больницу с маточным кровотечением. У другой колхозницы, 1924 года рождения, произошли преждевременные роды на седьмом месяце беременности. Аналогичные случаи отмечены и в других колхозах[592].

В первые военные годы в колхозной деревне остро стояла проблема передвижного автотранспортного парка. Для перевозки хлеба не было ни живого тягла, ни автомашин. Поэтому колхозники для тягловых работ использовали специально обученный крупный рогатый скот. В уборочной кампании 1945 г. в Карсунском районе Ульяновской области было запланировано использовать в качестве тягловой силы 586 коров, принадлежавших колхозникам. Но на полях колхозов работало только 40 голов крупного рогатого скота (КРС), т. к. колхозники отказались предоставлять свой скот бесплатно[593]. В колхозе «Путь Ленина» Барышского района из числа 342 голов КРС, принадлежавших колхозникам, и 110 голов, имевшихся на колхозной ферме, в 1948 г. на работах в общественном хозяйстве использовались только восемь бычков. В колхозе им. Максима Горького имелось 25 обученных бычков, но их в работах не использовали[594]. На встречах депутатов Верховного Совета СССР с избирателями-колхозниками часто ставили вопросы оснащения колхозов автотранспортом. Так, вопрос о выделении грузовых автомашин для колхозов был поднят колхозниками Алексеевского, Шенталинского, Больше-Черниговского, Петровского, Челно-Вершинского и других районов. В частности, И.С. Помендюков предложил выделить колхозам Челно-Вершинского района «3 автомашины, 2 пилорамы с двигателем, 10 триеров и 13 клейтонов, 200 конных плугов, 150 конных сеялок, 15 жаток-самосбросок, 100 конных граблей, 150 конных культиваторов и 15 ящиков стекла»[595]1.

В большинстве колхозов не было электричества К началу 1949 г. из более чем 1200 колхозов Ульяновской области были электрифицированы только 58, с общей мощностью 1630 кВт[596]. Еще хуже обстояло дело с электрификацией трудоемких сельскохозяйственных работ. Электромолотьба была налажена только в пяти колхозах, сортировка семян – в шести, помол зерна – в двух, обдирка и шерсточесалка только в одном[597]. По плану электрификации 1950 г. было предусмотрено ввести в эксплуатацию в Ульяновской области 18 колхозных и межколхозных электростанций[598]. Фактически же ввели только восемь гидроэлектростанций. Причина невыполнения плана электрификации заключалась в «отсутствии организационного и технического руководства строительством со стороны конторы “Сельэнерго” и некоторых райисполкомов»[599]. В Куйбышевской области к 1950 г. из 1540 колхозов были электрифицированы только 154[600], а до войны -только четыре. Большая часть электрифицированных колхозов находилась вокруг крупных городских центров – Куйбышева и Сызрани. В прилегающем к Куйбышеву Молотовском районе были электрифицированы 15 из 26 колхозов; в Сызранском сельском районе из 61 колхоза – 20. Безенчукском, Камышлинском, Колдыбанском, Ново-Буянском, Сосново-Солонецком и Чапаевском районах из 212 колхозов ни один не был электрифицирован[601].

Медленный ход электрификации объяснялся необеспеченностью колхозов необходимыми материалами: лесом и оборудованием. Но даже колхозы, подключенные к электроснабжению, не всегда рационально использовали предоставленные возможности. При молотьбе и очистке зерна электроэнергия применялась только в 49 колхозах, при силосовании и приготовлении кормов – тремя хозяйствами. Электродоильными аппаратами пользовались только в семи хозяйствах.

После победы колхозного строя в сельском хозяйстве одним из основных условий организации труда в артелях являлся бригадный принцип. Количество бригад в колхозах и их численность зависели от размеров земельных угодий сельхозартели и числа трудоспособного населения. К 1949 г. в колхозах Куйбышевской области насчитывалось 2985 полеводческих бригад общей численностью 2 010 964 человека[602]. В Кутузовском районе Куйбышевской области на одну полеводческую бригаду приходилось от 400 до 1200 гектаров обрабатываемой пашни, а сами бригады насчитывали от 35 до 120 человек. Таким образом, нагрузка на одного члена бригады составляла от 10 до 20 гектаров[603]. Со временем практика колхозной жизни показала, что бригадный принцип в колхозах не всегда соблюдался, а чаще являлся формальностью, существующей лишь для отчетности. При расстановке рабочей силы во время полевых работ артельное руководство не считалось с тем, к какой бригаде прикреплен колхозник, при недостатке рабочих рук член одной бригады мог быть переведен в другую для обслуживания сложных агрегатов или скорейшего завершения неотложных работ, например, для успешного проведения посева ранних зерновых культур.

В послевоенное время в условиях ускоренного восстановления народного хозяйства государственные институты озаботились проблемой увеличения производительности крестьянского труда в колхозах, с этой целью в сельскохозяйственных артелях начинают активно внедрять звеньевой принцип работы. Необходимо отметить, что звенья не представляли ничего качественно нового в организации труда и использовались в предшествующие периоды, но в условиях массового нарушения колхозниками трудовой дисциплины власть решила прибегнуть к данному принципу как средству стимулирования трудовой активности крестьян. К организации труда на основе звеньевого принципа колхозы подошли по-разному. В некоторых хозяйствах деление бригад на звенья оказалось действенным, и колхозники старались выполнить планы, установленные звену, а в других хозяйствах звенья создавались лишь формально. Например, в 1947 г. в колхозе им. 2-й Пятилетки Вешкаймского района Ульяновской области звено колхозницы Т.Н. Трухачевой взяло на себя обязательство вырастить и собрать с выделенного им участка по 120 пудов проса с гектара. И они со своими обязательствами справились[604]. В 1947 г. к началу весенних полевых работ в колхозах Куйбышевской области насчитывалось 6279 звеньев, которые в скором времени распались[605]. В Кутузовском районе Куйбышевской области звенья создавались только перед началом весеннего сева. Планы до звеньевых не доводились, должностные лица и члены правления колхоза за их деятельностью не следили, сами звенья с началом полевых работ фактически распадались[606]. В колхозе «Маяк революции» Николо-Черемшанского района к началу 1947 г. числилось 260 трудоспособных колхозников, которые были распределены по четырем бригадам и 13 звеньям[607]. Однако это распределение было лишь формальным. Фактически все работы в колхозе были организованы не по звеньям, а «как придется». Тягловая сила за колхозниками не закреплялась, учет труда колхозников находился на крайне низком уровне[608]. Бригадиры полеводческих бригад «фамилии работающих людей записывали на клочке бумаге»[609]. Учет труда не был налажен и в артели «Путь Ленина». Бригадир полеводческой бригады откровенно признавал, что он не знает даже, сколько у него в бригаде людей. Руководители колхоза сетовали, «что трудно сохранить звеньевую систему, так как в колхозе мало трудоспособных, и поэтому приходится перебрасывать людей с одной работы на другую»[610]. Накануне весеннего сева 1947 г. в колхозах Кинель-Черкасского района «наспех были созданы внутри бригад звенья». За звеньями не был закреплен постоянный состав колхозников, не были определены постоянные участки и сельскохозяйственные культуры. Звеньевыми назначили колхозников, не имеющих опыта руководящей работы. Плановые задания звеньям не устанавливались, «а звеньевой учет, как правило, отсутствовал»[611]. К началу уборочной кампании из созданных 116 звеньев сохранились только 27, но и они числились лишь формально[612]. Из сформированных в начале 1947 г. 612 звеньев в Инзенском районе к концу года действовали только 414, а из 115 «звеньев высокого урожая» – только 65[613]. Труд колхозников в звеньях обезличивался: индивидуальная сдельщина применялась только в 19 из 58 колхозов района. Дополнительную оплату по итогам года получили только 45 звеньев.

В колхозе «Путь к социализму» Богдашкинского района Ульяновской области в течение нескольких лет работало звено из 12 человек А.Г. Ботуновой. В 1946 г. на закрепленном за их звеном участке проса размером 6,5 га они получили урожай по 12,5 центнера с га[614]. В колхозе «Большевик» Тереньгульского района Ульяновской области имелось две бригады, и в 1946 г. они из запланированных 992 га засеяли только 550[615]. Бригадные участки были полностью обезличены и просто поделены поровну между бригадами. Посев вели на самых близких к центральной усадьбе участках. В результате члены бригады никакой работы в поле, за исключением прополки посевов и уборки урожая, не проводили. В колхозе «Красная горка» Чердаклинского района выход на работу колхозниц был организован по сигналу колокола «в строго установленное время». Как отмечала районная газета, «колокол, как сигнал к выходу на работу, звонит, но колхозницы на прополку выходят неорганизованно и с очень большим опозданием». Звено № 4 Елены Ф-вой приступало к работе с опозданием на полтора часа, а звеньевая Ф-ва после обеда на прополку не являлась совсем. Так же был организован труд и в других звеньях данного колхоза. Индивидуальная сдельщина в звеньях отсутствовала[616].

Звеньевой принцип работы в сельскохозяйственных артелях во многом дискредитировался самими же должностными лицами колхозов. Бригадир полеводческой бригады колхоза «Красный пути-ловец» Тагайского района А-ов на прополке начислял одинаковое количество трудодней всем, занятым на полевых работах, не только внутри звена, но и среди звеньев. При этом больше всего трудодней он начислял своей жене. В результате такой уравниловки колхозники выполняли задание по прополке только на 20-25 % от нормы[617].

В колхозе «Власть Советов» Ставропольского района Куйбышевской области была введена в практику следующая система мотивации крестьян: за каждый процент перевыполнения членами бригады установленного плана им начислялся дополнительно один процент трудодней. А если бригада «в результате плохой работы получала низкий урожай, то списывался за каждый процент недовыполненного плана один процент затраченных трудодней»[618]. При установлении планов для бригад правление колхоза учитывало плодородность и качество почвы, удаленность участка от населенного пункта.

Одним из передовых колхозов Ульяновской области являлась артель им. Молотова Чердаклинского района. Во всех бригадах колхоза были организованы постоянные звенья, состоявшие из 7-10 человек. Каждое звено имело свой участок посева, засеянный 5-6 культурами. Внутри звена участок разбивался на более мелкие части – для каждой колхозницы. Работы на прополке проводились по звеньям, но с обязательным применением индивидуальной сдельщины[619]. Как отмечал председатель этой сельскохозяйственной артели Герой Социалистического труда Т.А. Чагров, «звеньевая система организации труда, мелкогрупповая и индивидуальная сдельщина являлись решающей силой в подъеме артельного хозяйства»[620]. Звеньевая система в колхозе им. Молотова была введена еще в 1940 г. Каждая полеводческая бригада состояла из пяти звеньев с постоянным составом. Подавляющее число работ в колхозе было переведено на индивидуальную сдельщину, и это давало исключительные результаты. Нормы выработки колхозники перевыполняли на 15-80 %, работы завершали досрочно и «при отличном качестве». Именно на участках с применением индивидуальной сдельщины урожайность была намного выше, т. к. колхозники были материально заинтересованы в результатах своего труда. Они знали, за что работают, и были уверены -хорошая урожайность участка окупится достойной оплатой. Чагров отмечал, что именно индивидуальная сдельщина способствовала укреплению трудовой дисциплины: «Бывало, на прополке или жнитве женщины наперебой просились у звеньевой сбегать или за водой, или еще за чем-нибудь. А теперь не так. Пускай, говорят они, правление организует нам доставку воды на полоски, а нам работать надо, а не время нести»[621]. До введения в артели индивидуальной сдельщины на прополке яровых колхозницы в среднем вырабатывали до 0,13 га в день, а когда стали работать индивидуально, «выработка увеличилась вдвое»[622]. В сравнении с 1940 г. к 1946 г. средняя выработка каждого колхозника повысилась с 166 трудодней до 320. Валовой сбор зерна увеличился с 5538 центнеров до 10 934 центнеров. Если колхоз в 1938 г. сдал государству 2771 центнер зерна, то в 1946 г. уже -7332 центнера [623].

В Куйбышевской области ряд колхозов имел передовой опыт в области организации труда, в выращивании высоких урожаев пшеницы, ржи, проса, подсолнечника, картофеля, в животноводстве, в частности в улучшении породности овец (выведена Куйбышевская порода), уплотнении окотов овец, искусственном осеменении животных. Колхоз «Красный партизан» к 1949 г. имел 11-летний опыт работы звеньевой системы[624], которых в колхозе насчитывалось 12. Все посевные площади закреплялись за звеньями, состоящими из 10-12 человек. Такая численность звена давало «возможность своими силами выполнить весь комплекс работ на звеньевом участке, а также обслужить сложную сельскохозяйственную машину»[625]. При комплектовании звеньев учитывали не только трудовой опыт колхозников, но и их желание работать в конкретном звене[626]. Руководители артели полагали, что закреплять за звеном одну какую-то трудоемкую культуру нецелесообразно – нужно было учитывать особенности затраты труда при возделывании различных культур. За каждым звеном закреплялась по одной озимой и одной яровой культур. Время ухода за отдельными пропашными культурами не совпадало. Учитывая это, колхоз закреплял за звеньями такие культуры, по которым сроки работы не совпадали по времени. Звено могло выращивать озимую рожь и просо (картофель, люцерну, ячмень)[627]. При планировании урожайности правление колхоза учитывало различные факторы, такие как погодные условия, степень засоренности полей, качество предшествующей обработки, внесенные удобрения, опыт предшественников.

Многолетний опыт использования звеньевой системы привел к осознанию колхозниками необходимости широкого внедрения индивидуальной сдельщины во все колхозные работы. Использование данных хозяйственных принципов позволило колхозу «Красный партизан» неуклонно повышать урожайность сельскохозяйственных культур и получать урожайность гораздо выше, чем в соседних колхозах. Так, в 1947 г. колхоз получил 17,5 центнера урожайности с одного га озимой ржи при запланированных 11,5. Урожайность подсолнечника была запланирована 6,5 центнеров с га, а было собрано 10,5. Таким образом, колхоз досрочно выполнил план госпоставок, создал все необходимые фонды и выдал колхозникам по 3,8 кг зерна на трудодни. Кроме того, колхозники получили по 800 граммов арбузов и капусты, по 200 граммов огурцов и по 2 кг фуража на трудодень. Сами колхозные звенья получили по 175 центнеров зерна в порядке дополнительной оплаты за перевыполнение планов урожайности. За получение высокого урожая правительство СССР наградило председателя колхоза «Красный партизан» И.А. Ульянова и 20 колхозников и колхозниц орденами и медалями.

Не менее успешно применялась звеньевая система в организации труда в колхозе им. Шевченко Куйбышевского района, вырастившим в 1947 г. высокий урожай озимой ржи и яровой пшеницы. Звено Н.С. Даниленко получило урожай пшеницы по 31,26 центнеров с га. За высокий урожай зерновых культур председателю колхоза им. Шевченко Л.А. Зюзько, бригадиру Иващенко и звеньевой Л.А. Даниленко присвоено звание «Герой Социалистического труда».

Большое внимание правление колхоза уделяло планированию работы звеньев. План звеньев в колхозе «Красный партизан» включал следующие показатели: состав звена, закрепление культур и участков, урожайность и валовой сбор по культурам, заготовка и внесение удобрений, объем, сроки и порядок проведения сельскохозяйственных работ и план затраты трудодней.

Идеологи колхозного строя, исходя из идеалистических представлений о коллективном хозяйстве, предполагали, что крестьянство с воодушевлением будет трудиться в общественном хозяйстве с раннего утра и до глубокой ночи. Но реальность оказалась иной: сельский социум берет на вооружение тактику пассивного сопротивления, которая выразилась в постоянном стремлении снизить результативность труда в колхозном хозяйстве. В крестьянском сознании нивелируется представление о ценности труда в сельскохозяйственном производстве. Архивные документы и материалы периодических изданий данного периода свидетельствуют о нежелании советских крестьян работать в сельскохозяйственных артелях. Труд в колхозе не вызывал энтузиазма и чувства радости, а результаты деятельности не доставляли морального удовлетворения. Даже в разгар уборочной кампании во многих колхозах региона колхозники приступали к работам не ранее 9-10 часов утра, а уже в 17-18 часов прекращали все работы[628]. При этом крестьяне не забывали об обеде, на который отводили от одного до двух часов. В колхозе «Клейтук» Астрадамовского района колхозники, занятые на полевых работах, обедали по три-четыре часа. Таким образом, в течение длинного летнего дня работали не более четырех-пяти часов[629]. В этих условиях довольно часто оставались невыполненными плановые показатели не только по нормам труда, но и по госпоставкам сельскохозяйственной продукции. В колхозе «Труд» Петровского района Куйбышевской области в 1946 г. предстояло убрать 619 га зерновых культур. Конечно, чтобы справиться с такой задачей, необходима крепкая дисциплина, которая в колхозе отсутствовала. Из 156 трудоспособных членов колхоза в работах не принимали никакого участия 66 колхозников. К началу уборочной кампании более 20 человек не выработали даже минимума трудодней. Колхозницы Л.М. Е-ва, А.И. П-ва, Е.М. П-вав в июне не работали вовсе. Из-за невыхода на пахоту Н.М. И-ва 12 июля простояли четыре быка и плуг. Члены правления колхоза сами нередко бросали свою основную работу и уходили косить сено для личного скота на лучших участках колхоза[630]. Невыход на работу 25 апреля 1946 г. двух пахарей колхоза «Победа» Астрадамовского района сделал невозможным выполнение плана дневной пахоты в 1,5 га[631]. В колхозе «Коллективист» Радищевского района Ульяновской области летом 1946 г. из 111 трудоспособных колхозников на уборке урожая были заняты только 22 человека[632]. И даже эти колхозники работали очень плохо. Начинали работу в 9-10 утра и уходили с поля уже в 16-17. Нормы выработки на конных жатках выполнялись только на 50 %, а на вязке снопов колхозники не выполняли даже 25 % установленной нормы[633]. Вследствие плохой организации труда и низкой трудовой дисциплины результаты крестьянского труда были плачевными. К 17 июля срезанная на площади 10 га рожь лежала не связанной в кучках в поле, осыпалась и прорастала. На убранных участках оставалось множество колосьев даже после вторичного сгребания конными граблями. Так же обстояли дела с трудовой дисциплиной в колхозе «Нацмен» этого же района. Из 210 трудоспособных колхозников на работу выходили только 70 человек и то не ежедневно, а рабочий день продолжался всего шесть часов[634]. В 1946 г. только на 50 % выполнялись нормы выработки в колхозе «Нацментруд». Члены артели на работу выходили в 9-10 часов утра. 80 женщин, 10 мужчин и 30 лошадей за день засевали картофелем только 6-7 га при норме 15 га[635]. В колхозе «Пятилетка» Сенгилеевского района было 90 трудоспособных колхозников, но на уборке урожая вручную участие принимали не более 7-10 человек, а «утром 9 октября на жнитво в поле вышла…одна колхозница»[636].

Ситуация с трудовой дисциплиной в колхозах региона не изменилась и в 1947 г. Так, в колхозе «Коммунар» Радищевского района имелось 200 трудоспособных членов артели, 20 лошадей и 16 рабочих волов. На колхозных полях работала тракторная бригада, два комбайна и 20 специально обученных коров из личных хозяйств колхозников. Несмотря на это, к 13 августа на колхозных полях на корню стояли 200 гектаров зерновых культур, а всего было обмолочено только 140 гектаров. Трудовая дисциплина находилась в артели на низком уровне. Каждый трудовой день начинался с того, что бригадир с утра обходил дома колхозников и «стучал им в окна», «вызывая людей на работу». Традиционный «обход» начинался в 7 часов утра и завершался в 8-9. Некоторые колхозники выходили на работы в поле только «для того, чтобы только числиться». Нормы выработки на жнитве, на сгребании колоса, на возке соломы не выполнялись. Между тем нередко колхозницы занимались в поле рукоделием. Никакого обмера выработки норм бригадир не проводил, а трудодни колхозникам записывал с «потолка». При этом своим близким он насчитывал трудодни и за занятие личными делами. Так, когда в один из рабочих дней его жена принимала дома гостей, а затем занималась заготовкой сена для личных нужд, он отметил ей выработку в 1,5 трудодня[637]. В колхозе «8-е Марта» Исаклинского района Куйбышевской области в 1947 г. бригадир полеводческой бригады освободил от полевых работ жену «на третьем месяце беременности и послал ее косить сено себе»[638]. В помощь жене он направил своего отца-единоличника и вызвал из Серноводска свою сестру и зятя. Теща председателя этого же колхоза за первый период 1947 г. выработала только шесть трудодней, т. к. считалась инвалидом, но дома обрабатывала огород площадью 0,44 га, имела три головы крупного рогатого скота и 10 овец и сама же обеспечивала сеном скотину. Жена председателя колхоза не имела ни одного трудодня, жена заместителя председателя правления колхоза выработала только 11 трудодней. В основном они занимались косьбой сена для нужд личного хозяйства. На начало августа на полях колхоза лежали не связанными 30 га хлеба, однако председатель колхоза позволял колхозникам работать в личных хозяйствах.

В 1947 г. трудовой день отстающего колхоза «Парижская коммуна» был описан в сообщении корреспондента газеты «Коллективная правда» следующим образом: «8 часов утра, но на колхозном току никого, кроме сторожа и председателя колхоза, нет. Через полчаса на двух подводах привезли снопы. Еще с вечера были выделены для ночной подвозки снопов четыре подводы, но привезли они по одному возу, а потом возчики пошли спать. Подвозка снопов была сорвана.

В 9 часов утра на ток прибыли четыре подводы для отправки зерна на заготовительный пункт. Возчики, не торопясь, принялись за дело, несколько раз перекуривали, отдыхали и только в 12 часов нагрузили последнюю подводу.

В десятом часу на ток медленно, поодиночке сходятся колхозники. До часу дня молотьба не начинается из-за отсутствия масла для двигателя. Колхозницы, выделенные на молотьбу, занялись очисткой зерна. А восемь колхозников, назначенных для уборки и скирдования соломы, половину дня сидели на току без дела. Заведующая током А. Макарова посылала их на очистку зерна, но ни один из них не стал работать:

– Нас назначали убирать солому, а не веять.

Только в час дня запустили двигатель. Пять минут молотильный агрегат работает вхолостую; люди к работе приступают с прохладцей. Через час – остановка на обед. Перерыв продолжается два часа. После обеда так же вяло колхозники расходятся по местам.

Молотилка работает не с полной нагрузкой. Солому от молотилки убирают 7 человек, и двое отвозят ее для скирдования. Работают вяло, зачастую мешают друг другу.

Бросить свое место во время работы или не выполнить указание заведующего током – здесь считается нормальным явлением»[639].

Во время уборки урожая 1950 г., как и в предшествующие годы, во многих колхозах региона отмечалась крайне низкая трудовая дисциплина. В колхозе «Новая сила» Астрадамовского района из 190 трудоспособных колхозников в уборке участвовало только 55-57 человек. За первые пять дней уборочной ни один колхозник не выполнил норму выработки, что свидетельствовало о низкой производительности крестьянского труда. Нормы труда не выполнялись не только на ручных участках работы, но и на простейших уборочных машинах: четыре жатки скашивали не более восьми гектаров в день. Рабочий день колхозники начинали не ранее 10 часов утра, а с полей уходили рано[640]. Бригадиры полеводческих бригад не принимали убранные площади от колхозников, и сам председатель был мало этим озабочен.

31 августа 1953 г. партийное бюро парторганизации колхоза им. Сталина Сурского района Ульяновской области заслушало доклад бригадира третьей полеводческой бригады А.Ф. Ефремова о ходе уборочных работ и состоянии трудовой дисциплины. Причиной созыва бюро партии послужила крайне низкая трудовая дисциплина членов бригады[641]. Из 143 колхозников на работу выходили не более 50-60 человек. Рабочий день для них начинался только в 10 часов утра и заканчивался в 17 часов. Дневные нормы выработки колхозниками не выполнялись. На жнитве серпами колхозники вырабатывали по 0,08-0,10 га, а иногда и по 0,04, тогда как по норме должны были вырабатывать не менее 0,14-0,15 га. В бригаде было много колхозников, которые не выработали ни одного трудодня[642]. Так, П.П, Ш-ов в 1953 г. выработал всего девять трудодней, А.С. Х-ин -один трудодень, П.А. С-ов – два трудодня, а Е.М. Л-ва вообще не принимала участия в колхозном производстве. Не лучше обстояли дела и в других полеводческих бригадах колхоза. Председатель колхоза на собрании потребовал от бригадиров и колхозников «хорошей трудовой дисциплины», при этом его жена не имела ни одного отработанного трудодня. Совершенно не работала в колхозе жена завхоза П.П. Ф-ва, а жена счетовода А.Ф. Ш-ва выработала только 15 трудодней[643]. Жены должностных лиц артели общественному производству предпочитали походы «в лес за грибами», имели различные побочные заработки. В колхозе «Путь к социализму» Павловского района жены руководящего состава в трудовой деятельности хозяйства участия не принимали. В результате из 235 членов артели работали только 90. По плану колхоз должен был сжать 30 гектаров озимой ржи за девять дней, но не справились с задачей и за 29 дней[644].

О низкой трудовой активности колхозников артели «Пятилетка» Карсунского района в августе 1953 г. сообщала районная газета «Красная жатва»: «Утро 2 августа выдалось на редкость хорошее -тихое, ясное. Было уже около 10 часов, когда мы направились на ток второй полеводческой бригады. Здесь на расчищенной под навесом площадке лежало центнеров 50 неочищенной и влажной ржи, в беспорядке валялись лопаты, грабли, другой мелкий инвентарь. Наша попытка найти здесь хоть одного человека оказалась тщетной…» [645]

Не только низкая трудовая дисциплина снижала экономическую эффективность колхозного хозяйства, но и отсутствие необходимого технического оборудования и инвентаря. В период уборочных работ выполнение хлебозаготовок сдерживалось отсутствием в колхозах зерносушилок и крытых токов. По Вешкаймскому району Ульяновской области к 25 августа 1945 г. из 72 колхозов зерносушилки имелись только в 17 хозяйствах, но фактически к работе были пригодны только семь, но и они были «построены только для формы, так как пропускная способность каждой из них не превышает 4-5 центнеров в сутки»[646]. В Астрадамовском районе на 48 колхозов имелось только 15 сушилок, в Карсунском – на 68 колхозов 56 сушилок, причем 13 механизированных сушилок простаивали даже днем из-за отсутствия дров[647].

В апреле 1948 г. на имя председателя Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР А.А. Андреева поступило письмо от ветфельдшера Обшаровского ветеринарного участка Куйбышевской области А.Н. Червякова. Содержание письма не ограничивалось лишь констатацией фактов систематических злоупотреблений сельских должностных лиц своими полномочиями («они все пьянствуют, да издеваются»[648]), ущемлением прав колхозников и доведением председателями сельскохозяйственных артелей до крайней нужды крестьян региона неумелым руководством. В своем обращении А.Н. Червяков предлагал способы улучшения производительности артельного хозяйства и материально-бытового благополучия колхозных крестьян.

По мнению автора письма, сельскохозяйственная отрасль страны находилась в глубоком кризисе, который был вызван несовершенной системой подбора кадров на руководящие посты в колхозах. В результате этого колхозами управляли «кулацкая гнида», «вредители» и «антисоветские люди»[649]. Он был уверен в том, что «колхоз дело хорошее, но настоящие руководители в него еще не пришли» [650].

В целях успешного выполнения плановых показателей развития аграрной отрасли А.Н. Червяков советовал руководителям государства проявить большую заботу о развитии подсобных крестьянских хозяйств. В частности, для более высокой продуктивности животноводства в индивидуальных хозяйствах он предлагал распространить практику вакцинации скота в частном секторе. По его мнению, данные мероприятия существенным образом должны были снизить падеж скота от различных вирусно-инфекционных болезней в индивидуальных хозяйствах[651].

Причину систематического нарушения крестьянами трудовой дисциплины в сельскохозяйственных артелях автор письма видел в существующей системе натуральной оплаты труда, которая совершенно не мотивировала колхозников. Оплата по трудодням была крайне низкой, а в некоторых колхозах и вовсе отсутствовала, и при этом колхозникам необходимо было «кормить семью, обуть, одеть и обязательства перед государством выполнить»[652].

Отсутствие материальной заинтересованности колхозников в результатах своего труда в условиях трудного периода послевоенного восстановления народного хозяйства, по мнению А.Н. Червякова, толкало их на кражи. В частности, он приводил пример 17-летней колхозницы Е.В. Святухиной, которая «могла бы быть героиней социалистического труда», но была осуждена на семь лет лишения свободы за хищение 14 килограммов колхозной ржи[653]. Автор подробно объясняет мотивы совершенного ею преступления: бедная семья, дом сгорел, подсобного хозяйства нет, «отец воровать не может». Все трудоспособные члены семьи Е.В. Святухиной трудились в колхозе, а «за трудодни ничего не дают»[654]. С ранней весны 1947 г. она работала прицепщицей в колхозе «Власть Советов», и во время одной из трудовых смен ее последнее ветхое платье порвалось – «она рукой собирала в складку разорванные места своего платья»[655]. И видя, что те, кто ворует (особенно руководители), живут в полном довольствии (пьянствуют, шикарно одеты), она решилась на преступление, чтобы «купить себе платье» [656].

Признавая факт совершения преступления юной колхозницей, автор письма ее не осуждает и не видит ее вины в сложившихся обстоятельствах. Он полагает, что судебному преследованию необходимо было подвергнуть тех, «кто толкнул ее на это преступление и лишил права на свободный и созидательный труд»[657].

В другом письме, отправленном членом сельскохозяйственной артели «Большевик» Куйбышевской области товарищу Сталину, указывалось на неэффективность работы руководящих колхозных кадров. Автор письма, как и А.Н. Червяков, связывал это с существующей системой ротации управленческих кадров в сельском хозяйстве, позволяющей «кулацкой гнили» проникать на руководящие посты[658]. А кулак «оружия не сложил, он просто борется на экономическом и идеологическом фронте».

Для успешного обеспечения продовольственной безопасности государства анонимный автор предлагал основное внимание в животноводстве уделить свиноводству. По его мнению, исторический опыт передовиков животноводства доказал рентабельность данной отрасли, т. к. «каждая свиноматка в течение года может принести 20 и более поросят»[659]. Обращаясь к опыту Куйбышевской области в развитии животноводства, он констатирует его плачевное состояние. А виной всему являлось то, что «во главе этой отрасли хозяйства. назначают неграмотную, занятую по горло своими заботами домашними колхозницу»[660].

Похожие взгляды на существующую порочную систему подбора руководящих кадров в колхозах региона были выражены в анонимном письме колхозников колхоза им. Степана Разина Петровского района Куйбышевской области[661]. В частности, в письме отмечалось, что председатели колхозов «покрывают расхитителей» общественного имущества. Данную практику, по их мнению, можно было искоренить, «поставив советских руководителей» управлять коллективными хозяйствами. В заключение, характеризуя сложившуюся колхозную систему, анонимные авторы подчеркивали бедственное положение колхозного крестьянства: «.нас затоптали и забыли про нас, что мы трудимся в полях день и ночь, а враги нас грызут, пьют нашу кровь»[662].

Множество крестьянских писем, направленных в различные советские властные инстанции, свидетельствует о том, что сложившаяся система управления сельскохозяйственной отраслью во многом не отвечала крестьянским представлениям об эффективном руководстве. Конечно, побудительным фактором обращения крестьян в государственные органы с предложениями реформирования колхозного хозяйства явилось начало кампании по борьбе с нарушениями Устава сельскохозяйственной артели в сентябре 1946 г.

Необходимо отметить, что планы, ежегодно устанавливаемые колхозам, не способствовали их экономическому развитию. При планировании посевных площадей не учитывались задачи по увеличению производства зерна, то есть не происходило интенсификации растениеводства. Планы составлялись на основании традиционного представления о сезонности работы в сельском хозяйстве, перед колхозами не ставилась задача равномерного использования трудовых ресурсов в течение года. Следствием этого являлось одностороннее развитие колхозного хозяйства, что не способствовало росту денежных доходов колхозников. Большие расходы колхозов были связаны с приобретением различного мелкого инвентаря и «предметов хозяйственного обихода», которые могли изготавливаться внутри хозяйства. Колхозы не были обеспечены мешками, веревкой, нитками, они надеялись «на получение их за счет снабжения» [663]. К 1947 г. колхозы Куйбышевской области практически полностью прекратили выращивать коноплю и лен – важные технические культуры, которые как раз и идут на изготовление мешковины, бечевки и т. д. Так, колхоз им. Чапаева Кинель-Черкасского района в 1947 г. приобрел на рынке 150 мешков на сумму 15 468 рублей, веревок на 1700 рублей, 30 саней на 4104 рублей. При перерасчете на затраченные колхозом трудодни получается, что можно было выплатить на один трудодень 55 копеек, если бы в артели было кустарное производство необходимой продукции. Правление колхоза «Сосенка» 14 августа 1947 г., без ведома колхозников, вынесло решение о забое одной коровы и двух овец для «приобретения мешкотары». На вырученные от продажи мяса деньги закупили на рынке 43 мешка на сумму 1376 рублей. Купленные мешки оказались очень плохого качества и уже к 1 октября пришли в негодность[664].

Специальным постановлением правительства СССР от 31 мая 1947 г. было продлено действие законодательных актов военного времени, устанавливающих повышенный обязательный минимум трудодней, кроме того, сохранялась судебная ответственность за невыполнение обязательного минимума трудодней. Постановлением Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О мерах по улучшению организации, повышению производительности и упорядочению оплаты труда в колхозах» от 19 апреля 1948 г. рекомендовались примерные нормы выработки и единые расценки в трудоднях, планировании затрат трудодней, устанавливался порядок оплаты труда колхозников и руководства колхозов. Постановлением предусматривался ежегодный пересмотр действующих норм выработки на основе достигнутого уровня производительности труда. Таким образом, правительство стремилось перенести в сельскохозяйственное производство сложившуюся в промышленности практику повышения нормы выработки в зависимости от трудовых показателей стахановцев. Несмотря на то что Постановление было принято еще в 1948 г., даже в 1950 г. в колхозах Куйбышевской области к разработкам норм выработки относились формально, достигнутый уровень производительности труда правлениями сельхозартелей не учитывался. Возмущение представителя Совета по делам колхозов вызвал тот факт, что нормы выработки не только не увеличивались, но некоторыми колхозами даже допускалось их снижение. В 49 колхозах Подбельского, Клявлинского, Больше-Глушицкого, Больше-Черниговского, Дубово-Уметского районов пересмотр норм выработки в основном сводился «к механическому переписываю ранее принятых в колхозе норм и формальном их утверждении на общих собраниях»[665]. В результате во многих колхозах области на протяжении нескольких лет нормы выработки не менялись. В колхозе «Пражская Коммуна» Больше-Глушицкого района нормы выработки были разработаны в начале 1949 г. и в последующие годы не пересматривались. А в 1950 г. по восьми видам работ нормы были даже снижены. Хотя уполномоченный указывал, что в колхозе множество колхозников ежегодно перевыполняли установленные нормы выработки по многим видам работ [666]. Так, колхозники Тормозин, Наташин, Запорожец и другие на косьбе трав вырабатывали в день по 5,5 га при норме 4,5 га. Многие колхозники, занятые на очистке зерна, выполняли дневной план на 130-150 %. В колхозе «Красное знамя» в 1950 г. значительное число колхозников перевыполняли нормы выработки на очистке зерна, заготовке посевов, прополке посевов, но при разработке норм 1951 г. правление колхоза не учло достигнутые показатели передовиков-колхозников и все нормы выработки оставили без изменения[667].

В колхозе им. Молотова Дубово-Уметского района нормы выработки не пересматривались в сторону повышения с 1949 г., несмотря на то что эти нормы перевыполнялись на сенокошении, силосовании, прополке посевов, очистке зерна, транспортных работах и т. д. В колхозе «17 лет Октября» в 1950 г. нормы выработки перевыполнялись по 33 видам работы. В 1951 г. правление колхоза вместо увеличения уменьшило нормы выработки по 60 видам работ [668].

Как уже было отмечено выше, правления колхозов не стремились увеличивать нормы выработки, а наоборот, снижали их вопреки рекомендациям Постановления Совета Министров СССР от 19 апреля 1948 г. Так, в колхозе «17 лет Октября» Дубово-Уметского района нормы выработки были занижены по 60 видам работ, в колхозе им. Крупской Подбельского района по 49 видам работ, в колхозе им. Сталина и Чапаева Клявлинского района по 45 видам.

Наиболее характерные отклонения от норм, рекомендованных в Постановлении правительства, представлены в таблице 16.

Как видим из данных таблицы, при определении норм выработки правления сельскохозяйственных артелей не руководствовались рекомендациями правительства СССР, а действовали в интересах своих работников, устанавливая нормы выработки в зависимости от действительных трудовых возможностей членов колхоза. Часть колхозов вместо разработки и внедрения норм выработки переходила к практике введения поденной оплаты труда «без учета объема выполненных работ»[669]. Так, в колхозе «Красный Чапаевец» была установлена оплата труда кузнеца в 2,25 трудодня, плотника – 1,75 трудодня, молотобойца – 1,25 трудодня в день. Такая же поденная оплата кузнечных, столярно-плотнических, шорных работ применялась в колхозах «Солидарность», им. 8-го Марта, «Парижская Коммуна» Больше-Глушицкого района; им. Степана Разина, «Красный партизан», им. Димитрова Клявлинского района и других районах.

Многие колхозы не только уменьшали нормы выработки, но и увеличивали расценки в трудоднях. Так, в 1952 г. в колхозе «Политотдел» Дубово-Уметского района были увеличены единые расценки по 21 виду работы, в том числе на возке зерна начислялись за норму 2 трудодня вместо 1,5; на переборке семенного картофеля -1,5 трудодня вместо установленных 0,75[670].

Таблица 16

Нормы трудовых затрат в колхозах

В большинстве колхозов Ульяновской области нормы выработки были установлены на уровне минимальных норм, рекомендованных правительством, а по отдельным видам работ были занижены[671]. Так, в колхозе им. Нариманова Мелекесского района на сортировке пшеницы применялась норма в 3-5 тонн при рекомендованной 7-10. В колхозе «Алга» за трудовой день вместо положенных 8-10 тонн колхозники должны были утрамбовывать одну тонну силоса. В результате заниженных расценок учета труда колхозники в массовом порядке перевыполняли дневные нормы. В колхозе «Лесная Кубань» за один трудовой день колхозники на прополке зерновых культур зарабатывали до девяти трудодней [672].

Таким образом, мы видим, что аграрная политика советского правительства в послевоенное время в отношении Ульяновской и Куйбышевской области была неэффективной. Как и в предшествующее время, основная масса сельскохозяйственных работ выполнялась по старинке, ручным способом. В сельскохозяйственной отрасли остро ощущался дефицит машинной техники, инвентаря, не была решена проблема электрификации. Систематически из года в год план электрификации колхозной деревни срывался. Бытовые условия тружеников колхозной деревни были далекими от санитарно-гигиенических норм. Правления многих сельскохозяйственных артелей, их председатели не заботились о бытовых нуждах колхозников. Во главу угла ставилась задача выполнить плановые показатели, достойные условия труда для колхозников не создавались. В результате колхозники, труд которых оплачивался крайне низко, нарушали трудовую дисциплину, работали «спустя рукава» или вообще игнорировали работу в колхозе. Таким образом, невыполнение установленных норм выработки становилось распространенным явлением. Крестьяне выходили на общественные работы, но не вырабатывали нормы, что формально не являлось нарушением трудового законодательства.

3.3. Партийно-агитационная работа в структуре повседневной жизни

Немаловажную роль в мотивировании крестьян к труду играли партийно-агитационные структуры. Начиная с 30-х годов в Советском Союзе ширилось стахановское движение, которое не обошло и сельское хозяйство. Решающее значение для развертывания социалистического соревнования и конструирования нового селянина с советской гражданской идентичностью имела успешная деятельность сельских партийных учреждений и первичных организаций ВКП(б) в колхозах.

Казалось бы, такая явная очевидность, но она не встречала понимания у руководящих работников партии в советской провинции, особенно в сельской местности. Как известно, одним из коммуникационных каналов взаимодействия партийных органов и сельских граждан были выступления коммунистов с различными докладами в колхозах. Так, на критику Сенгилеевского райкома партии со стороны Ульяновского облисполкома за отсутствие политическо-аги-тационной работы в районе руководитель районного отдела НКВД Рыжов заявил: «Я приехал не агитировать, а работать»[673].

Многие сельские первичные организации ВКП(б) Куйбышевской и Ульяновской областей в период уборочной кампании 1945 г. бездействовали и не занимались поднятием трудового духа колхозного крестьянства. Проверка работы восьми колхозных парторганизаций Карсунского района в августе 1945 г. показала, что обращение колхозников Ульяновской области о досрочном выполнении хлебозаготовок не обсуждалось. Так же обстояло дело с агитационной работой в колхозах Вешкаймского и Астрадамовского районов [674].

Совершенно была запущена работа комсомольской организации Астрадамовского района Ульяновской области. 25 июля районный отдел ВЛКСМ должен был обсуждать работу комсомольских организаций двух колхозов, но «секретари этих организаций на бюро не явились», и члены бюро решили обсуждать их работу без них. 23 августа 1945 г. состоялось заседание бюро с участием секретаря обкома ВЛКСМ Маркова, обсуждали вопрос о роли комсомола в уборке урожая, но никаких решений и рекомендаций не приняли[675].

К началу 1945 г. в Вешкаймском районе Ульяновской области насчитывалась 71 комсомольская организация. Начиная с февраля 1945 г. в 13 организациях не было секретарей, которые бы организовывали воспитательную работу среди сельской молодежи.

На состоявшемся 24 июня 1945 г. пленуме райкома ВЛКСМ из 18 членов райкома присутствовало 12, а из 58 секретарей первичных организаций было всего лишь 13[676]. На пленуме было принято решение «создать при райкоме ВЛКСМ группу докладчиков, послать агитбригады на уборку урожая, не реже одного раза в месяц проводить для молодежи политические доклады, организовать соревнование комсомольско-молодежных бригад». Ни один из пунктов этого постановления не был реализован. Постановление обсуждала только одна первичная организация, а «в 45 комсомольских организациях о нем ничего не слышали»[677]. В результате такого «руководства» молодежь многих колхозов совершенно не участвовала в социалистическом соревновании и не стремилась к активному труду в артелях.

Райкомы партии в послевоенное время опирались не на сельские первичные парторганизации, а на председателей колхозов и сельсоветов. Именно они были проводниками советской пропаганды на селе, организовывали различные мероприятия[678]. Именно от их организаторского таланта во многом зависел успех различных работ. Так, 25 октября 1945 г. первый секретарь Жадовского райкома Мигин вызвал «для переговоров» всех председателей колхозов «для выяснения состояния уборки урожая и хлебозаготовок в колхозах и ни с одним секретарем парторганизации колхозов т. Мигин не поговорил по этому вопросу». А поговорить было о чем: организационно-партийная и политическая работа с колхозниками в районе не велась, читки газет и беседы в бригадах не проводились, агитаторы в поля не выезжали, а сельские коммунисты сами участия в уборочных работах не принимали[679]. В результате отсутствия внимания к уборочным работам и агитационной деятельности трудовая дисциплина в колхозах «развалилась окончательно». Из 133 трудоспособных членов колхоза «12 год Октября» на работу выходили 56-59 человек.

Парторганизация колхоза «2-я пятилетка» Старомайнского района за 1945 г. не провела ни одного партийного собрания. Агитаторов парторганизация из своей среды не выделила, беспартийный актив не привлекала и агитационной работы среди колхозников не вела[680].

Партийные организации в колхозах и МТС были малочисленными и расширять свои ряды в первые послевоенные годы не стремились. В 1945 г. Старомайнское районное отделение ВКП(б) приняло в члены партии только 22 колхозника. Парторганизация Кремено-Выселкинского сельсовета состояла из 16 коммунистов, и не было ни одного кандидата в члены ВКП(б). Да и сельские коммунисты не могли быть образцами советской законности. Восемь коммунистов из данной организации имели задолженности «по всем видам платежей от 500 руб. до 4,5 тыс. руб.». Задолженность секретаря партийной организации председателя колхоза Б-ева составляла 2057 рублей, из них по государственному займу – 600 рублей. Председатель колхоза «Красная жатва» Я.И. Ф-ев по различным налогам и финансовым платежам должен был государству 4366 рублей, в том числе по подписке на государственный займ – 850 рублей[681]. Как видим, пример сельских коммунистов не способствовал росту численности партийных рядов, они не могли быть образцами для подражания. Партийная организация Барышского района на начало 1947 г. состояла из 1566 человек, из них колхозников – только 244[682].

Деятельность агитаторов в сельских районах Ульяновской области в 1945 г. региональными властями практически не контролировалась. Во время весеннего сева в Астрадамовском районе было проведено три совещания агитационных бригад, на которых присутствовали только 150 человек из 423 агитаторов[683]. Созданная райкомом партии агитбригада в период весеннего сева выезжала к колхозникам только один раз. После того как ей устроили «не совсем дружескую встречу в колхозе «Красный кустарь», больше выезжать в колхозы района агитбригада не стала[684].

В колхозах «Искра» и «Якорь» в период весенних полевых работ в полях не было ни одного агитатора. Стенная газета в колхозах не издавалась, социалистическое соревнование между колхозниками не было организовано. Из 13 агитаторов колхоза «Урожай» Барышского района в 1945 г. на полях бывали только 3-4 человека[685]. Председатель облплана И. Нестеров после посещения колхозов Игнатовского района в начале 1947 г. отмечал: «Значительная часть агитаторов имеет низкий уровень политического и культурного развития и не может удовлетворить современных требований к агитатору, а также мало может оказать влияние на колхозников»[686].

Секретари первичных парторганизаций, получая центральные и областные периодические издания, не давали их агитаторам для ознакомления и не устраивали публичных читок газетных материалов. В парторганизации колхоза «Новый путь» Инзенского района в парткабинете не нашлось ни одного номера журнала «Партийная жизнь», «многие номера, никем не прочитанные, оказались на квартире председателя сельсовета, часть номеров, также не прочитанных, но испачканных лежала на квартире зав. избой-читальней»[687]. Газеты по сельским населенным пунктам районные власти распределяли неправильно. Из 238 экземпляров «Правды» в села отправляли только 91 экземпляр. Областную газету «Ульяновская правда» Инзенский райком получал в количестве 1200 экземпляров, но в колхозы направляли только 673.

Активную агитационную работу проводила парторганизация колхоза «Краснознаменец» Астрадамовского района. Парторганизация состояла из 10 человек, в их числе девять агитаторов, непосредственно занятых на колхозных работах: два бригадира полеводческих бригад, два звеньевых, два работника животноводства, агротехник и рядовые колхозники. Члены агитколлектива регулярно собирались для обсуждения «вопросов очередных задач и обмена опытом работы». За агитаторами закреплялись полевые бригады, полеводческие звенья и животноводческие фермы [688].

Большую помощь парторганизациям в мобилизации трудовых ресурсов в уборочную кампанию 1945 г. оказали агитколлективы Барановского района. Секретарь партийной организации колхоза «Красный пахарь» Кошкин, он же руководитель агитколлектива, еще до начала уборки зерновых обсудил на партийном собрании вопрос о массово-политической работе, подобрал и закрепил за бригадами и звеньями агитаторов из числа передовиков колхозного производства и сельской интеллигенции. Во время уборочной он еженедельно, совместно с агитаторами, подводил итоги работы. В время уборочных работ агитаторы не только устраивали читку газет, но и проводили с колхозниками беседы по различным политическим проблемам, выпускали стенные газеты и «боевые листки». Агитаторы-учителя комсомольцы Гребнева и Вильданова после уроков в школе ежедневно отправлялись на колхозные поля. Агитатор Дубаева рассказывала колхозникам о ходе социалистического соревнования, ежедневно вывешивала показатели на информационной доске[689]. Необходимо отметить, что агитаторы сами, своим личным примером и высокой выработкой мотивировали остальных колхозников к активному труду.

Благодаря усилиям пропагандистов многие колхозы района досрочно выполнили план хлебопоставок 1945 г. В ходе развернутого социалистического соревнования отдельные колхозницы и колхозники на уборке урожая «добровольно выполняли взятые на себя обязательства и систематически перевыполняли нормы выработки»[690]. В Николо-Черемшанском районе лучший районный агитколлектив колхоза «Красный Черемшан» сумел мобилизовать большинство колхозников на полевые работы[691]. Руководитель коллектива еженедельно проводила встречи с агитаторами, ставила им задачи и контролировала их выполнение. Членами агитколлектива были «хорошо и уютно оформлены тракторные вагончики лозунгами, плакатами, портретами», агитаторы регулярно читали своим подопечным газеты, беседовали с колхозниками и трактористами. Только за период весеннего сева было выпущено 16 номеров стенной газеты. Подъему трудового энтузиазма колхозного крестьянство способствовало и заявление Сталина о разгроме Японии 2 сентября 1945 г.

В результате активной работы агитатора Аставьева в колхозе «Мысль Ильича» Барышского района колхозники решили «не уходить с работы, не выполнив нормы»[692]. Ведущая роль в колхозном производстве артели «Луч социализма» Сенгилеевского района принадлежала коммунистам. Секретарь парторганизации Лаптева являлась звеньевой полеводческой бригады. Она сама и члены ее звена на жнитве выполняли 170-200 % дневной нормы. Передовой бригадой в колхозе являлась бригада коммуниста Скрябина, в которой не было ни одного колхозника, не выработавшего установленного минимума трудодней. За 1947 г. каждый член бригады выработал в среднем 195 трудодней[693].

На первичные партийные организации возлагалась ответственность за хозяйственное и политическое состояние колхозов. В Уставе ВКП(б) было закреплено право партийных организаций контролировать деятельность правлений сельскохозяйственных артелей. Именно сельские коммунисты должны были стать «ведущей силой в колхозе»[694]. Активно пользовалась этим правом первичная парторганизация колхоза «Вторая пятилетка» Павловского района, несмотря на свой малочисленный состав. Партийная ячейка состояла из 21 члена ВКП(б) и четырех кандидатов в члены партии. Характерным моментом в работе данной партийной организации являлась практическая связь коммунистов с хозяйственной деятельностью колхоза. Один был колхозным пасечником, другой – заведующим конефермой, три коммуниста возглавляли полеводческие бригады и т. д.

После принятия Постановления Совета Министров о ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственных артелей именно партийная организация колхоза выступила инициатором уменьшения размеров приусадебных участков колхозников. Вскрытые факты расходования правлением колхоза средств из капиталовложений на приобретение мелкого хозяйственного инвентаря (хомутов, колес, лопат и т. д.) без одобрения общего собрания колхозников вызвало резкую критику партийцев. Членам ВКП(б), входившим в состав ревизионной комиссии артели, было указано на их халатное отношение к своим обязанностям и предложено прекратить «практику самочинства»[695].

Большое значение партийная организация придавала общим колхозным собраниям, которые по ее инициативе проводились ежемесячно. Члены партии добились «100-процентного посещения общих собраний колхозниками», которые принимали активное участие в обсуждении поставленных вопросов[696]. В колхозах им. Калинина и «Краснофлотовец» Радищевского района ни один вопрос хозяйственной деятельности колхоза не обсуждался и не принимался без участия представителей колхозной парторганизации[697].

Но не все сельские коммунисты столь ответственно подходили к своим обязанностям. Так, парторганизация колхоза им. Первого Мая Малокандалинского района состояла из 10 коммунистов, пять из которых на 15 августа 1946 г. никакого участия в работе колхоза не принимали. Четыре коммуниста отдыхали от двух до 10 месяцев «после демобилизации из Красной Армии, а Т. Р-ва, домохозяйка, жена офицера Красной Армии, работать не желала»[698]. Коммунисты парторганизации колхоза им. Карла Маркса Старомайнского района «на производстве не занимали авангардной роли». Так, рядовые колхозницы-коммунисты С-ва, С-ва, Н-ва за восемь месяцев выработали от 57 до 112 трудодней, в том числе в период уборки от трех до 28 трудодней. При этом беспартийные колхозницы изо дня в день выходили на полевые работы и перевыполняли дневные нормы. Только в августе 1946 г. колхозники выработали от 50 до 56 трудодней[699]. А в колхозе им. Кирова Сенгилеевского района коммунист Исаев во время воскресника по уборке хлебов «демонстративно ушел косить для своего хозяйства луга, чем дезорганизовал колхозников», сорвав воскресник[700].

В исследуемый период под давлением вышестоящих инстанций низовые партийные организации выступали инициаторами всевозможных субботников и воскресников. Районные власти поставили задачу в кратчайшие сроки выполнить плановые объемы работы, но эти призывы не встречали откликов у рядовых колхозников, которые воспринимали данного рода общественные мероприятия как очередной механизм эксплуатации, отнимающей у них время, предназначенное для ведения личного подсобного хозяйства. Сам председатель Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР рекомендовал районным государственным учреждениям не злоупотреблять призывами к общественным трудовым акциям и не принуждать колхозников к труду в свободное от работы время[701].

Партийная организация колхоза «Первое мая» Дубово-Уметского района Куйбышевской области в период подготовки к весеннему севу 1946 г. приняла специальное постановление, в котором было отмечено: «Считать, что к весеннему севу колхоз готов, но есть некоторые недоделки мелкие, их необходимо изжить. Предложить всем бригадирам мобилизовать всю массу колхозников на быстрейшее завершение недоделок»[702]. Но сельские коммунисты ничего не предприняли, и в результате этого в июньской сводке района по весеннему севу колхоз значился на последнем двадцать третьем месте[703]. Сами коммунисты дневные нормы выработки на полевых работах не выполняли. Член партии сеяльщик А. К-ов игнорировал указания бригадира, распрягал коня до окончания трудовой смены и самовольно уходил домой. Для посадки картофеля колхозу не хватало 13,5 тонн семенного материала, и правление колхоза обратилось к членам артели с призывом «дать картофель взаймы колхозу». Члены партии на словах поддержали данный призыв, а «на деле ни один из них не ссудил колхозу не одного клубня». Много нареканий колхозников вызвал факт продажи на базаре 30 пудов картофеля заместителем председателя артели коммунистом З-им[704].

С принятием нового пятилетнего плана восстановления и развития народного хозяйства СССР на 1946-1949 гг. перед партийными организациями была поставлена цель мобилизовать трудящихся на его выполнение. В сельском хозяйстве задача заключалась в увеличении посевных площадей, урожайности, поголовья молочного и мясного стада, увеличении удоев. Многие сельские и районные руководители осознавали, что план можно реализовать только посредством титанических трудовых усилий крестьянства, слишком амбициозными были показатели развития. Одним из механизмов вовлечения колхозников в выполнение пятилетнего плана было развертывание социалистического соревнования. Необходим был реальный энтузиазм, а не формальный подход к делу. Именно от добросовестности партийных агитаторов зависело вовлечение в социалистическое соревнование масс колхозников. Партийная организация сельскохозяйственной артели им. ЦИК СССР Сызранского района «принятие Верховным Советом СССР Закона о пятилетнем плане восстановления и развития народного хозяйства, встретила полным завершением подготовки к севу»[705]. Парторганизация артели поставила перед коммунистами задачу «показать образцы высокопроизводительного труда». Уже к 4 марта планы снегозадержания, вывозки навоза, сбора золы и других удобрений были выполнены. С особой ответственностью колхозные коммунисты подошли к сортировке семян, работали без выходных. Так, по инициативе местных коммунистов в сентябре 1946 г. колхоз «Новый путь» Тургеневского сельсовета Чердаклинского района обратился «ко всем колхозникам и колхозницам, трактористам и комбайнерам, специалистам сельского хозяйства» района с предложением включиться в предоктябрьское социалистическое соревнование «за быстрейшее завершение уборки урожая и выполнение плана хлебозаготовок государству»[706], [707].

Необходимость развертывания государственными институтами социалистического соревнования понятна: последствия засухи, охватившей обширные районы европейской России, вынуждали власти искать способы изъятия хлеба у колхозников. В ходе предоктябрьского социалистического соревнования колхоз им. Молотова выполнил план хлебопоставок на 175 %, колхоз «Кызыл Чишмя» на 137 % и девять колхозов выполнили план на 100 %, среди них колхозы «Красная Звезда», «Красная река», им. Фрунзе[708].

Большую роль в хозяйственном укреплении колхоза им. Чапаева Богатовского района Куйбышевской области в послевоенные годы сыграла первичная партийная организация. Как утверждал секретарь первичной парторганизации, «колхозный актив является прочной опорой партийной организации во всей ее многогранной деятельности». Колхозные коммунисты усвоили важное правило: для роста партийного актива необходима большая и кропотливая политическая работа, заключавшаяся в «разъяснении решений партии и правительства»[709]. Необходимо было сформировать новое мышление колхозников, объяснить необходимость выполнения государственных постановлений для приближения «светлого будущего». С целью политического просвещения колхозников сельские коммунисты летом вели агитационную работу в полях и тракторных бригадах, а в зимнее время в колхозном клубе. Особенно активно агитационная работа велась в колхозе в дни подготовки к выборам депутатов в Верховный Совет СССР 1950 г.

Важное место в пропагандистской деятельности отводилось изданию стенных газет и «боевых листков». В колхозе им. Чапаева колхозная газета «За высокий урожай» редактировалась беспартийной учительницей Озевой, «боевые листки» готовили активисты Гриднева и Курбатов. В 1949 г. они выпустили 25 номеров стенной газеты и 55 агитационных листков.

Можно констатировать, что агитационно-пропагандистская деятельность партийных институтов и властных структур являлась важным механизмом мотивирования колхозников к активному труду. Практическая деятельность именно низовых парторганизаций во многом определяла эффективность правительственной пропаганды. Отсутствие реальных действий со стороны первичных партийных организаций в колхозах приводило к тому, что у колхозников вырабатывались «идеологические фильтры и специальный иммунитет» против партийной пропаганды. Зато в тех колхозах, где представители ВКП(б) относились к своим обязанностям с энтузиазмом, они могли развертывать социалистические соревнования и вовлекать в них большие массы колхозников. В пропагандистско-агитационной деятельности, как и во многих сферах советского общества, действовала двойная мораль. Многое зависело от личных качеств членов партии.

3.4. Роль женщины-крестьянки в послевоенной колхозной деревне

Коллективизация как государственная политика, направленная на разрушение традиционного крестьянского способа хозяйственных отношений, по мнению Л. Виолы, сильнее всего затронула именно женскую часть сельского социума. Под ударом оказалось не только домашнее хозяйство с подворьем и земельным наделом, но и семейные ценности, механизмы культурной преемственности и социализации[710]. Коллективизация внесла изменения в производственные отношения на селе. Трудовые ресурсы были феминизированы за счет численного преобладания женщин в общественном производстве[711]. Данное обстоятельство способствовало выравниванию гендерных различий в производственной сфере, женщина стала неотъемлемым участником созидательного труда в колхозной деревне.

Женщины активно проникали во властную вертикаль сельского социума, осваивали профессии, связанные не только с управлением сельскохозяйственными машинами и агрегатами или выполнением функций обслуживающего персонала, занятого неквалифицированным трудом, но и занимали пост председателя колхозов и сельского совета, возглавляли бригады, были членами правлений сельскохозяйственных артелей. Сама советская конституция провозглашала равенство женщины в правах с мужчиной «во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни»[712]. Фактически конституционные принципы обязали женщин трудиться в общественном производстве наравне с мужчинами. В официальном советском дискурсе женщине отводилась роль активного строителя нового общества, участвующего в создании всех материальных благ и духовных ценностей.

Великая Отечественная война не только принесла советскому народу материальные лишения и страдания, но и кардинальным образом изменила социально-демографическую картину колхозной деревни. Если в 1939 г. доля женщин в общей численности населения СССР составляла 52,1 %, то по переписи 1959 г. – уже 55 %, а в сельских районах этот показатель был еще больше – 57 %. Таким образом, в сельском социуме продолжалась деформация в соотношении полов, отчетливо проявившаяся в конце 30-х годов[713].

В годы войны, когда основное трудоспособное мужское население было мобилизовано, именно женщины являлись основной производящей силой страны. Вместе с подростками и стариками они вспахивали поля, убирали урожай, развивали животноводство и садоводство. В годы войны женщины составляли 75 % работников сельского хозяйства, 55 % механизаторов МТС, 62 % комбайнеров, 81 % трактористов[714]. Но в условиях чрезвычайных лишений и элементарного недоедания, несмотря на то что выработка женщин в колхозе возросла на 30,6 %, женский труд оставался малопроизводительным[715]. Низкая эффективность труда колхозников стала причиной сокращения размеров посевных площадей, уменьшения поголовья скота, снижения урожайности различных сельскохозяйственных культур. Только в одном Ульяновском районе Ульяновской области натуральные выплаты колхозникам за один выработанный трудодень снизились с 2380 граммов хлеба в 1940 г. до 330 граммов в 1945 г.[716] Великая Отечественная война в памяти колхозниц связана с постоянным недоеданием и изматывающим трудом в колхозе и в личном подсобном хозяйстве[717]. В условиях послевоенного дефицита механизаторских кадров в сельском хозяйстве опыт практической деятельности женщин на производственных объектах МТС был использован в реализации планов восстановления сельского хозяйства. Так, в конце марта 1950 г. в районном центре Больше-Черниговского района прошло совещание женщин-домохозяек, ранее работавших на тракторах и комбайнах. С докладом о выполнении постановления Совета Министров СССР «О ходе подготовки колхозов, МТС и совхозов к весеннему севу» выступил председатель райисполкома Пивнев. В своем докладе он акцентировал внимание на необеспеченности тракторного парка МТС механизаторскими кадрами и указал на то, «что в прошлом многие женщины-механизаторы работали на тракторах отлично и показали образцы стахановского труда». В частности, он упомянул трактористку И.М. Кушелеву, всегда имевшую лучшие показатели в своей бригаде, перевыполнявшую сменные нормы выработки и за сезон обрабатывавшую до 1,5 тыс. га пахоты. Он обратился к женщинам с призывом «оказать помощь колхозам и совхозам в проведении весеннего сева и приступить к работе в качестве трактористок». Большинство собравшихся его поддержало. Александра Маркина, ранее работавшая трактористкой в колхозе «Парижская коммуна», заявила: «Помочь колхозам, наш патриотический долг. Я думаю, что никто из женщин, имеющих опыт вождения машин, не откажется работать на тракторах, чтобы заложить прочную основу высокого урожая»[718].

В повседневной жизни послевоенного села проявляются разновекторные тенденции гендерных отношений, которые наслаиваются друг на друга. С одной стороны, в русле официального советского дискурса, женщина не только является субъектом и участником трудовых отношений, но и принимает активное участие в общественной жизни села. А с другой, женщина продолжает играть предписываемые ей традиционной сельской культурой роли: ведет и обустраивает домашнее хозяйство, воспитывает детей и т. д. Именно на период послевоенного развития СССР приходится кардинальный слом традиционной сельской культуры. Поколение 1930-1940-х гг. не восприняло и не передало дальше существующие культурные ценности традиционного общества[719]. Напротив, формирование широкой сети дошкольных учреждений и школ в послевоенной колхозной деревне способствовало более активному включению женщин в общественное производство, частичному освобождению ее от обязанностей воспитания детей.

Немаловажную роль в разрушении традиционных механизмов культурной преемственности сельского общества сыграли именно представительницы женского пола. Разделяя декларируемые взгляды советского руководства на проблему гендерного равноправия, они часто становились агитаторами, активно пропагандируя коммунистическую идеологию в колхозной деревне. В послевоенный период, когда колхозники наиболее активно нарушали трудовую дисциплину, именно агитколлективы, возглавляемые женщинами, оказывали наиболее сильное идеологическое воздействие на сельских обывателей, хотя это и выходило за рамки матрицы социальной коммуникации крестьянского общества и не соответствовало традиционному распределению гендерных ролей. Так, по итогам 1946 г. лучшим агитационным коллективом Николаевского района Ульяновской области была признана партийная организация колхоза «Восход», возглавляемая Осиповой. Она, имея 15-летний стаж педагогической работы, принимала активное участие в колхозном производстве. По мнению секретаря райкома Родионова, именно благодаря ее усилиям колхоз на протяжении всего 1946 г. «выполнял все планы сельскохозяйственных работ и первым в районе выполнил план хлебосдачи государству»[720]. В колхозе «Луч социализма» Сенгилеевского района парторганизация, возглавляемая коммунисткой Лаптевой, добилась всеобщего участия в хозяйственной жизни колхоза. В результате каждый член сельскохозяйственной артели за 1946 г. выработал не менее 220 трудодней[721]. В колхозе «Рассвет» Астрадамовского района в звене молодых пахарей агитатором работала «лучший производственник» Вера Минякова. Она своим личным примером и «большевистским словом» нацеливала колхозников на «самоотверженный труд». Работая на волах на весенней вспашке, ее звено (Надежда Скрипина, Надежда Минякова, Анна Кривцова) ежедневно перевыполняло нормы выработки [722].

Совершенно иная тенденция прослеживалась в пропагандистской деятельности агитколлективов, руководимых мужчинами. Агитаторы не выполняли своих обязанностей: в развертывании социалистических соревнований участия не принимали, боевые листки и стенные газеты не издавали, колхозников к труду идеологически не мотивировали. Так, в 1947 г. в колхозе ОГПУ Ульяновского района в бригаде коммуниста Старостина трудовая дисциплина находилась на крайнем низком уровне. Ежедневно из 75 членов бригады на работы не выходили 35 человек, а из тех, кто работал, нормы выработки выполняли не более 15 человек. Как отмечали звеньевые Маврина и Андрианова, «во время полевых работ никакой политической работы у них не проводилось»[723]. Данное положение партийную организацию колхоза во главе с ее секретарем Сугробиным не беспокоило[724].

Советские властные институты большое значение придавали деятельности агитационных коллективов, которые являлись источником распространения официальной информации о работе власти в колхозной деревне. Деятельность агитатора заключалась не только в идеологическом воспитании сельчан, но и в мотивации колхозников к активному созидательному труду в общественном хозяйстве. В этом смысле показателен пример агитколлектива колхоза «Краснознаменец» Астрадамовского района Ульяновской области. Так, старшие звеньевые К. Григорьева и З. Логинова вели активную пропагандистскую работу в «своих молодежных звеньях высокого урожая» и на этом поприще преуспели. Звено Григорьевой в 1944 г. добилось роста урожайности проса до 22 центнеров с одного гектара, ржи – до 19 центнеров и картофеля – до 260 центнеров[725]. При этом необходимо отметить, что в колхозе полностью отсутствовала техника, все работали на лошадях, волах и коровах. Звено Григорьевой за высокие показатели на Всесоюзном социалистическом соревновании молодежных звеньев получило от ЦК ВЛКСМ и Наркомзема СССР премию в сумме пять тысяч рублей, а «знатная звеньевая т. Григорьева подарок – ручные именные часы»[726].

В стахановском движении и социалистическом соревновании в послевоенном сельском хозяйстве наибольшую активность проявляли именно женщины. В уборочную кампанию 1945 г. в колхозе «Красноармеец» Астрадамовского района Ульяновской области бригада Присняковой ежедневно выполняла и перевыполняла дневные нормы выработки. Так, при норме жнитвы серпами в 12 соток (0,12 га) они убирали от 0,18 до 0,2 га в день. Звено колхозницы А. Ефимовой при дневной норме в 12 соток убирало урожай с площади 25 соток[727]. В Барановском районе колхозницы артели «12 лет Октября» Л.Ф. Никитина, Д.Ф. Сарайкина и В.И. Захарова выжинали вручную по 0,20 га. В колхозе «Красный пахарь» М.К. Корчагина не только выжинала по 0,2 га за трудовой день, но и принимала активное участие в скирдовании соломы. Работая на своей корове, она за трудовую смену выполняла двойную норму[728]. В колхозе «1 Мая» БольшеЧерниговского района Куйбышевской области чабан Никанькина в 1947 г. от 64 овец вырастила 97 ягнят и настригла по 3,7 кг шерсти на каждую овцу. За хорошую работу она получила дополнительную оплату в виде восьми ягнят и 7,5 кг шерсти[729]. Звенья М. Кабышевой, Кошкиной, Проворовой из сельскохозяйственной артели им. Молотова Чердаклинского района в 1945 г. «за сверхплановый урожай получили много хлеба». Звену комсомолки Кабышевой колхоз выдал 21 центнер зерна только в качестве дополнительной оплаты. Звеньевая Л.И. Кошкина в качестве доплаты получила 75 кг зерна. В колхозе насчитывалось более 30 женщин-стахановок, получавших различные премии за перевыполнение плановых показателей[730].

В общественном производстве женщины-колхозницы занимали достойное место. Не случайно среди 30 передовиков сельского хозяйства Ульяновской области в 1947 г. было 14 женщин. Среди них Ф.В. Самсонова из колхоза им. Чапаева Старомайнского района, которая в 1946 г. получила по 400 центнеров картофеля с одного гектара; колхозница из артели «13 лет РККА» Ульяновского района М.Г. Гурьянова, получившая урожай проса по 25 центнеров с гектара и др.[731] Полеводческая бригада депутата Андреевского сельского Совета Чердаклинского района Жегловой систематически перевыполняла нормы выработки. Данная бригада первой в 1952 г. закончила весенне-полевые работы, сев озимых, уборку урожая и первой выполнила годовой план поставок хлеба государству[732]. Звеньевая колхоза им. Куйбышева Куйбышевского района Куйбышевской области А.Л. Ерасова обязалась получить в 1947 г. с 8 га пшеницы по 20 центнеров. Это обязательство звено выполнило, получив по 30,75 центнера с одного гектара[733]. Для получения высокого урожая звено еще с зимы заготовило щиты из хвороста, которые расставили по участку для снегозадержания. В течение зимы щиты трижды переставляли, «затем провели дополнительное снегозадержание, устроив снеговые кучи по 100-120 на гектар». Кучи делали высотой не менее одного метра, вытягивая их поперек господствующих зимой западных ветров. На самом участке было разбросано не менее четырех центнеров золы на один гектар. В результате снег сошел с участка на восемь дней быстрее, и талая вода полностью впиталась в почву.

Особым уважением среди колхозников артели «Мысль Ильича» пользовалась агитатор Н.М. Алексакина. Она систематически проводила беседы с колхозниками, читки журналов и газет, помогала писать заявления и различные обращения[734]. Именно она выступила организатором социалистического соревнования в колхозе. В трудное военное время, когда даже в глубоком тылу чувствовалась поступь войны, в колхозе им. Сталина Борского района Куйбышевской области секретарем партийной организации была избрана колхозница М.Ф. Лызлова. В условиях, когда основное мужское население села воевало на фронтах Великой Отечественной войны, Лызлова решила расширить членский состав первичной колхозной парторганизации и сделать его локомотивом колхозного производства. Уже к 1946 г. партийная организация колхоза насчитывала 15 человек, помимо председателя артели и полевода, в организацию вступили молодые колхозницы и совсем юные звеньевые полевых бригад. Мотив вступления в партию юных колхозниц секретарь партийной организации объясняла тем, что они «увидели в партии силу, способную заново, на новых, разумных началах переустроить мир, украсить человека, превратить всю землю в цветущий сад»[735]. Весной 1946 г., когда оказалось, что из-за погодных условий колхоз не справляется с планами весенне-полевых работ, М.Ф. Лызлова взяла выполнение плана под свой личный контроль, расставила коммунистов на труднейшие участки работы, и в результате колхоз в числе первых по району выполнил весенний план, засеяв 1,5 тыс. га только яровых культур[736]. В колхозе им. Ильича Безенчукского района Куйбышевской области звеньевая Т.Н. Сухова в 1947 г. на своем участке вырастила по 120 пудов пшеницы с гектара. Все члены ее звена выработали от 230 до 240 трудодней и получили первый аванс в размере 20-25 пудов хлеба. Другая звеньевая этого же колхоза добилась урожайности по 115-118 пудов с одного гектара[737].

В колхозе им. Кирова Петровского района Куйбышевской области, где председателем была колхозница Сивухина, план по животноводству в 1948 г. был намного перевыполнен: по поголовью лошадей – на 120 %, крупного рогатого скота – 108 %, овец – 150 %, птицы на 180 %[738].

О трансформации традиционной роли женщины в сельском обществе свидетельствует активное участие крестьянок в работе общих собраний сельскохозяйственных артелей. Женщины, став полноправными членами колхозов, получили право голоса и право участвовать в работе коллегиальных органов артели. На отчетно-выборных собраниях, пользуясь данным правом, они довольно часто выступали с критикой различных явлений колхозной жизни. Активность женщин особо возрастала в период специальных политических кампаний, организованных властями. Так, наибольшую активность при обсуждении на колхозных собраниях постановления Совета Министров СССР от 19 сентября 1946 г. «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозе» проявляли женщины-колхозницы. В колхозе им. Ленина Сенгилеевского района Ульяновской области В.В. Алешина заявила, «что правление колхоза до сих пор не принимает мер к колхозникам, не выработавшим минимум трудодней. Все жены руководящих работников в колхозе до сих пор не работают»[739]. Резко критиковала работу правления и лично председателя колхоза им. Калинина Новомалыклинского района на отчетно-выборном собрании 1947 г. колхозница Корнева. Неутешительные итоги хозяйственного года она связывала с нарушениями, допущенными председателем колхоза в отношении Устава сельскохозяйственной артели. По ее мнению, председатель поставил свои личные интересы выше общественных, и «вместо заготовки корма для общественного скота он лучшие угодья скосил для своей коровы»[740]. В колхозе «Ленинец» Ульяновского района на собрании 31 января 1947 г. присутствовало 186 человек, но с критикой в адрес деятельности правления выступила одна колхозница П.Ф. Б-на, которая заявила: «Работа правления колхоза в 1946 г. шла на самотек, не выполнили решений собраний, не вели борьбу с нарушениями трудовой дисциплины. Нам, колхозникам, было тяжело работать с таким правлением»[741]. На отчетно-выборном собрании сельскохозяйственной артели «Красное знамя» Новобуянского района Куйбышевской области в 1950 г. колхозница У.М. Зотеева отметила, что, несмотря на собранный хороший урожай огородных культур – капусты, огурцов, моркови, – колхозники не получили ни одного килограмма овощей. Колхозники не получили «ни одного рубля деньгами» от реализации урожая[742].

Участие женщин в колхозных собраниях и сельских сходах с предоставлением им слова и права голоса власти возводили в особый ритуал, приобретавший символические формы. Не случайно после принятия Президиумом Верховного Совета СССР 2 июня 1948 г. одного из самых репрессивных указов послевоенного времени «О выселении в отдаленные районы СССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни» власти стремились привлечь к участию в выступлениях на собраниях с обличением тунеядцев не только мужчин, но и женщин. Именно последние выступали обличителями злостных нарушителей трудовой дисциплины и они же вносили представления о кандидатах на выселение и предупреждения. Возможно, для властей это было неким компенсаторным механизмом, т. к. в основном выселению подвергались женщины. На общем собрании членов сельскохозяйственной артели «Путь Ильича» Карсунского района, состоявшегося 11 июня 1948 г., рядовая колхозница К-на, выступая за выселение нарушителей трудовой дисциплины, заявила: «Правительство сделало правильно, предоставив нам право самим рассчитаться с такими людьми. Мы отвечаем за колхоз…»[743]

Однако, несмотря на вышесказанное, представителями местных властей острая критика деятельности правления колхоза и председателя артели встречала негативную оценку, и нередко к острым на язык колхозницам применялись различные дискриминационные меры. Так, председатель колхоза им. Димитрова Сенгилеевского района Давыдов в 1947 г. «огульно, без соответствующей проверки отдал под суд за невыработку минимума трудодней 12 человек женщин», у которых имелись малолетние дети в возрасте от двух до пяти лет. Суд дело прекратил и порекомендовал правлению колхоза организовать «детясли»[744]. При этом Давыдов «защищал и оберегал в течение 4-х лет спекулянтку Е-ву А.С., которая совсем не работала в колхозе»[745].

Преобразования советской власти наделили женщин не только пассивными правами полноправного члена сельского общества, но и позволили им включиться во властную вертикаль, давая возможность замещать властные должности в исполнительных органах государственной власти. Одна из советских газет писала: «В общественном хозяйстве в полную ширь развернулись таланты и способности русской женщины»[746]. Так, на исходе Великой Отечественной войны на пост председателя правления сельскохозяйственной артели им. Молотова Ишеевского района колхозниками была выдвинута М.Ф. Голованова, которая длительное время работала в колхозе заведующей животноводческой фермой[747]. Война не лучшим образом отразилась на хозяйстве колхоза. Поля зарастали сорняком, МТС, обслуживающая колхоз, не выполняла планы тракторных работ, снизилась урожайность, в колхозе наблюдалась частая смена председателей. За один год руководства артелью ей удалось полностью рассчитаться с государством по хлебопоставкам, поднять 85 га зяби и посеять озимых на площади 144 га[748]. Одним из первых план хлебозаготовок в Новобуянском районе Куйбышевской области в 1945 г. выполнил колхоз «Кочевка», председателем которого являлась женщина-крестьянка Вострова[749].

В отношении женщин к своим трудовым обязанностям в послевоенное время начинает все больше проявляться изменение их представлений о своей социальной роли и месте в социальной структуре. Особенно – у представительниц сельского социума, занимавших посты в сельской властной иерархии. Как отмечает И.Е. Кознова, деформация этических норм определенной группы сельских жителей приводила к тому, что, отрицая колхозную систему, они стремились выйти из нее, но, по сути, продолжали действовать в рамках крестьянского миропонимания[750]. Таким образом, потенциал государственной службы как социального лифта реализовывался не в полной мере. Попадая во властную вертикаль, женщина как будто бросала вызов традиционным устоям села, ее патриархальным нормам, хотя сельская мораль требовала добросовестного отношения работника, независимо от пола и статуса, к своим должностным обязанностям, уважительного отношения к старшим, сопереживания проблемам другого и т. д. Женщины же, попадая во власть, пусть и местного значения, часто начинали действовать в рамках стратегии «старухи» из сказки А.С. Пушкина «О рыбаке и рыбке», рассматривая свое настоящее положение как компенсацию за прежние лишения, как возможность пользоваться различными благами в личных целях, заставляя других уважать их значимость. Так, жители села Белый Ключ Сурского района неоднократно жаловались на халатное отношение председателя сельского Совета М.И. Будаевой к своим обязанностям и грубое отношение с посетителями. Она систематически опаздывала на работу, трудовой распорядок дня не соблюдала, а сам рабочий день завершала раньше установленного времени. На просьбы и заявления сельских жителей о недопустимости нарушения трудового распорядка дня чаще всего заявляла: «У меня нет времени. Приходите завтра». А это «завтра» затягивалось на недели. Колхозник А.Я. Мухин пять раз в течение двух недель приходил в сельсовет, чтобы зарегистрировать рождение ребенка, но М.И. Будаеву так и не смог застать на рабочем месте [751].

Таким образом, в послевоенной колхозной деревне отчетливо проявляется процесс трансформации традиционной крестьянской культуры, в частности, в социальных отношениях членов общества и предписываемых им социальных ролей. Активное включение женщин в общественное производство в условиях сохранения половозрастного дисбаланса в демографической структуре села делало женщину важным субъектом социальной коммуникации. При этом наибольших успехов женщины добивались в агитационной и пропагандисткой деятельности. Благодаря своим трудовым достижениям, которые становились примером для других, они добивались высоких производственных показателей. Но попадая во властную вертикаль, они нередко на первое место ставили свое личное благополучие -в ущерб общественным интересам.

3.5. Сфера обслуживания и торговля в повседневности советской деревни

Одной из важнейших социально-экономических задач государства является обеспечение продовольственной безопасности страны и удовлетворение потребностей населения в различных товарах и услугах. Введение Российской Федерацией ответных мер на санкционные меры ряда европейских стран и США актуализировали проблему импортозамещения в производственных отраслях экономики страны, в частности, в продовольственном секторе. Ответные шаги российского правительства, выразившиеся в ограничении ввоза продовольственных товаров из стран Евросоюза и США, обнажили проблему отсутствия конкурентоспособных производителей на отечественном продовольственном рынке, способных удовлетворить потребительский спрос. Без продовольственной независимости и обеспечения должного уровня производства товаров повседневного спроса невозможно построить экономически сильное современное государство. Но только увеличением объема выпускаемой продукции решить сложные проблемы экономической эффективности невозможно, необходимо увеличивать покупательскую способность населения и тем самым стимулировать спрос.

Данная проблема неоднократно стояла перед нашим государством и решалась различными способами и методами. Большое значение для выработки механизмов обеспечения населения товарами и услугами имеет изучение послевоенного опыта функционирования советской системы потребкооперации, особенно в сельской местности.

Руководство СССР в своей политике отводило важную роль формированию отлаженной системы потребительских коопераций, направленных на снабжение сельского населения товарами и услугами. Так, в специальном постановлении СНК от 25 января 1939 г. отмечалось, что «спрос крестьянства на товары широкого потребления нарастает не по дням, а по часам», а «Центросоюз медленно перестраивает свою работу в соответствии с возрастающими потребностями колхозной деревни»[752]. В довоенное время проблема удовлетворения растущего спроса сельского населения на промышленные товары так и не была решена. Ухудшение материально-бытовых условий советского крестьянства в военные годы было обусловлено – среди прочего – острым дефицитом промышленных товаров и продовольствия. В первые послевоенные годы проблема функционирования сети сельских потребительских коопераций оставалась сложной. Проблема снабжения сельского населения промышленными, строительными, продовольственными товарами, мануфактурой являлась для правительственных организаций актуальной и значимой.

Особенностью советской торговли была государственная монополия на все торговые операции. Начиная с 1932 г. частная торговля в СССР находилась под запретом, а крестьянство было обязано – в рамках государственных заданий – поставлять государству продукцию сельскохозяйственного производства, промышленные же товары реализовывались сельскому населению через широкую сеть потребительских коопераций по установленным государством ценам. Таким образом, в советской системе экономических отношений рыночные механизмы не действовали, спрос и предложение не являлись взаимосвязанными величинами.

Анализ научной литературы свидетельствует, что проблема снабжения сельского населения СССР продовольственными и промышленными товарами не становилась предметом специального исследования. Различные стороны данного процесса освещались фрагментарно в работах, посвященных истории предпринимательства и экономической истории России.

Проблема обеспечения сельского населения промышленными товарами через систему государственной и колхозной торговли в советской историографии была рассмотрена в работе В. Соколова и Л. Назарова[753]. Опираясь на официальную статистику, авторы пришли к выводу о решающей роли советской торговли в улучшении материально-бытовых условий советского крестьянства в послевоенное время. В вышеуказанном исследовании, как и в других работах советских ученых второй половины 1940-1950-х гг., отсутствовала информация об остром дефиците промышленных товаров в сельской местности, не освещались вопросы низкой платежеспособности крестьянства[754].

Впервые проблема покупательской способности сельского населения, уровень доходов советской крестьянской семьи были проанализированы в работе Т.И. Заславской. По ее мнению, проблему неэффективности труда колхозников возможно было решить лишь путем улучшения их материального стимулирования, то есть крестьяне за свой труд в колхозном хозяйстве должны были получать заработную плату. На низкий уровень жизни колхозников обратил внимание Н.С. Лагутин. Он считал, что именно этот фактор крайне отрицательно сказывался на возможностях сельчан приобретать промышленные товары, и отмечал, что сельское население находилось на менее выгодных экономических позициях, чем городское[755].

Лишь в 90-е годы ХХ в. в результате утверждения плюрализма в духовной сфере и возможности использования в исследованиях ранее недоступных статистических данных и документов партийных организаций в нашей стране начинают появляться работы, реконструирующие реальную картину жизни послевоенной колхозной деревни. В частности, в научном исследовании О.М. Вербицкой проведен сравнительный анализ покупательской способности семей колхозников и рабочих[756]. Проблема снабжения населения промышленными товарами (на примере Нижнего Поволжья) была исследована Е.В. Австрийсковым[757]. Деятельность потребкоопераций в годы Великой Отечественной войны, преступления, совершаемые в этой системе, освещены в работе Ю.В. Ерошкина[758]. Становление советской модели торговли при свертывании механизмов рыночного регулирования стало предметом исследования О.А. Аборваловой[759].

Как отмечали советские газеты, «работники потребкооперации, в том числе работники прилавка, выполняют большое государственное дело»[760]. Именно от их культуры обслуживания зависела оценка населением политики государства, направленной на удовлетворение потребительского спроса. Отсутствие нужных товаров, особая система распределения товаров по знакомству после отмены карточной системы становятся одной из негативных характеристик советской торговли, сохранявшейся вплоть до распада Советского Союза. Неизменными ее атрибутами были хамство работников магазинов, обвешивание покупателей, отсутствие необходимых товаров, навязывание ненужной продукции в «нагрузку», особая система обслуживания партийного руководства и административного персонала. Как отмечает О.Л. Лейбович, в результате отмены карточной системы в советской провинции сложилась особая система распределения товаров. Работники потребкооперации создавали особые списки номенклатурных товарищей, которые в «особых ларьках» получали «всего вволю, а для свободной торговли выбрасывается уже то, что никто не берет» [761].

Отмена карточной системы снабжения населения продовольственными и промышленными товарами в ходе реализации денежной реформы 1947 г. свидетельствовала о преодолении советским государством социально-экономических последствий Великой Отечественной войны. Реформа была призвана не только уменьшить объем денежной массы в стране, но и ликвидировать дефицит на товары, пользующиеся повышенным спросом у населения[762]. Как отмечала советская пресса, «денежная реформа и отмена карточной системы получили горячее одобрение всего советского народа»[763]. Реформа тщательно готовилась, большое значение в ее реализации придавалось деятельности советских торговых учреждений. Это мероприятие требовало «от руководителей советской торговли исключительной гибкости, большевистской энергии и инициативы в удовлетворении запросов советского потребителя»[764].

Как известно, нередким явлением в советской действительности было расхождение между декларируемыми идеалами и реальной жизнью. Переход к свободной торговле по твердым государственным ценам сопровождался различными трудностями. В частности, представители сельских потребкоопераций не сумели в сжатые сроки подготовиться к новым реалиям. Так, с 16 по 20 декабря 1947 г. все магазины Павловского района Ульяновской области были закрыты, т. к. «не успели произвести переоценку и завезти необходимые товары»[765]. В открывшихся 21 декабря магазинах люди не нашли ничего, кроме «пустых полок», необходимые товары в магазине отсутствовали. Не было даже соли, керосина и спичек. 22 декабря на полках магазина Тат. Шмалакского сельпо «показалась мануфактура, мыло, папиросы, спички, но продаже они не подлежали, так как завмаг Акчурин не знал цены» [766]. К 25 декабря, когда ажиотаж, вызванный переходом к свободной торговле, начал спадать, в магазине данного товара «осталось не более 10 %, ибо товары “ушли черным ходом”»[767].

В первые дни бескарточной торговли жители сел, обслуживающихся Морд.-Ишуткинским сельпо Исаклинского района Куйбышевской области, остались без предметов первой необходимости. Больше двух недель не было в продаже хлебобулочной продукции, керосина, соли и спичек[768].

В январе 1948 г. в газете «Ленинское знамя» Исаклинского района Куйбышевской области было опубликовано коллективное письмо жителей районного центра с жалобой на неудовлетворительную работу продавцов раймага т. Селезиной и т. Куликовой. В частности, в письме указывалось, что они «производят торговлю тем ассортиментом, каким захотят, а многие товары, получаемые ими для продажи, они прячут от населения под прилавком»[769]. Так, 10 января под прилавком было спрятано «более 10 ассортиментов», в их числе «один мешок сахару, по 2 ящика конфет и печений»[770]. На настойчивые требования покупателей отпустить данный товар продавцы отвечали, что это «неприкосновенный запас, оставленный для начальства»[771]. За такое отношение к покупателям сотрудники магазина были привлечены к дисциплинарной ответственности, но жителей села это не удовлетворило, они настаивали на привлечении виновных к уголовной ответственности.

Немало нареканий со стороны сельских жителей вызывала торговля «из-под прилавка» в Безобразовском сельпо Павловского района Ульяновской области. Так, летом 1948 г. в магазин с. Мордовский Шмалак для продажи поступило стекло, но оно было реализовано «из-под прилавка узкому кругу людей»[772]. Часть стекла продавец Петрова передала своему отцу, «который за остекление с колхозника Ф.С. Никитина взял 10 пудов картофеля» [773]. В этом магазине не соблюдался порядок в торговле мукой, а председатель потребкооперации должных мер не принимал и сам довольно часто пьянствовал «за прилавком»[774].

Распределение товаров по знакомым и родственникам, по нужным людям являлось одной из особенностей советской торговой системы. Случай, произошедший в Саперкинском сельпо Исаклинского района Куйбышевской области в 1948 г., ярко иллюстрирует практику торговли «по знакомству». Один из жителей с. Большое Микушкино в порядке очереди в Саперкинском сельпо приобрел шаль. Через некоторое время к нему в дом явился продавец сельмага и потребовал вернуть покупку, т. к. оказалось, «что председатель сельпо т. Вертней обещал шаль зав. леспромхозом т. Алымову»[775]. Этот факт стал очередным подтверждением семейственности и круговой поруки, царившей в торговом учреждении.

Проведенная комиссией государственного контроля проверка деятельности Сурского райпотребсоюза Ульяновской области весной 1953 г. выявила множество фактов несоблюдения Постановления правления Центросоюза от 26 ноября 1951 г. Суть нарушений заключалась в завышении стоимости товаров, реализуемых населению[776]. Так, в ларьке № 1 Сурского сельпо пряники «Банан» реализовывались по цене 8,32 рубля за килограмм вместо 8,30 рубля, конфеты «Ромашка» продавались за 39 рублей 73 копеек вместо установленной стоимости в 39 рублей 70 копеек. В целом «такие факты завышения имелись по всем торговым точкам»[777]. Также по завышенным ценам товар продавался в ларьке при МТС Коромысловского сельпо Кузоватовского района Ульяновской области [778].

Только в апреле и мае 1953 г. по Сурскому сельпо за незаконное завышение розничных цен на товары, выпускаемые райпищепромом, население переплатило 735 рублей 80 копеек[779]. Всего за 1952 г. и первую половину 1953 г. «в связи с завышением цен предприятия кооперативной торговли перебрали с покупателей 7040 рублей, в том числе по рознице райпотребсоюза – 5766 рублей»[780].

В ходе очередной кампании по снижению розничных цен на товары массового потребления 1953 г. в Сурском сельмаге произошел ценовой казус. Так, мужские ботинки стали стоить на 10 руб. 46 коп. дороже, чем до снижения розничных цен, стоимость женского зонтика возросла на 11 рублей, а дамской сумочки – на 55 рублей 86 копеек[781]. Подобные ситуации свидетельствовали о крайне низком образовательном уровне сотрудников торговых организаций, работавших в сельской местности.

Большой магазин имелся у Барышско-Слободского сельпо в с. Сара Сурского района Ульяновской области. Как отмечали пайщики, за внешней «солидностью» торгового заведения скрывалась «грязь и неопрятность». Стены и потолок были грязными, часто здесь торговали «заплесневевшим товаром»[782]. Порча товара была связана с аварийным состоянием здания торговой точки: «крыша проржавела и протекала во время дождей»[783]. Но председатель сельпо Суганов необходимых мер по ремонту кровли не предпринимал, что вызывало недовольство сельских жителей и пайщиков.

Печальное зрелище представляли и другие торговые заведения данного сельпо. Так, в ларьке при МТС им. Куйбышева царила «невозможная теснота, многие товары, за неимением полок, были сложены на полу»[784]. Ассортимент товаров был бедным. В продаже не было «пиджаков, фуфаек, ватных брюк и валяной обуви. Очень редко бывали растительное и сливочное масло, сахар, чайная посуда, нитки и т. д.»[785].

Недовольство работой председателя Барышско-Слободского сельпо и заведующего магазином Костина неоднократно высказывал через районную газету житель села Альфутин[786]. Он, в частности, отмечал, что Костин, «попирая элементарные правила советской торговли, организовал в магазине торговлю водкой в разливную». При этом вместо специальных «мерок» он пользовался чайным стаканом[787]. Поэтому нередким явлением в селе стали «зычные пьяные выкрики» и песни, доносящиеся из магазина.

Стремление заведующего магазином увеличить прибыль и выполнить плановые показатели понятно, но он создавал неудобства многим покупателям, которые не были заинтересованы в употреблении алкогольной продукции в общественном месте. Постоянное распитие водки в магазине привело к тому, что пол помещения оказался «завален яичной скорлупой и огрызками огурцов», то есть нарушались элементарные санитарные нормы[788].

Санитарные нормы и правила торговли не соблюдались и в Черненовском сельпо Сурского района. В этом торговом заведении нередко можно было наблюдать следующую картину, иллюстрирующую советскую торговлю на селе: «Продавец Башкова Е.И. в грязном платье, шлепая босыми ногами по полу, отпускает товар потребителям. Сахар кладется на весы прямо руками и нередко довольно-таки грязными. Масло наливается через крохотный осколок без воронки чайной чашкой, серой от времени и пыли»[789].

Нарушение санитарных требований никоим образом не смущало продавщицу сельского магазина, которая не удосуживалась надевать халат, выходя к торговому прилавку. На все замечания и возражения потребителей она отвечала: «Я женщина семейная, мне некогда с халатами возиться. Знаю и без вас, как нужно торговать…»[790] Как отмечала главный врач санэпидемстанции Сурского района Ульяновской области Г. Участкина, подобное нарушение было одним из самых распространенных в сельских магазинах района. Кроме того, во многих сельмагах товар отпускали потребителям неупакованным, т. к. продавцы не утруждали себя, как они считали, «ненужной работой»[791]. Член колхоза «Путь Ильича» Карсунского района сообщал, что продавец районного магазина отказался упаковывать приобретенный им товар. Купленный сахарный песок пришлось ему нести домой в своей фуражке[792]. Ревизор Павловского райпотребсоюза И.Н. Терехин отмечал, что в антисанитарном состоянии находились многие сельмаги Плетьминского и Сытинского сельпо [793].

На антисанитарные условия, царящие в магазинах Сурского сельпо, обращала внимание и жительница с. Сурское М. Кузьмина[794]. В своем письме, адресованном редакции районной газеты «Голос колхозника», она отмечала, что в магазинах «пол и прилавок грязные, товары разложены небрежно, а некоторые засижены мухами. Помещение захламлено ненужными ящиками. Этикетки со стоимостью и названием товара написаны неразборчиво и неграмотно»[795]. Она упрекала руководство потребкооперации и контролирующие органы в бездействии.

Немало нареканий сельских жителей вызывал скудный ассортимент магазинов. По их мнению, «руководители сельпо при завозе товаров не учитывают запросов потребителей»[796]. Так, в магазинах Барышско-Слободского сельпо часто отсутствовали товары, пользующиеся большим спросом у населения. Спички, керосин, туалетное мыло, чай, сахар и сахарный песок являлись в сельпо дефицитным товаром, а вот сигареты «Дели» были представлены в избытке. Но «от длительного хранения они заплесневели и курильщики» категорически отказывались их приобретать. Правление потребкооперации сигареты других марок не завозило, «рассчитывая любой ценой избавиться от залежалого товара»[797]. Несмотря на недовольство населения ассортиментом, председатель Сурской райпотребкооперации отмечал, что данный магазин товаром оснащен намного лучше других сельмагов. Только в нем можно было приобрести печеный хлеб и различные крупы[798].

В послевоенное десятилетие отсутствие в сельских магазинах необходимых товаров было распространенным явлением. Так, летом 1953 г. заведующий райторготделом Ишеевского района Ульяновской области М. Овчинников отмечал, что «в магазинах Ишеевского сельпо совсем не бывает в продаже белого хлеба, булочек, баранок, белых сухарей и других изделий из высших сортов пшеничной муки, нет свежих и сушеных фруктов, мало овощей и мяса, рыбы свежей и соленой»[799]. Ишеевский райком ВКП(б) отмечал в ноябре 1953 г., что торговые организации района «плохо изучают спрос покупателей, допускают ошибки в распределении и завозе товаров, неудовлетворительно организуют торговлю товарами повседневного спроса»[800]. Работники райисполкома констатировали, что в магазинах Ундоровского и Мостовского сельпо нет в продаже спичек, керосина, соли, вермишели и других мучных изделий. Летом 1952 г. жители с. Русская Темрязань жаловались на длительное отсутствие в магазине Лесоматюнинского сельпо необходимых товаров, в частности папирос, школьных принадлежностей, а также на постоянные перебои в поставке печеного хлеба[801]. Это вынуждало селян посещать магазины, расположенные в других населенных пунктах на расстоянии нескольких километров.

Не только отсутствие необходимых товаров волновало сельских жителей в рассматриваемый период, множество нареканий вызывало несоблюдение работниками торговых учреждений трудового распорядка дня. Распространенным явлением в сельской глубинке была работа сельмагов по усмотрению продавцов. Магазин в с. Кадышевка Павловского района мало того, что не удовлетворял спрос покупателей, так работал только несколько часов в день[802]. Редко открывался магазин в с. Безводовка Кузоватовского района Ульяновской области. Продавец Александрова не заботилась об удовлетворении потребностей покупателей, в рабочее время часто отсиживалась дома или уходила по своим личным делам[803]. Покупатели нередко по нескольку раз приходили к магазину или простаивали несколько часов у него и уходили «без покупок», так и не дождавшись продавца. Не утруждала себя посещением своего рабочего места и продавщица Станического сельмага Карсунского района А. Николаева. Большинство товаров она хранила у себя дома, там и осуществляла торговую деятельность[804]. По мнению сельчан, она часто обвешивала и обмеривала покупателей, продавала некачественную продукцию, в частности разбавленный водой керосин.

Крайнюю досаду и разочарование колхозников третьей полеводческой бригады колхоза им. Чапаева Старомайнского района Ульяновской области, проживающих в поселке Садовка, вызвало решение райпотребкооперации о закрытии в 1953 г. торгового ларька, «который обслуживал население поселка»[805]. Оставшись без торговой точки, колхозники были вынуждены ходить за пять-шесть километров в районный центр Старая Майна или в с. Красная река, «чтобы купить соли, сахару, спичек, мыла и другие предметы первой необходимости» [806].

Одной из острых проблем послевоенного села являлось падение трудовой дисциплины колхозников и рабочих совхозов. Стремясь повысить трудовую активность сельских жителей в дни весеннего сева и летней уборки урожая, районные власти совместно с районной потребкооперацией устраивали выездную торговлю в полях колхозов и совхозов. И предлагаемый ассортимент в дни выездной торговли был значительно лучше ассортимента продукции в сельпо. Так, летом 1952 г. правление Чекалинского сельпо Кузоватовского района оборудовало специальную повозку для работы в поле. Продавец П.Е. Нуштаев с этой повозкой выезжал в тракторные бригады и полевые станы. Работающим в поле продавался сахар, кондитерские изделия, мануфактура, папиросы и спички[807]. Магазины Ново-Уренского совхозрабкоопа регулярно выезжали в поля для обслуживания колхозников и механизаторов, занятых на уборке урожая. На полях колхоза им. Молотова только 30 июля 1953 г. продавец Салин продал продовольственных и промышленных товаров на 4 тыс. рублей. Комбайнер Н.А. Еремин приобрел швейную машину, комбайнеры Д.В. Селиверстов, К.А. Царапкин – отрезы шерстяной ткани на костюмы. Колхозникам «много было продано посуды, трикотажа, шерстяных тканей и другого товара»[808].

Таким образом, анализ материалов о развитии системы советской торговли в сельской местности в послевоенное время свидетельствует о том, что основные недостатки, присущие ей, сохранились и после проведения денежной реформы 1947 г. и отмены карточной системы распределения товаров. Объявленная правительством свободная торговля по установленным государствам ценам не привела к сокращению товарного дефицита в сельской местности. Неспособность советских промышленных и пищевых предприятий справиться с повышенным спросом приводила к формированию новых социальных связей в среде работников торговых учреждений и государственных структур. Формировался «черный рынок» продукции, продовольственные и промышленные товары распределялись по личным связям и родственникам, а рядовые граждане, сельские труженики должны были довольствоваться тем, что не было востребовано потребителями, входящими в сельскую властную вертикаль или в торговую корпорацию. Существующая советская система распределения товаров была несовершенной и в реалиях послевоенной советской действительности потребности населения удовлетворять не могла.

Глава 4

Культурный облик советской деревни в 1945–1953 гг.

4.1. Традиции и инновации в досуговой сфере крестьянства Среднего Поволжья

В результате реализации советского аграрного проекта был не только нарушен привычный хозяйственный мир крестьянской деревни, изменился культурный облик традиционного сельского уклада. Начавшиеся трансформации сельской культуры и эрозия ценностных ориентаций крестьянства активно продолжались и в послевоенное время. Влияние книжной культуры, которую активно пропагандировала советская власть через систему образовательных и культурно-досуговых учреждений, сеть сельских домов культуры и изб-читален способствовали расширению кругозора крестьян-колхозников, упрочению секулярного мировоззрения.

За военные годы многие колхозные дома культуры и избы-читальни пришли в запустенье. К началу 1946 г. в Куйбышевской области насчитывалось 500 изб-читален, 120 колхозных клубов, 180 библиотек[809]. В Астрадамовском районе Ульяновской области из 22 клубов и изб-читален к концу 1945 г. действовало только пять[810]. В Барышском районе действовало только 18 изб-читален и пять сельских домов культуры[811].

Долгое время Суроловская изба-читальня в Новоспасском районе Ульяновской области использовалась в качестве кладовой колхоза. Но в конце 1946 г. избу-читальню отремонтировали и «сделали центром культуры на селе»[812]. По вечерам здесь собиралась молодежь, а энергичный заведующий Чернов проводил «большую культурную работу среди населения»[813]. При избе-читальне работал кружок художественной самодеятельности. Усилиями молодежи села Н. Ханиевка в 1945 г. была отремонтирована изба-читальня. Участники самодеятельности 3-4 раза в месяц устраивали вечера с постановками спектаклей.

За первые послевоенные годы неузнаваемо изменился облик избы-читальни в с. Лесное Никольское Малокандалинского района. Избач Белечеева, всегда имея в запасе интересную книгу-новинку, по вечерам активно привлекала молодежь села к чтению[814]. Часто в избе устраивалась «громкая» читка газет, которая особенно привлекала взрослых колхозников. Особым успехом среди селян пользовались постановки драматического кружка.

К 1947 г. были восстановлены все культурно-просветительные учреждения Базарно-Сызганского района Ульяновской области. Было отремонтировано здание районного дома культуры. Для зрительного зала и комнат, предназначенных для занятий в кружках, приобрели 500 венских стульев [815].

Но не во всех районах области дела обстояли так радужно. В 19461947 гг. в Мелекесском райкоме ВКП(б) неоднократно обсуждался вопрос о преобразовании Новомайнского сельского клуба в Дом культуры. Но пока райком партии писал директивы, председатель местного колхоза «тов. Щукин успел превратить каменное здание в амбар, сломав внутри все перегородки, разобрав печку и выставив стекла из окон». Предложение колхозной молодежи восстановить клуб своими силами «не нашло нигде поддержки». В селе Кезьмино Астрадамовского района клуб был «превращен в зернохранилище». Сельские жители сетовали, что «в селе никогда не бывает лекций, нет кино, негде взять книгу»[816]. Между тем в отчетах Астрадамовского рай-культпросветотдела Кезьминский клуб считался действующим, в нем «регулярно проводятся лекции и доклады». Жители села Марьевка Пестравского района просили региональные власти «освободить от зерна клуб, наладить в нем работу и поставить киноустановку»[817]. Председатель Ивановского сельского Совета Васютов в деревне Ивановка отдал здание избы-читальни колхозу «День Красной Армии», который превратил ее в конюшню. В с. Богдашкино в здании избы-читальни открыли горшечное производство[818]. В селе Крестовое-Городище Николо-Черемшанского района изба-читальня была превращена «в амбар для хранения зерна». Причем это не было вызвано острой необходимостью, в колхозе имелся амбар вместимостью 1000 центнеров зерна. Такие факты имели место во многих районах Ульяновской области. В 1946 г. газета «Волжская коммуна» писала: «Воистину поразительно упорство председателя Неяловского сельсовета т. Николаева против …создания в селе избы-читальни. Николаев ссылается то на отсутствие помещения, то на отсутствие средств, тогда как в Неялове есть хорошее здание, к которому надо приложить руки строителя»[819].

В селе Александровка Елховского района долго бездействовал клуб. К концу войны «помещение имело запущенный, неприглядный вид». Сами колхозники говорили: «Разве это клуб?» [820]. На одном из собраний постановили: денежные средства, заработанные в 1945 г., передать на восстановление клуба. В результате сумма составила 9270 рублей. Сельский Совет организовал доставку лесоматериалов, колхозные плотники изготовили скамейки на 280 посадочных мест, отремонтировали сцену, окна и двери. Таким образом, колхозники своими средствами создали для себя в селе «место для культурного отдыха»[821].

В большом селе Волостниковка Старо-Майнского района, растянутом на восемь километров, имелось два клуба – сельский и колхозный. Но культурная жизнь в селе не была организована, клуб открывался, только когда в село приезжала кинопередвижка. В клубе не было кружков художественной самодеятельности, не читались лекции, не организовывались танцы[822]. На предложение колхозниц артели имени Калинина Барышского района (1952) организовать в клубе кружок хорового пения заведующая клубом Макарова ответила отказом, сославшись на то, что «в колхозе нет талантливых людей». Молодые колхозники хотели «участвовать в хоровом и драматическом кружках», но партийная организация и председатель артели «мало заботились об удовлетворении культурных запросов колхозников»[823].

Большинство сельских домов культуры были деревянными, освещались керосиновыми лампами, отапливались дровами[824]. Оснащенность сельских домов культуры музыкальными инструментами и различными настольными играми в послевоенное время была скудной. Так, в 1947 г. в Колдыбанском районном доме культуры имелось три гитары, две мандолины, три балалайки и радиоприемник [825]. Из настольных игр – три набора шахмат, два набора шашек и четыре комплекта домино.

Сельская молодежь любила посещать клубы из-за танцев. Танцевали под аккомпанемент баяна, аккордеона и балалаек.

Новой формой досуга, снискавшей особую любовь сельских граждан, уже в первые годы сталинского преобразования сельской России, становится кино. Одним из значительных достижений технического прогресса в первой половине ХХ в. стало массовое распространение кинематографа и приобщение к образам киноискусства широкого круга зрителей. Советская колхозная деревня не являлась исключением, и партийные руководители активно приобщали сельчан к кинопросмотрам. Как и в довоенные годы, в исследуемый период количество стационарных киноустановок было невелико, кинотеатры были даже не во всех районных центрах, но наличие передвижных киноустановок давало возможность охватывать кинопросмотрами широкий круг сельских жителей. Так, газета «Большевистская трибуна» (Ставропольский район Куйбышевской области) 1 мая 1948 г. информировала читателей о решении районного отдела кинофикации с 1 мая выделить две звуковые кинопередвижки «для обслуживания колхозников, занятых на полевых работах»[826]. Местные власти устраивали также различные кинофестивали, где демонстрировались «лучшие художественные кинофильмы»[827].

Но просмотр кинофильмов, особенно в условиях послевоенного экономического и духовного кризиса в колхозной деревне, всегда сопровождался рядом трудностей. Как отмечал в 1945 г. Ульяновский обком ВКП(б), «в районных отделах кинофикации до сих пор нет порядка: работа протекает без плана, бесконтрольно, безответственно». Районные власти не стремились решать проблемы, связанные с деятельностью киноучреждений, и практически не оказывали никого содействия в организации кинопросмотров в колхозах. На вопрос, почему плохо работает киносеть Барышского района, председатель Барышского райисполкома Ермолаев заявил, что «заниматься киносетью не его обязанность, а управления кинофикации, что отдел кинофикации – не его отдел и руководить им он не обязан»[828].

Имеющаяся в 1945 г. в Ульяновской области киноаппаратура эксплуатировалась не с полной нагрузкой. Вместо плановых 20-25 киносеансов в месяц устраивалось от шести до 14 кинопросмотров. В январе 1945 г. на стационарной установке в Астрадамовке было дано только четыре сеанса, в Старой Кулатке – 10, в Новой Малыкле -12[829]. В Барановском районе имелось только две киноустановки: одна стационарная и одна кинопередвижка, обслуживавшая колхозы. Из запланированных в первом квартале 1945 г. 36 кинопоказов в колхозах района было проведено только 25. Длительный простой кинопередвижки объяснялся болезнью киномеханика[830]. В Майнском районе колхозы обслуживались лишь двумя кинопередвижками для показа немого кино. В августе и сентябре 1945 г. районный отдел кинофикации провел в колхозах 68 киносеансов, на которых присутствовало 2309 зрителей. В период активных хлебозаготовок, в сентябре, для обслуживания колхозов было решено выделить звуковую кинопередвижку. В девяти колхозах района показали звуковое кино, сеансы посетил 1221 колхозник[831]. За февраль 1946 г. из 90 киноустановок, закрепленных за Ульяновской областью, работали 78, из них только 30 в сельской местности. В сельской местности было проведено 506 киносеансов с охватом 49 858 человек[832]. В Куйбышевской области в 1946 г. планировали использовать 117 киноустановок для обслуживания сельского населения, но для выполнения плановых заданий отдел кинофикации выделил 129 киноустановок. План по обслуживанию сельских жителей был перевыполнен[833].

В 1946 г. в сельской местности Куйбышевской области было дано на 4996 сеансов больше, чем в предыдущем 1945-м. Во время весенне-летних полевых работ 1947 г. в колхозные поля Ульяновской области выезжали 27 звуковых и 32 «немые» кинопередвижки, которые демонстрировали колхозникам фильмы «Каменный цветок», «Молодость нашей страны»[834].

Не во всех районах имелись специально оборудованные помещения для кинопросмотров. С мест сообщали, что в Вешкаймском районе «движок находится в открытом сарае и заносится снегом; в Новомалыклинском районе кинокамера помещена в квартиру уборщицы, которая отапливается по-черному, в результате киноаппарат и кинолента покрыты копотью»[835]. В 1952 г. киномеханик Ишеевского района Ненилин отмечал: «Сельсовет не уделяет внимания клубу, который к зиме подготовлен очень плохо, земли на потолке нет, стекла разбиты. В селе Мостовая клуб не отапливается, поэтому нельзя смотреть кинокартины, приходится смотреть в шубах» [836]. Не лучше обстояли дела с помещениями и в Куйбышевской области, когда зимой киномеханикам приходилось демонстрировать кинокартины в неотапливаемых помещениях[837]. Жители села Красное Елховского района в 1948 г. отмечали, что в селе есть помещение под стационар, но «необходимо установить двигатель и киноустановку»[838].

Летом 1947 г. жители с. Прислониха Тагайского района Ульяновской области через районную газету «Сталинский путь» высказали свое недовольство работой передвижной киноустановки киномеханика Елизарова. Так, 1 июня 1947 г. жители села «были приятно обрадованы, когда услышали, что к ним из района прибыла звуковая кинопередвижка», т. к. она посещала село только второй раз с начала года[839]. К назначенному времени «собрались взрослые колхозники, подростки, дети – все они с неописуемой радостью ожидали начала киносеанса», но он так и не начинался. Киномеханик несколько раз обращался к зрителям с просьбой подождать «минуточку», но данное ожидание растянулось на часы, и зрители стали выказывать свое недовольство. После того как часть зрителей стала покидать зал, киномеханик заявил: «Ввиду неисправности аппарата кинокартина сегодня демонстрироваться не будет! Прошу освободить помещение!» При этом Елизаров отказался возвращать деньги, уплаченные колхозниками за несостоявшийся кинопоказ, «с насмешливостью» отметив: «Подумаешь, какие деньги – три рубля! Заработаете!»[840]

В феврале 1950 г. жители с. Озерки Чердаклинского района Ульяновской области в письме, адресованном в редакцию газеты «Колхозная стройка», сообщали, что 19 января молодежь села собралась в клубе для просмотра киноленты «Радуга», «которую уже не раз заказывали киномеханикам». Но посмотреть кино им так и не удалось, т. к. «только за одну первую часть картины, киномеханику приходилось приниматься к показу 4 раза» и на этом демонстрация киноленты завершилась[841]. Фильмы иногда демонстрировались в течение восьми часов и переносились на другой день [842].

Особые сложности в организации работы кинопередвижек возникали при обслуживании колхозников и рабочих МТС. Как отмечали руководящие работники Ульяновского обкома ВКП(б), «киномеханики, пользуясь бесконтрольностью, часто нарушают маршруты, произвольно повышают цены на билеты, показывают одну и ту же картину несколько раз под разными названиями»[843]. Так, киномеханик Майнского района А-ов продавал двухрублевые билеты за четыре и восемь рублей. В некоторых случаях установленный маршрут передвижения киноустановки нарушался киномеханиками из-за отсутствия транспорта, киномеханик пользовался «попутной машиной или подводой, или ехал в тот сельсовет, который предоставлял средства передвижения»[844]. Из имеющихся 36 звуковых передвижек в сельских районах Куйбышевской области в 1946 г. только 11 были установлены на автомашинах, а «остальные были вынуждены передвигаться гужтранспортом колхозов». Нередко кинопередвижки простаивали из-за отсутствия транспорта. В 1946 г. в Пестравском, Елховском, Красноярском районах Куйбышевской области передвижки стояли по 10-20 дней в одном селе, т. к. не имелось транспорта, чтобы переехать в другие села[845].

Многие председатели колхозов, сельсоветов, секретари первичных партийных организаций и комсомола не принимали участия в создании необходимых условий работы кинопередвижки. Не готовили помещение, население не оповещали. Председатель колхоза «Красная Звезда» Вешкаймского района Д-ов систематически отказывался принимать кинопередвижку в колхозе, ссылаясь «на отсутствие помещения»[846]. Председатель Анненского сельсовета этого же района на заявление киномеханика с просьбой выделить помещение для киносеанса наложил резолюцию: «Принять к сведению», а помещение не выделил.

Проблема со специальными помещениями для просмотра кино не была решена и к концу послевоенного восьмилетия и первой послевоенной пятилетки. Так, из 1121 сельского населенного пункта Ульяновской области, охватываемого кинообслуживанием, в 1952 г. приспособленные помещения имелись только в 697 селах, из которых многие не отапливались в зимнее время, отсутствовали сиденья для зрителей и другая мебель. В 103 населенных пунктах киносеансы проводились в помещениях правлений колхозов, сельских Советов и красных уголков. Вместимость данных помещений была невелика -там могли находиться не более 30 зрителей[847]. В 188 селах проводились только детские сеансы, а в 10 селах под киносеансы предоставляли частные дома.

Понимая значимость киноискусства для пропагандистской деятельности и формирования социалистических ценностей в послевоенное время, советское правительство выделяло значительные средства на развитие киносети в сельской местности. Если к концу 1944 г. в Ульяновской области имелось только 59 киноустановок, из которых 20 были звуковыми, а 21 бездействовала, то к концу 1952 г. количество киноустановок возросло до 304. Причем 283 киноустановки были закреплены за сельскими районами и обслуживали сельских жителей. Произошел не только количественный рост киноустановок, улучшилось качество кинопоказов. Сельчан обслуживали 283 звуковые киноустановки [848]. Динамика количества киносеансов и числа зрителей, охваченных кинопоказами в Ульяновской области, проиллюстрирована данными, представленными в таблице 17.

Таблица 17

Динамика киносеансов и количества зрителей, охваченных кинопоказами, 1944-1951 гг.

Таблица 18

Показатели работы и оснащенности киносети Куйбышевской области, 1940-1950 гг.[849]

Данные таблиц 17 и 18 свидетельствуют о том, что в послевоенном селе Ульяновской и Куйбышевской областей шел процесс увеличения числа сельских жителей, охваченных кинообслуживанием. Так, если в 1944 г. в Ульяновской области кино было доступно только 385 гражданам, то в 1951 г. приобщиться к киноискусству могли уже почти 2,6 тыс. сельских граждан. Сходная тенденция прослеживается и в Куйбышевской области. Если в предвоенном 1940 г. в Куйбышевской области для обслуживания сельского населения предназначалось 124 киноустановки, то в 1951 – уже 329. На селе действовало 159 киностационаров, что создавало стабильность в демонстрации кинокартин сельчанам.

2 апреля 1947 г. Министерство кинематографии СССР издало специальный приказ № 41 «О мерах по улучшению работы сельской киносети». В преддверии издания приказа проходил февральский пленум ЦК ВКП(б), принявший постановление «О мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период». Пленум ЦК ВКП(б) указал на первостепенное значение скорейшего восстановления и подъема сельского хозяйства, «как необходимого условия успешного развития всего народного хозяйства СССР и обеспечения дальнейшего материального благополучия народа»[850]. Эти задачи были неотделимы от культурной и политико-воспитательной работы в колхозах и на селе в целом. В приказе отмечалось, что кино является величайшим средством массовой агитации, поэтому необходимо «коренное улучшение обслуживания сельского населения» [851]. Для этих целей в 1947 г. было предусмотрено ввести в эксплуатацию 1215 колхозных кинотеатров и 1818 звуковых кинопередвижек.

Из года в год обкомы Ульяновской и Куйбышевской областей отмечали, что «Постановление Правительства об организации кинообслуживания населенных пунктов по твердым календарным графикам и постоянным маршрутам работы кинопередвижек выполняется неудовлетворительно»[852]. Куйбышевский областной отдел кинофикации в июле 1952 г. указывал: «Невыполнение этих важнейших указаний Министерства кинематографии привело к тому, что население заранее не знает, в какие дни, какая кинокартина и в каких помещениях будет демонстрироваться, что создает бесплановость, не дает возможность установить необходимый контроль общественности за работой кинопередвижек и, в конечном счете, приводит к невыполнению плана кинообслуживания населения»[853].

В решениях региональных властей неоднократно отмечалось, что кинообслуживание сельского населения должно осуществляться не реже одного-двух раз в месяц, но данная задача оставалась невыполненной. В Куйбышевской области в 1946 г. из 580 сельских советов только в 394 ежемесячно проводились кинопоказы. Причем в 254 сельсоветах кино демонстрировалось два и более раза в месяц, а в 140 – только один раз[854]. Если в 1945-1946 гг. большинство кинокартин в селах демонстрировалось на немых кинопередвижках, то уже в 1948 г. в Куйбышевской области все немые киноустановки были выведены из обслуживания и заменены звуковыми. Сельский житель мог теперь не только любоваться зрительными образами, но и услышать героев кинокартин и музыкальные композиции выдающихся советских композиторов [855].

Таким образом, мы видим, что Великая Отечественная война нанесла урон не только хозяйственной сфере, но и культурной. В отсутствие достойного финансирования сельские культурно-просветительные учреждения пришли в запустение, а их послевоенное восстановление растянулось на долгое десятилетие. Распространенная практика времен коллективизации, предполагавшая использование зданий культовых учреждений под зернохранилища и склады, не обошла стороной и сельские очаги культуры. Руководители сельскохозяйственных артелей, в обязанности которых входило содержание колхозных учреждений культуры, ввиду отсутствия специальных сооружений для хранения зерна не гнушались возможностью использовать под эти цели колхозные клубы, полагая, что колхозники вполне могут обойтись и без организованного досуга.

Возрастающий интерес колхозников к кинопросмотрам был связан с вступлением в активную жизненную стадию поколения советских граждан, социализация которых происходила уже в рамках советской культурной революции, приобщающей их к советским стандартам массовой культуры. Постепенно кинопросмотры становились все более распространенной формой досуга на селе, однако в первое послевоенное десятилетие кино было доступно не всем сельчанам, несмотря на ежегодное увеличение стационарных и передвижных киноустановок. Это зависело от многих обстоятельств, в частности, от наличия специального помещения, транспорта, от профессиональных и личностных качеств сельских руководителей и самих работников отделов кинофикации.

Интенсивное использование киноустановок, вызванное повышенным спросом сельского общества на кино, доставляло самим же зрителям немало трудностей. Часто во время киносеансов аппаратура выходила из строя и длительное время зрители были вынуждены ожидать продолжения сеанса.

4.2. Участие сельского партийного актива в религиозной жизни послевоенного поволжского села

С первых дней существования советского строя большевистское правительство приступило к реализации масштабного социального проекта – строительства социалистического общества на основе догматов марксистской идеологии. На периферию социально-политического процесса были вытеснены представители различных социальных групп и социальные институты, которые не разделяли идеологических установок большевиков и являлись носителями чуждых марксизму ценностей. Одним из таких социальных институтов являлась церковь, все ее традиционные религиозные конфессии.

Первые послереволюционные десятилетия характеризуются стремлением большевиков упрочить свое положение в обществе посредством активной деятельности на идеологическом фронте. В частности, советская пропаганда прилагала значительные усилия для дискредитации различных религиозных институтов и конкретных служителей культа. Уже в первых декретах СНК было заявлено об отделении церкви от государства, лишении ее возможности выполнять ряд государственных функций (заключение брака, учет рождения и смерти и т. д.) и политической поддержки.

Особую остроту антирелигиозная борьба в СССР приобрела в годы коллективизации. Согласно большевистской доктрине крестьянство являлось носителем мелкобуржуазных собственнических ценностей, поэтому советские политические лидеры ставили задачу ликвидации крестьянства как самостоятельной социальной группы советского общества. По мнению вождей коммунистической партии, сломить сопротивление деревни было возможно лишь посредством «культурной революции» на селе, нанеся удар по религиозным институтам и духовно-нравственным убеждениям крестьян. Канадская исследовательница Л. Виола в своей работе подчеркивает разрушительный по отношению к крестьянству замысел коллективизации и отмечает, что власти было необходимо широкомасштабное наступление на церковь и традиционные крестьянские праздники, поскольку последние обеспечивали самоорганизацию и автономию крестьянства[856]. Не случайно в годы первой пятилетки по инициативе властей на селе активно закрывались церкви и другие культовые учреждения. При этом не всегда решения местных властей о закрытии культовых зданий и ликвидации религиозных общин верующих соответствовали советскому законодательству[857]. По инициативе районных партийных организаций и сельских советов здания религиозно-культовых учреждений передавались культурно-просветительским организациям или использовались в хозяйственных целях, чаще всего для хранения зерна[858].

С началом Великой Отечественной войны политика государства и само отношение властных институтов к деятельности культовых организаций изменились. От открытой вражды и дискриминации церкви государство переходит к политике сотрудничества, а сама церковь становится важнейшим средством мобилизации граждан на активное сопротивление внешней агрессии. Духовные лидеры, выступая с активной поддержкой коммунистического режима и взывая к патриотическим чувствам населения, смогли доказать свою политическую лояльность существующему строю. Уже в мае 1942 г., обращаясь к делегатам съезда представителей мусульманского духовенства и верующих в Уфе, председатель Центрального Духовного управления мусульман муфтий Абдурахман Расулев выразил мысль о долге мусульманина сражаться с «фашистским злодеем» для освобождения Родины[859].

После встречи 4 сентября 1943 г. Сталина с высшими иерархами Русской православной церкви Московского патриархата юридически оформляются новые взаимоотношения церкви и советского государства. Государство не только признает факт существования религиозных организаций, но и снимает запреты, ограничивающие религиозные практики верующих[860]. Уже 14 сентября 1943 г. Совнарком СССР принимает решение об образовании Совета по делам Русской православной церкви, а 7 октября этого же года было утверждено Положение «О Совете по делам Русской православной церкви при Совнаркоме СССР». Чуть позднее, в мае 1944 г., Совнарком СССР принял решение о создании Совета по делам религиозных культов при правительстве. На него возлагалась задача осуществления связи «между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений (мусульманского, иудейского, буддийского вероисповеданий, армяно-григорианской, старообрядческой, греко-католической, католической и лютеранской церквей, а также сектантских организаций) по вопросам, требующим разрешения Правительства СССР»[861].

Во время войны власть использовала церковно-религиозные организации как мощный механизм пропагандистской агитации, призванной мобилизовать различные социальные группы на активную борьбу с агрессором, но с завершением войны необходимость в этом отпала. Со стороны государства вводятся новые ограничительные меры, затрудняющие религиозные практики верующих, отклоняются их ходатайства об открытии церквей и молитвенных зданий, представители духовенства подвергаются арестам или высылкам. Религиозность становится табуированной темой, а сама вера – частью интимного и сокровенного, частного пространства, скрытого от посторонних глаз.

Несмотря на существующие ограничения и запреты, религиозные убеждения и традиции в советском обществе репродуцировались на бытовом уровне. Особенно сильное влияние религиозных традиций сохранялось в сельской местности в среде колхозного крестьянства. Соблюдать религиозные обряды старались не только рядовые колхозники, но и представители сельской властной иерархии. Нередки случаи, когда председатели колхозов и сельских Советов оказывали поддержку верующим в осуществлении культовой деятельности и содействовали в решении организационно-хозяйственных вопросов. Еще в декабре 1943 г. по инициативе председателя Санчелеевского сельского Совета Ставропольского района Куйбышевской области в сельской избе-читальне состоялось собрание верующих, на котором «был предрешен вопрос об открытии церкви и выбран уполномоченный общины»[862]. Весной 1945 г. председатель исполкома сельского Совета в с. Криуши Сенгилеевского района Ульяновской области по требованию верующих «написал обязательство о предоставлении здания храма немедленно после окончания яровизации семян в пользование общины верующих»[863]. Председатель Мусорского сельсовета Кузнецов в 1947 г. «бесплатно передал церкви колокол с пожарки»[864], а председатель Оськинского сельского Совета выдал доверенность члену церковного Совета села Мурзаеву для подписания договора на изготовление двух колоколов для нужд церкви, предназначенных «якобы для противопожарной охраны» [865].

Религиозная жизнь крестьянства как носителя традиционно-нравственных ценностей в советском социуме неоднократно привлекала внимание историков, этнографов и культурологов. В большинстве работ рассматривается дореволюционный, традиционный крестьянский миропорядок[866]. В целом для современной историографии религиозной жизни советского общества характерно рассмотрение вопросов взаимоотношения власти и церкви, религиозной политики государства, участие религиозных организаций в патриотической деятельности, а конкретные религиозные практики различных социальных групп и представителей правящей партии нередко остаются за рамками исследовательского интереса.

Особенно много случаев соблюдения религиозных обрядов членами партии отмечалось в послевоенное время в сельской местности. Как известно, сельская культура в сравнении с городской сформировала особую систему ценностей и идеалов. Ей присущи консерватизм, традиционализм и коллективизм. Особая роль в сельской культуре отводилась религии, которая не только служила средством единения человека с Богом, но и являлась важным каналом трансляции социокультурного опыта и духовно-нравственным основанием крестьянской идентичности. Архивные документы свидетельствуют о том, что даже в годы активной антирелигиозной борьбы в селах и деревнях Ульяновской и Куйбышевской областей действовали религиозные объединения верующих, а сами колхозники продолжали – по возможности – соблюдать религиозные нормы. Не случайно в своем первом отчете за 1945 г. уполномоченный Совета по делам религиозных культов по Куйбышевской области отмечал, что в сельских районах задолго до регистрации в органах государственной власти в 1945 г. действовали 18 мусульманских религиозных обществ[867], которые являлись «исторически сложившимися и организационно крепкими организациями»[868].

Сельские коммунисты, хотя и разделяли догматы марксизма о возможности построения бесклассового социалистического общества, в отношении к вере не всегда занимали крайне негативную позицию и от своих религиозных убеждений старались не отказываться. Как отмечал председатель Ульяновского обкома ВКП(б) И. Терентьев в 1947 г., только в одном колхозе «Ключи» «из 11 коммунистов, состоящих на учете, 7 человек встали на путь отправления религиозных обрядов»[869].

Во второй половине 40-х – начале 50-х годов «совершение религиозных обрядов со стороны семей членов ВКП(б)» на селе было распространенным явлением[870]. Немаловажную роль в этом играла сила традиций и родительского авторитета, несмотря на то что значимость традиционных авторитетов и ценность самого сельского образа жизни в глазах крестьянства в годы первых пятилеток претерпела значительные трансформации, особенно в молодежной среде[871].

С 1945 г. сельское мусульманское и православное население Куйбышевской и Ульяновской областей начинает активно ходатайствовать об открытии молитвенных учреждений в своих селах. Уполномоченный по делам религиозных культов по Куйбышевской области Ф. Работалов отмечал, что в «числе лиц, подписавших заявления о регистрации религиозного общества, фигурируют и руководители сельсоветов и даже состоявшие в ВКП(б)». Так, ходатайства об открытии мечетей в селах Ново-Усманово и Алькино Камышлинского района было подписано председателем сельсовета Шамардановым и секретарем Муллабаевым[872]. Ходатайство об открытии мечети в с. Поповка Чердаклинского района Ульяновской области в 1947 г. подписали 25 колхозников, среди которых были и члены ВКП(б).

Но с чем же была связана активность религиозно настроенных сельских граждан именно в данный временной отрезок? По мнению В.Н. Якунина, активное освещение работы Поместного собора РПЦ 1945 г. и публикация в советской печати принятых на нем документов стали одной из главных причин, побудивших верующих к отстаиванию своих прав[873]. Аналогичные взгляды разделял и уполномоченный по делам РПЦ по Ульяновской области Карташев[874]. Таким образом, мы видим, что инициированные властями мероприятия малообразованные советские обыватели восприняли как освобождение религиозной сферы от диктата марксистской идеологии, а сами документы Поместного собора – как государственные законы, обязательные для исполнения всеми[875].

В условиях массового информирования населения о деятельности РПЦ свою религиозность начинают проявлять не только рядовые члены советского общества, но и представители коммунистической партии. Зачастую их религиозные убеждения и практики выходили за рамки атеистического мировоззрения, декларируемого марксистской идеологией. Соблюдение членами ВКП(б) религиозных обрядов, их участие в культовых действиях, если они становились достоянием гласности, обсуждались на различных уровнях властной вертикали, а по отношению к верующим-партийцам применялись различные меры дисциплинарного воздействия. Только за три месяца 1948 г. сельскими райкомами Ульяновской области было обсуждено 11 случаев совершения кандидатами в члены партии и видными партийцами религиозных обрядов [876].

Чаще всего члены и кандидаты в члены ВКП(б) в повседневных практиках свои религиозные убеждения старались не предавать огласке, но, принимая активное участие в публичных культовых действиях, они все же проявляли свою приверженность религиозным традициям. Так, за участие в коллективной молитве во время мусульманских религиозных праздников Ураза-байрам и Курбан-байрам в 1947 г. был исключен из кандидатов в члены партии колхозник села Мочалеевка Подбельского района Куйбышевской области Мингалеев[877]. За посещение церкви в 1948 г. члену ВКП(б) П.К. Кяньжину Инзенский РК ВКП(б) вынес строгий выговор с занесением в учетную карточку[878]. Во время празднования Курбан-байрама в 1949 г. председатель колхоза имени Молотова Камышлинского района Куйбышевской области Галиахметов провел обряд жертвоприношения в своем дворе. А на самом праздновании, проходившем в его доме, присутствовали секретарь первичной парторганизации колхоза, заведующий глубинным пунктом «Заготзерно», председатель ревизионной комиссии, заместитель председателя правления колхоза и «другой актив» села[879]. В с. Чесноковка Кошкинского района на пасхальном богослужении 1945 г., проходившем в доме колхозницы Климашевой, присутствовал председатель колхоза «Победа» С.Ф. Иванов, являвшийся одновременно и секретарем сельской парторганизации[880].

В Ульяновской области в с. Ружевщина Астрадамовского района в 1946 г. во время православных праздников «председатель исполкома сельского Совета Калмыкова и председатель колхоза около своих домов ставили столы для того, чтобы служить молебен»[881]. А после завершения культовых действий председателем колхоза священнику была предоставлена подвода «для поездки до соседнего населенного пункта»[882]. В д. Ивановка Старомайнского района Ульяновской области во время престольного праздника Боголюбивой иконы Божьей матери председатель сельскохозяйственной артели перед воротами своего дома устанавливал стол с угощениями для паломников, съезжавшихся сюда не только из Ульяновской, но и из Куйбышевской, Горьковской, Московской и других областей.

В ноябре 1949 г. после посещения с. Малая Малышевка Кинельского района Куйбышевской области региональный уполномоченный Совета по делам РПЦ С. Алексеев был неприятно удивлен количеством верующих, проживающих в данном населенном пункте. Особую тревогу у него вызвал факт массовой религиозной активности коммунистов[883]. Он отмечал, что не менее 50 % комсомольцев посещают церковь, и среди них сестра председателя колхоза «Большевик», участница Великой Отечественной войны А. Головкина[884]. По мнению С. Алексеева, религиозность партийцев проявлялась не только в посещении церковных служб, но и в том, что «у всех коммунистов, в том числе и у председателя Головкина, зампредседателя Старшева и секретарей парторганизаций Бакулина, Аристова и Попова в домах имеются иконы, у многих школьников, в т.ч. и у детей коммунистов, на шеях крестики»[885].

Высокая религиозная активность крестьян с. Малая Малышевка не была исключительным случаем, выходящим за рамки повседневных практик послевоенного сельского социума. Высокий уровень религиозности наблюдался и в других населенных пунктах Куйбышевской и Ульяновской областей. Уполномоченный Совета по делам РПЦ по Ульяновской области А. Журавский в 1953 г. после посещения сел Барановского района отмечал: «В районе имеет место массовое справление религиозных обрядов – венчание, крещение детей и т. д. Некоторые коммунисты села Баевки в своих квартирах имеют большое количество икон»[886].

В традиционном крестьянском обществе религиозные обряды и таинства освящали важнейшие жизненные события сельского мира: рождение и смерть, вступление в брак, государственные праздники, а также способствовали консолидации социума перед внешней угрозой и стихийными природными бедствиями. Не случайно партийные функционеры, анализируя религиозные практики членов первичных сельских парторганизаций, указывали на их стремление совершать религиозные таинства, вступая в брак, становясь родителями и т. д. [887] В конце ноября 1947 г. в Мало-Малышевской церкви Кинельского района Куйбышевской области в тайной обстановке в 5 часов утра венчался член ВКП(б) С.Д. Попов[888]. В том же 1947 г. секретарь одной сельской первичной организации ВКП(б) Ульяновского района «венчался в одной из церквей, находящихся в г. Ульяновске»[889], а местный колхоз выделил для поездки венчающихся в город две подводы. Колхозная комсомольская организация с. Баевка в 1951 г. осталась без секретаря, который был исключен из рядов молодежной коммунистической организации за совершение таинства венчания в церкви[890].

Одна из важнейших функций религии заключается в возможности внушать человеку надежду на вечную жизнь души после телесной смерти, а также на компенсацию за лишения, понесенные в земной жизни. В послевоенном сельском социуме, в условиях чрезвычайных материальных лишений и нужды, крестьянское общество вырабатывает стратегию выживания. И многие сельчане, разочарованные в государственной аграрной политике и осознавшие невозможность ее пересмотра с учетом мнения крестьянства, обращение к традиционным религиозным ценностям рассматривали как способ облегчения тягот повседневной жизни посредством божественного провидения.

Перед лицом смерти рядовые колхозники и активные члены коммунистической партии довольно часто обращались к Богу, а их погребение родственниками и близкими организовывалось по традиционно установившемуся религиозному канону. Так, в декабре 1949 г. в с. Красные Ключи по православным традициям похоронили жену местного коммуниста, которая перед смертью соборовалась[891]. В октябре 1949 г. бывшего председателя колхоза «Большевик» в с. Малая Малышевка, члена ВПК(б) по настоянию вдовы похоронили «с отпеванием в церкви» в присутствии не менее 100 человек[892].

Таким образом, анализ архивных документов свидетельствует, что в послевоенное время религиозную активность на селе проявляли не только рядовые колхозники и представители старшего поколения, чья социализация во многом происходила в дореволюционный период, но и члены сельских территориальных отделений коммунистической партии, молодежных партийных организаций. Компенсаторный механизм религии в изможденной войной деревне способствовал сохранению в среде сельчан надежды на построение светлого, справедливого общества. Несмотря на официальные донесения представителей советских органов власти о постепенном снижении религиозной активности сельского населения начиная с 1947 г., реальная картина была иной [893]. Ярые последователи марксистской доктрины на селе хранили в своих домах религиозную атрибутику, совершали религиозные таинства и по возможности посещали церковь.

Представителями советских властных структур справедливо было подмечено, что именно сложность материально-бытовых условий жизни колхозных крестьян способствовала активному распространению религиозности в послевоенном сельском социуме, особенно в молодежной среде[894]. Растущую религиозность властные институты пытались искоренить активной культурно-просветительской и агитационно-массовой работой[895]. Но подорванное коллективизацией доверие крестьян к советской власти восстановить было сложно. Инициированные властями кампании по борьбе с нарушениями Устава сельскохозяйственной артели (1946) и выселению злостных нарушителей трудовой дисциплины в отдаленные районы (1948) были далеки от желаний и стремлений колхозного крестьянства, в том числе членов ВКП(б), и данные мероприятия никак не помогали восстановлению доверия к властным институтам. В данных условиях только традиционные религиозно-нравственные ценности способствовали сохранению у сельских жителей чувства сопричастности к определенной социальной группе вне зависимости от принадлежности к партийно-идеологическим структурам.

4.3. Религиозная праздничная культура советской деревни

Праздник как особое социокультурное действие играет решающую роль в жизни любого социального образования и индивида. Праздничное действие выступает связующим звеном между прошлым и будущим, определяет социальные доминанты настоящего. Праздничная культура, выступающая оппозицией рутинным повседневным практикам, придает значимость социальному опыту индивида и коллектива, обеспечивает устойчивость культурной трансляции коллективной памяти, вырабатывает механизмы групповой и социальной идентичности. Не случайно М.М. Бахтин называет праздник первичной формой человеческой культуры[896]1. В период масштабных социальных трансформаций, когда общество переживает «культурную травму» перемен и стремится выработать стратегии культурной адаптации, именно праздник как апробированная и устоявшаяся традиция [897] способствует консолидации социума, выработке новых ритуализированных действий, отражающих происходящие социальные, политические, культурные и экономические изменения.

Последнее столетие в истории российского государства оказалось насыщенным масштабными социально-политическими экспериментами, которые кардинальным образом изменили парадигмы общественного развития страны. Войны и революции, модернизационные трансформации и смена общественно-политических режимов подвергли эрозии традиционные ценности основных социальных групп российского общества. Поворотные события отечественной истории – установление советской власти, а позднее, отказ от догматов марксизма и социализма – повлияли на праздничный календарь и праздничную культуру.

Особенностью российской праздничной культуры явилось то, что она во многом формировалась под влиянием и по инициативе властных структур, стремившихся посредством праздничного календаря не только выработать механизмы конструирования гражданской идентичности, но и придать легитимность существующей политической системе. Установление советского строя в октябре 1917 г. привело к изменению праздничной парадигмы отечественной культуры. Властные элиты, широко используя агитационно-пропагандистские методы и насилие, отменяли традиционные религиозные и имперские праздники, а вместо них устанавливали новые, связанные с важнейшими революционными событиями и деятельностью вождей партии. Данные действия большевистского руководства привели к оформлению нового праздничного календаря, в котором традиционным народным и религиозным праздникам не нашлось места, а крушение в конце ХХ в. советского социального проекта обнажило проблему отсутствия смыслообразующих праздников, разделяемых большинством членов современного российского общества.

В условиях современной России, когда социальные акторы и политические элиты находятся в поиске культурных оснований консолидации общества, именно обращение к традиционному опыту предшествующих поколений и народному праздничному нарративу может способствовать достижению данной цели. Использование зрелищного, сакрально-мифологизированного компонента праздника может стать фактором возрождения интереса общества к истории своей государственности и реставрации традиционно-нравственных ценностей российского народа.

Особенности праздничной культуры, проблема ее формирования и функционирования в обществе неоднократно привлекали внимание исследователей. Праздник как особый культурный феномен становился предметом исследования историков, культурологов, социологов, этнографов и т. д. Отечественный культуролог М.М. Бахтин, исследовав особенности смеховой культуры средневековья, отмечает фундаментальную черту празднества: особую концепцию времени -космического, биологического и исторического[898]. Для него праздник всегда связан с кризисными явлениями «в жизни природы, общества и человека». Рождение и смерть, смена и обновление, в его понимании, это главные ощущения праздника. Й. Хёйзинга подчеркивает амбивалентную природу праздника, сближающую его с игрой, выводящей индивида из рамок обыденной жизни, погружающей его в «состояние восторга и иллюзий, священной серьезности и “дурачества”, веры и неверия и т. д.» [899].

В трудах таких русских религиозных мыслителей, как Н.Ф. Федоров, В.В. Розанов, П. Флоренский и др., подчеркивается неразрывная взаимосвязь праздника с «размышлениями об отношении России и Запада, о Церкви, о подлинном и неподлинном бытии, о свободе и художественном творчестве»[900]. В их работах констатируется факт утраты праздничного начала российским обществом в начале ХХ в. Кризис праздничной культуры, по их мнению, был связан с отходом большинства населения от глубокой религиозности, секуляризации сознания. Это, в свою очередь, привело к изменению ценностей и идеалов, а тем самым и к трансформации самой парадигмы праздничного начала[901].

Для современных исследователей праздничной культуры характерно понимание праздника в двух пространственно-временных измерениях. В частности, Л.О. Буторина отмечает, что культурные аспекты праздника всегда проявляются более отчетливо и рельефно, чем его социальная природа, остающаяся дезавуированной[902]. В.М. Ефремова понимает праздник не только как память народа, но и как специальный инструментарий символической политики, определенный маркер общественных изменений[903]. Исследователь русской праздничной культуры А.Ф. Некрылова отмечает существование трех измерений русских праздников: дом, храм, общество. По ее мнению, в традиционном русском обществе праздник служил сплочению семьи, родству веры и единению социума[904].

Одним из первых в советском гуманитарном познании обратил внимание на традиционные аграрные праздники русского народа и ритуальные практики крестьянства фольклорист и этнограф В.Я. Пропп[905]. В своей работе он доказывает логическую взаимосвязь церковных христианских праздников с языческими ритуалами и указывает на их двойственную природу. Исследовав многообразие жизненного пространства дореволюционного крестьянства, М.М. Громыко констатирует решающую роль праздничного действия в культурной и хозяйственной практике крестьян. В ее понимании, праздник – это особый вид народной культуры, вобравший в себя различные элементы художественного творчества и общественного сознания. И самое главное, праздник был нацелен на обновление и инициативную активность личности с сохранением традиционного начала[906]. Праздник в крестьянской среде был своеобразным ритуалом, отмечает В. Бердинских, и требовал тщательной и всесторонней подготовки: праздничной одежды, наведение порядка в доме, заготовки угощений и кушаний[907]. По мнению Р.К. Уразмановой, праздники оформляли наиболее важные моменты жизни крестьянской общины и всегда были связаны с коллективным трудом, отдыхом и общением[908]. В.Б. Безгин отмечает решающую роль православия в повседневной жизни русского крестьянства, а православные праздники, по его мнению, «являлись ориентирами, с которыми крестьяне соотносили все наиболее важные события своей жизни»[909].

Феномен советского массового праздника был проанализирован немецким историком М. Рольфом. В его понимании смысл нового «красного» праздничного календаря заключался в «демонстрации нового порядка вещей», а сам праздник становился важнейшим каналом коммуникации советского общества. По мнению М. Рольфа, только в послевоенное время советским праздникам удалось вытеснить из массового сознания традиционно-народный и религиозный компонент, являющийся основой праздничной культуры дореволюционной России[910].

Освобождение отечественной науки от господства марксистской идеологии и формирование плюрализма в общественном сознании привели к росту исследовательского интереса к проблемам повседневных практик различных групп советского социума. Праздничные практики советского крестьянства в работах данного периода освещаются фрагментарно, как иллюстрация к происходящим социальным трансформациям повседневности. В частности, И.Б. Орлов отмечает особый размах обрядового пьянства в советской деревне в годы «военного коммунизм» и нэпа[911]. По мнению Н.Б. Лебиной, антирелигиозная кампания большевистского руководства в первые послеоктябрьские годы была вызвана желанием снизить потребление алкогольной продукции населением, особенно в дни религиозно-церковных праздников[912]. Церковные торжества, как отмечает этот автор, придавали ритм приватной и публичной жизни советских граждан, и, несмотря на официальное провозглашение отделения церкви от государства, сами религиозные праздники продолжали играть существенную роль в общественной жизни довоенного советского общества[913].

Анализ научной литературы свидетельствует, что теоретические аспекты функционирования праздничной культуры в обществе довольно хорошо изучены в отечественной и мировой науке. Но, с другой стороны, интерес к праздничным практикам различных социальных групп российского общества, особенно периода советского социального эксперимента, не привлекал должного интереса исследователей. Роль праздничных ритуалов и обрядов в хозяйственной и культурной деятельности крестьянства в основном рассматривается на примере дореволюционного традиционного опыта указанной социальной группы. В данных обстоятельствах привлечение внимания ученых к праздничному опыту советских крестьян, в частности, послевоенного времени, приобретает особую актуальность и практическую значимость.

В традиционной сельской культуре религии отводилась особая роль, в течение длительного времени она являлась основным элементом формирования сельской идентичности. Как отмечают многие исследователи, крестьяне уделяли много внимания внешней, обрядовой стороне культа, и поэтому роль религиозных праздников в сельской местности была весомой, а религиозные традиции показали свою жизнестойкость даже в годы первых советских пятилеток, отмеченных активной антирелигиозной борьбой. В своем первом официальном докладе, посвященном анализу религиозной активности населения Куйбышевской области, уполномоченный Совета по делам религиозных культов отмечал, что в сельских районах региона задолго до регистрации в органах государственной власти в 1945 г. действовало 18 мусульманских религиозных обществ[914], которые являлись «исторически сложившимися и организационно крепкими организациями»[915]. Важно отметить, что на селе в массовых религиозных праздниках принимали участие не только сельская интеллигенция, рядовые колхозники и единоличники, но и представители сельской властной иерархии: председатели колхозов и исполкомов сельских Советов, члены ВКП(б), то есть лица, которые своими действиями должны были способствовать распространению как марксистской идеологии, так и атеистического мировоззрения в обновленной советской деревне[916].

Неотъемлемыми атрибутами религиозного праздника на селе являлись посещения родственников и храма, «хождение в народ» – участие в массовых народных гуляньях. В послевоенное десятилетие, несмотря на продолжение активной антирелигиозной пропаганды, сельский социум демонстрирует живучесть этого культурного маркера. Уполномоченный по делам религиозных культов по Куйбышевской области в своем отчете за 1945 г. отмечал, «что верующие в основном являются колхозниками, рабочими и крестьянами-единоличниками»[917]. Председатель колхоза «Красное поле» Платоновского сельсовета Куйбышевской области в беседе с уполномоченным «говорил, что в большие праздники почти все девушки и многие парни ходят в церковь»[918].

В дни религиозных праздников (Великих и храмовых) советские крестьяне стремились посетить церковь и принять участие в богослужениях, даже если праздник приходился на активный цикл весеннеполевых или уборочных работ, что, в свою очередь, вызывало крайнее недовольство советских партийных органов. Летом 1945 г. один из главных мусульманских праздников – Ураза-байрам – совпал с уборочной страдой. Несмотря на ряд проведенных Камышлинским райкомом ВКП(б) Куйбышевской области собраний коммунистов, комсомольцев и сельского актива, перед которыми ставилась задача сделать все, «чтобы в первый день праздника все вышли на работу по уборке хлеба, все же в этот день на полях татарских колхозов не было ни одного человека»[919].

Мусульманский праздник Курбан-байрам 1949 г. в Куйбышевской области отличался «большой активностью всех групп татарского населения вокруг совершения обрядов празднования»[920]. Во всех татарских селах Камышлинского района, вне зависимости от наличия мечетей, празднование началось 2 октября и сопровождалось «массовым посещением мечетей, массовым совершением намазов и массовым забоем скота»[921]. Члены сельскохозяйственной артели имени Ленина принесли в жертву 18 овец, а в колхозе «Кызыл-Кряще» -около 30[922]. В большинстве сел празднование продолжалось 2-3 дня, и в эти дни подавляющее число колхозников не выходило на колхозные работы. Ситуация с трудовой дисциплиной в праздничные дни была аналогичной и в первой половине 1950-х гг. Так, в Похвистневском районе в день празднования Курбан-байрама 1952 г. «колхозники бросили всю свою работу: уборку урожая, молотьбу, скирдование и сдачу государству хлеба. Большинство колхозников не работало от 2 до 3 дней, а отдельные не работали до 5 дней»[923].

В дни религиозных праздников трудовую дисциплину нарушало не только мусульманское население, но и представители других религиозных конфессий. В с. Тяглое озеро Пестравского района Куйбышевской области в пасхальные дни 1945 г. «верующие граждане 2 дня не выходили на полевые работы» [924].

Во многих поволжских селах, где не было действующих церквей и иных культовых сооружений, праздничные и воскресные службы проводили незарегистрированные служители культа, а представители местных советских органов проведению данных мероприятий не препятствовали, но от организаторов требовали уплаты налогов на доход, полученный за совершение треб[925]. Так, например, в д. Мочалеевка Подбельского района Куйбышевской области в дни мусульманских праздников 1948 г. общественные намазы проходили под открытым небом, с участием около 600 человек, в числе которых была «вся сельская молодежь и женщины»[926]. В 1945 г. в дни православных религиозных праздников, таких как Вербное воскресенье, Благовещение, богослужения совершались в частных домах колхозников с. Губашевка Чапаевского района, с. Смышляевка, Алексеевка и Малая Малышевка Кинельского района Куйбышевской области[927]. В с. Чесноковка Кошкинского района пасхальное богослужение было проведено в доме колхозницы Климашевой в присутствии 100 верующих, среди которых был и председатель местного колхоза «Победа»[928]. Все пели молитвы, а «большую часть времени читали богослужебные книги»[929].

В послевоенное десятилетие число граждан, посещающих церковь, оставалось небольшим, исключением являлись дни религиозных праздников, в особенности такие праздники, как Пасха, «Никола» (день Святителя Николая, отмечаемый 9 (22) мая и известный как «Никола вешний») и Троица. На пасхальном богослужении 1949 г. в трех церквах Ульяновска присутствовали примерно 5000 верующих, причем «из них 50 % из ближайших сел»[930]. В сельской местности на службах в среднем было по 500-600 прихожан. В с. Молвино Тереньгульского района на Рождество и Пасху посещаемость церкви возрастала до 1000 человек[931]. В Куйбышевской области в послевоенные годы наблюдалась схожая картина. Наибольшая активность верующих проявлялась в дни двунадесятых праздников и престольных дней. В обыденные дни церковь в селах Глушицкое и Нероновка посещали не более 400 прихожан, а в дни праздников их собиралось не менее 800 человек[932]. В церкви с. Заплавное Борского района на пасхальной службе 1948 г. было до 4000 верующих, многие из них с куличами[933].

В 1952 г. весенняя распутица помешала многим верующим колхозникам Ульяновской области попасть на пасхальные богослужения, и посещаемость церквей, как отмечал региональный уполномоченный, в эти дни «была несколько меньше, чем в предшествующие годы»[934]. Так, например, в церкви с. Лава Сурского района присутствовали 250-270 верующих, тогда как в 1951 г. их численность доходила до 1000 человек, а в церкви с. Голодяевка Новоспасского района было только 400 верующих, а в предшествующем году – не менее 1200 человек[935].

В окрестностях с. Сурское (Промзино) Ульяновской области находится возвышенность, именуемая в народе «Николина гора», получившая свое название в честь христианского святого Николая Чудотворца. Согласно легенде именно он уберег жителей селения Промзино от нашествия крымских татар в 1552 г. В память о чудесном избавлении на горе была построена часовня, в которой хранилась «чудотворная икона Николая Чудотворца»[936]. Ежегодно к празднику Николы в с. Сурское приходили, как правило, пешком, тысячи верующих. До Октябрьской революции Промзино являлось «очагом религии», там действовало четыре церкви. В праздник Николы село посещало до 300 тысяч верующих. По случаю праздника службы в церквах шли целую неделю. С началом активной антирелигиозной борьбы в СССР к 1932 г. все церкви в Сурском были закрыты, а часовня на Николиной горе разрушена[937]. Но даже эти действия властей не остановили массового паломничества. Люди по-прежнему продолжали приходить к святому месту.

21-22 мая 1945 г. в день праздника Николы на Николиной горе «собралось богомольцев больше 7000 человек из разных районов области и Мордовской АСССР, которые совершали моление с пением»[938], собрали пожертвований около 11 000 рублей «в фонд помощи детям фронтовиков»[939]. По данным уполномоченного по делам Русской Православной церкви по Ульяновской области, в 1947 г. в день праздника Николая Чудотворца на Николиной горе присутствовали около 5000 человек, «из этого количества около 30 % молодежи от 13 до 20 лет. и преимущественно женского пола»[940]. В 1950 г. число паломников приблизилось к восьми тысячам верующих, а в 1952 г. -12-15 тысячам[941].

Среди паломников много было юродивых и инвалидов Великой Отечественной войны, которые просили подаяния. Мотивы своих действий они объясняли по-разному. Так, инвалид 1-й группы Петровичев из Чувашской АССР, вернувшийся с фронта без обеих ног, прибыл в Сурское с женой и двухлетним ребенком. Он пел молитвы, осенял себя крестным знамением и пророчествовал, при этом просил подаяние «ради своего несчастного ребенка»[942]. Верующие жертвовали продукты и деньги. Другой паломник, также инвалид войны, нуждался в средствах для ремонта своего дома, который из-за ветхости и отсутствия должного ухода в военные годы пришел в негодность.

В различные исторические эпохи целью любого паломничества было желание верующих получить искупление грехов, показать свою искреннюю веру и глубину религиозных чувств. Паломничество на Николину гору не являлось исключением. Верующим для искупления грехов необходимо было совершить определенный ритуал, а именно «три раза подняться на очень высокую и крутую гору с большим грузом камней»[943]. По мнению уполномоченного по делам Русской Православной церкви А. Журавского, лица, совершавшие восхождение с камнями, доходили до фанатизма, «усматривая в этих камнях лик Николая-чудотворца[944]. Некоторые паломники, больные трахомой, этими камнями натирали свои глаза, веря в то, что они помогут им в излечении от недуга.

Одними из самых почитаемых в крестьянской среде, наравне с Великими праздниками, были престольные (храмовые) праздники, установленные в честь какого-либо события или святого, во имя которого был освящен местный храм. Наиболее ярко значимость престольного праздника проявляется на примере деревни Ивановка Старомайнского (Чердаклинского) района Ульяновской области.

В конце XIX в. бывшими удельными крестьянами была заложена каменная церковь в честь спасения императорской семьи в железнодорожной аварии 1888 г. в Ивановке. Позднее она получила название Боголюбивой от иконы Боголюбивой Пресвятой Богородицы, подаренной императорской семьей верующим деревни[945]. Местное население почитало икону как чудотворную, и весть о ней распространилась далеко за пределы этого населенного пункта. В день престольного праздника 1 июля в Ивановке ежегодно собиралось большое число верующих, которые приезжали «не только из всех районов Ульяновской области, но и из Куйбышевской, Московской, Пензенской областей, Татарской АССР, Башкирской АССР, Чувашской АССР и других мест»[946]. Чаще всего в Ивановку паломники приходили пешком и размещались в «домах, банях и дворах жителей», а сами жители, в том числе и председатель местного колхоза, перед своими домами устанавливали столы с угощениями и горячими «старинными самоварами», давая возможность паломникам отдохнуть с дороги[947]. В жаркие летние дни после долгой и изнурительной дороги у многих путников ноги были покрыты кровавыми мозолями, и местные жители, стараясь помочь им в облегчении страданий, готовили тазы с водой и травяными отварами для омовения. В дни престольного праздника здание церкви не могло вместить всех желающих, «и большинство верующих располагались на площади вокруг него»[948].

Как правило, праздничная служба начиналась вечером 30 июня, в послевоенные годы ее возглавлял епископ Ульяновский Серафим. Путь, который проходил епископ от дома приходского священника до церкви, в знак особого почтения женщины устилали своими платками, которые затем «поднимались и целовались верующими»[949].

Праздничное богослужение в честь Боголюбивой иконы Божьей Матери завершалось выносом иконы в ограду церкви для всеобщего поклонения.

Как отмечал уполномоченный по делам Русской Православной церкви, районные организации не придавали «никакого значения ежегодному многочисленному сборищу людей» в престольный праздник в Ивановке и не препятствовали верующим в отправлении религиозных практик. Также он указывал на еще одну поразительную особенность отношения властных институтов к данному мероприятию. Оно заключалось в том, что в лучших традициях народных крестьянских гуляний Головкинское сельпо Старомайнского района организовывало выездную торговлю, устанавливая около ограды церкви торговые ларьки[950], в которых продавали продовольственные и промышленные товары. Верующие, пришедшие на молебен, имели возможность купить «сахар рафинад, дешевые кондитерские изделия, консервы, прохладительные напитки, различную мануфактуру»[951]. Как отмечали сами жители, таких товаров, «с которыми выезжало Головкинское сельпо, не было в селе Ивановка и в других ближайших селах»[952].

Распространенным явлением в поволжских селах в дни престольных праздников был подворный обход крестьянских домов и построек с местно-чтимой иконой, что должно было уберечь строения от пожаров и иных бедствий. С 1949 г. местные власти начинают запрещать данные культовые действия. Так, уполномоченный Совета по делам Русской Православной церкви по Ульяновской области Растегин настойчиво рекомендовал верующим с. Бирля Николо-Черемшанского района «хождение с иконой по домам населения села не делать»[953].

В дни религиозных праздников посещаемость церковных богослужений и молитвенных собраний была высокой, но власти в данной активности населения видели не проявление религиозности и стремления граждан приобщиться к духовным ценностям, а лишь возможность заполнить досуг и «посмотреть, как совершается служба и религиозные обряды»[954]. Другой причиной называлось навязывание родителями своих религиозных взглядов детям, несмотря на сопротивление последних. Так, житель с. Подвалье Ново-Девиченского района Куйбышевской области П.А. Савинов, сам будучи неверующим, требовал от своих детей строгого соблюдения религиозных обычаев, сложившихся в селе[955].

Таким образом, проведенный анализ свидетельствует, что, несмотря на десятилетия активной антирелигиозной пропаганды, инициированной властными институтами, религиозные воззрения продолжали оставаться одним из важнейших социально-культурных маркеров сельского социума. Религия служила каналом культурной преемственности и являлась важным механизмом формирования идентичности крестьянского населения. Массовое участие советского крестьянства в религиозных праздниках в послевоенное время было обусловлено множеством факторов. Конечно, сила традиций и родительского авторитета являлась одной из причин возросшей религиозной активности, но истоки данного явления намного шире. С одной стороны, на рост религиозности повлияло изменение государственной политики в области религиозных культов, с другой стороны, материальные лишения и человеческие потери, вызванные войной, крестьянство стремилось компенсировать при помощи традиционного механизма – обращения к Богу и религии.

Возврат государства к довоенным практикам взаимоотношения с крестьянством, нашедший свое выражение в кампании по борьбе с нарушениями Устава сельскохозяйственной артели в 1946 г. и кампанией 1948 г. по выселению в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от работы в сельском хозяйстве, привел к тому, что крестьянство в очередной раз прибегает к тактике пассивного сопротивления. Религиозный праздник, в крестьянском представлении, оставался легальным механизмом, дающим право уклониться от трудовой деятельности в колхозе.

В целом религиозная активность сельского населения была вызвана не только желанием не подчиняться государственной политике, но и стремлением сохранить свой образ жизни, который претерпевал значительные трансформации. Не случайно наибольшую активность проявляли селяне, чья первичная социализация пришлась на дореволюционный период. А социальная память, носителями которой они выступали, позволяла крестьянам старшего поколения сделать вывод, что своеобразная сельская культура под воздействием советского аграрного проекта разрушается, теряются ее базовые ценности, обычаи и идеалы. В силу этих причин для большинства крестьян именно участие в религиозных праздниках становилось способом сохранения накопленного социокультурного опыта.

Глава 5

Социальная аномия и девиация в послевоенном крестьянском социуме

5.1. Социальная девиация в послевоенном сельском социуме

Любое общественное образование приобретает свою жизнестойкость и устойчивость в процессе выработки правил и норм, определяющих жизненные устремления субъектов социального действия. Социальные нормы, как социально определенные границы дозволенного в поведении социальных субъектов, могут существовать в виде санкционированных государством письменных законов или же как формально не закрепленные, но значимые нормы морали, традиций и обычаев, являющихся естественной жизненной потребностью социальных факторов. Именно нормы морали и нравственности, исполняемые членами общества в силу привычки, формируют ментальное основание народа[956]. На формирование ментальных установок и ценностных ориентиров личности оказывают влияние повседневные практики индивидов и различные общественные факторы. Cоциальные катаклизмы, революции и войны, реформы и социальные преобразования приводят к тому, что старые нормы и ценности перестают соответствовать требованиям времени, и эти трансформации рождают всевозможного вида социальные аномалии и девиации. Польский социолог П. Штомпка отмечал, что резкие изменения политических и социально-экономических отношений приводят к «культурной травме перемен»[957]. Травматические события вызывают нарушение привычного жизненного мира, изменяют ход мыслей и действий индивидов. Травма становится основанием формирования новых моделей поведения и выработки поведенческих стереотипов. История отечественного крестьянства в ХХ в. оказалась богата на травмирующие события, но существенным фактором деформации крестьянского сознания стали насильственная коллективизация сельского хозяйства и послевоенное восстановление народного хозяйства, когда крестьянство воспринималось властями не как субъект социальных отношений, а как необходимый экономический ресурс продовольствия и рабочих рук для промышленности. Таким образом, коллективизация, Великая Отечественная война и послевоенный травмирующий опыт стали теми основаниями, которые рождали в сельском социуме различные формы девиации и социальной аномии, которые проявлялись в неуважении к общественной собственности, пьянстве, бытовом насилии, мелком хулиганстве и т. д.

В годы войны и в послевоенный период распространенным явлением в советском обществе становится хулиганство. Как известно, хулиганство – грубое нарушение общественного порядка, приобретающее форму открытого выражения неуважения к устоявшимся нормам общества. Так, за июнь-ноябрь 1946 г. по Куйбышевской области за различные хулиганские действия было осуждено 274 человека, из которых 126 человек (31,5 %) – из сельской местности[958], тогда как в 1945 г. на долю сельских жителей приходилось только 24,8 % преступлений такого рода. Из данного числа только 40 человек (15,1 %) были колхозниками по социальному происхождению. Хулиганские действия совершались в основном в местах общественного пользования – на рынках, в магазинах, клубах и кинотеатрах. В 1946 г. был зафиксирован рост хулиганских действий на производственных объектах МТС и колхозов, они составили 40 % всех случаев хулиганства[959]. Данные обстоятельства вынуждали властные органы привлекать партийные, комсомольские и общественные организации к борьбе с хулиганством как социальным злом. С целью снижения уровня преступности областная прокуратура Куйбышевской области партийным учреждениям было рекомендовано усилить воспитательную массовую работу «среди трудящихся, вести более широкую популяризацию советского законодательства, и организацию показательных процессов на предприятиях, в колхозах и совхозах»[960]. Как свидетельствует анализ судебных дел, чаще всего хулиганские поступки совершались сельскими гражданами в состоянии алкогольного опьянения. Так, 1 августа 1945 г. председатель Хорошеньковского сельпо Красноярского района гражданин М.И. К-ов, 1919 года рождения, инвалид Великой Отечественной войны, находясь в г. Куйбышеве, подошел к закрытому на перерыв пивному киоску № 65, «приоткрыл ставни» и потребовал отпустить ему пива, но ему в этом отказали, «так как пиво отпускалось в обмен на порожние бутылки», тогда он «самовольно схватил контрольную кружку, начал бросать кирпичи в окна киоска, перебил в них все стекла, пытался влезть в окно киоска, а при задержании угрожал сотруднику киоска и оскорблял ее достоинство»[961]. За данное противоправное действие М.И. К-ов был приговорен к одному году тюремного заключения. Колхозники сельскохозяйственной артели им. Сталина Алексеевского района Куйбышевской области «в ночь на 2 февраля 1953 г. в нетрезвом виде совершили кражу 50 кг сена». Ворованное сено они продали за 50 рублей, а на вырученные деньги купили водки. И уже 25 февраля 1953 г. районным судом были приговорены к восьми годам исправительно-трудовых лагерей[962]. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, колхозник В.И. Р-н украл 1002 рубля из чайной СамовольноИвановского сельпо, приговор – пять лет лишения свободы[963].

Из 24 осужденных за хулиганские поступки в 1953 г. в Елховском районе Куйбышевской области шесть человек были колхозниками[964]. В сентябре 1948 г. заведующий Старо-Чесноковским глубинным пунктом А. С-ов, счетовод колхоза им. Чапаева П. Ш-ов и тракторист тракторной бригады № 2 Исаклинской МТС Исаклинского района взяли колхозную лошадь и «отправились по служебным делам в районный центр»[965], но в Исаклы, забыв о своих «служебных делах, занялись пьянкой». Напившись «до потери сознания», компания отправилась обратно домой, По дороге они «основательно подрались между собой», порвали всю сбрую на колхозной лошади, тяжи у тарантаса, уздечку и поводья, растеряли свои головные уборы и пиджак П-ва. Вернувшись поздно ночью в Чесновку, пьяная компания долгое время разъезжала на колхозной лошади по селу, «распевая всякие нецензурные, хулиганские песни и частушки». А вот другой пример. В июне 1950 г. в с. Войкино Чердаклинского района Ульяновской области прибыла кинопередвижка с кинокартиной «Первая перчатка»; пользуясь отсутствием на киносеансе сельских руководителей, во время просмотра фильма «появились пьяные хулиганы, которые учинили дебош и не только не дали зрителям просмотреть картину, но побили контролера»[966]. И это далеко не единичный случай. Во многих районах Ульяновской и Куйбышевской областей кинопоказы сопровождались хулиганскими действиями сельских граждан, нередко такие инциденты заканчивались избиением киномехаников[967]. Так, 7 апреля 1951 г. в Крестово-Городищенском сельском клубе был вечер колхозной молодежи, на который собралось более 150 человек. Юноши и девушки пришли отдохнуть: «повеселиться, потанцевать, поиграть». Но этому помешали хулиганы А.И. К-ев, М.Я. З-ов и И.Я Х-ов, которые «стали распевать уличные похабные песни»[968]. Заведующий клубом неоднократно просил их прекратить безобразия, но хулиганы «продолжали петь похабщину». Их действия вынудили прекратить мероприятие и «закрыть клуб»[969].

В феврале 1949 г. председатель колхоза «Новое Хозяйство» Кошкинского района Н.Я. Я-ев подрался со своим родным братом. Они «всю ночь бегали по селу с топорами и ножами»[970]. Председатель был груб не только с колхозниками, но и с членами своей семьи. Постоянное домашнее насилие вынудило жену председателя колхоза «бросить работать в школе ввиду того, что он постоянно не давал подготовиться к урокам. Всегда приходила с синяками на лице и опаздывала на уроки»[971].

Необходимо отметить, что хулиганские поступки сельскими жителями совершались не только в состоянии алкогольного опьянения, но и в силу их юридической неграмотности: для многих селян физическое воздействие на оппонента было естественным способом защитить свои интересы или доказать собственную правоту. Так, в 1945 г. в с. Троицкое Чапаевского района Куйбышевской области при проведении трудовой мобилизации на торфоразработки была призвана гражданка А. К-ва, 1926 г. рождения. 23 марта, во время сбора мобилизованных в сельсовете для последующего отправления в г. Чапаевск, в помещение сельской администрации явился брат К-вой и «учинил скандал, схватил со стола чернильницу и с силой бросил в председателя сельсовета Саушкина, причинив ему повреждение головы»[972].

В то же время сельские жители редко совершали преступления, связанные с бандитизмом и грабежами. Чаще всего они сами становились жертвами преступников и фигурировали в уголовных делах как потерпевшие. Так, колхозница колхоза им. Ленина Безенчукского района Куйбышевской области А.С. Шмелева была ограблена на центральном рынке Куйбышева, куда приехала продавать молоко[973]. Летом 1945 г. нигде не работающий житель Куйбышева Ф.М. Л-ев вместе с товарищем прибыл в с. Савруха Подбельского района Куйбышевской области и, «угрожая оружием», ограбил квартиру колхозницы С-вой [974].

Одной из форм девиации являлось хищение общественной собственности. В докладе областного прокурора Куйбышевской области за первое полугодие 1946 г. отмечалось, что в сельской местности из 992 уголовных дел, возбужденных по фактам кражи, 734 дела связано с хищениями социалистической собственности[975].

Проблема хищения продовольствия и иных продуктов, как стратегия крестьянского приспособления и форма социального протеста, более подробно нами рассмотрена в третьем параграфе данной главы. В рамках данного параграфа остановимся лишь на хищениях денежных средств. Так, летом 1945 г. в Сызранском районе Куйбышевской области было вскрыто организованное хищение налоговых средств группой налоговых агентов, возглавляемых А.В. И-ной, которая первоначально работала налоговым инспектором, а впоследствии ревизором районного финансового отдела[976]. Используя свое служебное положение, А.В. И-на втягивала агентов в преступления, «учила их способам хищения», а при последующих ревизиях – скрывала эти хищения. Данная группа в составе 12 налоговых агентов различных сел за время преступной деятельности похитила 261 494 рубля[977]. С целью сокрытия преступления налоговым агентом Кашпирского сельсовета К-вой были уничтожены 39 квитанционных книг и лицевые счета по воинскому налогу. В Чекалинском сельсовете налоговый агент Ф-ва уничтожила три квитанционные книги и последний лист списков плательщиков сельскохозяйственного налога. По Заборовскому сельсовету налоговым инспектором К-ной и секретарем сельского Совета Е-вой уничтожены семь квитанционных книг. В Сиольнинском сельсовете преступниками был уничтожен весь архив налоговых поступлений и списки лиц, облагаемых налогами.

Преступниками широко практиковался и такой способ хищения, когда налоговые агенты, пользуясь покровительством со стороны И-ной и бесконтрольностью со стороны зав. райфо Г-на и старшего налогового агента И-ва, представляли в райфо списки лиц, которые как бы имели права на получение налоговых льгот, но в действительности должны были облагаться налогами. Г-ин и И-ва «штамповали эти списки без всякой проверки», и таким образом налогоплательщики формально освобождались от налогов. Фактически же налоговые агенты облагали эти лица налогами, а взысканные с них деньги делили между собой. Таким образом, налоговым агентом Кашпирского сельсовета К-вой были освобождены, а затем самовольно обложены налогом 12 хозяйств, с которых было взыскано 16 250 рублей. Налоговым агентом Забаровского сельсовета К-ой – 55 хозяйств и т. д. В результате указанных преступных действий государство недополучило 40 095 рублей. Члены преступной группы весенней сессией областного суда Куйбышевской области были приговорены к тюремному заключению сроком от пяти до 10 лет[978].

На протяжении 1948 г. Г-ин, будучи счетоводом-кассиром Коноваловского сельсовета, систематически присваивал налоговые поступления от населения. Присвоив в общей сложности 4124 рубля, бежал из села, а арестован был только в начале 1953 г. [979]

Хищением денежных средств в послевоенном сельском обществе занимались не только налоговые агенты, но и члены сельскохозяйственных артелей. Так, летом 1949 г. колхозницы К-ва и У-ва совершили кражу 150 рублей из кассы колхоза им. Чапаева Богатовского района[980]. А-в, являясь членом сельскохозяйственной артели «Красный пахарь» Больше-Черниговского района Куйбышевской области, летом 1951 г., «пользуясь отсутствием кого-либо, из открытой кассы колхоза похитил 150 рублей денежных средств»[981]. Колхозница К-ва Н.В., также «воспользовавшись отсутствием служащих правления колхоза “Степной Маяк”, того же района», похитила из кассы 1110 рублей. Работающая кассиром в колхозе «Красная Нива» Алексеевского района С.В. Б-ва в 1952 г. присвоила 560 рублей, «с целью сокрытия следов преступления подделывала кассовые ордера». Факт совершения этого преступления был вскрыт в январе 1953 г., и в марте она была приговорена к пяти годам исправительно-трудовых лагерей, но попала под амнистию и от уголовного преследования была освобождена[982]. В колхозе «Красный Пахарь» кассир Н.М. Войтенко в сговоре со счетоводом М.Я. Ильиным с 1951 по 1952 гг. «систематически занимался подделкой документов и присвоением денежных средств колхоза».

Всего ими было присвоено 4192 рубля колхозных средств. Колхозник артели им. Энгельса Кинель-Черкасского района, работая счетоводом, выписал по чеку 1265 рублей, деньги присвоил и скрылся[983].

Одним из тягчайших преступлений является убийство. Лишение человеком, в силу каких-то корыстных или иных побуждений, другого человека жизни во все времена вызывало осуждение общества, но в условиях кризиса нравственных ориентиров, нивелирования шкалы моральных ценностей в различных обществах происходит рост преступности, в частности, количества убийств. Анализ совершенных убийств в сельских местностях Куйбышевской области в 1946 г. свидетельствует о том, что наибольшее количество преступлений данного рода были направлены против детей – 52,2 %. С целью сокрытия других преступлений было совершено 17,4 % убийств, а из ревности – 8,7 %[984]. Так, жительница Серноводска А-ва, 1 марта 1946 г. «в целях завладения имуществом своей сестры», зарубила ее, спящую на печи. «Труп убитой расчленила – отрубила голову, руки и ноги. Чтобы скрыть приметы убитой, гр. А-ва сняла с трупа кожу, вырезала грудные железы и внутренности живота. Голову, руки, ноги и внутренности живота облила керосином и сожгла в голландской печи. Остальные части тела зарыла в снегу в роще»[985]. Жительница Кутузовского района Куйбышевской области М.Х. Г-на, чей муж находился в рядах Красной Армии, вступила в половую связь с А-ным и забеременела. К моменту рождения ребенка получила письмо от мужа о том, что он в скором времени демобилизуется и вернется домой. С целью сокрытия своей супружеской неверности Г-на удушила своего новорожденного ребенка и закопала тельце во дворе дома[986]. За содеянное Г-ва была приговорена к пяти годам лишения свободы. В с. Раковка Елховского района в ночь с 9 на 10 июня 1946 г. был убит сын председателя колхоза, член ВЛКСМ Б.В. К-ев. Погибшему убийцы нанесли одиннадцать ножевых ранений и перерезали горло. Расследование убийства показало, что убитый, вместе с будущими своими убийцами А.М. К-вым, работающим механиком на колхозной мельнице, и В.Ф. К-ым, учащимся ремесленной школы № 4, в мае 1946 г. совершил ограбление магазина Б.-Раковского сельпо. После того как следователи за кражу магазина задержали В.Ф. К-ва, покойный Б.В. К-ев «явился в РОМ с повинной и рассказал о всех участниках ограбления». Узнав об этом, К-ов решил при удобном случае убить К-ва и тем самым скрыть свое участие в ограблении магазина.

Вечером 9 июня К-ов встретился с К-вым, которому обо всем рассказал, и там же они договорились «заманить К-ва в глухое место, что ими и было сделано»[987]. Во время танцев в клубе К-ов и К-ов предложили К-ву ограбить одного гражданина и позвали его в баню договориться о деталях предстоящего преступления. Во время разговора К-ов ударил К-ва финским ножом в грудь, но рана оказалась не смертельной и К-ев стал кричать. В ответ на это К-ов схватил К-ва за шею и стал душить. К-ов взял нож и стал наносить удары К-ву в область живота и груди. «К-ов отобрал нож К-ва и перерезал горло К-ву»[988]. После этого убийцы спокойно «ушли опять на танцы в клуб»[989].

В Тереньгульском районе Ульяновской области в колхозе им. Ленина Михайловского сельского Совета в ночь на 12 августа 1948 г. было совершено убийство сторожа Степана Илларионовича В-ина. Как показало следствие, убийство было совершено с целью сокрытия другого преступления – хищения колхозного хлеба с тока артели. В три часа ночи на колхозный ток прибыли колхозники С-ев и А-ев, а охранником на току работал секретарь комсомольской организации К-ин. Последний под угрозами применения физического насилия допустил хищение двух мешков ржи. После хищения А-ев и С-ев «возвращались домой через пашню, но их около тракторной бригады задержал В-ин и пытался доставить в правление». Воры колхозного зерна решили убить В-на. С-ев «достал из телеги сердечник» и ударил им по голове сторожа. От удара последний потерял сознание и через два часа скончался в больнице.

Во многом социальные девиации в послевоенной колхозной деревне были вызваны сложными социально-бытовыми условиями и экономическими трудностями. Сельские граждане искали всевозможные способы выживания, и для части сельчан лишь преступление становилось способом улучшения своего материального благополучия.

5.2. Алкогольная девиация и насилие по отношению к колхозному крестьянству как социальная аномия руководящего состава колхозной деревни

Как отмечалось нами выше, большинство преступлений сельскими жителями совершалось в состоянии алкогольного опьянения. Необходимо отметить, что и само пьянство является девиацией, которая в послевоенном сельском обществе была особенно распространена. Злоупотребление алкоголем входило в привычку не только сельских обывателей, но и представителей сельской администрации, высших должностных лиц сельскохозяйственных артелей и партийных функционеров. Так, председатель колхоза «Красный пахарь» Кутузовского района В.В. М-ов, систематически пьянствуя, разными способами вымогал у колхозников водку. В 1945 г. постановлением общего собрания колхозников колхознице Гавриловой, как хорошей работнице артели, было решено выдать нетельную телку. Оттягивая всячески выдачу телки, М-ов выпросил у Гавриловой «в виде угощения 10 литров водки», а телку так и не выдал[990]. У другой колхозницы М-ов позаимствовал 5000 рублей. В качестве погашения долга выдал 2,5 пуда колхозного хлеба. По кассе колхоза оприходовал 1325 рублей, а остальные пропил. Летом 1946 г. председатель артели «Чапаевский колхозник» Безенчукского района Щ-лов «разбазарил 314 га лугов». За незаконный отпуск лугов от жителей села Екатериновка он получал плату водкой, «которую и распивал с председателем ревкомиссии колхоза Т-ным» [991]. Во время уборочной кампании 1946 г. председатель артели «Труд» Петровского района И-ов пьянствовал так, что «потерял печать колхоза!»[992]. Председатель колхоза «Трудовик» Астрадамовского района «за невыполнение постановлений райкома ВКП(б) и за пьянку» в 1945 г. получил три выговора. Председатели других колхозов А-ев и М-в были «за пьянку предупреждены»[993].

В коллективном письме членов сельскохозяйственной артели «Память Ильича» было указанно, что председатель колхоза Кормилицын «сознательно саботировал уборочные работы, занявшись пьянкой». С 23 по 25 сентября 1946 г. Кормилицын гулял на свадьбе у пчеловода Бессольцевой, а 6 и 7 октября – у секретаря сельского Совета Чебока. В эти дни колхозники перестали выходить на работу, а «председатель, как ни в чем не бывало, ходил с плясками по селу в старинном свадебном наряде»[994]. Как отмечали колхозники артели им. Степана Разина, систематическое пьянство председателя А.С. Голубева привело к «развалу» артельного хозяйства[995]. Он пьянствовал во время сенокоса, уборки урожая и озимого сева на виду у всех колхозников, в тракторной бригаде. С общественным мнением Гордеев не считался, полагая, «что колхоз – его собственная вотчина»[996].

В ноябре 1946 г. колхоз им. Красной Армии Шенталинского района Куйбышевской области, не выполнив план хлебопоставок государству, совсем прекратил хлебосдачу. В дни октябрьских праздников председатель артели Т-ев вместе с членом правления Я-ой организовали в помещении правления «варку самогона и пьянство»[997]. Все работы в колхозе прекратились, секретарь партийной организации пьянствовал вместе с председателем колхоза. Председатель колхоза им. Сталина Утесовского района Б-ев в 1950 г. под предлогом займа для колхозных нужд «выпрашивал у колхозников деньги, пропивал их, а рассчитывался колхозным хлебом»[998]. С целью изготовления самогона, председатель колхоза «За власть Советов» Куйбышевского района Л-ов, по договоренности с двумя бригадирами, отпустил шесть центнеров хлеба[999]. Ч-ов С.И., работая председателем сельскохозяйственной артели им. Кирова Тереньгульского района, в 1948 г. «злоупотреблял своим служебным положением, вместе со счетоводом колхоза У-ым, бригадирами С-ым и Ч-ым, с привлечением рядовых членов колхоза, организовали самогоноварение». Всего было изготовлено 10 литров для организации вечера колхозников и шесть литров лично для председателя[1000].

Представитель Совета по делам колхозов по Куйбышевской области в 1948 г., характеризуя председателя колхоза им. Тельмана Кошкинского района, отмечал, что он «колхозом руководит очень плохо, систематически пьянствует, разложил трудовую дисциплину в колхозе, среди колхозников всякий авторитет потерял»[1001]. Председатель колхоза им. Энгельса Петровского района Н-ин, систематически пьянствуя, проявлял недопустимую грубость к колхозникам, а «лиц, указывающих ему на неправильные действия и выступающих против него с критикой», всячески преследовал и выживал из колхоза. Кладовщик колхоза А.И. Х-их, будучи секретарем первичной парторганизации, «разоблачивший злоупотребления Н-на и выступавший с критикой на партийных собраниях и на сессии Богдановского сельисполкома, был Н-ым 21 июля 1949 года отстранен от работы»[1002]. Престарелого и больного колхозника А.Д. Р-на председатель артели лишил права пользоваться «колхозным тяглом»[1003].

В колхозе «Путь к коммуне» Канадейского сельского Совета Николаевского района Ульяновской области в 1949 г. по распоряжению председателя колхоза М.А. Е-ва колхозниками М.И. Г-ной, П.Н. Н-ным, с участием председателя ревизионной комиссии В.С. У-ва было организовано незаконное самогоноварение. Для изготовления самогона было израсходовано 32 кг муки, «которая была отпущена из кладовой колхоза без оформления расходных документов»[1004]. Председатель сельскохозяйственной артели «12-й Октябрь» Сергеевского района М-ов, получив из Кандабулаковского сельпо 29 центнеров семенного картофеля, три центнера продал за пол-литра водки, фуражку и галоши[1005]. В октябре 1949 г. за выполнение плана развития животноводства колхоз им. Пражской Коммуны Больше-Глушицкого района получил премию в размере 200 рублей, но по возвращении председателя артели из районного центра «деньги эти были пропиты»[1006]. В результате прокурорской проверки сельскохозяйственной артели им. Буденного Степановского сельсовета Камышлинского района летом 1953 г. было установлено, что «председатель колхоза, злоупотребляя своим служебным положением, встал на путь нарушения демократических принципов управления делами артели, допускал растранжиривание и разбазаривание колхозного имущества и скота, отпускал его по пониженным ценам или совершенно бесплатно лицам, не имеющим абсолютно никакого отношения к колхозному производству, руководством делами артели по существу не занимался, систематически пьянствовал»[1007]. Заместитель председателя колхоза «2-я большевистская весна» Новоспасского района Ульяновской области П. В-ев, бригадир первой бригады И. К-ин и кладовщик П. Б-ов «часто устраивали групповые пьянки»[1008]. Так, с 11 по 13 августа 1947 г. они выпивали у колхозника И.М. Р-ва. Утром 13 августа В-ев «не в состоянии был сделать даже наряд на работу. Уже в десятом часу наряд проводила его дочь».

Так, в фельетоне «Председатель во хмелю», помещенном в газете «Сталинский призыв» Игнатовского района Ульяновской области в 1953 г., говорилось о разочаровании сельских жителей председателем Хвостихинского сельского Совета Н.Е. Потаповой[1009]. Население говорило, «что груба она с посетителями, что недобросовестно относится к своим обязанностям, что пьет водку и еще делает много такого, что в корне подрывает авторитет председателя сельсовета»[1010]. Во время уборочной кампании с целью оказания помощи в улучшении управления сельскохозяйственной артелью Н.Е. Потапова отправилась в колхоз им. Демьяна Бедного. Но вместо помощи председатель сельсовета начала употреблять алкогольную продукцию, а к концу трудового дня «ее нашли в кабинете председателя колхоза пьяную, в непристойном виде»[1011]. Но жителей села возмутил другой факт: она систематически являлась на работу в пьяном виде и в один из таких дней «в своем кабинете свалилась на пол, залитый содержимым ее желудка»[1012]. После этого заснула на рабочем месте, а домой отправилась только под утро, покинув помещение сельского Совета через окно, т. к. по окончании трудового дня сотрудники заперли помещение.

В другом фельетоне, названном «Безответственность», опубликованном в том же периодическом издании, обличалось систематическое пьянство председателя колхоза им. Фрунзе товарища Дряхлова[1013]. Любое событие являлось дня него знаменательным, его необходимо было отмечать с употреблением спиртного: день рождения сына счетовода, отпуск своего сына, религиозные и государственные праздники. Как отмечал автор фельетона, «на устраиваемые председателем пирушки собиралось много гостей и из соседних сел. Своих уважаемых гостей т. Дряхлов доставлял на колхозных рысаках»[1014]. Вместе с председателем колхоза пьянствовали его заместитель и председатель сельсовета[1015]. Отсутствие контроля хозяйственной жизни колхоза привело к тому, что в запустение пришла плотина местной электростанции, и колхозники остались без электричества. Отрицательный пример руководства приводил к разложению трудовой дисциплины, и многие колхозники прогуливали работу[1016].

Алкоголизму были подвержены не только руководящие работники колхозной деревни, но и представители районных властей. Работая секретарем райкома ВКП(б) Николаевского района, Н.Е. Г-ин снискал дурную славу «пьяницы» среди жителей района. Поездки Г-на в колхозы, на спиртзаводы, в подсобные хозяйства всегда «сопровождались выпивками». 5 декабря 1946 г. он «напился и три дня не выходил на работу», а 25 декабря, следуя в г. Ульяновск на пленум обкома ВКП(б), «он в пьяном виде учинил дебош в квартире секретаря Теренгульского райкома ВКП(б)»[1017]. В ночь с 8 на 9 марта 1947 г., напившись пьяным, Г-ин учинил дебош в своей квартире: «разбил стекла, стрелял из пистолета»[1018].

Бригадира полеводческой бригады колхоза им. Нариманова Чердаклинского района С-ва «не интересовали его обязанности бригадира и звание коммуниста, не интересовала его борьба за хлеб; не сдерживая своего характера, он больше думал о выпивках». Летом 1950 г., «напившись до предела», он поехал в поле, взяв с собой продукты колхозникам. Загнав коня, С-в растерял все продукты, предназначенные колхозникам на обед. В ответ на возмущения колхозников С-в «устроил дебош, перебив оставшуюся посуду и разбросав остатки пищи»[1019]. Через несколько дней С-ов, «напившись до потери сознания, учинил дебош с молодежью села», и это повторялось изо дня в день.

Формой социального садизма и физического насилия со стороны различных должностных лиц колхозной деревни по отношению к крестьянам являлось избиение и унижение человеческого достоинства. В частности, унижению подвергались колхозницы и подростки за совершение различных проступков. Так, 20 июня 1945 г. в прокуратуру Кошкинского района Куйбышевской области поступило переданное депутатом Верховного Совета РСФСР т. Катковой анонимное письмо об избиении колхозников председателем сельскохозяйственной артели «Кустарь» С-вым[1020]. Выехавший на место следователь прокуратуры установил «ряд случаев зверского избиения и грубого обращения с колхозниками со стороны С-ва»[1021]. Так, 16 июля 1944 г. С-ов «собрал в правлении колхоза колхозников М-вых Григория и Вильгельма, у которых при обыске были найдены 6 кг картофеля, К-ва С., у которого ничего не было найдено, Р-ву и Т-ву, которые в этот день “настригли по 1 кг колосков в поле”». Пригласив к себе на помощь лесника К-на и распив с ним предварительно пол-литра водки, С-ов учинил зверскую расправу над указанными колхозниками. С-тов и К-кин избивали колхозников кулаками по голове и груди, а М-ва Вельгельма, кроме того, заставили есть сырой картофель. А перед избиением колхозницы Т-вой, С-тов, связал ей руки ее же поясом. По окончании расправы все пострадавшие колхозники были оставлены С-вым в здании правления колхоза до следующего дня.

В этом же июле 1944 г., вызвав в правление колхоза Н.Н. Ч-ву, С-тов «плевал ей в глаза и колол пером в руку и шею»[1022]. Приступ агрессии председателя сельскохозяйственной артели был вызван самовольным уходом пострадавшей на работу в промкомбинат.

Председатель колхоза «Дружба» Клявлинского района Куйбышевской области Е.Н. Я-ев, систематически пьянствуя, «с колхозниками обращался грубо, издевался над семьями фронтовиков»[1023]. Избил за рабочим местом колхозника И. Т-ва, «незаконно арестовал и посадил в подвал М. Г-ву»[1024]. За свои незаконные действия районным судом был приговорен в конце мая 1945 г. к тюремному заключению сроком 3,5 года. За аналогичное преступление 15 июня 1945 г. был осужден к лишению свободы на пять лет председатель колхоза им. Дзержинского, того же района, В.Е. К-ов[1025]. Председатель колхоза «Заливное» Кошкинского района И.П. К-шов и его заместитель по животноводству В.А. К-ов занимались систематическим избиением колхозников. Встретив в поле колхозницу Марфу Я-ну, которая вместе с сыном на салазках везла собранную на дороге и в поле солому, П.Н. К-ов свалил сына Я-ой «и был его пинками, а В.А. К-ов черенком вил ударил по голове Я-ну»[1026]. За сбор колосков на убранном поле председателем колхоза П.Н. К-вым была избита кнутом и «пинками» Евдокия Я-на. Избиение было такой силы, «что Я-на пролежала 2 дня» дома, не вставая с постели[1027]. В избиении колхозников в мае 1945 г. был уличен председатель колхоза «Путь Ленина» Мелекесского района Ульяновской области З.Г. Х-ов. Во время весеннего сева, «будучи в пьяном виде», З.Г. Х-ов избил бригадира полеводческой бригады Екатерину Б-ву за то, что не были выполнены членами ее бригады дневные нормы выработки[1028]. Как отмечали представители Ульяновского обкома ВКП(б), в «Карсунском районе в отдельных колхозах буквально издеваются над семьями военнослужащих вплоть до избиения последних». Так, председатель колхоза им. Сталина М-ов в 1944 г. избил жен фронтовиков Е-ву и А-ву. 10 июля 1945 г. нанес побои матери фронтовика И-ой. 28 июля 1945 г. «этот распоясавшийся хулиган избил жену фронтовика тов. М-ну и мать двух фронтовиков тов. К-ву»[1029].

В избиении колхозников осенью 1946 г. был уличен председатель колхоза «Фундамент Сталинизма» Похвистневского района Я-лев, «который неоднократно наносил побои колхозникам», а в январе 1946 г. даже избил секретаря участковой избирательной комиссии[1030]. За нанесение побоев членам колхоза из состава семей военнослужащих в конце 1946 г. был осужден председатель колхоза им. Дзержинского Сызранского района Г.К. Л-ев[1031].

Во время заготовки кормов для колхозного скота летом 1946 г. заведующий МТФ колхоза «Заря Свободы» Красноярского сельсовета Чердаклинского района Ульяновской области за невыход на работу подвергал избиению кнутом несовершеннолетних детей[1032].

Работая председателем колхоза им. Молотова Кинель-Черкасского района Куйбышевской области М.А. С-кий, на протяжении 1944-1945 гг. систематически, без всякого к тому основания, придирался к счетоводу колхоза Е.Т. П-ой, муж которой находился в действующей армии, «с целью склонить ее к половому сожительству. На что последняя согласия не давала»[1033]. Вечером, 26 июня 1945 г., будучи в нетрезвом виде, С-кий, захватив с собой незаконно приобретенный осенью 1944 г. пистолет, явился на квартиру П-вой, но хозяйки дома не оказалось. Дожидаясь ее прихода, С-кий лег на ее кровать и заснул. В первом часу ночи П-ва вернулась домой и, застав спящего С-ва, принялась его будить. Но, «будучи недоволен поздним приходом П-вой, С-ий из чувства ревности выстрелил в нее из пистолета и ранил в правую ногу»[1034]. За изнасилование несовершеннолетней дочери члена сельскохозяйственной артели «Кызыл-Юл» Челно-Вершинского района и «за систематическое понуждение колхозниц, членов семей военнослужащих, к сожительству, за производство незаконных обысков у них и нанесение побоев» в 1946 г. к трем годам лишения свободы был осужден председатель данной артели Г-н  [1035].

Другой чудовищный случай произошел 8 июля 1945 г. в с. Н. Табинское Челно-Вершинского района Куйбышевской области. В этот день председатель сельского совета Я-ов в нетрезвом виде явился в дом к тяжелобольному 62-летнему единоличнику, отцу погибшего фронтовика, и, несмотря на заявления жены, что она должна вести больного в больницу, отобрал принадлежавшую семье Т-ных лошадь и отправил ее на колхозный двор для поездки за продуктами. При этом председатель сельского Совета жену Т-ва, находящуюся на седьмом месяце беременности, пытавшуюся воспротивиться незаконной конфискации лошади, избил. Отправленная на колхозный двор лошадь в течение двух суток не использовалась, а тем временем оставшийся без помощи Т-ев умер[1036]. Кроме того, 21 июля, опять же в состоянии алкогольного опьянения, Я-ов вступил в драку с председателем колхоза М-вым и старшим конюхом С-вой, отказавшимися дать Я-ву жеребца-производителя для поездок.

В ноябре 1945 г. народным судом Кинель-Черкасского района были осуждены бригадиры полеводческих бригад сельскохозяйственной артели А.Н. А-лин к 3,5 годам лишения свободы и Н.Ф. А-на к одному году исправительно-трудовых лагерей за доведение до самоубийства колхозницы П-вой. «А-лин, путем всевозможных угроз склонив П-ву к сожительству, издевался над ней, унижал ее человеческое достоинство, а также не принял никаких мер к тому, чтобы оградить ее от хулиганских действий со стороны своей жены, которая тоже избивала П-ву»[1037]. Данными действиями П-ва была доведена до отчаянного состояния и «покончила жизнь через повешение», оставив трех малолетних детей[1038]. Ночью 25 июля 1946 г. председатель колхоза «Путь Ленина» Мелекесского района Ульяновской области З.Г. Х-ов вызвал в помещение правления артели колхозницу Т.С. Т-ну, которой предъявил обвинение в укрывательстве сына «от мобилизации в ФЗО», грозил отобрать у нее личный скот, исключить из колхоза и «отдать под суд». Колхозница Т.С. Т-ка, находясь в подавленном психологическом состоянии после беседы с председателем сельхозартели, опасаясь репрессивных мер со стороны властных инстанций, по возращении домой повесилась[1039]. Председатель колхоза им. Кирова М.В. Т-ин, того же района, «нанес удар колхознице М-вой П.Д. по зубам и рассек губу до крови». Причиной агрессии председателя послужило то, что «М-ва засеяла выделенный ей сельсоветом участок картофелем, а Т-ин пытался данный участок передать своей родственнице К-вой»[1040].

Летом 1946 г. бригадир колхоза им. Шевченко Б.-Черниговского района Куйбышевской области В-ов вместе с председателем ревкомиссии колхоза Ч-ко решили за кратчайшие сроки выполнить план артели по сенозаготовке. С этой целью они направились в соседний хутор и стали незаконно изымать сено, принадлежавшее хуторянам. Сено они изымали только в тех хозяйствах, где не было трудоспособных и физически крепких мужчин. В хозяйствах, полностью состоящих из женщин, они забирали все сено, «когда же некоторые женщины пытались оказать сопротивление незаконным действиям, В-ов избивал сопротивляющихся»[1041]. В Сосново-Солонецком районе председатель колхоза им. М. Горького Аскульского сельского совета Н.И. Б-ов в нетрезвом виде, совместно с уполномоченным обкома ВКП(б) «изъяли сено у колхозниц – семей военнослужащих Т-вой и П-вой»[1042]. Кроме того, в квартире П-вой, в которую они попали «путем взлома замка у пробоя», ими был проведен обыск, якобы в поисках похищенного колхозного хлеба[1043]. В апреле 1946 г. за отказ выполнить наряд Б-ов арестовал трех колхозниц – жен красноармейцев: П-ву, Б-ву и Д-ву – и «длительное время продержал их запертыми на замок в помещении правления колхоза»[1044]. 25 января 1947 г. председателем колхоза им. Красной Армии Борского района Е-вым, при незаконном изъятии сена, принадлежавшего колхозникам, была избита колхозница А.Г. С-ва. Председатель колхоза «Разрез» Сурского района Ульяновской области Н.С. М-ов вместе с бригадиром П-вым в начале осени 1945 г. «в пьяном виде вырыли картофель у гр-ки Ш-ной, изрубили топором изгородь около дома и ведро, при сопротивлении со стороны Ш-ой, последнюю избили»[1045]. В дело вмешалась сельский фельдшер, но М-ов не позволил ей оказать медицинскую помощь пострадавшей. Кроме того, М-ов совместно с заведующим МТФ «без всякого на то основания увез два воза сена у колхозницы М-вой со двора». Они же у Г-вой, многодетной вдовы фронтовика, награжденного медалью «За оборону города Сталинграда», отобрали два воза сена и при сопротивлении со стороны Г-ой М-в ей нанес два удара по лицу[1046].

Председатель колхоза «Алга» Чердаклинского района З. М-ов в течение августа 1946 г. «за нарушение внутреннего распорядка колхоза» избил пять колхозников, в том числе за невыход на работу инвалида Отечественной войны II группы З-ва. Избиению также подвергся комсомолец Сабир М-в, который отказался ехать на уставшей лошади в поле в третий рейс, и пастух Г-в за то, что «во время стоянки скота позволил себе купаться»[1047].

В ночь с 28 на 29 августа 1945 г. председатель сельскохозяйственной артели «Путь Открыт» Чердаклинского района и бригадир полеводческой бригады в нетрезвом виде выехали в поле для проверки сторожевой охраны на токах. По пути следования встретили колхозника И.Г. Б-ва и колхозницу Б-ву, ехавших по колхозным делам в г. Ульяновск. Без всяких оснований «набросились на г. Б-ва и пытались забрать лошадь с упряжью в правление колхоза». При оказанном сопротивлении Г-ев и М-ин пытались затащить к себе в телегу колхозницу Б-ву и также увезти «в правление колхоза»[1048].

Насилие по отношению к колхозному крестьянству применяли не только должностные лица сельскохозяйственных артелей, но представители сельских Советов, которые должны были следить за соблюдением социалистической законности в сельском обществе и являлись непосредственными агентами советской власти на селе. Так, председатель Софьинского сельсовета Приволжского района Куйбышевской области М.И. М-ва, систематически превышая свои служебные полномочия, оскорбляла нецензурными словами инвалидов Отечественной войны Р.М. Ц-ва, А.В. М-ва и других членов семей военнослужащих. А многодетную женщину, жену фронтовика И.А. К-ву, которая за январь-сентябрь 1945 г. выработала в колхозе 275 трудодней, за невыход на работу в октябре на уборку овощей на личном участке М-вой вызвала в сельсовет «и стала ругать, затем ударила в грудь, сбила ее с ног и лежащей нанесла несколько ударов ногой»[1049].

Председатель сельского совета не ограничилась публичным унижением К-вой. Она лишила ее и ее детей продовольственных карточек. В результате действий М-вой, до вмешательства органов прокураторы, семья красноармейца на протяжении месяца была лишена продовольствия[1050]. У жены другого фронтовика, Ц-вой, М-ва, «без всяких на то оснований, изъяла 90 кг различного зерна, полученного ею от колхозников за пастьбу их скота». Мотивы изъятия зерна председатель сельсовета объясняла тем, «что оно, якобы, было похищено»[1051]. Приехавший в отпуск фронтовик Ц-ов обратился к М-вой с просьбой вернуть изъятое у ее супруги зерно, но в ответ она его «нецензурно обругала и вытолкнула из сельсовета»[1052]. Обращает внимание и тот факт, что оскорбления М-ва наносила не только рядовым колхозникам и сельским жителям, от ее сквернословия неоднократно страдали председатель местной сельскохозяйственной артели и директор школы.

Председатель Сосновского сельского совета Карсунского района Ульяновской области Е.К. Ф-ева осенью 1945 г. «отбирала урожай с приусадебных участков и присваивала его себе»[1053]. Так, она незаконно изъяла урожай у жены погибшего красноармейца Б-ва, а в ее доме учинила незаконный обыск. Председатель Тиньковского сельсовета Тагайского района весной 1946 г. вызвал для вручения повестки на трудовую мобилизацию А.В. К-ва. Но последний отказался расписаться в получении повестки, за что получил от председателя несколько ударов по лицу «кулаком и сумкой»[1054]. 18 июля того же 1946 г. М.Г. М-ев, заподозрив охранника колхоза «Красный Борок» З-ва в хищении колхозного хлеба, самовольно его арестовал. Во время конвоирования в районный отдел милиции, с целью оказания психологического давления, целился в него из ружья[1055]. В сентябре 1946 г. председатель Б.-Романовского сельского совета Пестравского района Куйбышевской области Б-ко для своих личных нужд конфисковала швейную машинку у гражданки М.О. З-вой, которая, помимо работы в колхозе, за небольшую плату шила сельчанам одежду. За избиение колхозников в 1946 г. к трем годам лишения свободы был осужден председатель Ново-Алгашского сельсовета Богдашкинского района Ф.В. В-ин[1056]. Зимой 1945 г. председатель Макарского сельсовета Астрадамовского района Ульяновской области В.Ф. М-ев у «красноармейки К-вой, Н-ной и С-ой изъял дрова, привезенные ими из леса», для отопления здания сельского Совета[1057].

Летом 1946 г., во время уборочной страды, в здание Сосновского сельсовета Чердаклинского района Ульяновской области был вызван инвалид II группы К-н. Председатель ревизионной комиссии колхоза «Память Ильича» А.А. И-ев предложил К-ну «выйти на работу по уборке урожая», но в ответ получил отказ. Затем «И-ев набросился на К-на, избил последнего»[1058]. При расправе над инвалидом присутствовали председатель сельского Совета, начальник районного отдела НКВД и 2-й секретарь Чердаклинского райкома ВКП(б), но никто из присутствующих не заступился за инвалида и «не принял мер к привлечению И-ва к ответственности»[1059]. Председатель Городищенского сельсовета Инзенского района Н.Ф. Ш-ев вечером 4 июня 1946 г. «будучи пьяным, на улице села задержал гражданку З-ву А.К., снял с нее пальто и изорвал на ней платье». Кроме того, после данного действия вызвал в здание сельского Совета И.К. Б-на и избил его, требуя водки[1060].

Насилие должностных лиц колхозной деревни по отношению к колхозным крестьянам в большинстве случаев оставалось безнаказанным. Так, начиная с 1946 г. колхозники сельхозартели «Кызыл Юлдуз» Инзенского района Ульяновской области неоднократно жаловались в Совет по делам колхозов на председателя колхоза З-ва, систематически избивавшего колхозниц[1061]. В 1942 г. З-вым была избита колхозница А. М-ва за то, «что заступилась за сноху». Вопрос о грубом обращении З-ва с колхозниками «неоднократно проверялся на месте представителем по делам колхозов т. Прокофьевым», в результате чего весь материал был передан на рассмотрение бюро ВКП(б). В 1949 г. председатель колхоза избил колхозницу Х. Ч-ву за нежелание принимать участие в строительстве конюшни[1062]. Партбюро в начале 1950 г. на З-ва наложило партийное взыскание, но причин для возбуждения уголовного дела не нашло[1063].

Колхозник артели им. Сталина Мелекесского района в своей жалобе, направленной в Совет по делам колхозов при Совете Министров СССР в 1949 г. сообщал, что председатель колхоза «пьянствует и чинит произвол по отношению к колхозникам»[1064]. При проверке все факты, указанные в письме, подтвердились, но облисполком никаких мер не принял, но Совету сообщил, что «председатель Н-ин снят с работы, исключен из партии и привлечен к уголовной ответственности»[1065].

Таким образом, мы видим, что в послевоенном сельском социуме должностные лица – председатели сельских Советов, колхозов и иные должностные лица, вопреки существующим нравственным и государственным законам, обращались с колхозным крестьянством несправедливо. Вместо того чтобы быть примером, строго исполнять советское законодательство и следить за его исполнением, сами допускали их грубое нарушение. Позволяли себе превышать власть, глумиться над личностью граждан, подвергать их побоям, унижать человеческое достоинство, причинять физические и нравственные страдания.

Должностные лица колхозной деревни, применявшие насильственные методы воздействия на крестьян, рассматривали это как естественный механизм властного управления. Находясь сами под жестким давлением со стороны вышестоящего руководства, требующего от них выполнения плановых показателей любой ценной, полагали, что использование насилия в целях достижения поставленной цели является допустимым. Сельские руководители репродуцировали на низовой уровень методы властного воздействия, применяемые по отношению к ним представителями властных вышестоящих институтов. Постоянное давление контролирующих органов приводило к тому, что в психологическом отношении председатели колхозов и сельских Советов находились в состоянии постоянного стресса, который снимали алкоголем. Систематические злоупотребления алкогольной продукции вызывали различные девиации в их поведении.

5.3. Стратегии сопротивления и механизмы адаптации советского крестьянства к историческим реалиям

Вызванная коллективизацией социальная трансформация крестьянского социума сделала единственной формой выживания на селе полуподпольную жизнь с двойной линией поведения и двойной нормой морали[1066]. Крестьянство берет на вооружение «оружие слабых», что Дж. Скотт называет стратегией пассивного повседневного сопротивления. Оно выражается в разрушении мер государственной политики не открытым выступлением против власти, а уклонением от работы, мнимым неведеньем, клеветой, поджогами и т. д.[1067] Уже в первые месяцы коллективизации отчетливо стало проявляться массовое пассивное сопротивление крестьян колхозному строю. Оно находило выражение в отказе от выхода на работу в колхозном хозяйстве, в сокращении посевных площадей, невыполнении плановых норм, нарушении трудовой дисциплины[1068].

Тяжким испытанием на плечи советских крестьян легла Великая Отечественная война, которая ухудшила и до того тяжелое материальное положение колхозников. Труд в колхозном хозяйстве не мог удовлетворить жизненные потребности крестьянства, и колхозники в массовом порядке, нарушая трудовую дисциплину, стали уделять основное внимание работе на своем приусадебном участке, размеры которых самовольно расширяли, культивировали на них не только овощные, но и зерновые культуры. Данные повседневные практики в крестьянской среде породили надежды на роспуск колхозов по окончании войны, но они оказались беспочвенными.

Вопреки ожиданиям народа, жизнь в послевоенной колхозной деревне не только не улучшилась, но своей тяжестью стала превосходить годы военного лихолетья[1069]. Уже 19 сентября 1946 г. Совет Министров СССР принятием специального постановления «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» объявил о восстановлении довоенных принципов взаимодействия власти с крестьянством. Принятие постановления было вызвано множеством случаев нарушения Устава сельскохозяйственной артели, что выражалось «в неправильном расходовании трудодней, расхищении общественных земель колхозов, в растаскивании колхозной собственности, злоупотреблениях со стороны районных и других партийно-советских работников, нарушении демократических основ управления делами сельскохозяйственной артели – выборности правлений и председателей колхозов, их подотчетности перед собраниями колхозников». Практика реализации данного постановления вылилась в очередную кампанию, направленную на экономическое удушение крестьянской самостоятельности.

В условиях укрепления колхозной системы крестьянство было вынуждено сменить тактику пассивного сопротивления аграрной модернизации стратегией активного приспособления. Таким образом, колхозники искали выгоды от своего зависимого от государства положения. В условиях неэкономического принуждения к труду и постоянной репрессивной угрозы, когда без участия в общественном производстве невозможно было пользоваться приусадебным участком, крестьянство начинает активно практиковать мелкое хищение общественной собственности, что, по их представлениям, не являлось преступлением, а было лишь компенсацией использования их труда. Воровство «стало наиболее доступным и распространенным “оружием слабых”»[1070]. Но в крестьянском миропонимании это было вовсе не воровством, а восстановлением справедливости – «забирали свое, заработанное»[1071]. Необходимо отметить, что несмотря на эрозию крестьянской морали, воровали только колхозное, как и в предшествующие времена, посягательство на чужое имущество сельским обществом осуждалось и не допускалось.

Архивные документы и материалы периодической печати свидетельствуют о том, что хищение общественной собственности в послевоенной колхозной деревне было массовым явлением, особенно в период посевной и уборки урожая. Так, члены колхоза «Красный Октябрь» Радищевского района О. Р-ин и С. Х-ов, систематически нарушавшие трудовую дисциплину в артели, летом 1946 г. занимались хищением хлеба с тока пятого отделения Зерносовхоза. В конце июля они были задержаны с 172 кг ржи[1072]. Хищением зерна также занималась колхозница А. П-ва из артели «Ударник», которая с колхозного поля похитила 50 кг зерна. В колхозе «Свободный труд на земле» Павловского района «лжеколхозницы» Анна А-ва и Ирина З-ва занимались воровством колхозного имущества, в частности, различных кормов[1073].

В начале сентября 1946 г. Павловским районным судом за хищение колхозного хлеба была осуждена группа колхозников. За кражу 114 кг хлеба в колхозе «Путь Октября» к двум годам лишения свободы был приговорен С.В. Б-ов. Член колхоза им. Нариманова А.И. А-ев за хищение 26 кг хлеба был осужден к 1,6 годам, за кражу 28 кг хлеба из колхоза «Путь вперед» осужден к одному году лишения свободы А.Л. А-ов[1074]. В Астрадамовском районе заведующий током колхоза «Новая Чаботаевка» за хищение 82 кг зерна был осужден к четырем годам лишения свободы «с возвращением похищенного хлеба в пользу колхоза»[1075].

В период уборки урожая 1947 г. в Старомайнском районе Ульяновской области за хищение зерна было привлечено к уголовной ответственности 15 человек, которые похитили из колхозов в совокупности 591 кг зерна. За совершенные преступления колхозники были приговорены к лишению свободы сроком от восьми до 15 лет [1076].

Во время уборочной кампании 1948 г. правоохранительными органами были вскрыты случаи массового хищения хлеба в колхозах Новоспасского и Николаевского районов Ульяновской области. В колхозе «Свободный труд» бригадир полеводческой бригады К-ов, совместно со штурвальным Ф-ым, сторожем тока У-ым и возчиком соломы О-ым похитили 270 кг ржи. У семи колхозников из артели «Заветы Ильича», возвращающихся с полевых работ, было обнаружено 1088 кг зерна[1077]. Также факты хищения хлеба были установлены в колхозах «Свободный труд», «Вторая большевистская весна», «Маяк революции», «Знамя революции»[1078].

В ночь с 17 на 18 июля 1949 г. члены колхоза «Большевик» Новоспасского района Б-ов М.Л., Б-в, Ч-ва и Ш-ва, работая на уборке урожая и воспользовавшись «бесконтрольностью правления колхоза и отсутствием охраны», похитили из бункера комбайна 23 кг ржи[1079].

Важно отметить, что в хищении общественной собственности участие принимали не только рядовые колхозники, но и лица, наделенные властными полномочиями, занимавшие руководящие должности не только в сельскохозяйственных артелях, но и в сельской администрации, правоохранительных органах, партийных организациях. Так, в колхозе «Путь к социализму» в ночь с 11 на 12 августа 1948 г. председатель Топорнинского сельсовета, член ВКП(б) Г-ов, вместе с участковым уполномоченным РО МВД С-ым, по договоренности с председателем колхоза, членом ВКП(б) Н-ым организовали хищение зерна с тока колхоза[1080].

В 11 часов ночи Г-ов, С-ев и Н-ин прибыли на ток и в присутствии сторожа насыпали два мешка ржи, уложив их в телегу, насыпали еще «около центнера пшеницы»[1081]. Но их действия привлекли внимание бригадира полеводческой бригады, члена ВКП(б) Г-ва и счетовода Е-ва, которые «установили за ними наблюдение и в момент отъезда задержали»[1082]. Вернувшись в деревню, члены преступный группы устроили пьянку, в которую пытались вовлечь бригадира и счетовода. Но последние от приглашения отказались и заявили о совершенном преступлении в районный отдел милиции.

Правление колхоза «13-й год Октября» Павловского района летом 1947 г. пыталось скрыть факт хищения 70 кг колхозной ржи двумя колхозниками, оштрафовав их на 10 трудодней [1083]. Такое решение было принято, поскольку одним из расхитителей был сын председателя колхоза. Но один из членов правления сообщил в прокуратуру о совершенном преступлении. Воров привлекли к уголовной ответственности на основе положений Указа от 4 июня 1947 г.

О систематическом хищении общественного имущества бригадиром полеводческой бригады колхоза им. Ленина П.И. Щ-ва сообщала в 1953 г. районная газета «Голос ударника». Он не только пользовался бесплатно колхозной тягловой силой для своих нужд, но и занимался хищением колхозной соломы и строительных материалов, приобретенных артелью для постройки здания телятника[1084].

В октябре 1947 г. прокуратурой Инзенского района Ульяновской области после проверки 12 колхозов и четырех подсобных хозяйств государственных учреждений было установлено, что «в колхозе и других организациях возчиками зерна, сторожами его, допущены люди, не внушающие доверия, ранее судимые», тем самым создавались условия для хищения хлеба[1085]. Такие случаи не были единичными. Так, в колхозе «Нацмен» Радищевского района во время обмолота хлеба колхозник М.Н. П-ов, пользуясь отсутствием охраны, «из тока уходил позже всех и приносил домой в заранее насыпанном мешке зерно, и прятал дома за печкой»[1086]. При обыске в его доме было обнаружено «10 пудов колхозного зерна»[1087]. За данные деяния М.Н. П-ов был осужден к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. В колхозе «27-я годовщина Октября» Астрадамовского района сторожа систематически занимались хищением хлеба[1088].

При хищении колхозного имущества, в частности зерна, колхозники использовали различные схемы, смекалку и жизненный опыт. В колхозе им. К. Маркса Павловского района в течение 10 дней октября 1947 г. у амбара с семенной пшеницей не было «ночного сторожа». За это время неизвестные лица «в полу амбара буравом провернули несколько отверстий, через которые похитили 1 ц 80 кг пшеницы»[1089].

Украденное зерно прятали в снопах в поле, закапывали в укромных местах, навозных кучах, выгребных ямах и т. д. Так, в колхозе им. Молотова Новоспасского района сторож тока во время ночного дежурства похитил и спрятал в омете с соломой 180 кг зерна.

Как видим, хищение общественной собственности в послевоенном сельском хозяйстве носило массовый характер, а предпринимаемые государством различные меры репрессивного воздействия по отношению к колхозникам не имели результатов. Во многом хищения были обусловлены безвыходным положением, в которое само же государство загнало крестьян, вынуждая их работать «задарма» в общественном производстве, не обеспечивая материально. Участие в хищениях не только рядовых колхозников, но и лиц, облеченных властными полномочиями, свидетельствует о том, что в данный период это являлось тактикой активного приспособления сельского населения к реалиям жизни. Приходило осознание невозможности сопротивляться режиму и колхозному строю. Государство вынуждало крестьян все более активно трудиться в общественном производстве. И не случайно большинство привлеченных к уголовной ответственности, являлись работниками, не уклоняющимися от работы в колхозе. Фактически ничего не получая на трудодни, колхозники компенсировали это мелкими хищениями результатов своего труда. Даже жесткое наказание в виде лишения свободы сроком до 25 лет и конфискация всего имущества не могли остановить процесс массового хищения в сельскохозяйственных артелях.

Сложная обстановка с продовольствием в послевоенной колхозной деревне, особенно в засушливый и неурожайный 1946 г., заставляла многих председателей сельскохозяйственных артелей идти на всевозможные ухищрения, чтобы обеспечить колхозников товарным хлебом и спасти их от голода. Часть председателей колхозов, действуя в разрез с законодательством, осознанно шли на преступления, скрывая хлеб от сдачи государству. Наиболее распространенным способом укрывательства зерна нового урожая было его списание, после сортировки, в отходы. Так, председатель колхоза «Красный Октябрь» Смолькинского сельсовета Исаклинского района в августе 1946 г. из 250 центнеров намолоченного хлеба сдал государству только 36, а 83 центнера «загнали в отход»[1090]. Председатель артели «Большевик» этого же района Б-ев, «чтобы не сдавать хлеб государству, 35 центнеров зерна загнал в отходы. Он умышлено затягивал молотьбу урожая, допуская огромные потери хлеба как при уборке, так и молотьбе»[1091]. Крупнейший в Исаклинском районе колхоз «Коммунар» в 1946 г. не выполнил план хлебопоставок, при этом в колхозе имелось 190 центнеров «отходов, которые были списаны, как негодные, а в них содержалось немалое количество зерна». В 34 центнерах ржаных отходов содержалось 25 % зерна, в 25 центнерах пшеничных отходов, также содержалось 25 % товарного зерна[1092]. Председатель артели им. Ворошилова Хворостянского района «под различными предлогами укрывал в амбарах около 200 центнеров намолоченного зерна, пряча его в отходах»[1093]. Председатель артели «Завет Ильича» Колдыбанского района в конце октября 1946 г., выполнив план хлебосдачи на 45 %, стал уверять районные власти, «что хлеба больше нет». Но, как показала проверка, в колхозе на площади 10 га оставалась еще не убранная пшеница, в амбарах было обнаружено просо, а также «зерно было загнано в отходы»[1094]. Для того чтобы сокрыть намолоченный хлеб от поставки государству, председатель артели «Нацмен ударник» Загоскинского сельсовета Игнатовского района Ульяновской области К-ев в начале ноября 1947 г. районным руководителям заявил: «Товарных излишков у нас в колхозе больше нет, весь хлеб обмолочен, тока зачищены». А в действительности хлеб в колхозе оставался не обмолоченным. Косовицу пшеницы по приказу председателя «заложили в середину омета соломы»[1095]. В колхозе «Победа» Новодевичьего района в 1947 г. под видом отходов в колхозном амбаре была «запрятана рожь второго сорта» Очистка этих отходов дала около 20 центнеров «полноценного зерна»[1096].

За расходование зерна на нужды колхозников до выполнения плана хлебозаготовок летом 1945 г. председатель колхоза им. Нариманова Хайруллов был исключен из членов ВКП(б) и привлечен к уголовной ответственности[1097]. В том же 1946 г. газета «Колхозная стройка» сообщала, что председатель артели «Кызыл-Кеч» Хасянов фактически саботировал хлебосдачу государству, ссылаясь на неурожай. Проверкой было установлено, что в ржаных отходах было спрятано 40,5 центнера чистого хлеба и 15 центнеров не оприходованного, но намолоченного проса[1098]. За данные действия «как антигосударственный преступник» председатель колхоза Хасянов и счетовод Гилязетдинов были осуждены по статье 58 УК РСФСР. Важно отметить, что должностные лица скрывали намолоченное зерно от сдачи государству не для личного обогащения, а для того, чтобы обеспечить зерном колхозников, спасти их от голода. Часть председателей сельскохозяйственных артелей, желая как можно больше зерна оставить в колхозах, умышленно предоставляли ложные сведения об урожайности зерновых культур. Так, уже в 1948 г. председатель колхоза «Социализм» Шенталинского района в районный отдел сельского хозяйства предоставил сведения об урожайности озимой ржи в 11 центнеров с га, а фактически было собрано 12,7, по яровой пшенице урожайность была указана 7 центнеров с га, а было намолочено 9,20 центнера, урожайность овса была определена в 6 центнеров с гектара при фактических показателях 8,7 га[1099].

Часто председатели колхозов после начала уборки зерновых не сразу приступали к сдаче хлеба государству, а оставляли его для нужд сельскохозяйственной артели. Использовали зерно для организации общественного питания колхозников. Так, в 1947 г. председатель сельхозартели «13-й год Октября» И-ов, не приступая к хлебосдаче, первый центнер зерна «смолол на так называемые колхозные нужды». Председатель артели «Красный борец» Ивкин «смолол 60 килограммов зерна для колхоза»[1100]. Из имевшихся 11 центнеров и 60 кг картофеля в колхозе им. Куйбышева в 1946 г. 1,23 центнера было израсходовано на «общественное питание», а 4,61 центнера «актом списаны, как испортившиеся», но использованы также для питания колхозников[1101].

Механизмом приспособления к существующей агрессивной реальности в послевоенной колхозной деревне была и организация правлениями сельскохозяйственных артелей массовых праздников и застолий за счет общественных средств. 30 июня 1948 г. правление колхоза «Пролетарский путь» Хворостянского района приняло решение организовать обед для колхозников «по случаю окончания весеннего сева»[1102]. Председатель колхоза П-ин самолично «распорядился продать одного быка и 3-х овец». Вырученные деньги в сумме 9802 рублей оприходовали, а часть из них в сумме 3600 рублей была затрачена на покупку 28,5 литров водки. В праздновании принимали участие все колхозники.

Восстановление подорванной войной экономики СССР требовало колоссальных финансовых сред, которые советское государство не могло получить из внешних источников. В очередной раз для финансового обеспечения промышленного развития и восстановления разрушенных военной агрессией городов советское правительство использует механизмы внутреннего государственного займа. Как известно, участие сельского населения СССР в подписке на займы определялось не патриотическим настроем крестьян и уровнем поддержки государственного режима, а «системным и целенаправленным принуждением со стороны партийно-государственного аппарата»[1103]. Крестьяне, помимо обязательств по сдаче государству сельскохозяйственной продукции со своих личных подсобных хозяйств и денежного налога, обязаны были приобретать облигации государственного займа. Для каждого сельского района устанавливалась обязательная сумма подписки, которую исполнительные органы сельских администраций должны были собрать любой ценой. Семьи колхозников, которые в послевоенном СССР и так находились в тяжелых материальных условиях, не всегда могли обеспечить свое участие в подписке на государственные долговые обязательства. Для облегчения финансового положения колхозников некоторые председатели сельскохозяйственных артелей, нарушая нормы действующего советского законодательства, расходовали общественные средства на заем по личной подписке колхозников. Так, выездная проверка уполномоченного Совета по делам колхозов при правительстве СССР по Куйбышевской области установила, что в колхозах Больше-Черниговского района «из года в год в расходуется большое количество общественных средств, скота, хлеба и других продуктов на заем по личной подписке колхозников»[1104]. В 1950 г. в 20 колхозах района было израсходовано на эти цели 81 422 рубля, в том числе в колхозе «Серп и молото» – 8600 рублей; «Искра» – 5164 рубля; «Красный Чапаевец» – 8200 рублей; им. Сталина – 5600 рублей; «Красный маяк» – 4000 рублей; им. Политотдела – 7000 рублей; «Степной маяк» – 3000 рублей; «20 лет ВЛКСМ» – 4950 рублей и т. д.[1105] В 1949 г. по колхозу им. Куйбышева Ставропольского района «на покрытие подписки колхозников на заем» было израсходовано с расчетного счета колхоза 5975 рублей. По колхозу им. Красной Армии израсходовано 5380 рублей, вырученных от продажи растительного масла[1106].

Многие колхозы вносили денежные средства на заем по личной подписке вместо колхозников из средств, вырученных от продажи колхозного скота, хлеба, фуража и другого имущества. Так, в колхозе «Пламя» для оплаты подписки колхозников продали четыре головы крупнорогатого скота. В колхозе «Звезда» продали 13 овец, в артели «Красный пахарь» продали пять свиней, колхоз «Новое поле» продал двух свиней, колхоз «Яш куч» продал одну корову, а в колхозе «Парижская Коммуна» продали 15 центнеров сена. Во всех этих колхозах деньги, вырученные от продажи, были внесены от имени колхозников в счет государственных долговых обязательств[1107].

За успешное размещение займа заведующий облфинотделом Свинцов предложил премировать районных работников БольшеЧерниговского района.

В 1951 г. колхозы Больше-Черниговского района при размещении государственного займа израсходовали 180 тыс. рублей общественных средств. С целью выполнения плановых заданий по подписке на заем «колхозы продавали общественный скот, хлеб, семенной продовольственный материал, а также расходовали денежные ссуды, полученные от государства на покупку скота»[1108]. В колхозе «Правда» при невыполненном плане развития животноводства было продано 22 овцы и 30 свиней. Из общей суммы дохода колхоза, полученного в первом полугодии в размере 31 тыс. рублей, колхоз на заем за колхозников потратил 10 тыс. рублей. Из этих средств 5 тыс. было уплачено «за тех колхозников, которые и без того были должны колхозу»[1109]. Сельскохозяйственная артель им. Ленина «в погашении личной подписки на заем колхозников внесла 15 тыс. рублей общественных средств». Для этой цели правление колхоза продало восемь голов крупного рогатого скота, 22 овцы, 190 свиней, «а также 211 центнеров семенного и продовольственного зерна»[1110]. Колхоз «Яш куч» подписку колхозников в размере 1990 рублей оплатил за счет средств долгосрочной государственной ссуды на приобретение скота.

В этом же 1951 г. председатель сельхозартели «20 лет Октября» Алексеевского района «распродал с фермы 5 голов крупного рогатого скота и 89 свиней и поросят, а вырученные деньги раздал колхозникам для погашения личной подписки на государственный заем» [1111].

Еще одним механизмом активного приспособления к колхозной действительности, выработанным крестьянством, являлось юридическое оформление раздела хозяйств детей и родителей при их фактическом совместном проживании. Так, в колхозе «Мордовский труженик» Исаклинского района проживала семья М-вых. Глава семьи был уже пенсионного возраста и трудового участия в колхозной жизни не принимал. Совместно с ним проживали две его совершеннолетние дочери. Семья пользовалась участком размером 0,5 га и содержала корову. Но хозяйство Р-вых сельхозналогами не облагалось, т. к. дочери с отцом оформили «раздельный акт», согласно которому собственником движимого и недвижимого имущества является пожилой колхозник[1112]. Уже в 1953 г. в колхозе им. Сталина Инзенского района было выявлено 14 хозяйств колхозников, которые «под маркой мнимых разделов незаконно» пользовались излишками приусадебных участков[1113].

Одним из ярких проявлений стратегии пассивного сопротивления колхозного крестьянства в послевоенное десятилетие является массовое нарушение трудовой дисциплины в общественном хозяйстве. Т.Д. Надькин отмечает, что принятие специального постановления Совета министров СССР от 19 сентября 1946 г. преследовало цель «свести до минимума альтернативные источники существования и принудить колхозников больше времени отдавать труду в сельхозартелях»[1114]. Различные репрессивные меры по отношению к колхозному крестьянству, принимавшие формы политических кампаний, не оказывали должного влияния на развитие аграрного сектора. В сельскохозяйственной отрасли не было реального роста производительности труда, уровень жизни сельского населения оставался очень низким[1115]. Колхозники получали минимальный доход, необходимый для жизни, не благодаря трудовой деятельности в сельхозартелях, а за счет ведения личного подсобного хозяйства. Даже после принятия постановления Совета министров СССР «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели» колхозники продолжали самовольно расширять размеры своих участков. Так, в пределах Ульяновской области было выявлено 12 735 случаев нарушения Устава сельскохозяйственной артели, выражавшихся в незаконном присвоении различными лицами и организациями принадлежащего колхозам имущества, в том числе 555 лошадей, 455 коров, 421 овцы, 621 пчелосемей, 110 жилых домов[1116]. Только в отдельно взятой Куйбышевской области в 1947 г. 18 949 колхозных дворов «вновь самовольно захватили 1476 га колхозных земель» [1117]. По отдельным районам каждый пятый колхозный двор «беспрепятственно увеличил свой приусадебный участок за счет общественных земель»[1118]. В 1947 г. в Ульяновской области размеры приусадебных участков 55 379 колхозников и 4301 единоличного хозяйства были приведены в соответствие с записями земельной шнуровой книги[1119]. По Куйбышевской области на 1 октября 1947 г. было выявлено 27 080 нарушений закона об охране общественной собственности от расхищения. Самовольный захват колхозной земли допустили 38 организаций и учреждений, 488 единоличников, 7 605 семей рабочих и служащих, 18 949 хозяйств колхозников[1120].

Сложность экономической ситуации в сельской местности, сохранение жесткого административного контроля хозяйственной деятельности крестьян, высокое налоговое бремя и отсутствие социальных гарантий обесценивали значимость тяжелого крестьянского труда и всего крестьянского уклада жизни. Следствием данного процесса явилась непрерывная миграция сельских жителей в индустриальные центры[1121]. В результате активизации миграционного потока ухудшился воспроизводственный потенциал и изменилась половозрастная структура сельского социума. К концу 50-х годов в социальной структуре советского общества впервые в истории страны наблюдается численное доминирование городского населения над сельским[1122].

В годы Великой Отечественной войны произошло резкое ослабление экономики колхозов, что выразилось в сокращении фондов потребления крестьян. Оказавшись в жестких условиях дефицита продовольственных ресурсов, крестьянство вынуждено было обеспечивать себя продовольствием самостоятельно за счет интенсивного труда на своих приусадебных участках и личном подворье. В Кутузовском районе Куйбышевской области в 1946 г. из 5081 трудоспособного колхозника не выработали установленного обязательного минимума трудодней 1169 человек. Так, в колхозе «14 лет Октября» из 84 трудоспособных членов артели 29 человек не принимали участие в работах, а в колхозе «Партизан» из 109 человек на работы не выходили 55 членов колхоза[1123]. В колхозе «Октябрьская революция» Камышлинского района 29 августа 1948 г. из 243 трудоспособных колхозников на работу вышли 102 человека [1124]. В колхозе им. Ворошилова Кинельского района Куйбышевской области в 1947 г. бездетная колхозница П.П. Малахова самовольно расширила свой участок до 0,81 га. В подсобном хозяйстве она имела одну корову, восемь овец и одну свинью. Вместе со своим 63-летним отцом она весь летний период работала в своем личном хозяйстве, с которого получила урожай зерна «на 40 пудов и большое количество овощей, которыми торговала на рынке ст. Кинель»[1125]. В результате массового игнорирования колхозниками общественных работ в сельскохозяйственном производстве «создалось напряженное и опасное состояние с уборкой хлебов»[1126].

В сельхозартелях, где общественное производство было особенно запущено, получили развитие кустарничество и отходничество. В колхозах Кадышевского, Урено-Карлинского сельсоветов Карсунского района еще в военные годы основным занятием колхозников стало кустарничество. Колхозники и единоличники занимались валянием сапог, изготовлением гончарной посуды, а в сельхозартелях Ново-Погореловского сельсовета особое распространение получают занятия, связанные с обработкой древесины, распиловкой и продажей теса[1127].

Советским законодательством предусматривались различные меры дисциплинарного и уголовного воздействия на нарушителей трудовой дисциплины в сельскохозяйственном производстве, но районные власти и руководящие органы колхозов в первые послевоенные годы «терпимо относились к колхозникам, не выработавшим установленного минимума трудодней»1. В частности, согласно постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней», не утратившим юридической силы и после окончания войны, лица, виновные в невыработке обязательного минимума трудодней, подлежали уголовной ответственности. За данное преступление предусматривалось наказание в виде исправительно-трудовых работ в колхозах сроком до шести месяцев с удержанием из оплаты до 25 % трудодней в пользу колхоза. Так, из 1373 колхозников, не выработавших установленного минимума, в Чердаклинском районе Ульяновской области в 1946 г. материалы в суд были направлены только на 23 человека[1128][1129]. В Кутузовском районе Куйбышевской области в 1947 г. из 1169 колхозников, вообще не принимавших участия в общественном производстве, к судебной ответственности было привлечено 53 человека[1130]. Из 302 колхозников Кинель-Черкасского района, не выработавших обязательного минимума трудодней, в 1948 г. было осуждено шесть человек. При этом на судебное рассмотрение ушло два месяца. Уполномоченный Совета по делам колхозов по Куйбышевской области отмечал, что прокуратура и судебные органы, «вместо принятия решительных мер, допускают либеральное отношение к нарушителям трудовой дисциплины»[1131].

В Куйбышевской области в 1947 г. за невыработку обязательного минимума трудодней был осужден 2121 колхозник, а в целом обязательства по выработке минимума трудодней не выполнили 35 587 членов колхозов[1132]. Во многих случаях данная мера воздействия не достигала своей цели, т. к. органы юстиции не следили за исполнением приговоров. Многие из осужденных даже после суда и отбытия наказания участия в работе колхоза не принимали. Так, колхозница из артели им. Фрунзе Приволжского района Куйбышевской области У.А. Н-ва была осуждена за невыработку обязательного минимума трудодней в 1945, 1946 и в июле 1947 года, но несмотря на это, за весь 1947 г. выработала только 35 трудодней[1133].

Систематическое нарушение колхозниками трудовой дисциплины, грозившее подорвать продовольственную безопасность страны и тем самым вызвать неблагоприятные социально-экономические последствия в индустриальных центрах, побудило правительство к принятию чрезвычайных мер. Президиум Верховного Совета СССР 2 июня 1948 г. принимает Указ «О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни». В разработке указа личное участие принимал Сталин. Это был один из самых репрессивных законодательных актов послевоенного времени, затрагивающих интересы колхозников.

Указ наделял сельские сходы и общие колхозные собрания правом выселять колхозников, не выработавших обязательного минимума трудодней, в отдаленные районы страны сроком на восемь лет, в частности, в районы рек Енисея, Оби и Лены[1134]. Однако практика реализации Указа свидетельствует, что инициаторами собраний и сходов выступали районные власти и колхозное руководство. Именно представители государственных институтов определяли по каждому колхозу кандидатов на выселение и назначали сроки проведения собраний и сельских сходов.

Мероприятия по выселению наиболее злостных нарушителей трудовой дисциплины изначально являлись срежиссированными действиями, в которых крестьянам отводилась роль статистов и массовки. Они должны были утверждать заранее принятые решения колхозного и районного руководства. Анализ архивных документов о выселении колхозников по Указу от 2 июня 1948 г. показывает, что процедура выселения применялась к злостным нарушителям трудовой дисциплины не во всех случаях. Часто правления сельскохозяйственных артелей в качестве кандидатов на выселение выдвигали наиболее «острых на язык» колхозников, которые не боялись указывать своему руководству на существующие недостатки в хозяйственной деятельности и пользовались в селе особым авторитетом [1135].

Как отмечал секретарь РК ВКП(б) Радищевского района Ульяновской области Минеев, подготовка к сельским собраниям, на которых крестьян должны были ознакомить с положениями Указа и вынести решения о выселении, началась уже 13 июня 1948 г. Районные власти совместно с секретарями первичных организаций, председателями сельских Советов и колхозов «изучили ряд колхозов и колхозников, как организацию труда, так и трудовую дисциплину колхозников»[1136]. Было решено, что первое собрание должно пройти 25 июля в колхозе им. Чкалова, «где наиболее слабо с трудовой дисциплиной»[1137]. Нужно заметить, что уже в преддверии собрания районными властями было проведено совещание с участием сельского партийного и беспартийного актива. На нем были «распределены обязанности между коммунистами и активом, кто выступает, кто выносит предложение, утвердили счетоводов», а также договорились о кандидатуре на выселение [1138]. Ею должна была стать М.И. М-ва 46 лет, член сельхозартели с 1930 г. Выбор ее кандидатуры был связан с тем, что М-ва систематически не выполняла «установленный минимум трудодней» и жила за счет хозяйства, а ее муж был осужден в 1946 г. за хищение колхозного хлеба.

Партийные функционеры, отчитываясь о проведенных собраниях, отмечали: «…в своих выступлениях колхозники резко критиковали лодырей, людей, ведущих паразитический образ жизни, и требовали сурового их наказания»[1139]. Но на самом деле крестьяне, помня уроки коллективизации и раскулачивания, боялись открыто выказывать свое недовольство. Безропотно принимая положения Указа и голосуя за выселение своих односельчан, они осознавали безысходность ситуации, понимали, что ничего изменить невозможно: власть всесильна.

За весь период реализации Указа от 2 июня 1948 г. лишь в одном колхозе им. Молотова Старо-Майнского района Ульяновской области колхозники отказались выселять односельчан. На предложение властей исключить из колхоза и подвергнуть уголовному преследованию ветерана Великой Отечественной войны, выработавшего в колхозе в 1948 г. 68 трудодней, собрание колхозников единогласно постановило: «Выселять никого не будем!»[1140] В результате все кандидатуры на выселение, намеченные властями, общим собранием колхозников не были поддержаны. Вопрос о выселении был снят с повестки дня. Собрание завершилось лишь предупреждением лицам, уклоняющимся от работы в колхозе.

Таким образом, практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР в поволжском регионе свидетельствует о том, что это была очередная волна давления на советское крестьянство, элемент политики раскрестьянивания. Власти не стремились экономически мотивировать колхозников к работе в общественном хозяйстве, полагаясь на репрессивные меры.

После проведения первых собраний по Указу от 2 июня 1948 г. и вынесения общественных приговоров о выселении колхозников в отдаленные районы СССР трудовая дисциплина в колхозах начала улучшаться. Как отмечало районное руководство, колхозники даже без приглашения бригадиров и иных должностных лиц сельскохозар-телей выходили на работу, перестали пререкаться с бригадирами и выполняли их указания[1141]. Реализация данного Указа не только улучшила трудовую дисциплину, но и повлияла на производительность труда, колхозники стали работать более интенсивно. Так, например, в колхозе «Луч социализма» Сенгилеевского района Ульяновской области до проведения собрания колхозники при уборке урожая подсолнечника ручным способом убирали 3-4 сотки в день, а после собрания выработка увеличилась до 10-12 соток[1142].

В Ульяновской области к 15 октября 1948 г. только в Павловском районе во исполнение данного Указа прошли три колхозных собрания и два сельских схода, где было принято решение о выселении 14 человек, но фактически приговоры были исполнены только по отношению к 10 колхозникам. Решения сельских сходов по четырем гражданам были отменены исполкомом Райсовета как ошибочные[1143]. Как было указано, «при подборе кандидатур для обсуждения на общем собрании граждан сельский Совет ошибочно показал М-вой год рождения 1929, а при рассмотрении этого вопроса на исполкоме выяснилось, что гражданка М-ва 1931 г. р. и в 1948 г. окончила 7-й класс средней школы», а остальные колхозники оказались тяжело больными, среди них Стешина, которая с «с 1940 по 1947 г. работала трактористкой и была ударницей»[1144], но в 1948 г. в колхозе работать не могла, ухаживала «за больной, умалишенной матерью»[1145]. В Сенгилеевском районе в с. Артюшкино к выселению были приговорены многодетные матери, «не способные к физическому труду» и имеющие «заключения медицинской экспертизы».

Однако последствия Указа были краткосрочными, и уже в 1949 г. было зафиксировано падение трудовой дисциплины в колхозах. Летом 1949 г. в Радищевском районе в ходе организованной областной прокуратурой проверки трудового участия колхозников в общественном производстве было установлено, что «правления колхозов игнорируют постановления СНК от 13/-42 года, то есть[1146] не проводят борьбу с нарушениями трудовой дисциплины, в результате в этих колхозах большое количество колхозников не выработало установленного минимума трудодней»[1147]. В этом же году в колхозе им. 1 Мая Карсунского района не выработали установленного минимума трудодней из 382 трудоспособных колхозников 123 человека[1148]; в Базарно-Сызганском районе наблюдались «низкая трудовая дисциплина, невыработка норм, поздний выход и ранний уход с работы»[1149]. В 1950 г. в Инзенском районе в 12 колхозах более 30 % колхозников не выработали установленного минимума трудодней[1150]. А в целом по области в 1949 г. 38 336 человек, или 16 % трудоспособных колхозников не выработали законодательно установленного минимума трудодней[1151]. Приведенные выше примеры доказывают справедливость вывода Т.Д. Надькина, что сталинская модель аграрного развития исчерпала свой потенциал уже к началу 50-х годов ХХ в. Методы воздействия властных институтов на колхозное крестьянство оказались неэффективными.

Отсутствие материальной заинтересованности колхозников в результатах своего труда делало общественный труд бесполезным занятием. Труд в парадигме крестьянской ментальности перестал быть нравственным критерием, определяющим смысл жизни сельского человека. Ярким свидетельством является процесс эрозии крестьянской трудовой этики в послевоенное время, который невозможно было остановить репрессивными мерами и специальными политическими кампаниями, направленными на запугивание сельских обывателей.

5.4. Коррупция в структуре повседневных практик сельского социума

Борьба с коррупцией является одной из актуальных проблем современного российского общества. По мнению председателя правительства РФ Д.А. Медведева, «она стала привычным, обыденным явлением, которое характеризует саму жизнь нашего общества»[1152]. Как отмечают многие исследователи, коррупция в современной России приобретает системный характер, проникая во все важнейшие сферы социального взаимодействия[1153], и является не только экономической проблемой, но и духовно-нравственной, подрывающей основы морали. Не случайно патриарх Московский и всея Руси Кирилл на встрече с председателем Счетной палаты РФ Т. Голиковой высказал мысль о том, что коррупция «разъедает здоровую ткань общества и подрывает устои государства»[1154]. Без ее преодоления «невозможно никакое реальное общественное согласие и невозможна подлинная солидарность людей, которая, в свою очередь, является условием успеха»[1155].

Одной из причин процветания коррупции в современном обществе является неполное преодоление последствий тоталитарного прошлого, которое характеризовалось закрытостью властных элит и отсутствием общественного контроля над государственными институтами.

Советский социальный эксперимент, предполагавший построение идеального социалистического общества на основе марксизма-ленинизма, коренным образом изменил ход социально-политического развития страны, запустил новые процессы в социально-экономической и политической сферах. Провозглашение курса на борьбу с частнособственническими устремлениями граждан привело к тому, что при декларируемом равенстве экономических возможностей и обязательном государственном контроле занятости населения формировались различные корпоративные связи и схемы, направленные на удовлетворение материальных потребностей в обход действующего законодательства. Некоторые аспекты удовлетворения материальных потребностей партийной номенклатуры в послевоенной советской провинции посредством коррупционных схем исследованы в работе О.Л. Лейбовича[1156]. По его мнению, в условиях экстремальной ситуации «партийные и хозяйственные работники» были готовы «рискнуть своим служебным положением, чтобы сохранить или приумножить личное благосостояние»[1157].

Огромное значение идеологи советского социального проекта отводили социальным преобразованиям в сельской местности. В частности, провозгласив курс на сплошную коллективизацию сельского хозяйства, большевистское руководство стремилось не только перераспределить материальные и людские ресурсы в пользу города[1158], но и добиться формирования в деревне широкого слоя сельских рабочих, для которых крестьянские ценности являлись бы чуждыми и инородными [1159]. Основная роль в распространении советской идеологии на селе отводилась представителям ВКП(б), которые занимали важнейшие должности в сельской и колхозно-совхозной администрации[1160]. В ходе реализации советского аграрного проекта ключевым агентом властных институтов на селе становится председатель колхоза. Именно ему отводилась роль посредника между колхозами и районом, он же распоряжался хозяйственной жизнью колхозной деревни[1161]. Наделение председателей сельскохозяйственных артелей широкими полномочиями в условиях острого дефицита продовольствия привело к формированию коррупционных связей между представителями сельской элиты и органами партийно-государственной власти.

Согласно примерному Уставу сельскохозяйственной артели высшим органом управления колхозом являлось общее собрание колхозников, которое избирало председателя и правление артели. На председателя возлагалась обязанность «повседневного руководства работой артели и ее бригад, а также для повседневной проверки выполнения решений правления»[1162]. Таким образом, советское законодательство гарантировало демократичность процедуры избрания руководителя колхоза, но фактически председателями колхозов избирали только тех лиц, чьи кандидатуры были предложены районным комитетом ВКП(б). Инициативы колхозников, их попытки избирать председателей колхозов самостоятельно региональными властями не допускались и пресекались. Не имея никаких правовых оснований, районные власти довольно часто отменяли решения общих собраний колхозов, если на должность председателя колхоза были избраны лица, кандидатуры которых не были заранее согласованы.

Зависимость председателей колхозов от районной администрации приводила к складыванию преступных связей между представителями колхозной и районной властной вертикали. Так, уполномоченный по делам колхозов по Куйбышевской области в своем отчете за 1947 г. отмечал, «что отдельные работники районных организаций, председатели колхозов и сельских Советов, злоупотребляя своим служебным положением, продолжали растаскивать колхозное добро»[1163].

За девять месяцев 1947 г. в Хворостянском районе Куйбышевской области в 12 проверенных колхозах было отпущено различным должностным лицам без какой-либо оплаты 1585 кг хлеба, 185 кг мяса, 12,5 кг масла, 12 кг меда «и много других продуктов»[1164]. В результате колхозы района «недополучили свыше 25 тыс. руб. дохода», так, например, только колхоз им. Ленина недополучил около 7 тыс. рублей[1165]. В 1946-1947 гг. в Кутузовском районе Куйбышевской области руководящие работники районных организаций получили (данные по 39 колхозам) разных продуктов по низким ценам на 25 459 рублей, в числе нарушителей Устава сельскохозяйственной артели оказались секретарь РК ВКП(б) по кадрам Баранов, председатель райисполкома Агеев, заместитель председателя райисполкома Агильдин, зав. военным отделом Фролов, секретарь райисполкома Бесчастнов[1166]. В марте 1946 г. председатель колхоза «Партизан» Сергеевского района продал председателю Успенского сельского Совета М.Н. П-ой колхозный дом за 700 рублей, тогда как балансовая стоимость дома составляла 1400 рублей, а рыночная – 15 тыс. рублей[1167]. В 1946 г. руководящие работники района взяли в колхозе «Маяк революции» Сурского района Ульяновской области «три коровы по низкой цене и списаны, как проданные конезаводу № 82». Среди нарушителей Устава сельскохозяйственной артели оказались райпрокурор, главный агроном района и начальник НКВД[1168]. Народный судья Сенгилеевского района С-ва в 1946 г. по договоренности с председателем колхоза «Свобода» на принадлежавшем колхозу земельном участке площадью три гектара засеяла различные зерновые культуры. Урожай был убран «силами колхозников, а МТС натуроплату не платила»[1169].

В 1945-1946 гг. секретарь Инзенского райкома ВКП(б) Никулин построил себе пятистенный дом на территории колхоза «Комбайн». Строили дом колхозники – «им начисляли за эту работу больше 200 трудодней». На строительство «колхоз затратил также свои материалы, подвозил эти материалы на своем тягле»[1170]. Когда колхозники стали выражать недовольство строительными работами, председатель колхоза – по указанию Никулина – выдал по два центнера колхозной пшеницы колхозникам, выполнявшим плотницкие работы. «Операция эта никакими документами» не была оформлена [1171].

В 1947 г. председатель колхоза «Авангард» Кинельского района Куйбышевской области выделил уполномоченному министерства заготовок 10 га сенокосов за обещание снизить колхозу обязательства по госпоставкам сена на 50 центнеров. Уполномоченный свое «обещание» не сдержал[1172]. Различные должностные лица райкома ВКП(б), райпрокуратуры, райсельхозотдела и иных властных структур Богатовского района в 1947-1948 гг. по разрешению председателя колхоза им. Чапаева бесплатно пользовались колхозным автотранспортом для перевозки различных грузов[1173]. За оказанное содействие районные контролирующие органы закрывали глаза на преступную деятельность председателя колхоза, связанную с хищением общественного имущества. Ревизией 1947 г. была выявлена недостача 39 центнеров подсолнечного жмыха. Как оказалось, жмых расхищали «под видом расходования на корм скоту»[1174]. Так, в июне 1947 г. бригадиру четвертой бригады было выписано для лошадей 24 кг жмыха. Этот жмых по указанию председателя колхоза бригадир продал за 600 рублей, причем «вырученные деньги в кассу не поступили»[1175]. Череда жалоб от колхозников в различные инстанции вынудила советские органы проверить деятельность председателя артели. Проверки выявили систематические хищения, но районные власти действенных мер в отношении проворовавшегося председателя не принимали. 19 июня 1949 г. в артели с участием секретаря райкома ВКП(б) Тарасова было проведено повторное отчетно-выборное собрание. Секретарь райкома партии расхваливал Н-на и «рекомендовал оставить его на работе председателем»[1176]. В результате голосования председатель остался на своей должности, а никакого решения относительно наказания за выявленные нарушения принято не было.

В Барановском районе Ульяновской области в 1947 г. председатель колхоза им. 8 Марта выдал уполномоченному райкома Кузину 18 кг пшеницы «как премию за хорошую работу», а председатель колхоза им. Ворошилова выдал судопроизводителю 200 рублей за «быстрое взыскание присужденных сумм в пользу колхоза»[1177].

Многие руководящие работники Дубово-Уметского района «часто бывали в колхозе им. Сталина», но к «сигналам» колхозников не прислушивались, в организационно-хозяйственное состояние колхоза не вникали и необходимых мер к ликвидации нарушений не принимали. Частыми посетителями этого колхоза были секретари райкома ВКП(б) Селяев и Терешин, заведующие отделами райкома ВКП(б) Харитонов и Лукьянов, «которые ограничивались беседами только с председателем колхоза Морозовым и по сигналам колхозников мер не принимали»[1178]. За 1948, 1949 гг. в колхозе было «разбазарено» 140 голов скота, большая часть которого была презентована руководящим работникам района. Председатель райсовета Подбельского района, будучи летом 1947 г. в колхозе «Совет», забрал бесплатно из колхозной кладовой 6,6 кг пшеничной муки, 10 кг печеного хлеба, 4 кг мяса, 5 литров молока и, «кроме того, взял наличными деньгами 102 рубля»[1179]. Секретарь РК ВЛКСМ, будучи уполномоченным РК ВКП(б) по госпоставкам в сельскохозяйственной артели «Знамя Октября», взял бесплатно 22,5 кг хлеба, 5 кг мяса, 0,3 кг сала и 3,1 кг меда[1180].

Необходимо отметить, что коммунисты колхозной парторганизации на партийных собраниях неоднократно «подвергали резкой критике непартийное поведение Морозова, отмечали допускаемые им злоупотребления и систематическое пьянство, но работники райкома ВКП(б), часто присутствовавшие на партсобраниях, зажимали справедливую критику коммунистов, их сигналы квалифицировали как склоку и дискредитацию М-ва»[1181].

Секретарь Карсунского РК ВКП(б) систематически занимался поборами в колхозах вверенного ему района. В декабре 1946 г. было установлено, что в шести колхозах района он получил 45 кг меда, 1 центнер 41 кг муки, 2,5 центнера картофеля, 24 кг мяса, 15 кг масла, 8 кг сыра и одного поросенка[1182]. Кроме того, через свою жену в колхозе «Свободный труд» Вешкаймского района взял одну телку в возрасте двух лет за 20 центнеров сена, выданного ему бесплатно и «без документов» в колхозе «Красный Октябрь» Карсунского района. В колхозах «Красная Армия» и «Победа Октября» Кузоватовского района по указанию начальника райотдела МВД «колхозные сенокосные угодья» раздавались его родственникам, а сено для него косили колхозники[1183]. По указанию первого секретаря райкома Кузоватовского района, в 1946 г. 5 га пахотных земель колхоза им. Молотова были засеяны для нужд райкома колхозными семенами[1184]. Секретарь Николаевского райкома ВКП(б) в том же 1946 г. «забрал бесплатно 228 кг зерна (пшеницы)» в колхозе «Трудовик»[1185].

Пользуясь своим служебным положением, прокурор Малокандалинского района «брал в колхозах зерно, муку и другие продукты лично для себя». Только за 1946 г. им было взято в колхозах района 34 кг ржаной муки, 42 кг пшеницы, 4 кг меда, 3 кг шерсти, один поросенок[1186].

Под давлением партийных функционеров на отчетно-выборном собрании колхоза им. Матросова Челно-Вершинского района в 1951 г. председателем был избран инструктор райкома партии Горбачев. После «выборов» председатель райисполкома Бакунов «организовал пьянку в колхозе и на покупку водки израсходовал 7000 рублей». Сумма, израсходованная на «пьянку», была оформлена фиктивными счетами «на покупку для колхоза хомутов»[1187].

Многие председатели сельскохозяйственных артелей, пользуясь покровительством районных властей, вели борьбу с колхозниками, которые выступали с критикой их преступной деятельности. Так, в 1947 г. в колхозе им. Димитрова Сенгилеевского района были вскрыты нарушения колхозной демократии со стороны председателя М.Ф. Д-ва. Вернувшиеся домой после демобилизации инвалиды Великой Отечественной войны (всего 16 человек) «стали указывать председателю на непорядки в колхозе, на нарушение колхозной демократии и на его систематическое пьянство»[1188]. Такое вмешательство председателю артели не понравилось, и «он принял все меры к тому, чтобы их оклеветать, обзывая их лодырями, дармоедами и жуликами»[1189]. Возвратившийся с фронта инвалидом II группы бывший бригадир плотницкой бригады П.Ф. И-ин приступил к работе в ревизионной комиссии и, «будучи старшим колхозных токов, он обнаружил, что обмолоченную пшеницу, около 48-50 кг, собранную с подсобного хозяйства нарсудьи С-ой, ссыпают, по распоряжению Д-ва, в общий колхозный ворох». А затем, в сентябре, С-ой выдали из колхозного склада уже 1,5 центнера пшеницы «без оформления каких-либо документов». И-ин указал председателю артели на незаконную выдачу хлеба, после чего Д-ов выразил И-ну недоверие и перестал допускать его к каким-либо проверкам, «посылал его только на трудоемкие работы» [1190]. А в 1945 г. по инициативе главы артели против И-на было возбуждено уголовное дело «якобы за кражу колхозных дровней», которые он действительно брал, но с разрешения бригадира. Дело было прекращено по амнистии. В декабре 1945 г. Д-ов вновь инициировал возбуждение против фронтовика уголовного дела, но уже за якобы нанесенные ему 15 августа 1945 г. телесные повреждения. Судье С-ой, которая должна была рассматривать дело, И-ин выразил недоверие, и дело рассматривал судья первого участка Ц-в. В результате в феврале 1946 г. фронтовик был признан виновным и приговорен к трем годам лишения свободы. Только 1 марта 1947 г. коллегия областного суда отменила приговор за отсутствием состава преступления[1191]. Другой фронтовик, М.Н. К-ов в 1946 г. посмел выступить против решения председателя купить для общественного питания принадлежавшую заместителю председателя артели телку весом в 140 кг за четыре центнера зерна. После этого председатель исключил К-ва из состава ревизионной комиссии колхоза и фабриковал клеветнические материалы на фронтовика – «якобы за хищение хлеба и одного колеса»[1192].

Бывший тракторист В.Е. Р-ев вернулся с фронта инвалидом II группы и занимался обучением малоопытных трактористов в Русско-Бектяшкинской МТС. За критику правления колхоза он -по предложению Д-ва – общим собранием колхозников 12 ноября 1946 г. был исключен из колхоза. Р-ев неоднократно обращался к Д-ву с предложением предоставить ему посильную работу, но за это «получал только оскорбления»[1193]. На этом же собрании из колхоза был исключен другой критик колхозной власти И.И. Я-ин, тоже инвалид II группы, страдающий фибро-очаговым туберкулезом. Через несколько дней после исключения Я-на обложили налогами как единоличника. Он, будучи больным, с повышенной температурой, в холодную и дождливую осеннюю погоду и декабрьские морозы ходил пешком за 15 километров в районную больницу за подтверждающими документами и с ходатайствами в райисполком. В результате этих действий состояние его здоровья резко ухудшилось. К концу декабря заболел так, что не мог вставать с постели. Его семья состояла из жены, тоже инвалида II группы, и сына 8 лет. А их старший сын в 1944 г. погиб на фронте[1194].

Сам Д-ов имел «тесную связь» со спекулянткой А.С. Е-ой, которой он выдавал от колхоза справки на право проезда в г. Астрахань для продажи табака, махорки и картофеля. Из Астрахани она привозила рыбу, мануфактуру и другие товары, которые перепродавались колхозникам по повышенной стоимости [1195].

Отчеты региональных уполномоченных Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР свидетельствуют о «наличии крупных злоупотреблений со стороны многих председателей колхозов» в послевоенное время. Так, в 1948 г. были выявлены многочисленные факты преступной деятельности председателя и счетовода колхоза «Октябрь» Хворостянского района Куйбышевской области. Ими без всяких документов было продано 118 кг муки, 130 кг семян подсолнуха, 60 кг мяса, а вырученные деньги были присвоены[1196]. Председатель колхоза им. Сталина Хворостянского района «разбазарил 22,5 цент. семенной ссуды, приписав в отчет посева 11 га пшеницы». При этом сам лично продал колхознику 50 кг пшеницы за 1000 рублей и деньги присвоил[1197]. Колхозники артели «Красная Гора» Елховского района в 1947-1948 гг. в своих неоднократных обращениях в советские и партийные органы указывали на преступную деятельность председателя и счетовода колхоза. Проведенная по их инициативе ревизия установила, что за 1946 г. «указанные лица похитили 41 центнер зерна различных культур на сумму 5100 руб.»[1198]. Украденное зерно реализовывалось на рынке, «а деньги присваивались». Все эти преступные действия были известны районным властям, но они покрывали преступника, пока колхозники не стали обращаться с жалобами в Совет по делам колхозов и в приемную Верховного Совета СССР.

В колхозе им. 2-й пятилетки Утесовского района Куйбышевской области в феврале 1947 г. общим собранием колхозников при активной поддержке председателя райисполкома Барсукова в состав правления и ревизионной комиссии были избраны «пять бывших кулаков, репрессированных по 61 статье Уголовного кодекса», а председателем артели – бывший заведующий райгорторготделом Денисов, который также по социальному происхождению являлся кулаком, владевшим до коллективизации 40 десятинами лесных угодий и пахотной земли[1199]. После утверждения в должности члены правления во главе с председателем «систематически занимались подлогами и хищениями» [1200].

Обращения колхозников в районные инстанции с жалобами никаких результатов не давали. Вместо оказания помощи «райком партии и райисполком использовали тяжелое положение в колхозе и взяли двух рабочих лошадей»[1201]. И лишь вмешательство уполномоченного Совета по делам колхозов помогло колхозникам добиться справедливости. 8 января 1948 г. областной суд приговорил председателя колхоза И.Ф. Денисова к семи годам лишения свободы, а председателя ревкомиссии и завхоза – к одному году исправительных работ с удержанием 25 % заработка[1202].

В течение 1946 г. в колхозе «Красная Горка» Елховского района действовала преступная группа во главе с председателем сельхозартели А.А. Захаровым, которая похитила из колхозного склада 41 центнер зерна, в том числе «и семенного материала 18 центнеров»[1203], часть которого была реализована на рынке, а деньги присвоены членами преступного сообщества. В 1947 г. в Кутузовском районе председателем колхоза «Дубровка» совместно с завфермой было похищено 51,05 кг масла[1204]. Председатель колхоза им. Политотдела Похвистневского района Г. И-ов в 1947-1949 гг. организовал незаконную торговлю сенокосными угодьями артели, он «самолично продал разным лицам сенокосных угодий» общей сложностью на 14 577 рублей, а деньги присвоил[1205]. В 1948 г. по распоряжению председателя колхоза на рынке было продано 454 кг сахара на сумму 5238 рублей. Деньги И-ов присвоил, а сахар был списан как выданный четырем шоферам, работавшим на вывозке колхозного хлеба[1206].

Колхоз «Красный ударник» Подбельского района в 1947 г. план заготовки кормов выполнил только на 56 %, но это не помешало председателю колхоза, члену ВКП(б) Е-ну «самолично» продать различным организациям и лицам 162 га колхозных сенокосов. За это он получил 14,4 тыс. рублей, 403 литра молока, 2,2 кг масла[1207]. Колхозникам была предоставлена неограниченная возможность косить общественные сенокосы. В 1949 г. правление колхоза «Вторая пятилетка» Инзенского района Ульяновской области продало 16-му железнодорожному участку Куйбышевской железной дороги 20 га сенокосов за 5000 рублей. Председатель артели «13 годовщина Октября», того же района, продал кустарно-промысловой артели «Луч» 6 га сенокосов за 3550 рублей и «разным частным лицам -3 га за 1450 рублей[1208]. Председатель колхоза им. Свердлова Челно-Вершинского района в 1951 г. раздал отдельным руководящим работникам 1952 кг хлеба, 163 кг мяса, 61 кг овощей, 14 кг меда. Все эти продукты были списаны как убытки колхоза[1209]. Должностными лицами сельскохозяйственной артели «Красная Челна» за 1950 и четыре месяца 1951 г. было присвоено 3990 рублей колхозных денег, пять центнеров жмыха, семь поросят[1210].

Нередко председатели колхозов использовали свое служебное положение для удовлетворения личных бытовых и хозяйственных нужд. Так, в ноябре 1947 г. колхозники артели «Культура» Шигонского района Куйбышевской области направили на имя уполномоченного Совета по делам колхозов жалобу на незаконные действия председателя правления колхоза. В частности, они отмечали, что «председателю правления т. Малынькину оказалось мало полагающейся заработной платы деньгами и натурой. Он стал брать бесплатно печеный хлеб»[1211]. Только за один месяц «он забрал 96 кг печеного хлеба», что было подтверждено колхозным пекарем.

Из колхоза им. Энгельса Петровского района сообщали: «…председатель колхоза забыл о постановлении партии и ее заботах о благоустройстве жизненного уровня трудящихся. В противовес всему этому тов. Нуждин за счет государства и общественной собственности благоустраивает свою семейную жизнь»[1212]. В 1948 г. Нуждин вместе с животноводом «погрузили в машину 25 пудов пшеницы и 15 пудов мяса, отвезли в город Куйбышев, там продали и купили для колхоза за эти деньги две веревки и трое вил»[1213]. В этом же году для строительства колхозных конюшен и коровника «лесхоз отпустил колхозу лесоматериалы» на сумму 2933 рубля, но строительные материалы были использованы Нуждиным для своих личных целей: «срубил себе две конюшни, баню, а излишки раздал своим родственникам и единомышленникам»[1214]. Районные власти на жалобы колхозников не реагировали. По словам колхозников, особенно «частым гостем в колхозе был секретарь райкома т. Тарасов, который, больше находился на квартире Нуждина и выбывал из колхоза, не приняв необходимых мер»[1215].

Члены сельскохозяйственной артели им. Молотова Челно-Вершинского района Куйбышевской области были уверены, что «председатель колхоза тов. Тудияров и председатель Чув.Урметьевского с/совета тов. Сапунов своей «работой» являются тормозом в колхозном строительстве»[1216]. Председатель колхоза в 1945 г. использовал для постройки домов для себя и тестя лес, который был куплен за 9817 рублей для постройки животноводческих ферм артели. В октябре 1946 г. председатель сельхозартели им. Димитрова Сенгилеевского района Д-ов продал 240 кг колхозной пшеницы за 3000 рублей и деньги присвоил себе. Для личных нужд взял из колхоза шесть кубометров строительных материалов и 138 кг зерна[1217].

Сын председателя колхоза им. Буденного Петровского района Куйбышевской области А. Чаплыгин в письме председателю Совета по делам колхозов А.А. Андрееву называет своего отца «хозяином колхоза» и описывает «много фактов вопиющего, безобразного и преступного его отношения к своим служебным обязанностям»[1218]. Не установлены причины, побудившие сына председателя колхоза пойти по стопам Павлика Морозова. Возможно, им двигали личные обиды, связанные со систематическим пьянством отца-председателя, который ради «личной нужды – пьянки» – продавал колхозный хлеб и скот, тем самым нанося ущерб государству и другим членам артели. В своей административно-хозяйственной деятельности председатель артели И. Чаплыгин не только занимался хищением общественной собственности, но и нарушал демократические принципы колхозного управления. Общие собрания колхозников созывал редко и проводил их с «зажимом демократии», решения принимал единолично, за критику в свой адрес грозил колхозникам исключением из колхоза.

В 1949 г. колхозники сельхозартели «Победа» Чердаклинского района Ульяновской области в жалобе, направленной в Совет по делам колхозов, сообщали о систематическом злоупотреблении председателем колхоза А-вым своим служебным положением: в 1948 г. он выписал себе по ордерам хлеба «сверх положенного ему на трудодни»[1219]. В результате переполучил 198 кг ржи, 154 кг пшеницы, 134 кг проса, 130 кг муки и 20 кг овса. В этом же 1948 г. он незаконно увеличил свой надел на 0,19 га и вместо положенных 0,30 га засеял 0,49 га. На общем собрании колхозников, прошедшем 11 апреля

1948 г., А-ев добился от колхозников принятия решения о назначении ему ежемесячной денежной доплаты в размере 300 рублей, хотя по законодательству полагалось только 150 рублей[1220]. На 1 января 1949 г. председатель колхоза «Путь нацмен» Базарно-Сызганского района Ульяновской области «переполучил» 543 кг зерна, а в 1949 г. забрал из колхозного амбара 120 кг различных хлебов[1221].

Председатель сельскохозяйственной артели «Сеятель» Кутузовского района в июне 1952 г. на колхозном транспорте перевез из с. Сборновки-Ивановки в пос. Валуевка личный дом, купленный за 8000 рублей. На перевозке дома работали четыре колхозника и «последним за работу деньгами председатель не заплатил». За использование колхозного транспорта деньги в кассу колхоза не были внесены.

По указанию председателя сельскохозяйственной артели им. Ленина Ставропольского района, летом 1952 г. животновод колхоза списал со склада 902 кг пшеницы «на фураж скоту». Фактически по указанию председателя пшеница была продана, а деньги «присвоены председателем», частично израсходованы на угощение колхозников, занятых на строительстве свинофермы[1222].

Анализ архивных документов свидетельствует, что использование служебного положения председателями колхозов в личных целях было обусловлено реалиями времени. Пост председателя колхоза предполагал зависимое положение от вышестоящего партийно-бюрократического аппарата. Срыв плановых показателей, невыполнение государственных поставок продовольствия всегда трактовалось властями как нежелание председателя колхоза честно выполнять свои служебные обязанности. В такой ситуации председатели колхозов искали покровительства у вышестоящих должностных лиц и стремились удовлетворить их просьбы оказать помощь продовольствием и другой сельскохозяйственной продукцией.

Сложная экономическая ситуация в стране и острый дефицит продовольственных товаров первого послевоенного десятилетия вынуждали должностных лиц преступать закон не столько для личного обогащения, сколько для выживания и удовлетворения скромных потребностей своих семей. С другой стороны, многие крестьяне, особенно отнесенные властями к категории кулаков, потеряв в годы коллективизации все свое имущество, включенные во властную вертикаль на селе, с помощью коррупционных схем пытались компенсировать ранее понесенные материальные потери. Но доля таких была невысока, несмотря на высокую степень ротации руководящих кадров на селе, число председателей колхозов, освобожденных от занимаемой должности за экономические преступления, была незначительной.

Заключение

5 марта 1953 г. советский народ узнал о смерти И.В. Сталина, что знаменовало завершение целого этапа отечественной истории, над которым российское общество, политическая и интеллектуальная элита продолжают рефлексировать до настоящего времени. Осуществленная в 30-е годы ХХ в. по инициативе Генерального секретаря коммунистической партии СССР социалистическая модернизация и ее последствия были восприняты социальными субъектами неоднозначно, особенно в аграрной сфере.

Выработанные советским руководством механизмы аграрной модернизации, сопровождаемой насильственными кампаниями в отношении советского крестьянства, деформировали его традиционный облик и ценностные установки, а в долгосрочной перспективе заложили основы ликвидации крестьянства как особого социального слоя советского общества. Как и в довоенное время, в послевоенный период правительство рассматривало село как внутреннюю колонию, снабжающую финансовыми и людскими ресурсами индустриальные центры. Главным инструментом государственного управления на селе оставалось насилие. Репрессивные практики во взаимодействии власти с колхозным крестьянством приобретали формы кампаний, организованных с целью окончательно сломить крестьянское сопротивление и разрушить основы традиционной сельской культуры. Бездумное перекачивание средств из села в город и использование репрессивных мер против селян стали одной из причин обезлюдения огромных пространств России. Колхозники, подобно крепостным дореформенной России, сбегали целыми семьями в города в поисках лучшей жизни, ища спасения от нескончаемых поборов и дискриминационных действий государства.

На наш взгляд, в послевоенное время начинается процесс более интенсивной эрозии традиционного облика крестьянского социума и морально-нравственных ценностей крестьянства.

Ускорениее эрозийных процессов в колхозной деревне было обусловлено следующими факторами:

1) победа в Великой Отечественной войне в глазах миллионов крестьян стала убедительным доказательством превосходства социалистической модели развития и неизбежности победы колхозного строя;

2) принятие специального постановления Совета Министров СССР от 19 сентября 1946 г. «О мерах по борьбе с нарушениями Устава сельскохозяйственных артелей в колхозах» и Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в колхозах и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни», которые восстановили довоенные принципы давления властных институтов на сельское общество;

3) расширение деятельности сети культурно-просветительских учреждений и распространение книжной культуры на селе. Развитие сети клубов, изб-читален, библиотек, кинопоказы – главной целью этих учреждений было не только повышение культурного облика колхозного крестьянства путем приобщения к ценностям культуры, они выполняли важнейшую функцию в агитационно-пропагандистской деятельности ВКП(б) на селе. В данных обстоятельствах крестьянство меняет тактику пассивного сопротивления, начиная активно приспосабливаться к жизненным реалиям, принимая «правила игры», установленные и контролируемые государством. Но в процессе приспособления, точнее выживания, стремления сохранить свое жизненное пространство, крестьянство не оставалось «молчаливым большинством», а пыталось донести свои чаяния властям, видоизменяя, дополняя, расширяя границы дозволенного, а иногда и выходя за них.

Участвуя в процессе конструирования повседневности, крестьяне пытались приспособить окружающую среду и жизненное пространство под свои цели и потребности.

Проведенный анализ динамики численности колхозного крестьянства Куйбышевской и Ульяновской областей свидетельствует о том, что влияние послевоенной демобилизации из Советской армии на восстановление численности колхозников было краткосрочным фактором. Уже в 1949 г. в сельских районах региона наблюдается сокращение численности как самих колхозников, так и крестьянских дворов. Зримым становится процесс изменения структуры сельского населения: при снижении удельного веса колхозников увеличивалась доля иных социальных категорий (служащие, работники бюджетной сферы, рабочие). В основном рост численности сельского населения в регионах происходил вокруг крупных промышленных центров. Характерной особенностью Ульяновской области в послевоенное время явился процесс сокращения численности не только колхозников, но и жителей районных центров, в которых отсутствовали промышленные объекты.

В послевоенное восьмилетие в исследуемых регионах трансформации происходят не только в структуре самого сельского общества, но и в социально-демографической структуре колхозного крестьянства. В среде последнего сокращалась доля колхозников трудоспособных возрастов, которые к 1953 г. составляли только 47,2 % от общего числа членов сельскохозяйственных артелей. Особенно заметное сокращение колхозного населения наблюдалось в Камышлинском, Колдыбанском, Дубово-Уметском, Борском, Петровском, Сосново-Солонецком районах Куйбышевской области.

Процесс сокращения численности сельского населения был вызван не только естественной смертностью, которая оставалась высокой, но и влиянием миграции сельчан в города. Наибольшую активность в миграции из села в город проявляли женщины и молодежь.

Высокий удельный вес женщин в механическом движении населения был обусловлен объективными причинами. В частности, отчетливо проявившаяся в послевоенном социуме диспропорция в половозрастной структуре трудоспособного сельского населения, особенно в численности поколения, на долю которого выпали тяготы Великой Отечественной войны, привела к тому, что в сельских районах Ульяновской области доля мужчин 1919-1926 гг. рождения к 1953 г. составляла только 42,2 % от численности данной возрастной группы. Сходная картина в соотношении мужчин и женщин в структуре сельского населения наблюдалась и в послевоенной колхозной деревне Куйбышевской области, но, в отличие от Ульяновской области, в Куйбышевской численный разрыв между мужчинами и женщинами 1919-1926 гг. рождения был более существенным. Мужчины в рассматриваемой возрастной группе составляли только 36 %.

Можно предположить, что существующая диспропорция в половозрастной структуре сельского населения вынуждала женщин покидать село в поисках возможности вступить в брак. Сельские женщины молодых возрастных групп стремились, используя различные социальные механизмы, реализовать свой потенциал в роли супруги и матери.

В исследуемых регионах мы наблюдаем разные тенденции в направленности миграций сельского населения. Отсутствие крупных промышленных объектов в пределах Ульяновской области и в самом областном центре, где остро ощущался дефицит трудовых ресурсов, вынуждало крестьян покидать не только родное село, но и территорию самой области. В поисках трудоустройства бывшие колхозники уезжали в ближайшие более индустриально развитые регионы, в частности в Куйбышевскую область, а также на рыболовецкие предприятия Дальнего Востока и в советские республики Средней Азии. В Куйбышевской области прослеживается иная тенденция: механический прирост населения в промышленных центрах осуществлялся за счет внутриобластной миграции населения. Вплоть до начала 1953 г. внутриобластная миграция составляла 49 % от всего механического прироста населения г. Куйбышева. Кроме того, население Куйбышевской области увеличивалось за счет переселения жителей Ульяновской области, которые составляли большинство в процессе межобластной миграции.

Основными легальными каналами территориальной мобильности сельского населения, как и в довоенный период, оставались организационные наборы, призыв в школы ФЗО, поступление на очные отделения вузов и служба в вооруженных силах. В повседневных практиках крестьян был распространен механизм самовольного ухода из колхоза и села. В частности, в ряде районов Куйбышевской области колхозники, самовольно оставляя колхозы, трудоустраивались на предприятиях нефтепромышленного комплекса Башкирской АССР.

Проведенный нами анализ документов учреждений статистики о текущем учете сельского населения свидетельствует о том, что последствия Великой Отечественной войны проявлялись не только в уменьшении численности колхозного крестьянства, но и в сокращении рождаемости и росте смертности сельского населения средневолжской деревни. Можно констатировать, что после окончания Великой Отечественной войны в сельских районах Ульяновской и Куйбышевской областей наблюдался постепенный рост уровня рождаемости, но, несмотря на компенсационную волну восстановления численности населения, рождаемость так и не достигла высокого уровня.

Используя шкалу оценки коэффициента рождаемости, предложенную Б.Ц. Урланисом и В.А. Борисовым, и проведя сопоставление общего коэффициента рождаемости в послевоенной колхозной деревне исследуемых регионов, нами установлено, что если в первое послевоенное восьмилетие в сельских районах Ульяновской области коэффициент рождаемости не превышал среднего уровня (21-25 промилле), то в Куйбышевской области в 1946 г. был отмечен высокий показатель рождаемости – 32,7 промилле. В последующие годы происходит постепенное снижение рождаемости, но ее показатели держались на уровне, превышающем среднее значение (26-30 промилле).

На основе анализа смертности можно утверждать, что, несмотря на разразившийся голод, в 1946 г. в селах Куйбышевской и Ульяновской области – в сравнении с 1945 г. – происходит снижение уровня смертности, который в 1947 г. повышается. Особенно выросла младенческая смертность.

По нашему мнению, рост смертности в 1947 г. – в отличие от 1946 -был напрямую связан с последствиями голода: дефицит сбалансированного питания, практически полное отсутствие хлеба, круп, яиц, молока и других продуктов ослабляло иммунитет сельских жителей, здоровье которых было уже подорвано войной. Росту смертности способствовал также ряд серьезных недостатков в работе органов здравоохранения, особенно в области профилактики распространения инфекционных заболеваний и их предупреждения. Установлено, что в 1947 г. возрастает количество смертей от кишечных инфекций, вызванных употреблением в пищу разного рода суррогатов, мерзлого картофеля, прелых колосьев зерновых и прочей растительности, вызывающих интоксикацию ослабленного организма.

Проведенный нами анализ показателей детской смертности свидетельствует о тенденции ее постепенного снижения, но, как и в военные годы, смертность детей оставалась высокой (50-74 промилле). Высокий уровень младенческой смертности в послевоенной колхозной деревне Среднего Поволжья был вызван тем, что институты здравоохранения не справлялись с возложенными на них обязательствами, а сама сеть медицинских учреждений не была достаточно развита. Государство, хотя и было нацелено на скорейшее преодоление материальных и демографических последствий войны, не могло предложить решительных мер, способных коренным образом изменить ситуацию с детской смертностью.

Доказано, что Великая Отечественная война и вызванные ею материальные и людские потери, усугубляемые нецелесообразной государственной аграрной политикой, подорвали человеческий потенциал колхозной деревни. После короткого периода численного роста населения колхозов Куйбышевской и Ульяновской областей начался затяжной период демографической стагнации и сокращения численности колхозников. Поволжская деревня не смогла преодолеть демографический кризис: средний уровень рождаемости и смертности, высокая младенческая смертность и высокая миграционная активность сельчан обрекли средневолжскую деревню на медленное вымирание.

Результаты исследования свидетельствуют о положительном влиянии завершения войны на семейно-брачные отношения в сельском социуме. Количество официально зарегистрированных браков значительно увеличивается. Анализ сведений о возрасте лиц, вступивших в брак в послевоенные годы, свидетельствует о том, что женщины вступали в брак в основном в возрасте 18-22 года, а в последующих возрастных группах наиболее активными являлись мужчины. Это связано с половозрастной структурой послевоенного сельского общества – значительным численным перевесом представительниц женского пола, в частности в возрастной группе сельских жителей, родившихся в 1919-1926 гг.

Нами установлено, что большая часть первых родов приходилась на 20-23-летних женщин. Второго ребенка сельские женщины рожали в 25-28 лет. Четвертые и последующие роды были в основном характерны для жительниц села старше 29 лет.

Анализ детности в послевоенной сельской культуре свидетельствует о сохранении тенденции многодетности в крестьянских семьях. В 1945-1953 гг. в Куйбышевской области более 50 % четвертых и последующих детей рождались в семьях колхозников. В Ульяновской области более 60 % семей колхозников были многодетными. Наличие детей младенческого возраста при отсутствии в сельской глубинке развитой системы социальных институтов в форме специальных воспитательных и образовательных учреждений вынуждало колхозниц нарушать советское законодательство о труде и не вырабатывать установленный государством минимум трудодней в колхозном производстве. Наиболее остро проблема с деятельностью детских дошкольных учреждений стояла в Ульяновской области. Архивные документы свидетельствуют, что до конца сталинской эпохи на территории области колхозные детские сады и ясли имелись в крайне ограниченном количестве.

В результате исследования установлено, что колхозное руководство не стремилось решать повседневные проблемы колхозниц с детьми, не переводило их на участки работы с щадящими условиями труда, не снижало нормы выработки, заставляя трудиться на общих основаниях.

Тяжелые материальные и культурные условия послевоенной колхозной деревни, отсутствие социальных гарантий становились причиной множества проблем сельской женщины. Для определенного числа сельских граждан – в отсутствие специальной государственной программы, направленной на развитие культуры контрацепции и профилактики нежелательной беременности, – одним из важнейших механизмов контроля над деторождением являлось искусственное прерывание беременности – аборт. Архивные материалы свидетельствуют, что после завершения войны и демобилизации в СССР происходил рост числа зарегистрированных абортов, несмотря на существующий запрет. Главная причина этого заключалась в социальных сдвигах, произошедших в сельском обществе, где, несмотря на крестьянские традиции, осуждающие детоубийство, аборт являлся главным механизмом регулирования деторождения и контроля размера семьи. Таким образом, у большинства селянок не было иного выхода, нежели прервать беременность.

Как и в довоенный период, основу сельскохозяйственного производства составляли колхозы. Согласно Уставу сельскохозяйственной артели, принятом на II Всесоюзном съезде колхозников-ударников в 1935 г., который в послевоенное восьмилетие оставался основным юридическим документом, регламентирующим административную и хозяйственную жизнь колхозной деревни, руководящая роль в колхозе принадлежала общему собранию членов сельскохозяйственной артели. Таким образом, руководство колхозом должно было осуществляться на демократических началах. Анализ хозяйственных практик послевоенных колхозов свидетельствует о том, что принцип демократического управления во многих колхозах нарушался. В частности, большинство хозяйственных вопросов решалось председателями артелей и собраниями членов правлений без одобрения общеколхозного собрания. Во многих колхозах отчетно-выборные собрания проводились в отсутствие необходимого кворума, то есть на них присутствовало менее 2/3 членов сельскохозяйственной артели.

Распространенной практикой являлось лишение права голоса и участия в собраниях престарелых колхозников, женщин, достигших 55-летнего возраста, и мужчин старше 60 лет, несмотря на отсутствие в Уставе любых возрастных ограничений.

Особую обеспокоенность у колхозников вызывало вмешательство местных районных партийных и советских органов власти в ход общих колхозных собраний. Нередкими были случаи, когда представители районных властей вопреки воле колхозников навязывали определенных лиц в качестве кандидатов на должность председателя сельскохозяйственной артели или запрещали продлевать полномочия председателей, чья деятельность не устраивала властные институты. Руководящий партийный состав районов транслировал на низовой уровень устоявшийся в политическом пространстве дискурс пренебрежения к закону, считая допустимым практику административного давления на сельских граждан.

Одной из острых проблем хозяйственной повседневности колхозной деревни в исследуемое время являлось нарушение трудовой дисциплины. Слабая трудовая дисциплина колхозников была связана не с сохранением частновладельческих устремлений крестьян – они усвоили уроки государственной политики времен «военного коммунизма» и раскулачивания, – а с тем, что существующие условия труда и недостаточное материальное обеспечение вынуждали их искать различные способы и стратегии выживания. Одной из главных причин, разлагавших трудовую дисциплину в колхозах, являлось распределение колхозного дохода на трудодни без учета количества трудодней, выработанных конкретным колхозником. В послевоенной колхозной деревне укоренилась несправедливая практика расчета колхозов с крестьянами за выполненную работу. Действующее советское законодательство предусматривало, что колхозники получают за свой труд натурпродукцию и денежные выплаты пропорционально своему трудовому участию в сельскохозяйственном производстве после выполнения колхозом всех обязательств по поставкам перед государством. Но на деле довольно часто, еще до выполнения всех госпоставок, председатели «по запискам» в счет аванса выдавали колхозникам различную продукцию, при этом не всегда учитывалось количество выработанных конкретными колхозниками трудодней, то есть получалось «кому много, а кому мало».

Физически сложным оставался труд в животноводстве, т. к. в послевоенное время в труд отрасли еще не был механизирован. Весь комплекс трудовых действий, как и в доколхозное время, был ручным: дойка коров, подвоз кормов, вывоз навоза и т. д.

В первые военные годы в колхозной деревне остро стояла проблема передвижного автотранспортного парка. Для перевозки хлеба не было ни живого тягла, ни автомашин. На тягловых работах колхозники использовали специально обученный крупный рогатый скот -свой и колхозный.

Большая часть колхозов оставалась без электричества. Процесс электрификации колхозов в послевоенное время шел очень медленно. Главная трудность заключалась в отсутствии лесоматериалов и специального оборудования.

В период послевоенного ускоренного восстановления народного хозяйства государственные институты озаботились проблемой увеличения результативности крестьянского труда в колхозах, и с этой целью в сельскохозяйственных артелях начинают активно внедрять звеньевой принцип работы. В условиях массового нарушения колхозниками трудовой дисциплины власть решила прибегнуть к данному механизму как средству стимулирования трудовой активности крестьян. Различные колхозы к организации труда на основе звеньевого принципа подошли по-разному. В некоторых хозяйствах деление бригад на звенья оказалось действенным, и колхозники старались выполнить планы, установленные их звену, а в других хозяйствах звенья создавались лишь формально.

Идеологи колхозного строя, исходя из своих идеалистических представлений о коллективном хозяйстве, предполагали, что крестьянство с воодушевлением будет трудиться в общественном хозяйстве с раннего утра и до глубокой ночи. Но реальность оказалась иной: сельский социум берет на вооружение тактику пассивного сопротивления, которая выразилась в постоянном стремлении снизить результативность труда в колхозном хозяйстве. В крестьянском сознании нивелируется представление о ценности труда в сельскохозяйственном производстве. Архивные документы и материалы периодических изданий данного периода свидетельствуют о нежелании советских крестьян трудиться в сельскохозяйственных артелях. Труд в колхозе не вызывал энтузиазма и чувства радости, а результаты деятельности не доставляли морального удовлетворения.

Необходимо отметить, что ежегодно устанавливаемые колхозам планы не всегда способствовали росту экономических возможностей сельскохозяйственных артелей. При планировании посевных площадей не учитывались задачи по увеличению производства зерна, то есть не было интенсификации растениеводства. Планы составлялись из традиционного представления о сезонности сельскохозяйственных работ, задача равномерного использования трудовых ресурсов в течение года не ставилась. Следствием этого являлось одностороннее развитие колхозного хозяйства, что не способствовало росту денежных доходов колхозников.

Немаловажная роль в мотивации крестьян к труду принадлежала партийно-агитационным структурам. Практическая деятельность именно низовых парторганизаций во многом определяла эффективность государственной пропаганды. Отсутствие в колхозах реальных действий со стороны первичных партийных организаций приводило к тому, что у колхозников вырабатывались «идеологические фильтры и специальный иммунитет» против партийной пропаганды. Зато в тех колхозах, где представители ВКП(б) относились к своим обязанностям с энтузиазмом, они могли развертывать социалистическое соревнование и вовлекать в него большие массы колхозников. В исследуемый период под давлением вышестоящих инстанций низовые партийные организации выступали инициаторами всевозможных субботников и воскресников. Районные власти преследовали цель в кратчайшие сроки выполнить плановые объемы работы, но эти призывы не встречали откликов у рядовых колхозников, которые воспринимали такого рода общественные мероприятия как очередной механизм бесплатной эксплуатации, способ отнять у них время, предназначенное для ведения личного подсобного хозяйства.

Немаловажную роль в разрушении традиционных механизмов культурной преемственности сельского общества сыграли именно представительницы женского пола. Разделяя декларируемые взгляды советского руководства на предоставление равноправия женщинам, они часто становились агитаторами, активно пропагандирующими в колхозной деревне коммунистическую идеологию. В послевоенный период, когда колхозники чаще всего нарушали трудовую дисциплину, именно агитколлективы, возглавляемые женщинами, наиболее успешно воздействовали на сельских обывателей, хотя это и выходило за рамки матрицы социальной коммуникации крестьянского общества и не соответствовало традиционным гендерным ролям. В стахановском движении и социалистическом соревновании в послевоенном сельском хозяйстве наибольшую активность проявляли именно представительницы женского пола. Женщины, став полноправными членами колхозов, получили право голоса и право участия в работе коллегиальных органов артели. На отчетно-выборных собраниях, пользуясь данным правом, они довольно часто выступали с критикой различных явлений колхозной жизни. Активность женщин особо возрастала в период организованных властями политических кампаний. Участие женщин в колхозных собраниях и сельских сходах с предоставлением им права голоса власти возводили в особый ритуал, приобретавший символическое значение. Не случайно после принятия Президиумом Верховного Совета СССР 2 июня 1948 года одного из самых репрессивных указов послевоенного времени «О выселении в отдаленные районы СССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни» власти стремились привлечь к участию в собраниях с обличением тунеядцев не только мужчин, но и женщин. Именно последние выступали обличителями злостных нарушителей трудовой дисциплины и они же вносили представления о кандидатах на выселение и предупреждения. Возможно, это было неким компенсаторным механизмом со стороны властей, т. к. в основном выселению подвергались женщины.

Анализ материалов относительно развития системы советской торговли в сельской местности в послевоенное время свидетельствует о том, что основные недостатки, присущие этой системе, сохранились после денежной реформы 1947 г. и отмены карточной системы распределения товаров. Объявленная правительством свободная торговля по установленным государствам ценам не привела к сокращению товарного дефицита в селе. Неспособность советских промышленных и пищевых предприятий справиться с повышенным спросом приводила к формированию новых социальных связей в среде работников торговых учреждений и государственных структур. Формировался «черный рынок», продовольственные и промышленные товары распределялись через личные связи и родственников, а рядовые граждане, сельские труженики должны были довольствоваться тем, что не было востребовано потребителями, входящими в сельскую властную вертикаль или в торговую корпорацию. Существовавшая советская система распределения товаров была несовершенной и в реалиях послевоенной советской действительности потребности населения удовлетворять не могла.

В памяти миллионов советских крестьян сохранился опыт послевоенного восстановления народного хозяйства, когда власть в очередной раз доказала, что сельские жители являются не субъектами социально-экономического процесса, а лишь объектами, которые должны безукоризненно выполнять директивные планы по поставкам продовольствия. Реализуя свою экономическую политику в колхозной деревне, власти не учитывали реального состояния разоренной деревни, главной целью было перераспределить ресурсы деревни в пользу города.

Усвоенный сельским обществом опыт коллективизации, раскулачивания и жесткого административного давления первых послевоенных лет не означал, что колхозное крестьянство смирилось со своим бесправным положением. Колхозники действовали в рамках пассивного сопротивления, стремясь использовать легальные механизмы для решения своих жизненных проблем. Характерной чертой поведения колхозного крестьянства в исследованное время стало скрытое сопротивление властным начинаниям, а также активное приспособление к реалиям времени и выработка «социального иммунитета» на различные репрессивные государственные практики.

В принятом 19 сентября 1946 г. специальном постановлении правительства СССР «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» ставилась задача окончательной ликвидации крестьянской хозяйственно-экономической самостоятельности. Развернувшаяся в связи с этим постановлением кампания по выявлению самозахватов общественных земель крестьянами не дала ощутимых результатов. Колхозное крестьянство в своих жизненных практиках активно использовало механизм самовольного захвата земли. В течение ряда лет, несмотря на все усилия властей, колхозники использовали общественные земельные ресурсы для нужд личного хозяйства. Доклады различных должностных лиц поздней сталинской эпохи свидетельствуют, что крестьяне в массовом порядке нарушали Устав сельскохозяйственной артели и самовольно увеличивали площадь личных приусадебных участков.

Результаты исследования говорят о том, что в рамках крестьянского сопротивления действовали не только рядовые колхозники, но и должностные лица колхозной деревни. Часть председателей сельскохозяйственных артелей, сознавая тяжелое материальное положение колхозников, вставали на путь саботирования хлебозаготовок и иных государственных поставок. Под разными предлогами скрывали хлеб, стремясь хоть как-то обеспечить колхозникам оплату трудодней.

По-настоящему героическими можно назвать действия председателей колхозов при подписке на государственные займы, когда за счет общественных средств председатели от имени колхозников вносили деньги на подписку, тем самым снижали податное бремя колхозников.

Своеобразным механизмом адаптации крестьянства к условиям колхозного строя стало хищение общественной собственности. В мировоззренческих установках большинства колхозников хищение общественной собственности не воспринималось как преступление, как антиобщественное деяние. Жесткие условия материальных лишений, в которые поставила крестьян верховная власть, требовали от крестьян мобилизации протестных ресурсов при сохранении внешней лояльности режиму.

Коллективное сельское хозяйство нивелировало уважение крестьян к собственности, хотя оно особо и не было развито. Можем вспомнить погромы дворянских усадеб, отсутствие уважения к дворянской собственности. С ликвидацией дворянского землевладения, казалось, исполнилась давняя мечта крестьянина о своей земле, но коллективизация нарушила привычный ход вещей. И в послевоенном советском обществе государство, начав борьбу с самовольным расширением крестьянских наделов, вынуждало крестьян искать полулегальные или даже криминальные способы выживания.

Власть, забрав у крестьян землю, ничего не дала им взамен, за исключением невыполнимых плановых заданий по поставкам сельскохозяйственной продукции, что в итоге вело к обнищанию широких масс колхозников. Работая «задарма» в сельскохозяйственных артелях, крестьяне спасались от голодной смерти лишь тем, что давало подсобное хозяйство.

Отсутствие материальной заинтересованности в общественном труде лишало крестьян хозяйственной инициативы, более того, разрушало их шкалу ценностей. Труд на земле, являющийся важнейшей характеристикой крестьянства как социальной группы, обесценивался, терял свою значимость и привлекательность. Эрозия трудовой кретьянской этики отчетливо проявляется в послевоенное время. Массовые нарушения трудовой дисциплины в колхозном хозяйстве становятся типичным явлением повседневной жизни колхозной деревни. Инициированные государственными институтами кампании борьбы с нарушением трудовой дисциплины имели кратковременное действие. Вплоть до конца сталинской эпохи в отсутствие материальной заинтересованности крестьяне саботировали общественные работы.

Проведенный анализ свидетельствует, что, несмотря на десятилетия активной антирелигиозной пропаганды, инициированной властными институтами, религиозные воззрения продолжали оставаться одним из важнейших социально-культурных маркеров сельского социума. Религия служила каналом культурной преемственности и являлась важным механизмом формирования идентичности крестьянского населения. Массовое участие советского крестьянства в религиозных праздниках в послевоенное время было обусловлено множеством факторов. Конечно, сила традиций и родительского авторитета являлась одной из причин возросшей религиозной активности, но истоки данного явления намного шире. С одной стороны, на рост религиозности повлияло изменение государственной политики в области религиозных культов, но с другой стороны, материальные лишения и человеческие потери, вызванные войной, крестьянство стремилось компенсировать традиционным механизмом – обращением к Богу и религии.

В целом религиозная активность сельского населения была обусловлена не только желанием не подчиняться государственной политике, но и стремлением сохранить претерпевавший существенные трансформации свой образ жизни. Не случайно наибольшую активность проявляли лица, чья первичная социализация пришлась на дореволюционный период. А социальная память, носителями которой они выступали, позволяла крестьянам старшего поколения понять, что своеобразная сельская культура под воздействием советского аграрного проекта разрушается, теряются ее базовые ценности, обычаи и идеалы. Поэтому для большинства крестьян именно участие в религиозных праздниках становилось способом сохранения накопленного социокультурного опыта.

В послевоенное время религиозную активность на селе проявляли не только рядовые колхозники и представители старшего поколения, чья социализация во многом происходила в дореволюционный период, но и члены сельских территориальных отделений коммунистической партии, молодежных комсомольских организаций. Компенсаторный механизм религии в изможденной войной деревне способствовал сохранению надежд на построение светлого, справедливого общества. Несмотря на официальные донесения представителей советских органов власти о постепенном снижении религиозной активности сельского населения начиная с 1947 г., реальная картина была иной. Ярые последователи марксистской доктрины на селе хранили в своих домах религиозную атрибутику, совершали религиозные таинства и по возможности посещали церковь.

Представителями советских властных структур справедливо было подмечено, что именно сложность материально-бытовых условий жизни колхозных крестьян способствовала активному распространению религиозности в послевоенном сельском социуме, особенно в молодежной среде. Растущую религиозность властные институты пытались искоренить активной культурно-просветительской и агитационно-массовой работой. Но подорванное коллективизацией доверие крестьян к советской власти восстановить было сложно. Инициированные властями кампании по борьбе с нарушениями Устава сельскохозяйственной артели (1946) и выселению злостных нарушителей трудовой дисциплины в отдаленные районы страны (1948) далеко не соответствовали желаниям и стремлениям колхозного крестьянства, даже тех из них, кто являлся членом ВКП(б), и данные мероприятия никак не помогали восстановлению доверия к властным институтам. И только традиционные религиозно-нравственные ценности способствовали сохранению у сельских жителей чувства сопричастности к определенной социальной группе вне зависимости от степени принадлежности к партийно-идеологическим структурам.

Нивелированию ценности сельского уклада жизни в немалой степени способствовало распространение в послевоенной деревне различных форм девиаций и социальных аномалий. Нередко сами должностные лица колхозов, демонстрируя полный правовой нигилизм, в состоянии алкогольного опьянения избивали колхозников, наносили им оскорбления, унижали их человеческое достоинство. Действия некоторых председателей колхозов приобретали формы социального садизма и завершались уголовным преследованием последних.

Таким образом, мы видим, что история послевоенного восстановления народного хозяйства насыщена трагическими событиями. Героический дискурс, прославляющий советского солдата, спасшего мир, не должен заслонять трудовой вклад советского крестьянства в дело укрепления экономической мощи советского государства в послевоенное время. В социальной памяти народа должна сохраняться в том числе и память о лишениях и материальных трудностях, которые сопровождали труд миллионов советских крестьян ради достижения благополучия страны. Общество должно осознавать и помнить, что в ХХ в. российское крестьянство трижды совершило героический подвиг. Оно выстояло в годы коллективизации, показав свою жизнестойкость, выработав различные механизмы адаптации. Второй подвиг был совершен в годы Великой Отечественной войны, когда крестьянство стало основным мобилизационным ресурсом Красной Армии, колхозное крестьянство положило на алтарь Победы миллионы жизней, тем самым подорвав демографический потенциал села. Третий подвиг был совершен после окончания войны. Преодолевая материальные лишения, в условиях бесправия, отсутствия материальной заинтересованности в результатах своего труда, на полях и животноводческих фермах миллионное колхозное крестьянство обеспечивало продовольственную безопасность страны. Социально-политические процессы середины ХХ в., трансформировавшие шкалу ценностей сельского человека, привели к массовому оттоку молодых сельчан в город. Но они с тяжелым сердцем покидали родные села, осознавая, что рвется вековая связь поколений и, несмотря на это, в новых жизненных условиях стремились стать полезными обществу.

Библиография

Источники

Архивные материалы

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. А-259. Совет Министров РСФСР. Оп. 6.

Ф. А-374. Центральное статистическое управление при Совете Министров РСФСР. Оп. 1, 10, 11.

Ф. А-495. Министерство кинематографии РСФСР. Оп. 1.

Ф. А-534. Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР. Оп. 1.

Ф. Р. 6991. Совет по делам религий при Совете Министров СССР. Оп. 1, 2.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. ЦК ВКП(б). Оп. 125, 132.

Российский государственный архив экономики (РГАЭ)

Ф. Р. 1562. Центральное статистическое управление при Совете Министров СССР. Оп. 11.

Ф. Р. 9476. Совет по делам колхозов при Совете Министров СССР. Оп. 1.

Государственный архив Ульяновской области (ГАУО)

Ф. Р. 2520. Прокуратура Ульяновской области. Оп. 7.

Ф. Р. 2595. Центральное статистическое управление Ульяновской области. Оп. 2, 3.

Ф. Р. 3027. Управление юстиций по Ульяновской области. Оп. 2.

Ф. Р. 3049. Управление культуры Ульяновской области. Оп. 1.

Ф. Р. 3705. Уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви и религиозным культам по Ульяновской области. Оп. 1, 2, 3.

Государственный архив Новейшей истории Ульяновской области

Ф. 8. Ульяновский областной комитет КПСС. Оп. 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11.

Ф. 9. Старо-Майнский райком КПСС.

Ф. 12. Кузоватовский райком КПСС.

Ф. 22. Астрадамовский РК КПСС.

Ф. 25. Базарно-Сызганский РК КПСС.

Ф. 26. Барышский РК КПСС.

Ф. 27. Вешкаймский РК КПСС.

Ф. 35. Павловский райком КПСС.

Ф. 37. Старокулаткинский райком КПСС.

Ф. 39. Тагайский райком КПСС.

Ф. 41. Сенгилеевский райком КПСС.

Ф. 32. Парторганизация колхоза им. Куйбышева Ново-Малыклин-ского района.

Ф. 97. Ульяновский райком КПСС.

Самарский областной государственный архив социально-политической истории

Ф. 45. Камышлинский райком КПСС.

Ф. 274. Борский райком КПСС.

Ф. 656. Куйбышевский обком КПСС. Оп. 1, 2, 3.

Центральный государственный архив Самарской области

Ф. Р. 347. Управление сельского хозяйства Исполнительного комитета Куйбышевского областного Совета депутатов трудящихся. Оп. 1.

Ф. Р. 660. Управление Министерства юстиций по Куйбышевской области. Оп. 1.

Ф. Р. 1911.Уполномоченный Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР по Куйбышевской области.

Ф. Р. 2521. Управление статистики по Куйбышевской области. Оп. 3, 2, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21.

Ф. Р. 2972. Прокуратура Куйбышевской области. Оп. 2.

Ф. Р. 6838. Шанталинский районный отдел управления кинофикации Куйбышевской области. Оп. 1.

Ф. Р. 4057. Управление кинофикации при Исполнительном комитете Куйбышевского областного Совета депутатов трудящихся.

Ф. Р. 4187. Уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР по Куйбышевской области. Оп. 1, 2.

Ф. Р. 4089. Уполномоченный Совета по делам религиозных культов при Совете Министров СССР по Куйбышевской области. Оп. 1.

Ф. Р. 4553. Культурно-просветительский отдел Колдыбайнского РК ВКП(б) Куйбышевской области.

Периодические издания

«Большевик» – печатный орган Базарно-Сызганского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Большевик» – печатный орган Больше-Черниговского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (19451953)

«Большевистская правда» – печатный орган Ново-Малыклинского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Большевистская трибуна» – печатный орган Ставропольского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области(1945-1953)

«Большевистский организатор» – печатный орган Мало-Кандалин-ской РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Большевистский путь» – печатный орган Новобуянского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (1945-1953)

«Большевистское слово» – печатный орган Елховского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (19451953)

«Волжская коммуна» – печатный орган Куйбышевского обкома и горкома ВКП(б), областного и городского Советов трудящихся (19451953)

«Вперед к коммунизму» – печатный орган Петровского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (19451953)

«Голос колхозника» – печатный орган Сурского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Голос ударника» – печатный орган Радищевского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«За коммунизм» – печатный орган Хворостянского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (19451953)

«За Родину» – печатный орган Ишеевского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Заря коммуны» – печатный орган Павловского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Знамя Ленина» – печатный орган Богдашкинского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Искра» – печатный орган Барановского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Коллективная правда» – печатный орган Астрадамовского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Коллективный труд» – печатный орган Кузоватовского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Колхозная правда» – печатный орган Богдашкинского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Колхозный труд» – печатный орган Тереньгульского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Коммунист» – печатный орган Барышского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Красная жатва» – печатный орган Карсунского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Красный Черемшан» – печатный орган Николо-Черемшанского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Ленинец» – печатный орган Богдашкинского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Ленинская искра» – печатный орган Старо-Майнского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Ленинский путь» – печатный орган Жадовского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Ленинское знамя» – печатный орган Исаклинского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области (19451953)

«По сталинскому пути» – печатный орган Дубово-Уметского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Куйбышевской области(1945-1953)

«Путь Ленина» – печатный орган Ульяновского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Путь Октября» – печатный орган Вешкаймского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Сталинская правда» – печатный орган Новоспасского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Сталинский организатор» – печатный орган Сенгилеевского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Сталинский призыв» – печатный орган Игнатовского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Сталинский путь» – печатный орган Тагайского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Сталинское знамя» – печатный орган Мелекесского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (19451953)

«Стахановец» – печатный орган Николаевского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Ударник» – печатный орган Инзенского РК ВКП(б) и районного Совета депутатов трудящихся Ульяновской области (1945-1953)

«Ульяновская правда» – печатный орган Ульяновского обкома и горкома ВКП(б), областного и городского Советов трудящихся (1945-1953)

Устные источники

Материалы интервью с жительницей села Малая Хомутерь Барышского района Ульяновской области А.Ф. Нефедовой 1931 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей села Живайкино Барышского района Ульяновской области А.С. Потаповой 1933 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей села Поповка Чердаклинского района Ульяновской области С.Л. Шакировой 1937 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жителем села Поповка Чердаклинского района Ульяновской области К.М. Шакировым 1936 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей рабочего поселка Старое Тимошко Барышского района Ульяновской области З.К. Таировой 1928 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей села Поповка Чердаклинского района Ульяновской области Р.Х. Хасяновой 1928 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей села Татарский Калмаюр Чердаклинского района Ульяновской области Ф.А. Аглиулловой 1935 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей села Поповка Чердаклинского района Ульяновской области Х.А. Махмутовой 1921 г. рождения // Личный архив автора.

Материалы интервью с жительницей деревни Ивановка Старомайн-ского района Ульяновской области И.И. Федовой 1929 г. рождения // Личный архив автора.

Опубликованные источники

«Великая книга дня.» Радио в СССР. Документы и материалы / Сост. Т.М. Горяева. М.: РОССПЭН, 2007. 1040 с., ил.

Гришин В.В. От Хрущева до Горбачева. Политические портреты пяти генсеков и А.Н. Косыгина. Мемуары / Ред.-сост. Ю.П. Изюмов. М.: «АСПОЛ», 1996. 336 с.

Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. 1917-1957 гг. В 4 т. Т. 3. 1946-1952 гг. М.: Госюриздат, 1958. 704 с.

История колхозного права. Сборник законодательных материалов СССР и РСФСР 1917-1958 гг. / Рук. колл. сост. Н.Д. Казанцев. В 2 т. Т. 1. М.: Госюриздат, 1959. 517 с.

История колхозного права. Сборник законодательных материалов СССР и РСФСР. 1917-1958 гг. В 2 т. Т. 2 / Рук. колл. сост. Н.Д. Казанцев. М.: Госюриздат, 1958. 539 с.

Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. 912 с.

КПСС в резолюциях, решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898-1986). В 14 т. Изд. 9-е, доп. и испр. / Под общ. ред. А.Г. Егорова и К.М. Боголюбова М.: Полит. лит., 1986. 638 с.

Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР / Под ред. В.А. Козлова и С.В. Мироненко; отв. сост. О.В. Эдельман при участии Э.Ю. Завадской. М.: Материк, 2005. 429 с.

Культурно-просветительная работа на селе. Сборник материалов в помощь работникам сельских культурно-просветительных учреждений. М.: Московский рабочий, 1950. 430 с., ил.

Материалы по культурно-просветительской работе. Сборник. М.: Советская Россия, 1959. 301 с.

Образование и развитие СССР (в документах) / Отв. ред. А.П. Косицын. М.: Юридическая литература, 1973. 736 с.

Общество и власть. Российская провинция. Июнь 1941 г. 1953 г. Т. 3 / Сост. А.А. Кулаков, В.В. Смирнов, Л.П. Колодникова. М.; Н. Новгород: ИРИ РАН, 2005. 1080 с.

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР в 1945-1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, А.П. Кошелева, А.И. Минюк и др. М.: РОССПЭН, 2002. 656 с.

Примерный устав сельскохозяйственной артели. Утвержден СНК и ЦК ВКП(б) 17 февраля 1935 г. Библиотека нормативно-правовых документов СССР. URL: http://www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_4042.htm (дата обращения: 15.11.2015).

Пропаганда и агитация в решениях и документах ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1947. 689 с.

Русская Православная церковь в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.: сб. докум. / Сост. О.Ю. Васильева, И.И. Кудрявцев, Л.А. Лыкова; пред. редколл. серии И. Соловьев. М.: Издательство Крутицкого подворья, Общество любителей церковной истории. 2009. 765 с., ил.

Русская Православная Церковь в советское время (1917-1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и церковью / Сост. Г. Штриккер. В 2 кн. Кн. 2. М.: Пропилеи, 1995. 464 с.

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917-1941. Документы и фотоматериалы / Отв. ред. и автор вступ. ст. Я.Н. Щапов; ответ. сост. и автор статей перед разд. О.Ю. Васильева; сост. А.С. Масальская, И.Н. Селезнева, М.Е. Алексашина. М.: Издательство Библейско-Богословского института Святого апостола Андрея, 1996. 352 с.

Сборник законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 – июль 1956 гг.) / Под ред. канд. юр. наук Ю.И. Мандельштам. М.: Госюриздат, 1956. 500 с.

Сборник руководящих материалов по клубной работе. В помощь сельским клубным работникам. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Госкульт-просветиздат, 1951. 56 с.

Сборник руководящих материалов по культурно-просветительной работе. М.: Госкультпросветиздат, 1947. 140 с.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 3. 1930-1934 гг. Кн. 2. 1932-1934 гг. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 2005. 840 с.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 1. 1918-1922 гг. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 2000. 864 с.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 2. 1923-1929 / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 2000. 1168 с.

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 3. 1930-1934 гг. Кн. 1. 1930-1931 гг. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 2003. 864 с.

Советская жизнь. 1945-1953 / Сост. Е.Ю. Зубкова, Л.П. Кошелева, Г.А. Кузнецова, А.И. Минюк, Л.А. Роговая М.: РОССПЭН, 2003. 720 с.

Справочник председателя исполкома сельского Совета депутатов трудящихся / Сост. Я.М. Котов. Калуга: Изд. газеты «Знамя», 1949. 237 с., ил.

Архивы Кремля и Старой площади. Документы по «делу КПСС». Аннотированный справочник документов, представленных в Конституционный суд Российской Федерации по «делу КПСС» / Сост. И.И. Кудрявцев; под ред. В.П. Козлова. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1995. 326 с.

Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. Т. 1: Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1948 гг. М.: РОССПЭН, 2009. 887 с.

Гронский И.М. Из прошлого… Воспоминания / Сост. С. Гронская. М.: Известия, 1991. 368 с.

Отчетный доклад ЦК ВКП(б) XIX съезду партии. Доклад секретаря ЦК ВКП(б) тов. Г.М. Маленкова // Правда. 1952 г., 6 октября.

Письма смоленских крестьян в редакцию «Смоленской газеты»: Материалы по социальной истории провинции середины 1920-х годов / Сост. М.В. Канль, О.В. Кобец; под ред. Е.В. Кодина. Смоленск: Изд-во СмолГУ, 2011. 56 с.

Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. 912 с.

Ульяновская область к 70-й годовщине Великой Победы. Статистический сборник. Ульяновск, 2015. 190 с.

XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1939. 744 с.

Литература

Аборвалова О.А. Советская торговля в 30-40-е гг. ХХ века // Современные исследования социальных проблем. 2012. № 1. С. 1-10.

Абросенко К. О социалистическом перевоспитании крестьянства. М.: ОГИЗ, 1949. 137 с.

Австрийсков Е.В. Снабжение населения Нижнего Поволжья продовольственными и промышленными товарами в послевоенные годы: май 1945 – март 1953: дис. . канд. ист. наук. Волгоград, 2008. 225 с.

Аксенов Ю., Улюкаев А. О простых решениях непростых проблем // Коммунист. 1990. № 6. С. 38-47.

Александров П. О путях постепенного перехода от социализма к коммунизму. М., 1954. С. 21-30.

Алексеева Р.В. Роль неделимых фондов в подъеме колхозного производства. М., 1959.

Алексеева Р.В., Воронин П.А. Накопление и развитие колхозной собственности. М.: Экономиздат, 1963. 247 с.

Аминова Р.Х. Колхозное крестьянство Узбекистана в годы Великой Отечественной войны. Ташкент, 1979. 392 с.

Амотов Н.К. Забота социалистического государства о нуждах народа. М.: Профиздат, 1947. 48 с.

Анисимов Н.И. Развитие сельского хозяйства в первой послевоенной пятилетке. М., 1952. 136 с.

Анисимов Н.И. Советское крестьянство. М., 1947.

Анисков В.Т. Колхозное крестьянство Сибири и Дальнего Востока -фронту. (1941-1945 гг.). Барнаул, 1966.

Алексанов П.А. Развитие социального обеспечения советского крестьянства // Вопросы истории. 1974. № 9. С. 18-32.

Арнасон Й. Коммунизм и модерн // Социологический журнал. 2011. № 1. С. 10-35.

Арутюнян Ю.В. Механизаторы сельского хозяйства СССР в 19291957 гг. Формирование кадров массовой квалификации. М.: РАН, 1960. 343 с.

Арутюнян Ю.В. Социальная структура сельского населения СССР. М.: Мысль, 1971. 374 с.

Афанасьев Ю.Н. Введение // Судьбы российского крестьянства. М.: РГГУ, 1996. С. 14.

Астрахан Е.И. Развитие законодательства о пенсиях рабочим и служащим. Исторический очерк (1917-1970). М.: Юрид. литература, 1971. 215 с.

Базаров А.А. Хроника колхозного рабства. М.: Возвращение, 2005. С. 815.

Балакаев Т.Б. Колхозное крестьянство Казахстана в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945. Алма-Ата, 1971.

Банникова Е.В. Критерии повседневности: теоретико-методологические основы истории повседневной жизни. Тамбов: Грамота, 2011. № 7 (13): в 3 ч. Ч. II. C. 21-24.

Бабашкин В.В. К вопросу об «аграрном деспотизме» // Сталинизм и крестьянство: сборник научных статей и материалов круглых столов и заседаний теоретического семинара «Крестьянский вопрос в отечественной и мировой истории» / Под ред. П.П. Марченя, С.Ю. Разина. М.: Изд-во Ипполитова, 2014. С. 38-49.

Бондарев В.В. О квазисословном статусе колхозного крестьянства «сталинской» эпохи (1930-е – начало 1950-х гг.) // Сталинизм и крестьянство: сборник научных статей и материалов круглых столов и заседаний теоретического семинара «Крестьянский вопрос в отечественной и мировой истории» / Под ред. П.П. Марченя, С.Ю. Разина. М.: Изд-во Ипполитова, 2014. 765 с.

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья. М.: Художественная литература, 1965. 544 с.

Беглов А.Л. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М., 2008. 352 с.

Бежкович А.С., Жегалова С.К., Лебедева А.А., Просвиркина С.К. Хозяйство и быт русских крестьян. Памятники материальной культуры / Под ред. И.М. Левина. М.: Советская Россия, 1959. 244 с.

Безгин В.Б. История сельской повседневности. Тамбов: Издательство ТГТУ, 2008. 88 с.

Безнин М.А. Димони Т.М. Социальные классы в российской колхозно-совхозной деревни 1930-1980-х гг. // Социс. 2011. № 11. С. 94.

Безнин М.А. Землепользование крестьянского двора в Российском Нечерноземье в 1950-1965 гг. // История СССР. 1990. № 3. С. 27- 40.

Безнин М.А. Крестьянский двор в Российском Нечерноземье. 19501965 гг. М.; Вологда, 1991. 256 с.

Безнин М.А., Димони Т.М. Государственный капитализм в российской деревне 1930-1980-х гг. // Приволжский научный вестник. 2015. № 4. С. 51.

Безнин М.А., Димони Т.М. Аграрный строй России в 1930-1980-х годах (новый подход) // Вопросы истории. 2005. № 7. С. 23-44;

Безнин М.А., Димони Т.М. Процесс капитализации в сельском хозяйстве 1930-1980-х гг. // Отечественная история. 2005. № 6. С. 94-121.

Безнин М.А., Димони Т.М. Государственный капитализм в российской деревне 1930-1980-х гг. // Приволжский научный вестник. 2015. № 4. С. 50-59.

Безнин М.А., Димони Т.М. Капитализация в российской деревне 1930-1980-х гг. Вологда, 2005. 59 с.

Безнин М.А., Димони Т.М. Социальный протест колхозного крестьянства (вторая половина 1940-х – 1960-е гг.) // Отечественная история. 1999. № 3. С. 81-99.

Безнин М.А., Димони Т.М., Изюмова Л.В. Повинности российского крестьянства в 1930-1960-х годах. Вологда, 2001. 141 с.

Белякова Н.А. Власть и религиозные объединения в «позднем» СССР: проблема регистрации // Отечественная история. 2008. № 4. С. 124-130.

Бенедиктов И.А. Развитие сельского хозяйства в послевоенной пятилетке. М., 1947.

Бенедиктов И.А. Сталинский план наступления на засуху. М.: Молодая гвардия, 1948. 28 с.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.

Бердинских В.А. Крестьянская цивилизация в России. М.: Аграф,

2001. 432 с.

Бердинских В.А. Речи немых. Повседневная жизнь русского крестьянства в XX веке. М.: Ломоносовъ, 2011. 321 с.

Бердинских В.А. Русская деревня: быт и нрав. М.: Ломоносовъ, 2013. 272 с.

Блок М. Феодальное общество. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. 503 с.

Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. М.: Изд-во иностранной литературы. 1957. 353 с.

Боровик В. Село: вычерпали до дна? // Диалог. 1990. № 17. С. 49-57.

Боффа Дж. История Советского Союза. В 2 т. Т. 2. От Отечественной войны до положения второй мировой державы. Сталин и Хрущев. 19411964. М., 1990.: 632 с.

Буздалов И.Н. Аграрная теория: концептуальные основы, исторические тенденции, современные представления. М.: Академия, 2005. 394 с.

Бондарская Г.А. Рождаемость в СССР. М.: Статистика, 1977. 128 с.

Брачность, рождаемость, семья за три века: Сб. статей / Под ред. А.Г. Вишневского и И.С. Кона. М.: Статистика, 1979. 183 с.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XXVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Весь мир, 2007. 591 с.

Бромберг Л.М., Широков В.Г. Борьба партии за восстановление и развитие социалистического народного хозяйства в послевоенный период (1945-1953 гг.) // Вопросы истории КПСС. 1963. № 1. С. 76-85.

Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.: РОССПЭН, 2010. 367 с.

Буторина Л.О. Праздник как «диагноз» времени: к социально-философской постановке проблемы // Философия о знании и познании: актуальные проблемы. Материалы Всероссийской научной конференции. Ульяновск, 2010. С. 299-304.

Быкова С.И. Игра в патриотизм как один из методов формирования «врагов народа» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 175-183.

В перспективе культурологии: Повседневность. Язык. Общество / Федерал. агентство по культуре и кинематографии, Рос. ин-т культурологии; отв. ред. О.К. Румянцев. М.: РИК: Акад. проект, 2005. 528 с.

Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека / Изд. 2-е, испр. М.: Новое литературное обозрение, 1998. 368 с., ил.

Вавулинская Л.И. Колхозное крестьянство и государственная политика в середине 1940-х – конце 1950-х годов (на материалах Карелии). Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2010. 235 с.

Вальденфельс В. Повседневность как плавильный тигль рациональности. М.: Прогресс, 1991. 480 с.

Вебер Д. Рассказанная «Память народа» или что такое метод устной истории. URL: http://www.pametnaroda.cz/page/index/title/oralhistorymethod?locale=ru_RU (дата обращения: 29.10.2013).

Венжер В.Г. Колхозный строй на современном этапе. М., 1966;

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х годов. М.: Наука, 1992. 224 с.

Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 19391959 гг. (Демографические процессы и семья): дис. … д-ра ист. наук. М.,

2002.

Верт Н. Сталинизм и массовые репрессии // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 101.

Верт Н. Террор и беспорядок: сталинизм как система. М.: РОССПЭН, 2010. 225 с.

Викентьев А.И. Очерки развития советской экономики в четвертой пятилетке. М.: Госполитиздат, 1952. 252 с.

Викентьев А.И. Неуклонный подъем уровня жизни советского народа. М.: Госполитиздат, 1947. 48 с.

Викентьев А.И. Очерк развития народного хозяйства СССР (19511958 гг.). М.: Госполитиздат, 1959. 244 с.

Виола Л. Коллективизация как гражданская война // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. М.: РОССПЭН, 2011. С. 104.

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: РОССПЭН, 2010. 368 с.

Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. М.: Финансы и статистика, 1982. 287 с.

Вишневский А.Г. Демографическая революция. М.: Статистика, 1976. 240 с.

Волков А.Г., Дарский Л.Е. Демографическое развитие семьи // Демографическое развитие в СССР. М., 1985.

Волков И.М. Засуха, голод 1946-1947 гг. // История СССР. 1991. № 4. С. 3-19.

Волков И.М. Колхозное крестьянство СССР в первые послевоенные годы (1946-1950 гг.) // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 3-19.

Волков И.М. Некоторые вопросы истории сельского хозяйства и крестьянства в послевоенные годы (1946-1950 гг.) // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 3-19.

Волков И.М. Сельское хозяйство и крестьянство СССР в послевоенные годы в работах советских историков. История советского крестьянства. М. С. 102-129.

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг.. М.: Мысль, 1972. 293 с.

Воловой Д.В. Развитие межколхозных производственных связей. М., 1962.

Азбука экономики колхоза. М.: Политиздат, 1974. 368 с.

Воробьева М.В. Советский быт: клише идеологии и реальность. М.: 2003.

Выцлан А.М. Восстановление и развитие материально-технической базы колхозного строя (1945-1958 гг.). М.: Мысль, 1976. 263 с.

Вильцин И.И. Влияние местоположения на уровень хозяйствования колхозов. М.: Экономика, 1974. 55 с.

Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб.: Питер, 2007. 335 с.

Гатауллина И.А. Среднее Поволжье в годы Новой экономической политики: социально-экономические процессы и повседневность: дис. … д-ра ист. наук. Казань, 2011. 565 с.

Гелле Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991. 126 с.

Гераськин Ю.В. Подача ходатайств об открытии храмов в 19401950-е годы как способ отстаивания конституционного права на свободу вероисповедания // Вестник Челябинского государственного университета. «История». 2008. № 15. С. 132-138.

Глезерман Г.Е. Ликвидация эксплуататорских классов и преодоление классовых различий в СССР. М.: Госполитиздат, 1949. 492 с.

Глотов И.О. О материальной заинтересованности колхозов, колхозников и работников МТС. М.: Госполитиздат, 1954. 256 с.

Голдман В.З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий. М.: РОССПЭН, 2010. 319 с.

Горяинова О.И. Культура повседневности в контексте методологии культурологического познания // Культурологический журнал. 2010. № 1. С. 1-8.

Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Пер. с англ.; под ред. Г.С. Батыгина и Л.А. Козловой; вступ. статья Г.С. Батыгина. М.: Институт социологии РАН, 2003. 752 с.

Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу / Пер. с англ.; под ред. Н.Н. Богомоловой, Д.А. Леонтьева. М.: Смысл, 2009. 319 с.

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933 гг.. М.: РОССПЭН, 2001. 96 с.

Гречишников П.В. Примерный Устав и развитие демократических принципов управления колхозным производством. М.: Экономика, 1971. 79 с.

Григорьева А.Г. Советская повседневность и уровень жизни населения СССР в 1953-1964 гг.: дис. … канд. ист. наук. М., 2003. 206 с.

Громыко М.М. Мир русской деревни. М.: Молодая гвардия, 1991. 269 с.

Гудков А.Д. Амнезия // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013.

ГУЛАГ: Экономика принудительного труда. М.: РОССПЭН, 2008. 320 с.

Гуполов Ю.В. Становление концепции института советской семьи (1918-1930 гг.) // Ученые записки Российского государственного социального университета. 2009. № 1 (67). С. 90-94.

Гуполов Ю.В. Советская семья как социальный институт: методологические аспекты изучения // Социальная политика и социология. Междисциплинарный научно-практический журнал. 2010. № 3 (57). С. 192-203.

Гуревич А.Я. Проблема ментальностей в современной историографии // Всеобщая история. Дискуссии, новые подходы. М., 1989. Вып. 1. С. 45.

Гуревич П.С. Проблема целостности человека. М., 2004. 178 с.

Гусев В.В. Колхоз как самоуправляемая социальная система. М.: Мысль, 1971. 77 с.

Гущин Н.Я. Сибирская деревня на пути к социализму. Новосибирск, 1973. С. 362-364.

Данилов В.П. Аграрные реформы и крестьянство России (18611994 гг.) // Формы сельскохозяйственного производства и государственное регулирование. XXIV сессия симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М., 1995.

Данилов В.П. Крестьяноведение. Теория, история, современность. М., 1996. 428 с.

Давыдов Д.В. Культура крестьянской повседневности 1920-х годов: по материалам ТАССР: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Казань, 2012. 39 с.

Дамье В.В. Стальной век: Социальная история советского общества. М.: Либриком, 2013. 256 с.

Данилов А.А., Пыжиков А.В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001. 304 с.

Данилов В.П. Проблемы истории советской деревни в1946-1970 гг. // Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы (1946-1970). М., 1972.

Демографическая модернизация России, 1900-2000 / Под ред.

А.Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006. 608 с.

Денежные доходы, расходы и платежи деревни в 1930-1931 гг. (по данным выборочного обследования). М.: Государственное финансовое издательство Союза ССР, 1931. 115 с.

Денисевич М.Н. Индивидуальные хозяйства на Урале (19301985 гг.). Екатеринбург, 1991. 197 с.

Денисов Ю.П. Кадры председателей колхозов (1950-1968 гг.) // История СССР. 1971. № 1.

Денисов Ю.П. Развитие колхозной демократии (1946-1970 годы). Ростов-на-Дону, 1975. 185 с.

Дешков С.И. Колхозная демократия как общественное явление: авто-реф. дис. … канд. ист. наук. М., 1968. 20 с.

Димони Т.М. Духовные традиции крестьянства Европейского Севера России в 1945-1960 гг. (проблема взаимоотношений с властью) // Северная деревня в XX веке: Актуальные проблемы истории / Отв. ред. М.А. Безнин. Вологда, 2000. С. 78-94.

Димони Т.М. Модернизация аграрной экономики на Европейском Севере России в 1930 – первой половине 1960-х гг.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Ярославль, 2007. С. 27.

Димони Т.М. «Председатель»: судьбы послевоенной деревни в кинокартине первой половины 1960-х гг. // Отечественная история. 2003. № 6. С. 91-101.

Димони Т.М. Традиции социального протеста крестьянства и их значение для России XXI века // Россия накануне XXI века. Вып. 2. М.: ИСПИ РАН, 1995. С. 463-469.

Димони Т.М. Духовные традиции крестьянства Европейского Севера России в 1945-1960 гг. (проблемы взаимоотношений с властью) // Северная деревня в ХХ веке: актуальные проблемы истории. Вологда: ИПЦ «Легия», 2000. С. 78-94.

Дмитриевская М.С. Повседневность в контексте изучения исторической науки // Материалы международной заочной конференции «Актуальные проблемы науки и образования». Серия «Гуманитарные науки». Вып. 2. Ставрополь: СевКавГТУ, 2010. 114 с.

Дробижев В.З. Движение населения в СССР и социальный прогресс. М., 1974. 62 с.

Дэвис С. Мнение народа в сталинской России. Террор, пропаганда и инакомыслие. 1934-1941 гг. М.: РОССПЭН, 2011. 233 с.

Дюран Д. Коммунизм своими руками. Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Издательство Европейского университета, 2010. 246 с.

Ерошкин Ю.В. Растраты и хищения в системе потребкооперации МАССР в годы Великой Отечественной войны и меры борьбы с ним // Теория и практика общественного развития. 2013. № 1. С. 228-321.

Ефремова В.Н. Государственные праздники как инструменты символической политики в современной России: дис. … канд. полит. наук. М., 2014. 235 с.

Женщины и дети в СССР. Статистический сборник / Под ред.

В.Н. Демина, О.К. Макарова. М.: Госстатиздат, 1963.

Жиромская В.Б., Киселев И.Н., Поляков Ю.А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996. 152 с.

Жуковский Я.М. Повышение материального и культурного уровня жизни народа в новой пятилетке. Воронеж: Воронеж. обл. книгоизд-во, 1946. 48 с.

Журавлев С.В., Соколов А.К. Повседневная жизнь советских людей в 1920-е гг. // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М.: РОССПЭН, 1999. С.287-332.

За крутой подъем социалистического сельского хозяйства / Под ред. Н.В. Васильева. М., 1954. 204 с.

Забелин И. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Т. 1. М.: Товарищество типографии А.И. Мамонтова, 1895. 751 с.

Забелин И. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М.: Типография Грачева И.К., Пречистенских В., Шиловой. Д., 1876. 647 с.

Забелин И. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М.: Типография Грачева И.К., Пречистенских В., Шиловой. Д., 1879. 520 с.

Зайончковская Ж.А. Миграции населения СССР за годы советской власти // На новом месте. М., 1984.

Зайончковская Ж.А. Миграция и урбанизация в СССР в послеоктябрьский период // Население СССР за 70 лет. М.: Наука, 1988. С. 37-74.

Заславская Т.И. Современная экономика колхозов. М., 1960. 217 с.

Зверев В.А., Косякова Е.И. Услышанное прошлое: опыт создания и использования историко-биографической коллекции в педагогическом университете // Устная история (oral history): теория и практика: материалы Всерос. науч. семинара / Сост. и науч. ред. Т.К. Щеглова. Барнаул: Барнаул. пед. ун-т, 2007. С. 43-54.

Зеленин И.Е. Общественно-политическая жизнь советской деревни 1948-1958 гг. М.: Наука, 1978. С. 237-241.

Земсков В.Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные (статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С. 151-165.

Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки» (1930-1954 гг.) // Отечественная история. 1994. № 1. С. 118-147.

Зима В.Ф. «Второе раскулачивание» (Аграрная политика конца 40-х – начала 50-х годов) // Отечественная история. 1994. № 3. С. 109125.

Зима В.Ф. Голод в России 1946-1947 гг. // Отечественная история. 1993. № 1. С. 35-52.

Зима В.Ф. Голод в СССР. 1946-1947 гг.: происхождение и последствия. М.: Институт российской истории РАН, 1996. 265 с.

Зима В.Ф. Голод, медицина, власть: 1946-1947 годы // Отечественная история. 2008. № 1. С. 117-126.

Зима В.Ф. Послевоенное общество: голод и преступность (19461947 гг.) // Отечественная история. 1995. № 5. С. 45-59.

Зиммель Г. Избранное. Том 1. Философия культуры. М.: Юрист, 1996. 671 с.

Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945-1948 гг. // Отечественная история. 1998. № 4. С. 99-108.

Зубкова Е.Ю. Общество и реформы. 1945-1964. М.: ИЦ «Россия молодая», 1993. 200 с.

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М.: РОССПЭН, 1999. 229 с.

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М.: ИИ РАН, 2000. 230 с.

Иванов Ф.Г. Неделимые фонды – источник роста общественного хозяйства колхозов. М.: Госполитиздат, 1951. 104 с.

Ивницкий Н.А. Голод 1932-1933 годов в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М.: Собрание, 2009. 288 с.

Ивницкий Н.А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928-1933 гг.). М.: АН. Ин-т рос. истории, Университет г. Торонто, 2000. 350 с.

Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. М.: Собрание, 2004. 296 с.

Игошина О.Ю. Безвозвратные людские потери Куйбышевской области в годы Великой Отечественной войны // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2008. № 4. С. 1125-1130.

Ильиных В.А. Раскрестьянивание сибирской деревни в советский период: основные тенденции и этапы // Российская история. 2012. № 1. С. 130-141.

Истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. М.: РАН, 1963. 459 с.

Историческое сознание и власть в зеркале России ХХ века. Научные доклады / Под ред. А.В. Гладыщева и Б.Б. Дубенцова. СПб.: Изд-во СПбИИ РАН «Нестор-История», 2006. 256 с. (Серия «Научные доклады»; вып. 6).

История и сталинизм / Сост. А.Н. Мерцалов. М.: Политиздат, 1991. 448 с.

История советского крестьянства. В 4 т. Т. 4. Крестьянство в годы упрочения и развития социалистического общества 1945 – конец 50-х гг. М., 1986.

Источниковедение новейшей истории России: теория, методика и практика / Ред. А.К. Соколов. М., 2004. С. 238.

Кабанов П.И. Очерки культурно-просветительной работы в СССР в послевоенные годы. 1945-1953 / Отв. ред. В.Е. Быстров. М., 1955. 133 с.

Кабытов П.С. Судьба-Эпоха: автобиография историка. Самара: Самарский университет, 2008. 352 с.

Кабытов П.С., Козлов В.А. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения крестьян. М.: Мысль, 1988. 237 с.

Каган М.С. Человеческая деятельность. (Опыт системного анализа). М.: Политиздат, 1974. 328 с.

Калинин М.И. О колхозном строе и колхозницах. М., 1950. 15 с.

Кананерова Е.Н. К вопросу об основных этапах и направлениях развития советской аграрной историографии // Вестник Астраханского государственного технического университета. 2009. № 1. С. 127-130.

Касавин И.Т., Щавелев С.П. Анализ повседневности. М.: КАНОН+, 2004. 432 с.

Каспэ С.И. Империя и модернизация: Общая модель и российская специфика. М.: РОСПЭН, 2001. 256 с.

Каторгин И.И. Борьба Коммунистической партии за восстановление и развитие социалистического народного хозяйства в послевоенные годы (1945-1953 гг.). М.: Изд. ВПШ и АОН, 1959. 92 с.

Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография. М.: РОССПЭН, 2008. 328 с.

Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография / Пер. с англ., 2-е изд., перераб. и доп. М.: РОССПЭН, 2009. 328 с.

Клибанов А.И. Религиозное сектантство в прошлом и настоящем. М.: Наука, 1973. 256 с.

Клинова М.А. «Бедный советский человек…»: современные дискуссии о бедности в СССР периода перестройки // Вопросы. Гипотезы. Ответы: наука XXI в. Краснодар, 2012. Кн. 1. С. 63-89.

Клинова М.А. Власть глазами крестьян (на материалах писем и жалоб послевоенного двадцатилетия) // Современные исследования социальных проблем. 2011. № 4. С. 63.

Клинова М.А. Жалобы населения в органы власти как источник изучения советской повседневности // Человек в Российской повседневности: история и современность: сборник статей V Международной научно-практической конференции / МНИЦ ПГСХА. Пенза: РИО ПГСХА, 2012. С. 44-48.

Клинова М.А. Некоторые аспекты контрацептивной культуры советского общества 1950-х – 1980-х гг.: опыт осмысления в отечественной литературе // Здравоохранение Российской Федерации. 2012. № 2. С.47-48.

Клинова М.А. Письма и жалобы в органы власти как источник изучения советской повседневности // Вестник архивиста. 2012. № 4. С. 300305.

Клюско Е.М. Культурно-досуговая деятельность населения России (май 1945-1985 гг.): Теоретико-методологический и исторический аспекты. 3-е изд. М.: МГУКИ, 2007. 161 с.

Кнабе Г.С. Диалектика повседневности // Вопросы философии. 1989. № 5. С. 27-47.

Князев И.Е. Как кулаки и попы боролись с колхозом. Л.; М.: Гос. тип. им. Евг. Соколовой, 1930. 32 с.

Кобозева З.М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во второй половине XIX – начале ХХ вв.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Саратов, 2014. 43 с.

Козлов А.В. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953-1985 гг.. М., 2006. С. 95-126.

Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. М.: ИФ РАН, 1996. 216 с.

Козлова Н.Н. Документ жизни: опыт социологического чтения // Socio-Loqos 96. М., 1996;

Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005. 527 с.

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 2000. 207 с.

Козырь М. Колхозная демократия. М.: Московский рабочий, 1972. 111 с.

Колхозы в экономической системе социализма / Под ред. И.Ф. Суслова. М., 1974. 247 с.

Кометчиков И.В. «Заветы социализма»: трансформация религиозного праздника на селе Центрального Нечерноземья в середине 1940-х -начале 1960-х гг. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2015. № 2 (33). С. 238-261.

Кометчиков И.В. «Институт уполномоченных» на селе Центрального Нечерноземья середины 1940-х – начала 1960-х гг. // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2014. № 4 (27). С. 125-139.

Кометчиков И.В. Выпуск, распространение и доступность газет на селе Центрального Нечерноземья 1945 – начала 1960-х гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 4 (42). Часть 2. C. 101-107.

Кометчиков И.В. Кино в культуре повседневного досуга деревни Центрального Нечерноземья РСФСР середины 1940-х – начала 1960-х гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 1 (39). Часть 2. C. 90-96.

Кометчиков И.В. Клубные учреждения в культуре повседневного досуга села Центрального Нечерноземья 1945-1953 гг. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 12 (50). Ч. 3. С. 106-112.

Кометчиков И.В. Крестьянство и власть в 1945-1953 гг.: общественно-политическая жизнь и повседневность: по материалам областей Центрального Нечерноземья РСФСР: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Калуга, 2005. 304 с.

Кометчиков И.В. Повседневные взаимоотношения власти и сельского социума Центрального Нечерноземья в 1945-1960-х гг.: дис. … д-ра ист. наук. Вологда, 2015. 452 с.

Кометчиков И.В. Председатель и колхозники в Центральном Нечерноземье середины 1940-х – начала 1960-х гг.: трансформация взаимоотношений // Вестник Тверского госуниверситета. Серия «История». 2015. № 2. С. 43-57.

Кометчиков И.В. Религиозность в сельских приходах РПЦ Центрального Нечерноземья середины 1940-х – начала 1960-х гг. // Государство, общество, церковь в истории России XX-XXI веков. Материалы международной научной конференции, г. Иваново, 18-19 марта 2015 г. / Отв. ред. А.А. Корников. В 2 ч. Ч. 1. Иваново: Изд. «ИвГУ», 2015. С. 151-158.

Кометчиков И.В. Сельские первичные организации КПСС Центрального Нечерноземья середины 1940-х – начала 1960-х гг.: численность, состав, функционирование // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2014. № 11 (49). Ч. 1. C. 107-114.

Кометчиков И.В. Советские праздники и обряды на селе Центрального Нечерноземья 1945 – начала 1960-х гг.: распространение и рецепция населением // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики / Тамбов. Грамота. 2014. № 2 (40). Ч. 2. С. 98-108.

Кометчиков И.В. Справедливое землепользование в контексте «социального иммунитета» колхозного села Центрального Нечерноземья 1945 – начала 1960-х гг. // Научная школа профессора М.А. Безнина. Сборник научных материалов, посвященный 60-летию профессора Михаила Алексеевича Безнина / Редколл.: Т.М. Димони (отв. ред.) и др. Вологда: Сад-огород, 2014. С. 131-140.

Кондрашин В.В. Три советских голода // Аграрное развитие и продовольственная политика России в ХУ111-ХХ веках: история и современность. Оренбург: ОГПУ, 2007. С. 298-312.

Конквест Р. Жатва скорби: Советская коллективизация и террор голодом. London, 1988. 620 c.

Коржихина Т.П. Советское государство и его учреждения. Ноябрь 1917 г. декабрь 1991 г. М.: РГГУ, 1994. 418 с.

Коркоценко Д.И., Куликов В.И. Коммунистическая партия в борьбе за дальнейшее развитие сельского хозяйства 1948-1958 гг. М.: Высшая школа, 1974. 135 с.

Королев С.А. Донос в России: Социально-философские очерки / Сост. и науч. ред. Е.Я. Виттенберг. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996. 240 с.

Королев С.А. Развитие колхозной собственности на современном этапе коммунистического строительства. М., 1962. 104 с.

Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI-XVII столетиях. М.: Республика, 1992. 215 с.

Костяшов Ю.В. Повседневность послевоенной деревни. Из истории переселенческих колхозов Калининградской области. 1946-1953 гг. М.: РОССПЭН, 2015. 263 с., ил.

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861-1914 гг. / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2006. 320 с.

Кошелев Ф.П. Основные итоги выполнения первой послевоенной сталинской пятилетки. М., 1951. 194 с.

Красильников С.А. 1930-й год как пролог большого террора // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 112-119.

Красильников С.А. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2009. 344 с.

Красильников Ю.Д. Культурно-просветительная деятельность развитого социалистического общества. М.: МГИК, 1983. 79 с.

Красильщиков В.А. Вдогонку за прошедшим веком: развитие России в XX веке с точки зрения мировых модернизаций. М.: РОССПЭН, 1998. 148 с.

Крестьянство в годы упрочнения и развития социалистического общества 1945-конец 1950-х гг. // История советского крестьянства. В 5 т. Т. 4 / Отв. ред. В.П. Шерстобитов. М.: Наука, 1988. 395 с.

Кром М.М. Повседневность как предмет исторического исследования. История повседневности. Сборник научных работ. СПб.: Алетейя, 2003.

Круглова Т.А. Антропологические трансформации и художественные репрезентации жизни в терроре: страх и энтузиазм как мотивы соцреализма // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013.

Кузнецова Н.В. Восстановление и развитие экономики Нижнего Поволжья в послевоенные годы (1945-1953 гг.). Волгоград, 2002. 292 с.

Кукушкин Ю.С., Тимофеев Н.С. Самоуправление крестьян в России (XIX – начало XXI в.). М.: Изд. МГУ, 2004. 208 с.

Култышев С.С. Рост рядов партии в 1945-1950 гг. // Вопросы истории КПСС. 1958. № 2. С. 57-72.

Культурное развитие сибирской деревни / Отв. ред. Н.Я. Гущин. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1980. 383 с., ил.

Куняев С.Ю. Возвращенцы. Где хорошо, там и родина. М.: Алгоритм, 2006. 304 с.

Кур-Королев К. Новый человек, или социальная инженерия при сталинизме: некролог по мечтам о новом человеке // История сталинизма: итоги и проблемы изучения: Материалы Международной научной конференции. Москва, 57 декабря 2008 г. М.: РОССПЭН, 2011. С. 372-378.

Курляндский И.А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 19221953 гг.). М.: Кучково поле, 2011. 720 с.

Лагутин Н.С. Проблемы сближения уровня жизни рабочих и колхозников. М., 1965. 112 с.

Лактионов И.Д. КПСС в борьбе за организационно-хозяйственное укрепление колхозов в послевоенный период. Челябинск: Челябинский рабочий, 1962. 52 с.

Лассан Э.Р. Дискурс большего террора: риторические средства и «лингвистический терроризм» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОСПЭН, 2013. С. 166-175.

Лебедева Л.В. Повседневная жизнь пензенской деревни в 1920-е годы: традиции и перемены. М.: РОССПЭН, 2009. 183 с., ил.

Левин М. Советский век / Пер. с англ. В. Новикова, Н. Копелянской. М.: Европа, 2008. 680 с.

Левыкин И.Т. Некоторые методологические проблемы изучения психологии крестьянства. Орел, ОГПИ, 1970. 185 с.

Левыкин И.Т. Теоретические и методологические проблемы социальной психологии на опыте изучения психологии колхозного крестьянства. М.: Мысль, 1975. 256 с.

Лебина Н.Б., Чистиков А.Н. Обыватель и реформы. Картины повседневной жизни горожан в годы НЭПа и хрущевского десятилетия. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. 340 с., ил.

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920-1930 годы. СПб.: Издательский дом «Летний сад», 1999. 320 с.

Лебина Н.Б. Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. М.: Новое литературное обозрение, 2015. 483 с.

Лебина Н.Б. Энциклопедия банальностей. Советская повседневность: контуры, символы, знаки. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2006. 444 с., ил.

Лейбович О.Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М.: РОССПЭН, 2008. 295 с.

Лейбович О.Л. Маленький человек сталинской эпохи: попытка институционального анализа // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011.С. 170-171.

Лейбович О.Л. Модернизация в России (к методологии изучения современной отечественной истории). Пермь, 1996. 156 с.

Лившин А.Я., Орлов И.Б. Власть и общество. Диалог в письмах. М.: РОССПЭН, 2002. 208 с.

Литовкин Е.В. Культурно-просветительная работа России послевоенного периода в историко-педагогическом контексте. М.: МГУКИ, 2004. 352 с.

Ломшин В.А. Сельское население Мордовии в послевоенные годы (1946-1955) // Вестн. НИИ гуманитар. наук при Правительстве Республики Мордовия. 2010. № 2 (14). С. 94-97.

Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006. 523 с.

Лосев А.В. Партийные организации Центрального Черноземья в борьбе за развитие сельского хозяйства (1946-1964 гг.). Воронеж: Изд. Воронежск. унив., 1965. 336 с.

Лоскутова М.В. Введение // Хрестоматия по устной истории. СПб.: Издательство Европейского университета, 2003. 396 с.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX в.). М., 1994. 399 с.

Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство-СПб, 2002. 769 с.

Лотман Ю.М. Статьи по семиотике и топологии культуры // Избранные статьи в 3 т. Т. 1. Таллинн: Александра, 1992. 472 с.

Луман Н.Л. Общество как социальная система / Пер. с нем. А. Антоновский. М.: Логос, 2004. 232 с.

Лурье Э.В. Дальний архив. Семейная история в документах, дневниках, письмах. 1922-1959. СПб.: Нестор-История, 2007. 548 с.

Любимова Г.В. Почитаемые места в народно-православной картине мира сельского населения Сибири // Православные традиции в народной культуре восточных славян Сибири и массовые формы религиозного сознания XIX-XX вв. / Отв. ред. Е.Ф. Фурова. Новосибирск: Изд. Инст. археологии и этнографии СО РАН, 2006. С. 33-49.

Любутин К.Н., Кондрашов П.Н. Диалектика повседневности: методологический подход. Екатеринбург, 2007. 295 с.

Людке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М.: РОССПЭН, 1999. С. 117-126.

Людтке А.С. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. 271 с.

Люкс Л. История России и Советского Союза: от Ленина до Ельцина. М.: РОССПЭН, 2009. 527 с.

Мазетов Р.А. Церковная периодическая печать как исторический источник (на примере журналов Церковный вестник и Церковные ведомости). URL: http://historynso.ucoz.ru/publ/materialy_xii_ lomonosovskikhchtenij_2010/istorija_pravoslavnoj_cerkvi_v_svete_ razlichnykh_istochnikov/mazetov_r_a_cerkovnaja_periodicheskaja_ pechat_kak_istoricheskij_istochnik_na_primere_zhurnalov_cerkovnyj_ vestnik_i_cerkovnye_vedomosti/15-1-0-18

Малышева С.Ю. Советская праздничная культура в провинции: пространство, символы, исторические мифы (1917-1927). Казань: Рутен, 2005. 400 с., ил.

Мальцев А.А. Демографические процессы в российской деревне в 1946-1959 гг. (на материалах Среднего Поволжья): автореф. дис. … канд. ист. наук. Самара, 2012. 20 с.

Марков Б.В. Знаки бытия. СПб.: Наука, 2001. 562 с.

Марков Б.В. Культура повседневности. М.: Питер, 2008. 352 с.

Масловский М.В. Теории исторической макросоциологии и социально-политические трансформации в России и СССР в первой половине XX века. Н. Новгород: Изд. ННГУ, 2003. 123 с.

Махлина С. Семиотика культуры повседневности. СПб.: Алетейя, 2009. 232 с.

Меньковский В.И. История и историография: Советский Союз 1930-х годов в трудах англо-американских историков и политологов. Минск: БГУ, 2007. 358 с.

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 2001. 576 с.

Миронов Б.Н. История СССР с социологической точки зрения: о книге А.Г. Вишневского «Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР» // Социальная история. Ежегодник, 2000 / Отв. ред. К.М. Андерсон, Л.И. Бородкин, А.К. Соколов. М.: РОССПЭН, 2000. С. 327-342.

Миронов Р.Б. Административная политика советского государства в отношении колхозной деревни в первые послевоенные годы (19461948 годы) // Известия Иркутской государственной экономической академии. 2006. № 6. С. 29-31.

Михайловский А.В. Немецкая и русская философия праздника. Тема праздника в немецкой и русской философско-поэтической традиции. URL: http://old.bfrz.ru/cgi-bin/load.cgi?p=news/rus_filos/michalovsky_2. htm

Михайловский А.Ю. Провинциальные церковные приходы во второй половине 1940-х гг. // Вопросы истории. 2010. № 6. С. 143-145.

Михайловский А.Ю. Провинциальные церковные приходы во второй половине 1940-х гг. // Вопросы истории. 2010. № 6. С. 143-145.

Мозохин О.Б. Право на репрессии: Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918-1953). Жуковский; М.: Кучково поле, 2006. 480 с.

Мокроусова Е.А. Историческое основание коллективной памяти: коллективная память в проекции устной истории // Социология, политология, философия и история: современные тенденции развития: материалы международной заочной научно-практической конференции. (17 октября 2012 г.) Новосибирск: Сибирская ассоциация консультантов, 2012. С. 73-81.

Морехина Г.Г. Борьба Коммунистической партии за восстановление и развитие народного хозяйства в послевоенный период (1946-1953 гг.). М.: Знание, 1955. 40 с.

Мусиездов А.А. Социологическая проблематика в исследованиях устной истории // Socioпростiр: междисциплинарный сборник научных работ по социологии и социальной работе. Харьков, 2010. С. 89-95.

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОСПЭН, 2010. 312 с.

Нарский И.В. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 19171922 гг. М.: РОССПЭН, 2001. 632 с.

Население России в ХХ веке: исторические очерки. В 3 т. Т. 2. 19401959 / Отв. ред. Ю.А. Поляков. М.: РОССПЭН, 2001. 416 с.

Неделимые фонды колхозов / Под ред. П. Першина. М., 1960. 421 с.

Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII – начало XX века. СПб.: Азбука-классика, 2004. 216 с.

Нерар Ф.К. Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР. 1928-1941 гг.. М.: РОССПЭН, 2011. 398 с.

Нефедов С.А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург: Изд. УГГУ, 2005. 540 с.

Никитаева Е.Б. Исчезающая деревня // Судьбы российского крестьянства / Отв. ред. Ю.Н. Афанасьев. М.: РГГУ, 1995. С. 436-462.

Никитина Г.Я. История культурно-досуговой деятельности. М.: МГУКИ, 1998. 65 с.

Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального конструирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. 39 с.

Нормы и ценности повседневной жизни: становление социалистического образа жизни в России, 1920-1930-е годы / Под общ. ред. Т. Вихавайнена. СПб.: Ж-л «Нева», 2000. 479 с.

Нуруллаев А.А. Мусульмане Советского Союза в Великой Отечественной войне // Религиозные организации Советского Союза в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. М., 1995.

Овсянников Г.М. Московские большевики в борьбе за коллективизацию сельского хозяйства. М.: Госполитиздат, 1949. 436 с.

Одинцов М.И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917-1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. 424 с.

Одинцов М.И. Хождение по мукам // Наука и религия. 1990. № 8. С. 19-20. 1991. № 7. С. 2-3.

Окороков В.Н. Деятельность КПСС по укреплению союза рабочего класса и колхозного крестьянства. Горький, 1966.

Опыт российских модернизаций XVIII-XX века / Отв. ред. В.В. Алексеев. М.: Наука, 2000. 246 с.

Орлов И.Б. История повседневности: смерть или новое рождение? // Преподавание истории в школе. 2008. № 3. С. 32-37.

Орлов И.Б. Советская повседневность: исторический и социологический аспекты становления. М.: Высшей школы экономики, 2008. 230 с.

Осмыслить культ Сталина / Ред.-сост. Х. Кобо. М.: Прогресс, 1989. 656 с.

Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок снабжения населения в годы индустриализации. 1927-1941. М.: РОССПЭН, 1999. 271 с.

Осокина Е.А. Золото для индустриализации: «ТОРГСИН». М.: РОССПЭН, 2009. 592 с.

Осокина Е.А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник. 2010. С. 284-301.

Островский В.Б. Колхозное крестьянство СССР. Политика партии в деревне и ее результаты. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1967. 329 с.

Островский В.Б. Некоторые вопросы истории сельского хозяйства и крестьянства в послевоенные годы (1946-1950 гг.) // Вопросы истории 1970. № 6. С. 3-19.

Очерки по историографии советского общества / Гл. ред. П.А. Жилин. М.: Мысль, 1965. 599 с.

Павлов И.В. Правовые формы управления делами в колхозах. М.: Госюриздат, 1955. 249 с.

Павлова И.В. Механизм власти и строительство сталинского социализма. Новосибирск: Изд. СО РАН, 2001. 460 с.

Парсонс Т. О структуре социального действия. М.: Академический Проект, 2000. 880 с.

Парсонс Т. Система современных обществ / Пер. с англ. Л.А. Седова и А.Д. Ковалева; под ред. М.С. Ковалевой. М.: Аспект Пресс, 1998. 270 с.

Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь в Орловском крае (1917-1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2009.

Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь на Орловщине в годы Великой Отечественной войны // Отечественная история. 1995. № 4. С. 126-136.

Пешехонов В.А. Роль государства в экономическом развитии колхозов. Л.: ЛГУ, 1980. 176 с.

Пиналов С.А., Чернявский Г.И., Виноградов А.П. История культпро-светработы в СССР. Киев: Виша школа, 1983. 262 с.

Пихоя Р.Г. Москва. Кремль. Власть. 1945-2005. В 3 т. Т. 1. 1945-1964. М.: Новый хронограф, 2009. 456 с., ил.

Пихо Р.Г. СССР. История власти. 1945-1991. М.: Изд. РАГС, 1998. 736 с.

Побережников И.В. Переход от традиционного к индустриальному обществу. М.: РОССПЭН, 2006. 240 с.

Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 3: Налогово-податное обложение деревни. 1946-1952 гг. / Под общ. ред. В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск: НГУ, 2003. 261 с.

Полищук. В.Д. Развитие колхозной демократии. Саратов, 1972.

Поляков Л.Е. Цена войны: Демографический аспект. М.: Финансы и статистика, 1985. 136 с.

Полян П.М. Жертвы двух диктатур. Жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. 2-е изд., перераб. и доп. М.: РОССПЭН, 2002. 894 с., ил.

Попов В.П. Большая ничья. СССР от Победы до распада. М.: НЦ ЭНАС, 2005. 216 с.

Попов В.П. Голод и государственная политика // Отечественные архивы. 1992. № 6. С. 37-60.

Попов В.П. Государственный террор в Советской России 19231953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 20-31.

Попов В.П. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.) / Под общ. ред. А.И. Солженицына. Париж, 1992. 298 с.

Попов В.П. Неизвестная инициатива Хрущева (о подготовке указа 1948 г. о выселении крестьян) // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 31-38.

Попов В.П. Паспортная система в СССР (1932-1976 гг.) // Социс. 1995. № 7-8.

Попов В.П. Причины сокращения численности населения РСФСР после Великой Отечественной войны // Социс. 1994. № 12.

Попов В.П. Региональные особенности демографического положения РСФСР в 40-е гг. // Социс. 1996. № 3, 4.

Попов В.П. Российская деревня после войны (июнь 1945 – март 1953 гг). М.: Прометей, 1993. 204 с.

Попов В.П. Хлеб как объект государственной политики в СССР в 40-е гг. // Отечественная история. 2000. № 2. С. 49-60.

Попов В.П. Экономическая политика советского государства. 19461953 гг. М., 2000. 222 с.

Попов В.П. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.). Париж, 1992. С. 11-12.

Поршнев Б.Д. Социальная психология и истории. Изд. 2-е, доп. и испр. М.: Наука, 1979. 232 с.

Поспеловский Д.В. Русская православная церковь в XX веке / Пер. с англ. М.: Республика, 1995. 511 с.

Правовое положение социальных слоев российской деревни: советское и постсоветское общества / Гл. ред. проф. Т.М. Димони. Вологда, 2011. 112 с.

Православная жизнь русских крестьян XIX-XX веков. Итоги этнографических исследований / Отв. ред. Т.А. Листова. М.: Наука, 2001. 363 с., ил.

Праздники на селе: сб. статей. М.: Советская Россия, 1958. 115 с.

Президиум ЦК КПСС. 1954-1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 2: Постановления. 19541958 / Гл. ред. А.А. Фурсенко. М.: РОССПЭН, 2006. 1120 с.

Проблемы истории советского крестьянства: сб. ст. / Отв. ред. М.П. Ким, зам. отв. ред. И.М. Волков. М.: Наука, 1981. 349 с.

Проблемы экономических взаимоотношений государства с колхозами / Отв. ред. И.И Лукинов. Киев, 1974. 295 с.

Пропп В.Я. Русские аграрные праздники (Опыт историко-этнографического исследования). Л., 1963. 176 с.

Прошлое крупным планом: Современные исследования по микроистории. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге; Алетейя, 2003. 268 с.

Пушкарева Н. «История повседневности» как направление исторических исследований // Перспективы. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=50280

Пушкарева Н.Л. Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: тенденции, динамика, перспектива изменений (Х – начало XXI века) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Пушкарева Н.Л., Любичанковский С.В. Понимание истории повседневности в современном историческом исследовании: от школы Анналов к российской философской школе // Вестник Ленинградского университета им. А.С. Пушкина. 2014. № 1. Т. 4. С. 10.

Развитие социалистической экономики СССР в послевоенный период / Ред. И.А. Гладков. М.: Наука, 1965. 600 с.

Религия и церковь в современную эпоху / Редколл. Л.Н. Великович, В.И. Гараджа и др. М.: Мысль, 1976. 328 с.

Репина Л.Р. Историческая наука на рубеже ХХ-XXI века: социальные теории и историографическая практика. М.: Кругъ, 2011. 560 с.

Репинецкий А.И. «Никому мы не нужны». Голод 1946-1947 гг. в Куйбышевской (Самарской) области // Самарский научный вестник. 2014. № 4. С. 106-109.

Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России / Дж. Скотт, Т. Шанин, О. Фадеева и др. / Под ред. Т. Шанина, В. Данилова М.: РОССПЭН, 2002. 592 с.

Рогинский А. Память о сталинизме // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. М.: РОССПЭН, 2011. С. 21.

Розенберг Н.В. Аналитика культуры повседневности Поволжья: философский аспект: дис. … д-ра философ. наук. Тамбов, 2010. 328 с.

Рольф М. Массовые советские праздники. М.: РОССПЭН, 2009. 439 с.

Романовский Н.В. Лики сталинизма. М.: РАГС, 1995. 227 с.

Рыбаковский Л.Л. Межрайонные миграционные связи и их моделирование // Миграция населения РСФСР. М., 1973. С. 11-17.

Рывкина Р.В. Образ жизни сельского населения. Новосибирск: Наука, 1979. 255 с.

Самодеятельное художественное творчество в СССР. Очерки истории. 1930-1950-е гг. В 2 кн. Кн. 1 / Ред. С.Ю. Румянцев, А.П. Шульпин. М.: Государственный институт искусствознания, 1995. 302 с.

Сдобнов С.И. Возникновение и развитие колхозной собственности в СССР. М.: Госполитиздат, 1956. 191 с.

Северная деревня в XX веке: актуальные проблемы истории / Отв. ред. М.А. Безнин. Вологда, Легия, 2000. 120 с.

Сельская молодежь. Социологический очерк / Сост. И.Т. Левыкин. М.: Советская Россия, 1970. 160 с.

Сельское хозяйство во время Великой Отечественной войны. А ведь кормили фронт оставшиеся в тылу женщины и дети. URL: http:// liveinternet.ru>Live_Memory

Семенко-Басин И.В. Святость в русской православной культуре ХХ века. История персонификации. М.: РГГУ, 2010. 291 с.

Сергеев С.С. Организационно-хозяйственное укрепление колхозов и укрупнение мелких сельскохозяйственных артелей. М., 1951. 190 с.

Сидорина Т.Ю. Парадоксы кризисного состояния. М.: Рос. гос. Гума-нит. ун-т, 2002. 239 с.

Симуш П.И. Социально-экономические проблемы развития колхозов. М., 1973. 119 с.

Синцов Н.Д. Наши учреждения культуры. Система культурно-просветительной работы в СССР.М.: Советская Россия, 1957. 111 с., ил.

Сифман Р.И. Динамика рождаемости в СССР.М.: Статистика, 1974. 183 с.

Скрипник К.И. Повышение материального благосостояния и культурного уровня колхозного крестьянства западных областей Украины. (1945-1955 гг.): дис. . канд. ист. наук. Львов, 1970.

Сланов И.А. Крестьянство Северной Осетии в первом послевоенном десятилетии (1946-1955 гг.). Владикавказ, 1997. 236 с.

Смирнов М.С. Борьба партии Ленина-Сталина за подготовку массового колхозного движения. М., 1952. 148 с.

Смыслов О.С. Богоборцы из НКВД.М.: Вече, 2012. 416 с., ил.

Советская социалистическая экономика 1917-1957 гг. / Сост. Л.М. Гатовский, И.А. Гладков, Я.А. Конрод, И.Д. Лаптев. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. 664 с.

Советские традиции, праздники и обряды: Опыт, проблемы, рекомендации / Сост. М.Д. Довбуш, Н.М. Закович, В.А. Перунов; под общ. ред. М.А. Орлик. М.: Профиздат, 1986. 328 с.

Советский образ жизни: сегодня и завтра / Сост. В.И. Добрынина. М.: Молодая гвардия, 1976. 255 с.

Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970) / Под ред. В.П. Данилова, М.П. Кима, Н.В. Тропкина. М., 1973. 508 с.

Советское руководство. Переписка. 1928-1941 гг. / Сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М.: РОССПЭН, 1999. 519 с.

Советы за 50 лет / Гл. ред. С.Ф. Найда. М.: Мысль, 1967. 495 с.

Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1992. № 5. С. 4-16.

Соколов В., Назаров Л. Советская торговля в послевоенный период. М.: Госполитиздат, 1954. 164 с.

Социалистический образ жизни / Ред. М.Н. Руткевич, Г.Е. Глезерман, С.С. Вишневский. М.: Политиздат, 1980. 319 с.

Социалистический образ жизни. Политико-экономический справочник / Под общ. ред. С.С. Вишневского, сост. В.В. Пошатаев. М.: Политиздат, 1986. 335 с.

Социально-классовые отношения в советском обществе / Редколл. Ю.А. Поляков (отв. ред.), В.П. Дмитренко, Е.И. Пивовар. М.: Изд. ИИ СССР АН СССР, 1984. 142 с.

Спутник атеиста / Под ред. В.Е. Титова. М.: Политиздат, 1959. 545 с.

Сталин И.В. Экономические проблемы социализма. М., 1952.

Сталинизм в советской провинции: 1937-1938 гг. Массовая операция на основе приказа № 00447/ [сост.: М. Юнге, Б. Бонвеч, Р. Биннер]. М.: РОССПЕН, 2009. 927 с.

Сталинизм и российская провинция: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков / Под общ. ред. Е.В. Кодина. Смоленск, СПГУ, 1999. 312 с.

Староверов В.И. Город или деревня. Наше общество сегодня и завтра. М.: Политиздат, 1972. 87 с.

Староверов В.И. Советская деревня на этапе развитого социализма. М.: Политиздат, 1976. 143 с.

Староверов В.И. Социально-демографические проблемы деревни: методология, методика, опыт анализа миграции сельского населения. М.: Наука, 1975. 287 с.

Старостин М.Е. Нарушения в области общественного землепользования в советской деревне во второй половине 1930-х гг. // Вестник тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. 2010. № 5. Том 85. С. 137-140.

Степанов Б. Воспитание руководящих кадров. М., 1948.

Столяр М. Советская смеховая культура. Киев: Стилос, 2011. 304 с.

Стрекалова Е.Н. «Устная история» в контексте новой локальной истории // Устная история. URL: http://www.newlocalhistory.com/ node/17 (дата обращения: 30.10.2013).

Струмилин С.Г. Очерки экономической истории России и СССР. М.: Наука, 1966. 515 с.

Судьбы российского крестьянства / Общ. ред. Ю.Н. Афанасьева, науч. ред. Н.А. Ивницкий. М.: РГГУ, 1996. 624 с.

Суровцева Е.В. Жанр «письма вождю» в советскую эпоху (1950-е -1980-е гг.). М.: «АИРО-XXI», 2010. 128 с.

Сымонович Ч.Э. Изменения в социально-правовом положении колхозников в послевоенные годы // XXVI съезд КПСС и проблемы аграрной истории СССР (социально-политическое развитие деревни). Уфа, 1984. С. 218-225.

Сымонович Ч.Э. Советская деревня в 50-80-е годы (Взаимосвязь экономического и политического развития) // Вопросы истории. 1988. № 2. С. 11-25.

Ташпеков Г. Возрождение крестьянства – приоритетная государственная задача // Власть. 2002. № 3. С. 32-34.

Тюрина А П. Укрепление колхозов и МТС кадрами руководителей и специалистов (1951-1958 гг.) // Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы (1946-1970 гг.). М., 1972. С. 229-262.

Тарасов М.П. Забота партии и правительства о подъеме материального благосостояния и культурного уровня трудящихся. М.: Изд. и 1-я тип. Профиздата, 1950. 48 с.

Тархова Н.С. Красная армия и сталинская коллективизация. 19281933 гг. М.: РОССПЭН, 2010. 375 с.

Таугер М.Р. Урожай 1932 г. и голод 1933 г. // Голод 1932-1933 годов: Сб. статей / Отв. ред. Ю.Н. Афанасьев. М.: РГГУ, 1995. С. 13-43.

Тепцов Н.В. В дни великого перелома. История коллективизации, раскулачивания и крестьянской ссылки в России (СССР) в письмах и воспоминаниях: 1929-1933 гг. М.: Издательский дом Звонница, 2002. 416 с., ил.

Тесля С.Н. Опыт аналитики повседневности. М.: МГУ, 1995. 229 с.

Тишков И.А. Борьба Коммунистической партии за восстановление и развитие социалистического сельского хозяйства в послевоенный период (1945-1953 гг.). М., 1960. 123 с.

Томилин В.Н. Машинно-тракторные станции и колхозы Центрального Черноземья в 1946-1958 годах: неравномерное партнерство // Отечественная история. 2006. № 5. С. 103-108.

Тоталитаризм, что это такое? Исследования зарубежных политологов: сборник статей, обзоров, рефератов, переводов. В 2 ч. Ч. 2 / Отв. ред. Л.Н. Верченов, Ю.И. Игрицкий. М.: ИНИОН, 1993. 202 с.

Трубина Е.Г. Коллективная память // Социальная философия: Словарь / Сост. и ред. В.Е. Кемеров, Т.Х. Керимов. 2-изд., испр. и доп. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2006. 328 с.

Уразманова Р.К. Обряды и праздники татар Поволжья и Урала (годовой цикл XIX – начала ХХ века). Казань: Дом печати, 2003. 198 с.

Урланис Б.Ц. История одного поколения. М.: Мысль, 1968. 268 с.

Урланис Б.Ц. Рождаемость и продолжительность жизни в СССР. М.: Госстатиздат, 1963. 136 с.

Урланис Б.Ц. Проблемы динамики населения СССР.М.: Наука, 1974. 335 с.

Утехин И.В. О смысле включенного наблюдения повседневности. История повседневности: Сб. научных работ. СПб.: Алетейя, 2003. С. 7-14;

Утехин И.В. Очерки коммунального быта. 2-е изд., доп. М.: ОГИ, 2004. 277 [3] с.

Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М.: РОССПЭН, 2013. 215 с.

Федотова В.Г. Плюсы и минусы модели «догоняющей» модернизации // Модернизация и национальная культура. М.: Апрель-85, 1995. С. 66-67.

Ферретти М. Генезис сталинизма: авторитарная модернизация, социальное сопротивление и репрессии // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 120-141.

Филатов С.В. Жизнь взаймы: борьба с крестьянскими долгами в послевоенных колхозах (по материалам Ростовской области) // Актуальные вопросы общественных наук: социология, политология, философия, история. 2014. № 4. С. 155-164.

Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011. 357 с.

Фирсов Б.М. Разномыслие в СССР. 1940-1960-е годы: история, теория и практики. СПб.: Изд. Европейского университета в С.-Петербурге: Европейский дом, 2008. 544 с.

Фицпатрик Ш. Еще раз о повседневном сталинизме: Советская Россия в 1930-1950-е гг. // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011.

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: город / Пер. с англ. Л.Ю. Пантина. М.: РОССПЭН, 2001. 336 с.

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России ХХ века / Пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2011. 375 с.

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001. 421 с.

Фролов А.В. Трансцендентальный горизонт и границы жизненного мира. М., 2008. 179 с.

Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. Пер. с нем. М.: Весь Мир, 2002. 144 с.

Хайдеггер М. Бытие и время. Работы и размышления разных лет. М.: Республика, 1993. 448 с.

Хасамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник ОГУ. 2002. № 8. С. 56-62.

Хасбулатова О.А. Социальная политика СССР в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2015. № 2. С. 3-10.

Хасянов О.Р. «…Их надо выгнать из села вместе с их семьями…»: практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области в документах государственных архивов. Ульяновск, 2015. 256 с.

Хасянов О.Р. Методы устной истории в изучении повседневной жизни советского крестьянства // Вестник СамГУ. 2014. № 1. С. 53-59.

Хасянов О.Р. Советское крестьянство на страницах зарубежной русистики // Современные проблемы науки и образования (электронный журнал). (№ 2). 2013. Свидетельство – Эл. № ФС77-34132.

Хасянов О.Р. Периодическая печать Куйбышевской и Ульяновской областей как источник по изучению повседневной жизни советского крестьянства послевоенного десятилетия // Клио. 2014. № 10. С. 30-35.

Хасянов О.Р. Репрезентация повседневных проблем послевоенного сельского социума в крестьянских письмах в советские газеты // Вектор науки ТГУ. 2014. № 3. С. 257-261.

Хасянов О.Р. Государственная политика СССР по отношению к колхозному крестьянству в период позднего сталинизма (по материалам Куйбышевской и Ульяновской областей) // Вестник СамГУ. 2015. № 4. С. 147-153.

Хасянов О.Р. Несовершенство системы колхозного хозяйства во второй половине 1940-х – начале 1950-х гг. глазами советских крестьян // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2015. № 3. Т. 1. С. 198-201.

Хасянов О.Р. Практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в поволжской деревне // Успехи современной науки. 2015. № 2. С. 7-10.

Хасянов О.Р. Организация труда и бытовые условия советского крестьянства в системе послевоенного колхозного хозяйства // Вестник НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия. 2015. № 4. С. 94-102.

Хасянов О.Р. «Потемкинство» и реальность колхозной деревни на страницах советской печати // Вестник Волжского университета имени В.Н. Татищева. 2015. № 4. С. 271-281.

Хасянов О.Р. Культура советской торговли в колхозной деревне в послевоенное десятилетие // Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета (Научный журнал КубГАУ). Краснодар: КубГАУ, 2015. № 08 (112). С. 190-207. Регистрационный номер НТЦ «Информрегистр» 0420900012 Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-32022 ISSN 1990-4665.

Хасянов О.Р. Религиозная праздничная культура колхозной деревни в послевоенное десятилетие (на материалах Куйбышевской и Ульяновской областей) // Научный диалог. 2015. № 12. С. 386-399.

Хасянов О.Р. Коррупционная деятельность высших должностных лиц колхозной деревни в послевоенное десятилетие // Общественно-политический журнал «Власть». 2016. № 1. С. 129-133.

Хасянов О.Р., Галимова Л.Н. Эрозия трудовой этики советского крестьянства в послевоенное десятилетие (на материалах Ульяновской области) // Самарский научный вестник. 2016. № 1 (14). С. 114-119.

Хасянов О.Р. Хищение общественной собственности в послевоенной колхозной деревне: от стратегии крестьянского повседневного сопротивления к тактике приспособления // Вестник Самарского государственного университета. 2016. № 1 (134). С. 63-69.

Хасянов О.Р. Роль женщины в хозяйственной повседневности послевоенной колхозной деревни (по материалам Ульяновской области) // Научный диалог. 2016. № 4. С. 286-299.

Хасянов О.Р. История послевоенного советского крестьянства как «трудная память» российского общества // Диалог со временем. 2016. № 55. С. 106-117.

Хасянов О.Р. Хозяйственная повседневность колхозной деревни в послевоенное десятилетие (на материалах Куйбышевской и Ульяновской областей) // История: факты и символы. 2016. № 8. С. 35-44.

Хасянов О.Р. Нарушение трудовой дисциплины в колхозной деревне и способы борьбы с ней в годы первой послевоенной пятилетки // Экономическая история. 2016. № 4. С. 71-80.

Хёйзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Издательская группа «Прогресс», «Прогресс-Академия», 1992. 464 с.

Хейзинга Й. Осень Средневековья. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. 786 с.

Хисамутдинова Р.Р. Аграрная политика Советского государства на Урале после окончания Великой Отечественной войны (июнь 1945 -март 1953 гг.). Оренбург: ОГПУ, 2003. 608 с.

Хисамутдинова Р.Р. Голод 1946-1947 гг. в новейших исследованиях историков (конец 1980-2000-е гг.) // Известия Самарского научного центра РАН. 2009. Т. 11. № 6. С. 331-336.

Хлевнюк О.В. Сталин у власти. Приоритеты и результаты политики диктатуры // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М.: РОССПЭН, 2011.

Хлевнюк О.В. Центр и регионы в советской политической системе. Позднесталинская и хрущевская модели регионализации // Власть и общество в условиях диктатуры: исторический опыт СССР и ГДР / Сост. Р.Ю. Болдырев, Б. Бонвеч, отв. ред. Р.Ю. Болдырев. Архангельск: Поморский унив., 2009. С. 224-232.

Хлевнюк О.В., Горлицкий Й. Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры / Пер. с англ. глав 1, 2, 6 А.А. Пешкова. М.: РОССПЭН, 2011. 231 с., ил.

Холмс Л. Социальная история России: 1917-1941 / Пер. с англ. Л.А. Вертоградовой, А.П. Захаровой, отв. ред. А.В. Лубский, В.Н. Рябцев. Ростов-на-Дону: Изд. Ростов. унив., 1994. 144 с.

Хорев Б.С., Моисеенко В.М. Миграционная подвижность населения в СССР.М.: Статистика, 1974. 160 с.

Христофоров В.С. К истории церковно-государственных отношений в годы Великой Отечественной войны // Российская история. 2011. № 4. С. 172-177.

Чайка Е.А. Реализация Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в колхозах и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни в Ростовской области» // Историческая и социально-образовательная мысль. 2014. № 5. С. 204-207.

Чеботарев К.Д. Советский народ в борьбе за досрочное выполнение послевоенной пятилетки. М., 1948. 68 с.

Чинчиков А.М. Историография трудового подвига советского крестьянства (1941-1971 гг.). Саратов: изд-во Саратовского университета, 1977. 176 с.

Чиркова Н.В. Власть и советское крестьянство 1945-1985 гг.: историографические проблемы // Известия Самарского научного центра РАН. 2009 Т. 11. № 6. С. 267-270.

Чистяков П.Г. Отражение почитания местных святынь в архивах Русской Церкви (по материалам Центрального исторического архива Москвы) // Архивы Русской Православной Церкви: пути из прошлого в настоящее / Под ред. А.Б. Безбородова. М.: РГГУ, 2005. С. 283-287.

Чумаченко Т.А. Государство, православная церковь и верующие. 1941-1961 гг. М.: АИРО-ХХ, 1999. 248 с.

Чумаченко Т.А. Государство, Православная церковь и верующие. 1941-1961 гг. М.: «АИРО-ХХ», 1999. 248 с.

Шарова П.Н. Укрепление сельских партийных организаций в 19501965 гг. // Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы (1946-1970 гг.) М., 1972. С. 263-287.

Шерер Д. Государственное насилие, репрессия и вопрос социальной инженерии в Советском Союзе в 1920-1950 гг.» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 215.

Шкаровский М.В. Крест и свастика. Нацистская Германия и Православная церковь. М.: Вече, 2007. 512 с.

Шкаровский М.В. Нацистская Германия и Православная Церковь (нацистская политика в отношении Православной Церкви и религиозное возрождение на оккупированной территории СССР). М.: Изд. Крутицкого Патриаршего Подворья, 2000. 528 с.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943-1964 годах. От «перемирия» к новой войне. СПб., Деан: Адиа М, 1995. 216 с.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943-1964 годах. От «перемирия» к новой войне. СПб.: ДЕАН, 1995. 215 с.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. Государственно-церковные отношения в СССР в 1939-1964 годах. М.: Крутицкое Патриаршее подворье: Общество любителей церковной истории, 1999. 399 с.

Школа Анналов // История в историях. URL: http://wordweb.ru/filo_hist/40.htm (дата обращения: 11.07.2013).

Штейнберг И., Шанин Т., Ковалев Е., Левинсон А. Качественные методы. Полевые социологические исследования / Под ред. И. Штейнберга. СПб.: Алетейя, 2009. 352 с.

Штомпка П. В фокусе внимания повседневная жизнь. Новый поворот в социологии // Социологические исследования. 2009. № 8. С. 3-13.

Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические исследования. 2001. № 1. С. 6-16.

Штудер Б., Унфрид Б. Советские партийные кадры. Практика идентификации и дискурсы в Советском Союзе 1930-х гг. / Пер. с нем. И.А. Золотарева. М.: РОССПЭН, 2011. 247 с.

Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. 1056 с.

Щербакова И.Л. Память о сталинизме в культуре // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 21-41.

Шмелев Г.И. Аграрная политика и аграрные отношения в России в ХХ веке. М.: Наука, 2000. 255 с.

Юинг Е.Т. Учителя эпохи сталинизма: власть, политика и жизнь школы 1930-х гг. / Пер. с англ. Д.А. Благова. М.: РОССПЭН, 2011. 359 с.

Якунин В.Н. Укрепление положения РПЦ и структура ее управления в 1941-45 гг. // Отечественная история. 2003. № 4. С. 83-934.

Bendix R. Tradition and modernity Reconsidered // Comparative Studies in Society and History. № 3. The Hague, 1967. P. 313-344.

Приложение

Таблица 1

Динамика численности сельского населения Куйбышевской области, 1950-1953 гг.[1223]

Таблица 2

Динамика численности колхозников в колхозах Куйбышевской области, 1950-1953 гг.[1224]

Таблица 3

Численность колхозного крестьянства по районам Ульяновской области на 1 марта 1945 г. и на 1 января 1949 г.[1225]

Таблица 4

Количество дворов колхозников по районам Ульяновской области на 1 января 1949 г.[1226]

Таблица 5

Численность колхозников Ульяновской области, работающих в государственных и кооперативных предприятиях и учреждениях на 1 января 1949 г.[1227]

Таблица 6

Численность мужского и женского населения 1919-1926 гг. рождения в сельских районах Ульяновской области

Таблица 7

Численность мужского и женского населения 1919-1926 гг. рождения по сельским районам Куйбышевской области

Примечания

1

Путин В.В. Послание Федеральному собранию за 2005 г. URL: http://archive.kremlin.ru/text/appears/2005/04/87049.shtml

2

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: Изд-во ИФ РАН, 1999. С. 77.

3

Там же. С. 23.

4

Пушкарева Н.Л. Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: тенденции, динамика, перспектива изменений (Х – начало XXI века) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 8.

5

Стрекалова Е.Н. «Устная история» в контексте новой локальной истории // Устная история. URL: http://www.newlocalhistory.com/node/17

6

Шеуджен Э.А. «Места памяти»: модная дефиниция или историографическая практика? // Вестник Адыгейского государственного университета. 2012. №. 1. URL: http://vestnik.adygnet.ru/files/ 2012.2/1748/sheudzhen2012_2.pdf

7

Илизаров Б.С. Роль ретроспективной социальной информации в формировании общественного сознания (В свете представлений о социальной памяти) // Вопросы философии. 1985. № 8. С. 60-69.

8

Левада Ю.А. Историческое сознание и научный метод // Памяти Юрия Александровича Левады. М., 2011. С. 298-352. С. 305.

9

Тощенко Ж.Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ современного состояния / Новая и новейшая история. 2000. №. 4. URL: http://vivovoco.astronet. ru/VV/JOURNAL/NEWHIST /HIMEM.HTM

10

Сыров В.Н. В каком историческом сознании мы нуждаемся: к методологии подхода и практике использования // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 1. С. 183-190. С. 186.

11

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004. С. 54-56.

12

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007. 348 с.

13

Игошина О.Ю. Безвозвратные людские потери Куйбышевской области в годы Великой Отечественной войны.

14

Статистический сборник. Ульяновская область к 70 годовщине Великой Победы. Ульяновск, 2015. С. 8.

15

Рогинский А. Память о сталинизме // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. М.: РОССПЭН, 2011. С. 21.

16

Чиркова Н.В. Власть и советское крестьянство 1945-1985 гг.: историографические проблемы // Известия Самарского научного центра РАН. 2009. Т. 11. № 6. С. 267-270. 267 с.

17

Кометчиков И.В. Крестьянство и власть в 1945-1953 гг.: общественно-политическая жизнь и повседневность (по материалам областей Центрального Нечерноземья РСФСР): дис. … канд. ист. наук. Калуга, 2005. С. 5; он же. Повседневные взаимоотношения власти и сельского социума Центрального Нечерноземья в 1945-1960-х гг.: дис. … д-ра ист. наук. Вологда, 2015. С. 14.

18

Абросенко К. О социалистическом перевоспитании крестьянства. М., 1949; Анисимов Н. Советское крестьянство. М., 1947; Степанов Б. Воспитание руководящих кадров. М., 1948.

19

Анисимов Н.И. Развитие сельского хозяйства в первой послевоенной пятилетке. М., 1952; он же. Советское крестьянство. М., 1947; Сергеев С.С. Организационно-хозяйственное укрепление колхозов и укрупнение мелких сельскохозяйственных артелей. М., 1951.

20

Глезерман Г.Е. Ликвидация эксплуататорских классов и преодоление классовых различий в СССР. М., 1949; Абросенко К. О социалистическом перевоспитании крестьянства. М., 1949.

21

Кошелев Ф.П. Основные итоги выполнения первой послевоенной сталинской пятилетки. М., 1951. С. 75.

22

Чинчиков А.М. Историография трудового подвига советского крестьянства (1941-1971 гг.). Саратов, 1977. С. 93.

23

Викентьев А. Очерки развития советской экономики в четвертой пятилетке. М., 1952.

24

Сталин И.В. Экономические проблемы социализма. М., 1952. С. 68.

25

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг. М., 1972. С. 5; Калинин М.И. О колхозном строе и колхозницах. М., 1950.

26

За крутой подъем социалистического сельского хозяйства / Под ред. Н.В. Васильева. М., 1954; Викентьев А.И. Очерк развития народного хозяйства СССР (19511958 гг.). М., 1959; Александров П. О путях постепенного перехода от социализма к коммунизму. М., 1954. С. 21-30; Развитие социалистической экономики СССР в послевоенный период / Ред. И.А. Гладков. М., 1965. С. 253-261.

27

Окороков В.Н. Деятельность КПСС по укреплению союза рабочего класса и колхозного крестьянства. Горький, 1966. С. 7, 85, 86; Тишков И.А. Борьба Коммунистической партии за восстановление и развитие социалистического сельского хозяйства в послевоенный период (1945-1953 гг.). М., 1960. С. 63.

28

Лактионов И.Д. КПСС в борьбе за организационно-хозяйственное укрепление колхозов в послевоенный период. Челябинск, 1962. С. 8, 10, 20.

29

Кабанов П.И. Очерки культурно-просветительной работы в СССР в послевоенные годы. 1945-1953 / Отв. ред. В.Е. Быстров. М., 1955; Синцов Н.Д. Наши учреждения культуры. Система культурно-просветительной работы в СССР. М., 1957.

30

Лосев А.В. Партийные организации Центрального Черноземья в борьбе за развитие сельского хозяйства (1945-1954 гг.). Воронеж, 1965.; Развитие социалистической экономики СССР в послевоенный период. М., 1965.

31

Истории советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. М.: РАН, 1963. С. 3.

32

Арутюнян Ю.В. Механизаторы сельского хозяйства СССР в 1929-1957 гг. Формирование кадров массовой квалификации. М.: РАН, 1960. С. 5.

33

Арутюнян Ю.В. Механизаторы сельского хозяйства СССР в 1929-1957 гг. Формирование кадров массовой квалификации. С. 111.

34

Островский В.Б. Колхозное крестьянство СССР. Политика партии в деревне и ее результаты. Саратов, 1967.

35

Там же. С. 20.

36

Там же.

37

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг. М., 1972; он же. Некоторые вопросы истории сельского хозяйства и крестьянства в послевоенные годы (1946-1950 гг.) // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 3-19; он же. Сельское хозяйство и крестьянство СССР в послевоенные годы в работах советских историков. С. 102-129.

38

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг. С. 16.

39

Там же. С. 62-63.

40

Там же. С. 126-131.

41

Зеленин И.Е. Общественно-политическая жизнь советской деревни 19481958 гг. М., 1978. С. 237-241.

42

Выцлан А.М. Восстановление и развитие материально-технической базы колхозного строя (1945-1958 гг.). М., 1976.

43

Выцлан А.М. Восстановление и развитие материально-технической базы колхозного строя (1945-1958 гг.). С. 10-11.

44

Анисков В.Т. Колхозное крестьянство Сибири и Дальнего Востока – фронту (1941-1945 гг.). Барнаул, 1966; Балакаев Т.Б. Колхозное крестьянство Казахстана в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945. Алма-Ата, 1971; Аминова Р.Х. Колхозное крестьянство Узбекистана в годы Великой Отечественной войны. Ташкент, 1976.

45

Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970) / Под ред. В.П. Данилова, М.П. Кима, Н.В. Тропкина. М., 1973. С. 396.

46

Там же. С. 397-398.

47

Островский В.Б. Колхозное крестьянство СССР. Политика партии в деревне и ее результаты. Саратов, 1967; он же. Некоторые вопросы истории сельского хозяйства и крестьянства в послевоенные годы (1946-1950 гг.) // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 3-19; Арутюнян Ю.В. Кадры председателей колхозов (1950-1968 гг.) // История СССР. 1971. № 1; Скрипник К.И. Повышение материального благосостояния и культурного уровня колхозного крестьянства западных областей Украины. (1945-1955 гг.): дис. … канд. ист. наук. Львов, 1970.

48

Арутюнян Ю.В. Социальная структура сельского населения СССР. М.: Мысль, 1971. С. 4.

49

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х. М.: Наука, 1991. С. 9.

50

Арутюнян Ю.В. Социальная структура сельского населения СССР. М.: Мысль, 1971. С. 62.

51

Там же. С. 68.

52

Урланис Б.Ц. Рождаемость и продолжительность жизни в СССР. М., 1963; он же. История одного поколения. М., 1968; он же. Проблемы динамики населения СССР. М., 1974; Хорев Б.С., Моисеенко В.М. Миграционная подвижность населения в СССР. М., 1974; Сифман Р.И. Динамика рождаемости в СССР. М., 1974; Бондарская Г.А. Рождаемость в СССР. М., 1977; Дробижев В.З. Движение населения в СССР и социальный прогресс. М., 1974; Рыбаковский Л.Л. Межрайонные миграционные связи и их моделирование // Миграция населения РСФСР. М., 1973; Зайончковская Ж.А. Миграции населения СССР за годы советской власти // На новом месте. М., 1984; Волков А.Г., Дарский Л.Е. Демографическое развитие семьи // Демографическое развитие в СССР. М., 1985; Вишневский А.Г. Демографическая революция // Вопросы философии. 1973; Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. М., 1982.

53

Венжер В.Г. Колхозный строй на современном этапе. М., 1966; Алексеева Р.В., Воронин П.А. Накопление и развитие колхозной собственности. М., 1963; Королев С.А. Развитие колхозной собственности на современном этапе коммунистического строительства. М., 1962; Неделимые фонды колхозов / Под ред. П. Першина. М., 1960; Алексеева Р.В. Роль неделимых фондов в подъеме колхозного производства. М., 1959; Иванов Ф.Г. Неделимые фонды – источник роста общественного хозяйства колхозов. М., 1951; Сдобнов С.И. Возникновение и развитие колхозной собственности в СССР. М., 1956; Заславская Т.И. Современная экономика колхозов. М., 1960; Воловой Д.В. Развитие межколхозных производственных связей. М., 1962; Азбука экономики колхоза. М., 1974; Колхозы в экономической системе социализма / Под ред. И.Ф. Суслова. М., 1974; Пешехонов В.А. Роль государства в экономическом развитии колхозов. Л., 1980; Проблемы экономических взаимоотношений государства с колхозами / Отв. ред. И.И. Лукинов. Киев, 1974; Симуш П.И. Социально-экономические проблемы развития колхозов. М., 1973.

54

Проблемы экономических взаимоотношений государства с колхозами / Отв. ред. И.И. Лукинов. Киев, 1974. С. 7.

55

Симуш П.И. Социально-экономические проблемы развития колхозов. М., 1973. С. 6.

56

Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917-1970) / Под ред. В.П. Данилова, М.П. Кима, Н.В. Тропкина. М., 1973. С. 413.

57

Пешехонов В.А. Роль государства в экономическом развитии колхозов. Л., 1980. С. 68.

58

Полищук В.Д. Развитие колхозной демократии. Саратов, 1972; Гречишников П.В. Примерный Устав и развитие демократических принципов управления колхозным производством. М., 1971; Гусев В.В. Колхоз как самоуправляемая социальная система. М., 1971.

59

Козырь М. Колхозная демократия. М., 1972. С. 15.

60

Денисов Ю.П. Развитие колхозной демократии (1946-1970 годы). Ростов-на-Дону, 1975. С. 4.

61

Павлов И.В. Правовые формы управления делами в колхозах. М., 1955.

62

Голиков В. Политика партии и колхозная демократия // Известия. 22 мая 1969 г.

63

Дешков С.И. Колхозная демократия как общественное явление: дис. … канд. ист. наук. М., 1968.

64

Денисов Ю.П. Указ. соч. С. 17.

65

История советского крестьянства. В 4 т. Т. 4. М., 1988.

66

История советского крестьянства. В 4 т. Т. 4. М., 1986. С. 96.

67

Лейбович О.Л. Модернизация в России (к методологии изучения современной отечественной истории). Пермь, 1996. С. 8.

68

Каспэ С.И. Империя и модернизация: Общая модель и российская специфика. М.: РОССПЭН, 2001. С. 10.

69

Геллер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991. С. 95.

70

Bendix R. Tradition and modernity Reconsidered // Comparative Studies in Society and History. № 3. The Hague, 1967. P. 313-344.

71

Федотова В.Г. Плюсы и минусы модели «догоняющей» модернизации // Модернизация и национальная культура. М.: Апрель-85, 1995. С. 66-67.

72

Демографическая модернизация России, 1900-2000 / Под ред. А.Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006. С. 9.

73

Там же. С. 11.

74

Там же. С. 79.

75

Безнин М.А., Димони Т.М. Капитализация в российской деревне 19301980-х гг. Вологда, 2005; Безнин М.А., Димони Т.М. Аграрный строй России в 19301980-х годах (новый подход) // Вопросы истории. 2005. № 7. С. 23-44; Безнин М.А., Димони Т.М. Процесс капитализации в сельском хозяйстве 1930-1980-х гг. // Отечественная история. 2005. № 6. С. 94-121.

76

Безнин М.А., Димони Т.М. Государственный капитализм в российской деревне 1930-1980-х гг. // Приволжский научный вестник. 2015. № 4. С. 51.

77

Там же. С. 50-59.

78

Там же.

79

Безнин М.А., Димони Т.М. Социальные классы в российской колхозно-совхозной деревне 1930-1980-х гг. // Социс. 2011. № 11. С. 94.

80

Безнин М.А., Димони Т. Изюмова Л.В. Повинности российского крестьянства в 1930-1960-х годах. Вологда, 2001.

81

Безнин М.А., Димони Т.М. Государственный капитализм в российской деревне 1930-1980-х гг. // Приволжский научный вестник. 2015. № 4. С. 50-59.

82

Димони Т.М. Модернизация аграрной экономики на Европейском Севере России в 1930 – первой половине 1960-х гг.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Ярославль, 2007. С. 27.

83

Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 7.

84

Там же.

85

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х начало 60-х годов. М.: Наука, 1992. 224 с.; она же. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. (Демографические процессы и семья): дис. … д-ра ист. наук. М., 2002.

86

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву… С. 6.

87

Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. (Демографические процессы и семья): дис. … д-ра ист. наук. М., 2002. С. 6.

88

Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. С. 16.

89

Безнин М.А. Крестьянский двор в Российском Нечерноземье. 1950-1965 гг. М.; Вологда, 1991. С. 4.

90

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 20.

91

Там же. С. 25.

92

Там же. С. 85.

93

Там же. С. 86.

94

Там же. С. 203-204.

95

Попов В.П. Голод и государственная политика // Отечественные архивы. 1992. № 6. С. 37-60; он же. Причины сокращения численности населения РСФСР после Великой Отечественной войны // Социс. 1994. № 12; он же. Паспортная система в СССР (1932-1976 гг.) // Социс. 1995. № 7-8; он же. Региональные особенности демографического положения РСФСР в 40-е гг. // Социс. 1996. № 3, 4; Экономическая политика советского государства. 1946-1953 гг. М., 2000; он же. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.). Париж, 1992; он же. Российская деревня после войны (июнь 1945 -март 1953 гг.). М.: Прометей, 1993.

96

Попов В.П. Крестьянство и государство (1945-1953 гг.). Париж, 1992. С. 11-12.

97

Там же. С. 14.

98

Там же. С. 23.

99

Кузнецова Н.В. Восстановление и развитие экономики Нижнего Поволжья в послевоенные годы (1945-1953 гг.). Волгоград, 2002. С. 205.

100

Базаров А.А. Хроника колхозного рабства. М.: Возвращение, 2004. С. 703-704.

101

Мальцев А.А. Демографические процессы в российской деревне в 1946-1959 гг. (на материалах Среднего Поволжья): автореф. дис. … канд. ист. наук. Самара, 2012.

102

Зима В.Ф. Голод в России 1946-1947 гг. // Отечественная история. 1993. № 1. С. 35-52; Зима В.Ф. «Второе раскулачивание» (Аграрная политика конца 40-х – начала 50-х годов) // Отечественная история. 1994. № 3. С. 109-125; Попов В.П. Хлеб как объект государственной политики в СССР в 40-е гг. // Отечественная история. 2000. № 2. С. 49-60; Хисамутдинова Р.Р. Голод 1946-1947 гг. в новейших исследованиях историков (конец 1980-2000-е гг. // Известия Самарского научного центра РАН. 2009. Т. 11. № 6. С. 331-336.

103

Зима В.Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов: происхождение и последствия. М.: РАН, 1996. С. 10.

104

Попов В.П. Большая ничья. СССР от Победы до распада. М.: НЦ ЭНАС, 2005. 216 с.

105

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОССПЭН, 2010. С. 197.

106

Аксенов Ю., Улюкаев, А. О простых решениях непростых проблем // Коммунист. 1990. № 6. С. 38-47; Попов В.П. Большая ничья. СССР от Победы до распада. М.: НЦ ЭНАС, 2005.

107

Репинецкий А.И. «Никому мы не нужны». Голод 1946-1947 гг. в Куйбышевской (Самарской) области // Самарский научный вестник. 2014. № 4. С. 106-109.

108

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОССПЭН, 2010. С. 198.

109

Данилов А.А., Пыжиков А.В. Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы. М.: РОССПЭН, 2001. 304 с.

110

Зима В.Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов: происхождение и последствия. М.: РАН, 1996. С. 234.

111

Хисамутдинова Р.Р. Аграрная политика Советского государства на Урале после окончания Великой Отечественной войны (июнь 1945 – март 1953 гг.). Оренбург: ОГПУ, 2003. 608 с.

112

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. С. 198.

113

Кондрашин В.В. Три советских голода // Аграрное развитие и продовольственная политика России в XVIII-ХХ веках: история и современность. Оренбург: ОГПУ, 2007. С. 298-312.

114

Попов В.П. Неизвестная инициатива Хрущева (о подготовке указа 1948 г. о выселении крестьян) // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 31-38; Попов В.П. Государственный террор в Советской России 1923-1953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 20-31; Земсков В.Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные (статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С. 151-165; Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки» (1930-1954 гг.) // Отечественная история. 1994. № 1. С. 118-147; Козлов А.В. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953-1985 гг. М., 2006. С. 95-126. Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР / Под ред. В.А. Козлова и С.В. Мироненко; отв. сост. О.В. Эдельман при участии Э.Ю. Завадской. М., 2005.

115

Хасянов О.Р. «…Их надо выгнать из села вместе с их семьями…»: практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области в документах государственных архивов. Ульяновск, 2015. С. 10; Хасамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник ОГУ. 2002. № 8. С. 56-62; Чайка Е.А. Реализация Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. «О выселении лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в колхозах и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни в Ростовской области // Историческая и социально-образовательная мысль. 2014. № 5. С. 204-207.

116

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. C. 215-217.

117

Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 12.

118

Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 3: Налогово-податное обложение деревни. 1946-1952 гг. / Под общ. ред. В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск: НГУ, 2003. С. 3.

119

Безнин М.А., Димони Т.М., Изюмова Л.В. Повинности российского крестьянства в 1930-1960-х годах. Вологда, 2001. С. 5.

120

Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 3.: Налогово-податное обложение деревни. 1946-1952 гг. / Под общ. ред. В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск: НГУ, 2003. С. 4.

121

Безнин М.А. Крестьянский двор в Российском Нечерноземье. 1950-1965 гг. М.; Вологда, 1991. С. 225.

122

Денисевич М.Н. Индивидуальные хозяйства на Урале (1930-1985 гг.). Екатеринбург, 1991.

123

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 1999. С. 87; она же. Сталинская эпоха в памяти крестьянства России. М.: РОССПЭН, 2016. 464 с.; она же. Прошлое в народной памяти: проблемы и интерпретации // Проблемы Российского самосознания: историческая память народа. Материалы 12-й Всерос. конф. М.; Махачкала, 2015. С. 198-211.

124

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 1999. С. 110-111.

125

Чумаченко Т.А. Государство, православная церковь и верующие. 1941-1961 гг. М., 1999; Шкаровский М.В. Нацистская Германия и Православная Церковь (нацистская политика в отношении Православной Церкви и религиозное возрождение на оккупированной территории СССР). М., 2000; он же. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943-1964 годах. От «перемирия» к новой войне. СПб., 1995; он же. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. Государственно-церковные отношения в СССР в 1939-1964 годах. М., 1999; Одинцов М.И. Хождение по мукам // Наука и религия. 1990. № 8. С. 19-20. 1991. № 7. С. 2-3. Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь на Орловщине в годы Великой Отечественной войны // Отечественная история. 1995. № 4. С. 126-136; Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. Т. 1: Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1948 гг. М.: РОССПЭН, 2009; Нуруллаев А.А. Мусульмане Советского Союза в Великой Отечественной войне // Религиозные организации Советского Союза в годы Великой отечественной войны 1941-1945 гг. М., 1995. С. 58; Якунин В.Н. Укрепление положения РПЦ и структура ее управления в 1941-45 гг. // Отечественная история. № 4. 2003. С. 83-934; Смыслов О.С. Богоборцы из НКВД. М.: Вече, 2012.

126

Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь в Орловском крае (19171953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2009. С. 3.

127

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. М., 1999.

128

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 191-202.

129

Беглов А.Л. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М., 2008. С. 231-232.

130

Димони Т.М. Духовные традиции крестьянства Европейского Севера России в 1945-1960 гг. (проблема взаимоотношений с властью) // Северная деревня в XX веке: Актуальные проблемы истории / Отв. ред. М.А. Безнин. Вологда, 2000. С. 78-94.

131

Михайловский А Ю. Провинциальные церковные приходы во второй половине 1940-х гг. // Вопросы истории. 2010. № 6. С. 143-145.

132

О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах: Постановление Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) от 19 сентября 1946 г. // Волжская коммуна. 1946. № 188. С. 1.

133

Там же.

134

Там же.

135

Там же.

136

Хасянов О.Р. Эрозия трудовой этики советского крестьянства в послевоенное десятилетие (на материалах Ульяновской области) / О.Р. Хасянов, Л.Н. Галимова // Самарский научный вестник. 2016. № 1. С. 116.

137

Зима В.Ф. «Второе раскулачивание» (Аграрная политика конца 40-х – начала 50-х годов) // Отечественная история. 1994. № 3. С. 109-125; Хисамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник ОГУ. 2002. № 8. С. 56-62.

138

XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1939; Отчетный доклад ЦК ВКП(б) XIX съезду партии. Доклад секретаря ЦК ВКП(б) тов. Г.М. Маленкова // Правда. 1952 г., 6 октября; XIX съезд Всесоюзный коммунистической партии (большевиков). Резолюция XIX съезда ВКП(б) по отчетному докладу секретаря ЦК ВКП(б) тов. Маленкова Г.М. // Красный Октябрь. 1952. № 200. С. 1-3.

139

Хасянов О.Р. Методы устной истории в изучении повседневной жизни советского крестьянства // Вестник СамГУ. 2014. № 1. С. 53-59.

140

Мазетов Р.А. Церковная периодическая печать как исторический источник (на примере журналов Церковный вестник и Церковные ведомости). URL: http://history-nso.ucoz.ru/publ/materialy_xii_lomonosovskikh _chtenrj_2010/istorija_pravoslavnoj_ cerkvi_v_svete_razlichnykh_istochnikov/mazetov_r_a_cerkovnaja_periodicheskaja_ pechat_kak_istoricheskij_istochnik_na_primere_zhurnalov_cerkovnyj_vestnik_i_ cerkovnye_vedomosti/15-1-0-18

141

Источниковедение новейшей истории России: теория, методика и практика / Ред. А.К. Соколов. М., 2004. С. 238.

142

Все силы на борьбу за хлеб! // Ульяновская правда. 1945. № 200. С. 1.

143

Что дала Советская власть крестьянам села Красный Бор // Ульяновская правда. 1946. № 62 (791). С. 3; Улучшать культурно-массовое обслуживание сельского населения // Волжская коммуна. 1946. № 71. С. 1.

144

Лесанов А. Колхозная жизнь – великое счастье // Голос колхозника. 1953. № 133 (2358). С. 4. 07.11.1953 г.

145

Лебедев В. Колхозные иждивенцы // Ульяновская правда. 1945. № 200. С. 1; Бородин В. Председатель колхоза потворствует расхитителям // Ульяновская правда. 1945. № 201. С. 4; Пустовойтов А. Беззаботный председатель // Ульяновская правда. 1946. № 219. С. 3; Бюрократ на посту председателя сельсовета // Ульяновская правда. 1946. № 188. С. 2; Еремин А. Председатель, который не подчиняется закону // Волжская коммуна. 1946. № 76. С. 3; Корчагин И. Укреплять трудовую дисциплину // Коллективный труд. 1952. № 48. С. 1.

146

Пестов Е. Как торгуют в Старой Кулатке // Ульяновская правда. 1946. № 52. С. 4; Силантьев П. Магазин… на дому? // Ульяновская правда. 1945. № 195. С. 3; Алексеев С. Сельпо не имеет хозяина // Ульяновская правда. 1947. № 63. С. 3; Осипова Н. Грубиян за прилавком // Коллективный труд. 1952. № 30. С. 2; Лесов Н. Пора навести порядок в сельпо // Большевик. 1946. № 42. С. 2; Селиверстов Д. Культурный досуг колхозников неорганизован // Коммунист. 1954. № 108. С. 3.

147

Варламов С. Организаторы производственного подъема // Ульяновская правда. 1946. № 62. С. 2; Дейтин М. В передовом колхозе // Ульяновская правда. 1946. № 9. С. 3; Лебедев А. Председатель передового колхоза // Заря коммунизма. 1948. № 31. С. 2.

148

Лукина М. Трудовая доблесть // Ульяновская правда. 1946. № 157. С. 3; Мустафин Р. Три нормы в день ручной косой // Ульяновская правда. 1947. № 150. С. 1; Калачев И.А. В тракторной бригаде тов. Терентьева // Заря коммунизма. 1948. № 21. С. 2.

149

Кости А. В «типично отстающем» колхозе //Ульяновская правда. 1946. № 178. С. 3; Матвеев И. Почему отстает колхоз «Чишма»? // Знамя Ленина. 1953. № 15. С. 2; Волгин Н. Вместо того, чтобы пахать, они будут руками махать, да жаворонков слушать // Колхозная стройка. 1945. № 16. С. 2.

150

Фролов М. Странный характер // Коллективный труд. 1952. № 10. С. 2; Галин В. Шило в мешке не утаишь // Коммунист. 1954. № 113. С. 4.

151

Николаев А. Председатель во хмелю // Сталинский призыв. 1953. № 126 (990). С. 4.

152

Кометчиков И.В. Повседневные взаимоотношения власти и сельского социума Центрального Нечерноземья в 1945-1960-х гг.: дис. … д-ра ист. наук. Вологда, 2015. С. 50-51.

153

Хасянов О.Р. «…Их надо выгнать из села вместе с их семьями…»: практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области в документах государственных архивов. Ульяновск, 2015.

154

Материалы интервью с жительницей с. Поповка Чердаклинского района Ульяновской области С.Л. Шакировой. 13.12.2014 // Личный архив автора.

155

Безгин В.Б. История сельской повседневности. Тамбов, ТГТУ, 2008. С. 7.

156

Дмитриевская М.С. Повседневность в контексте изучения исторической науки // Материалы международной заочной конференции «Актуальные проблемы науки и образования». Серия «Гуманитарные науки». Вып. 2. Ставрополь: СевКавГТУ, 2010. 114 с.

157

Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального конструирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 9.

158

Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 9.

159

Там же. С. 13.

160

Там же. С. 29.

161

Там же. С. 64.

162

Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального конструирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 5.

163

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.

164

Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального конструирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 5.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности… С. 39.

165

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. С. 49.

166

Там же. С. 92.

167

Блок М. Феодальное общество. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. 503 с.; он же. Характерные черты французской аграрной истории. М.: Изд-во иностранной литературы, 1957.

168

Школа Анналов // История в историях. URL: http://wordweb.ru/filo_hist/40.htm

169

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XVXXVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Весь мир, 2007. 591 с.

170

Хёйзинга Й. Осень Средневековья. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. 786 с.

171

Там же. С. 21.

172

Хайдеггер М. Бытие и время. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 35-40.

173

Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности. М.: Прогресс, 1991.

174

Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности. С. 40-41.

175

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья. М.: Художественная литература, 1965. С. 544.

176

Лотман Ю.М. Статьи по семиотике и топологии культуры // Избранные статьи в 3 т. Т. 1. Таллин: Александра, 1992.

177

Гуревич А.Я. Проблема ментальностей в современной историографии // Всеобщая история. Дискуссии, новые подходы. М., 1989. Вып. 1. С. 45.

178

Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб.: Питер, 2007.

179

Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI-XVII столетиях. М.: Республика, 1992; Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996; Забелин И.Е. История русской жизни. М., 1876.

180

Кром М.М. Повседневность как предмет исторического исследования. история повседневности. Сборник научных работ. СПб.: Алетейя, 2003.

181

Касавин И.Т., Щавелин С.П. Анализ повседневности. М.: КАНОН+, 2004.

182

Утехин И.В. О смысле включенного наблюдения повседневности. История повседневности: Сб. научных работ. СПб., 2003. Вып. 3. С. 16.

183

Марков Б.В. Культура повседневности. М.: Питер, 2008. С. 31.

184

Там же. С. 28.

185

Пушкарева Н.Л. «История повседневности» как направление исторических исследований // Перспективы. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=50280

186

Пушкарева Н.Л. Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: тенденции, динамика, перспектива изменений (Х – начало XXI века) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 8.

187

Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 77-100. (С. 95-96).

188

Людтке А.С. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 30.

189

Кнабе Г.С. Диалектика повседневности // Вопросы философии. 1989. № 5. С. 27-47.

190

Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 57.

191

Кобозева З.М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во второй половине XIX-начале ХХ вв.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Саратов, 2014. С. 3.

192

Пушкарева Н.Л., Любичанковский С.В. Понимание истории повседневности в современном историческом исследовании: от школы Анналов к российской философской школе // Вестник Ленинградского университета им. А.С. Пушкина. 2014. № 1. Т. 4. С. 10.

193

Любутин К.Н., Кондрашов П.Н. Диалектика повседневности: методологический подход. Екатеринбург, 2007.

194

Орлов И.Б. История повседневности: смерть или новое рождение? // Преподавание истории в школе. 2008. № 3. С. 32-37.

195

Козлова Н.Н. Документ жизни: опыт социологического чтения // Socio-Lo-qos 96. М., 1996; Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005.

196

Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005. С. 175.

197

Тесля С.Н. Опыт аналитики повседневности. М.: МГУ, 1995. С. 96-99.

198

Журавлев С.В., Соколов А.К. Повседневная жизнь советских людей в 1920е гг. // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М.: РОССПЭН, 1999. С. 287-332; Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945-1948 гг. // Отечественная история. 1998. № 4. С. 99-108; Зубкова Е.Ю. Общество и реформы. 1945-1964. М.: ИЦ «Россия молодая», 1993. 200 с.; Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М.: РОССПЭН, 1999. 229 с.; Кометчиков И.В. Крестьянство и власть в 1945-1953 гг.: общественно-политическая жизнь и повседневность: по материалам областей Центрального Нечерноземья РСФСР: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Калуга, 2005. 304 с.

199

Давыдов Д.В. Культура крестьянской повседневности 1920-х годов (по материалам ТАССР): автореф. дис. … д-ра ист. наук. Казань, 2012. С. 10.

200

Давыдов Д.В. Культура крестьянской повседневности 1920-х годов (по материалам ТАССР). С. 10.

201

Кометчиков И.В. Повседневные взаимоотношения власти и сельского социума Центрального Нечерноземья в 1945-1960-х гг.: дис. … д-ра ист. наук. Вологда, 2015. С. 50-51.

202

Кобозева З.М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во второй половине XIX – начале ХХ вв… С. 17, 22.

203

Бравина М.А. Повседневная жизнь Симбирска в условиях революции и гражданской войны. 1917-1922 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Чебоксары, 2008. С. 10.

204

Гудков А.Д. Амнезия // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 7.

205

Щербакова И.Л. Память о сталинизме в культуре // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 21-41.

206

Осокина Е.А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник. 2010. С. 285.

207

Лассан Э.Р. Дискурс большего террора: риторические средства и «лингвистический терроризм». История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 166-175.

208

Цит. по: Люкс Л. История России и Советского Союза: от Ленина до Ельцина. М.: РОССПЭН, 2009. С. 4.

209

Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005. С. 27, 221-222.

210

Быкова С.И. Игра в патриотизм как один из методов формирования «врагов народа» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 175-183.

211

Фицпатрик Ш. Еще раз о повседневном сталинизме: Советская Россия в 19301950-е гг. // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 57.

212

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М.: ИИ РАН, 2000. С. 220.

213

Лейбович О.Л. Маленький человек сталинской эпохи: попытка институционального анализа // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011.С. 170-171.

214

Дамье В.В. Стальной век: Социальная история советского общества. М.: Либриком, 2013. С. 201.

215

Красильников С.А. 1930-й год как пролог большого террора // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 112-119.

216

Он же. Социальная мобилизация как системная характеристика сталинского режима: природа, формы, функции // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 151.

217

Там же. С. 161.

218

Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М.: РОССПЭН, 2013. С. 212.

219

Рольф М. Массовые советские праздники. М.: РОССПЭН, 2009. С. 253.

220

Ферретти М. Генезис сталинизма: авторитарная модернизация, социальное сопротивление и репрессии // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 120-141.

221

Ширер Д. Государственное насилие, репрессия и вопрос социальной инженерии в Советском Союзе в 1920-1950 гг.» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 210.

222

Хлевнюк О.В. Сталин у власти. Приоритеты и результаты политики диктатуры // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 62-66.

223

Ширер Д. Указ. соч. С. 215.

224

Люкс Л. История России и Советского Союза: от Ленина до Ельцина. М.: РОССПЭН, 2009. С. 359.

225

Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М.: РОССПЭН, 2013. С. 22.

226

Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011. С. 328-329.

227

Верт Н. Сталинизм и массовые репрессии // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 101.

228

Быкова С.И. Игра в патриотизм как один из методов формирования «врагов народа» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 175-183.

229

Круглова Т.А. Антропологические трансформации и художественные репрезентации жизни в терроре: страх и энтузиазм как мотивы соцреализма // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 229.

230

Дюран Д. Коммунизм своими руками. Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Издательство Европейского университета, 2010. С. 60-61.

231

Королев С.А. Донос в России: Социально-философские очерки / Сост. и науч. ред. Е.Я. Виттенберг. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996. С. 50.

232

Голдман В.З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий. М.: РОССПЭН, 2010. С. 319.

233

Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.: РОССПЭН, 2010. С. 74.

234

Круглова Т.А. Антропологические трансформации и художественные репрезентации жизни в терроре: страх и энтузиазм как мотивы соцреализма // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 228.

235

Лейбович О.Л. Маленький человек сталинской эпохи: попытка институционального анализа // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 167.

236

Лейбович О.Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М.: РОССПЭН, 2008.

237

Нерар Ф.-К. Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР. 1928-1941 гг. М.: РОССПЭН, 2011. 398 с.

238

Там же. С. 9.

239

Там же. С. 328.

240

Королев С.А. Донос в России: Социально-философские очерки / Сост. и науч. ред. Е.Я. Виттенберг. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996. С. 49.

241

Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок снабжения населения в годы индустриализации. 1927-1941. М.: РОССПЭН, 1999. 271 с.

242

Фицпатрик Ш. Еще раз о повседневном сталинизме: Советская Россия в 19301950-е гг. // История сталинизма.: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 53.

243

Осокина Е.А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник. 2010. С. 284-301. С. 290.

244

Осокина Е.А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник. 2010. С. 297.

245

Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография. М.: РОССПЭН, 2008. С. 104.

246

Рольф М. Массовые советские праздники. М.: РОССПЭН, 2009. С. 9.

247

Там же. С. 253-254.

248

Лебина Н.Б. Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 419.

249

Зубкова Е.Ю. Общество и реформа. 1945-1964. М., 1993. С. 23.

250

Дамье В.В. Стальной век: Социальная история советского общества. М.: Либриком, 2013. С. 197.

251

Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2011. С. 339.

252

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М.: ИИ РАН, 2000. С. 4.

253

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. С. 68-69.

254

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 19201930 годы. СПб.: Летний сад, 1999. С. 12.

255

Там же. С. 296.

256

Лебина Н.Б. Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 419.

257

Там же. С. 419.

258

Конквест Р. Жатва скорби: Советская коллективизация и террор голодом. London, 1988. 620 c.

259

Зима В.Ф. Голод в СССР. 1946-1947 гг.: происхождение и последствия. М.: Институт российской истории РАН, 1996. С. 8.

260

Конквест Р. Жатва скорби: Советская коллективизация и террор голодом. С. 13.

261

Там же. С. 77.

262

Там же. С. 98, 99.

263

Там же. С. 98.

264

Там же. С. 113.

265

Там же.

266

Таугер М.Б. Урожай 1932 г. и голод 1933 г. // Голод 1932-1933 годов: Сб. статей / Отв. ред. Ю.Н. Афанасьев. М.: РГГУ, 1995. С. 25.

267

Там же. С. 24.

268

Дэвис С. Мнение народа в сталинской России. Террор, пропаганда и инакомыслие. 1934-1941. М.: РОССПЭН, 2011. С. 53.

269

Дэвис С. Мнение народа в сталинской России. Террор, пропаганда и инакомыслие. 1934-1941. С. 54.

270

Там же. С. 56.

271

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001. С. 10.

272

Там же. С. 11.

273

Там же. С. 242.

274

Там же. С. 81.

275

Там же. С. 96.

276

Там же. С. 242.

277

Там же. С. 22-23.

278

Там же. С. 70-71.

279

Там же. С. 72.

280

Там же. С. 74.

281

Там же. С. 75, 232.

282

Верт Н. Террор и беспорядок: сталинизм как система. М.: РОССПЭН, 2010. С. 71.

283

Там же. С. 74.

284

Верт Н. Террор и беспорядок: сталинизм как система. С. 93-97.

285

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. С. 351.

286

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: РОССПЭН, 2010. С. 11.

287

Там же.

288

Там же. С. 13.

289

Там же. С. 14.

290

Там же. С. 8.

291

Там же. С. 250.

292

Там же. С. 248-249.

293

Там же. С. 250.

294

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 5.

295

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933 гг. С. 14.

296

Там же. С. 15.

297

Там же. С. 17.

298

Там же. С. 37.

299

Там же. С. 41.

300

Там же. С. 42.

301

Там же. С. 43.

302

Там же. С. 44.

303

Там же. С. 44.

304

Там же. С. 47.

305

Там же. С. 64.

306

Там же.

307

Там же. С. 66.

308

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М.: ИФ РАН, 2000. С. 32.

309

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX в.). М., 1994. С. 8.

310

Вебер Д. Рассказанная «Память народа» или что такое метод устной истории. URL: http://www.pametnaroda.cz/page/index/title/oral-history-method?locale=ru_RU

311

Бердинских В.А. Речи немых. Повседневная жизнь русского крестьянства в XX веке. М.: Ломоносовъ, 2011. С. 4.

312

Стрекалова Е.Н. «Устная история» в контексте новой локальной истории // Устная история. URL: http://www.newlocalhistory.com/node/17

313

Лоскутова М.В. Введение // Хрестоматия по устной истории. СПб., 2003. С. 13.

314

Кабытов П.С., Козлов В.А. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения крестьян. М.: Мысль, 1988.

315

Там же. С. 3.

316

Афанасьев Ю.Н. Введение // Судьбы российского крестьянства. М.: РГГУ, 1996. С. 14.

317

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001.

318

Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006. С. 5.

319

Трубина Е Г. Коллективная память // Социальная философия: Словарь / Сост. и ред. В.Е. Кемеров, Т.Х. Керимов. 2-изд., испр. и доп. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2006. С. 328.

320

Мокроусова Е.А. Историческое основание коллективной памяти: коллективная память в проекции устной истории // Социология, политология, философия и история: современные тенденции развития: материалы международной заочной научнопрактической конференции. (17 октября 2012 г.). Новосибирск: Сибирская ассоциация консультантов, 2012. С. 75.

321

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства М.: ИФ РАН, 2000.

322

Бердинских В.А. Речи немых. Повседневная жизнь русского крестьянства в XX веке. М.: Ломоносовъ, 2011. С. 7.

323

Мусиездов А.А. Социологическая проблематика в исследованиях устной истории // 8осюпрост!р: междисциплинарный сборник научных работ по социологии и социальной работе. Харьков, 2010. С. 91.

324

Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России / Дж. Скотт, Т. Шанин, О. Фадеева и др. / Под ред. Т. Шанина, В. Данилова М.: РОССПЭН, 2002.

325

Штейнберг И., Шанин Т., Ковалев, А. Левинсон, А. Качественные методы. Полевые социологические исследования / Под ред. И. Штейнберга. СПб.: Алетейя, 2009. 352 с.

326

История советского крестьянства. Т. 4. С. 25.

327

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг. М., 1972. С. 15.

328

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х годов. М.: Наука, 1992. С. 80.

329

История советского крестьянства. Т. 4. С. 27.

330

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 81.

331

История советского крестьянства. Т. 4. С. 28.

332

Волков И.М. Трудовой подвиг советского крестьянства в послевоенные годы. Колхозы СССР в 1946-1950 гг. М., 1972. С. 21.

333

ГАНИУО. Ф. 8. Оп. 1. Д. 119. Л. 45.

334

Волков И.М. Указ. соч. С. 21.

335

Вербицкая О.М. Указ. соч. С. 81.

336

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 19. Д. 99. Л. 59.

337

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву… С. 83.

338

Подсчитано на основе данных Вербицкой О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. С. 85.

339

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3351. Л. 18.

340

Там же. Л. 4.

341

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 10. Д. 66. Л. 2.

342

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3351. Л. 35.

343

Там же. Д. 3398. Л. 36.

344

Там же. Л. 2.

345

Там же. Л. 58, 59.

346

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3416. Л. 58.

347

Там же. Д. 3410. Л. 22.

348

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 14. Д. 49 а. Л. 6.

349

Там же. Л. 2.

350

Там же. Л. 5. об.

351

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 14. Д. 2071. Л. 38.

352

Там же. Л. 43

353

Там же. Ф. Р. 347. Оп. 13. Д. 57. Л. 6.

354

Там же. Л. 5.

355

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 17. Д. 99. Л. 57.

356

Там же.

357

Там же. Оп. 15. Д. 1160. Л. 27.

358

Там же. Оп. 17. Д. 99. Л. 59.

359

Там же. Л. 57; Там же. Оп. 14. Д. 71. Л. 1-36.

360

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 81. Л. 136.

361

Там же. Оп. 12. Д. 365. Л. 1.

362

Там же; Там же. Д. 367. Л. 3; Оп. 18. Д. 25. Л. 5; Там же. Оп. 21. Д. 45. Л. 4.

363

Там же. Л. 2.

364

Там же.

365

Там же. Оп. 12. Д. 365. Л. 2.

366

Там же. Л. 5 об.

367

Там же. Оп. 18. Д. 25. Л. 2.

368

ГАУО. Ф. Р. 2595. Д. 3438. Л. 12.

369

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 10. Д. 103. Л. 9; Там же. Оп. 12. Д. 367. Л. 14; Там же. Оп. 18. Д. 25. Л. 4.

370

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3438. Л. 12.

371

Там же. Д. 3470. Л. 53, 56 об.

372

Там же. Д. 3495. Л. 5 об.

373

Там же. Д. 3438. Л. 12; Там же. Д. 3345. Л. 11; Там же. Д. 3470. Л. 56; Там же. Д. 3495. Л. 4; Там же. Д. 3360. Л. 11.

374

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 12. Д. 800. Л. 59.

375

Там же. Д. 801. Л. 19-19 об.

376

Там же. Оп. 13. Д. 438. Л. 32.

377

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 13. Д. 439. Л. 25.

378

Там же. Оп. 12. Д. 800. Л. 59.

379

Там же. Оп. 8. Д. 81. Л. 135.

380

Там же. Оп. 12. Д. 801. Л. 2 об.

381

Там же. Оп. 13. Д. 439. Л. 3, 7 об.

382

Там же. Оп. 12. Д. 801. Л. 38-38 об.

383

Там же. Оп. 13. Д. 439. Л. 35.

384

Там же. Д. 438. Л. 13 об.

385

Там же. Оп. 17. Д. 99. Л. 59.

386

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 2050. Л. 9.

387

Там же. Л. 39 об.

388

Там же.

389

Там же. Д. 3470. Л. 37.

390

Там же. Л. 38.

391

Там же.

392

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 13. Д. 439. Л. 86.

393

Там же.

394

Вербицкая О.Б. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву… С. 88.

395

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 12. Д. 801. Л. 15.

396

Там же. Оп. 17. Д. 99. Л. 59.

397

Там же. Д. 21. Л. 45. Л. 4.

398

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3470. Л. 56 об.

399

Там же. Л. 42 об.

400

Там же. Л. 56 об.

401

Там же. Д. 3495. Л. 4.

402

Там же. Д. 3346. Л. 30-30 об.

403

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3346. Л. 30-30 об.

404

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 1. Д. 119. Л. 19.

405

Подсчитано на основе данных ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3498. Л. 5-71.

406

Там же.

407

Подсчитано на основе данных ЦГАСО. Ф. Р-2521. Оп. 12. Д. 790.

408

Там же.

409

Подсчитано на основе данных ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 14. Д. 71.

410

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3395. Л. 98.

411

Там же. Л. 104.

412

Там же.

413

Там же. Л. 103.

414

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3351. Л. 18; Там же. Д. 611.3374. Л. 20; Там же. Д. 3404. Л. 74; Там же. Д. 3395. Л. 16: Там же. Д. 3455. Л. 10.

415

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 137. Л. 42; Там же. Д. 196. Л. 48; Там же. Оп. 15. Д. 597. Л. 4; Там же. Д. 1164. Л. 47; Там же. Оп. 8. Д. 81. Л. 128.

416

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3395. Л. 104.

417

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3395. Л. 104.

418

Там же. Л. 101.

419

Там же.

420

Интервью с жительницей с. Татарский Калмаюр Чердаклинского района Ульяновской области Аглиулловой Ф.И. от 13.09.2013 г. // Личный архив автора.

421

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3374. Л. 20; Там же. Д. 3404. Л. 74; Там же. Д. 3395. Л. 16.

422

Там же. Л. 98.

423

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3395. Л. 98.

424

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 1013. Л. 137; Там же. Оп. 10. Д. 102. Л. 5; Там же. Оп. 15. Д. 597. Л. 4; Там же. Оп. 8. Д. 39. Л. 117.

425

Мальцев А.А. Демографические процессы в российской деревне в 1946-1959 гг. (на материалах Среднего Поволжья): автореф. дис. … канд. ист. наук. Самара, 2012. С. 10-11.

426

Более подробно данная проблема освящена в работах Ш. Фицпатрик, М.А. Гладицкой, А.П. Скорик, Л. Виолы.

427

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3374. Л. 30 об.; Там же. Д. 3395. Л. 19; Там же. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 137. Л. 42; Там же. Оп. 10. Д. 102. Л. 11; Там же. Оп. 8. Д. 196. Л. 47; Там же. Оп. 14. Д. 71. Л. 4; Там же. Оп. 8. Д. 39. Л. 117; Там же. Д. 81. Л. 128.

428

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 5. Д. 11. Л. 64.

429

Там же. Оп. 8. Д. 39. Л. 47-47 об.

430

Там же. Д. 81. Л. 49.

431

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3344. Л. 69-69 об.

432

ЦГАСО. Ф. Р-2521. Оп. 8. Д. 196. Л. 23–23 об.

433

ЦГАСО. Ф. Р-2521. Оп. 15. Д. 597. Л. 20.

434

Там же. Оп. 5. Д. 11. Л. 13–13 об.

435

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3374. Л. 25-25 об.

436

Там же.

437

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 39. Л. 101-101 об.

438

Там же. Д. 137. Л. 12-12 об.

439

Там же. Д. 196. Л. 49-49 об.

440

Там же. Оп. 15. Д. 597. Л. 6-6 об.

441

Там же. Оп. 5. Д. 11. Л. 17-17 об.

442

Там же. Оп. 8. Д. 39. Л. 10.

443

Там же. Д. 81. Л. 117.

444

Там же. Д. 196. Л. 50-50 об.

445

Там же. Оп. 15. Д. 597. Л. 7 об.

446

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 8. Д. 196. Л. 50–50 об.

447

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 10. Л. 4.

448

Там же.

449

Там же. Л. 5.

450

Там же.

451

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 10. Л. 5.

452

Там же.

453

Там же.

454

Материалы интервью с жительницей с. Поповка Чердаклинского района Ульяновской области Р.Х. Хасяновой. 14.13.2013 г. // Личный архив автора.

455

ГАУО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3341. Л. 2.

456

Там же. Д. 3392. Л. 4.

457

Там же. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3392. Л. 26.

458

Там же.

459

Там же. Л. 44.

460

Там же.

461

Там же. Л. 47.

462

ЦГАСО. Ф. Р. 2595. Оп. 2. Д. 3392. Л. 71.

463

Там же. Ф. Р. 660. Оп. 1. Д. 16. Л. 49.

464

Там же.

465

Там же. Л. 50.

466

Там же. Л. 51.

467

Каждому колхозу – детские ясли // Волжская коммуна. 1950. № 131. С. 2.

468

Там же. С. 2.

469

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 68. Л. 25.

470

Там же.

471

Там же. Л. 27.

472

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 68. Л. 28.

473

Там же.

474

Там же. Л. 28.

475

Там же.

476

Там же.

477

Сакевич В.И. Что было после запрета аборта в 1936 г. // Демоскоп. 2005. № 221— 222. Электронная версия бюллетеня «Население и общество». URL: http://www. demoscope.ru/weekly/2005/0221/reprod01.php#_FNR_7

478

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 202. Л. 9.

479

Там же.

480

Там же. Ф. Р. 660. Оп. 1. Д. 252. Л. 284.

481

Там же. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 178. Л. 62.

482

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 178. Л. 63.

483

Там же. Д. 181. Л. 99.

484

Там же. Д. 178. Л. 63.

485

Малышева В. Из зала суда // Большевик. 1948. № 10. С. 2.

486

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 4. Д. 57. Л. 14.

487

Там же.

488

Бакланов И. Строго соблюдать демократические основы управления колхозами // Волжская коммуна. 1950. № 50. С. 2.

489

Из числа «назначенных» // Ульяновская правда. 1946. № 200. С. 2.

490

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 41.

491

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 41.

492

Там же.

493

Бакланов И. Строго соблюдать демократические основы управления колхозами // Волжская коммуна. 1950. № 50. С. 2.

494

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 862. Л. 28.

495

Там же.

496

Там же. Л. 29.

497

Бакланов И. Строго соблюдать демократические основы управления колхозами // Волжская коммуна. 1950. № 50. С. 2.

498

Там же.

499

Там же.

500

Там же.

501

Бакланов И. Строго соблюдать демократические основы управления колхозами // Волжская коммуна. 1950. № 50. С. 2.

502

Отчетные собрания в колхозах // Ульяновская правда. 1947. № 25. С. 1.

503

Там же.

504

Там же.

505

Там же.

506

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 2. Л. 46.

507

О ходе отчетно-выборных собраний в колхозах // Волжская коммуна. 1950. № 31. С. 3.

508

Там же.

509

Там же.

510

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 3. Л. 5.

511

Там же. Д. 5. Л. 18.

512

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 72. Л. 69.

513

Там же. Л. 72.

514

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 1. Д. 230. Л. 10.

515

Там же.

516

Там же.

517

Там же. Оп. 5. Д. 2. Л. 4.

518

Ломшин В.А., Надькин Т.Д. Средневолжская деревня в 1946-1948 гг. (На примере Мордовской АССР) // Вестник НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия. 2009. № 2 (12). С. 78.

519

Ломшин В.А. Сельское население Мордовии в послевоенные годы (19461955) // Вестн. НИИ гуманитар. наук при Правительстве Республики Мордовия. 2010. № 2 (14). С. 94-97.

520

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

521

Там же. Ф. Р. 347. Оп. 14. Д. 57. Л. 1.

522

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 293. Л. 71.

523

Там же. Оп. 3. Д. 130. Л. 65.

524

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. С. 192.

525

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 3. Л. 4.

526

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 128. Л. 1.

527

Там же. Л. 3.

528

Там же. Оп. 5. Д. 2. Л. 7.

529

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 10. Л. 6.

530

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 292. Л. 52.

531

Там же.

532

Там же.

533

Там же.

534

Ильин М. За разбазаривание колхозного добра – к ответу // Ленинское знамя. 1946. С. 2.

535

Ларион А. Нарушают закон колхозной жизни // Ленинское знамя. 1947. № 30. С. 2.

536

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 384. Л. 84.

537

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 289. Л. 54.

538

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 12. Л. 3.

539

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 85.

540

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 1874. Л. 10.

541

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 12. Л. 3.

542

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 7. Л. 196.

543

Там же. Д. 10. Л. 9.

544

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 34.

545

Полещук С. Строго соблюдать Устав сельскохозяйственной артели // Ульяновская правда. 1947. № 112. С. 3.

546

Там же.

547

Полещук С. Строго соблюдать Устав сельскохозяйственной артели // Ульяновская правда. 1947. № 112. С. 3.

548

Там же.

549

Там же.

550

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. С. 20.

551

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 261. Л. 4.

552

Там же. Л. 4 об.

553

Там же.

554

Там же. Л. 6.

555

Там же. Л. 6 об.

556

Там же. Оп. 5. Д. 289. Л. 4-4 об.

557

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 289. Л. 5.

558

Коробцов В. Нет заботы о быте механизаторов // Колхозная стройка. 1953. № 142. С. 3.

559

Там же. С. 3.

560

Устранить недостатки в подготовке к весеннему севу // Большевик. 1946. № 22. С. 2.

561

Княгин А. Колхоз «Встреча пятилетки» срывает декадник по завершению уборки колосовых и усилению хлебозаготовок // Большевистская правда. 1946. № 40. С. 2.

562

Заботиться о культурно-бытовых условиях трактористов // Большевик. 1948. № 8. С. 2.

563

Устранить недостатки в подготовке к весеннему севу // Большевик. 1946. № 22. С. 2.

564

Павлов С. В тенетах благодушия // Большевик. 1948. № 14. С. 2.

565

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 289. Л. 59.

566

Белински Г. Общественное питание не организованно // Колхозная стройка. 1953. № 102. С. 4.

567

Славин Н. На стане хаос и беспорядок // Большевистский путь. 1948. № 28. С. 2.

568

Балалаев А. Плохо заботятся о трактористах // Колхозная стройка. 1950. № 50. С. 1.

569

Маслов М. Культурно-бытовые условия не созданы // Большевик. 1951. №. 55. С. 2.

570

Тамбовцев // Колхозная стройка. 1950. № 98. С. 2.

571

Петровский И. Бездушное отношение к механизаторам // Коллективный труд. 1950. № 44. С. 2.

572

Наши претензии // Коллективный труд. 1950. № 48. С. 1.

573

Каняев А. Полевые вагончики оборудованы // Волжская коммуна. 1946 г. № 71. С. 2.

574

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 5. Л. 25.

575

Из зала суда // Колхозная стройка. 1945. № 21. С. 2.

576

Тривайло М. Торговля на полевых станах // Большевик. 1948. № 15. С. 2.

577

Там же.

578

Кафиатуллов А. Больше заботы о покупателях // Колхозная стройка. № 1954. № 86. С. 3; Кафиатуллов А. Торговля в поле // Колхозная стройка. № 1954. № 89. С. 1.

579

Давыдов М. Торговля в поле // Коллективный труд. 1950. № 44. С. 1.

580

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 266. Л. 48.

581

Там же.

582

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 1. Л. 21.

583

Там же. Л. 22.

584

Там же.

585

Там же.

586

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 270. Л. 31.

587

Там же. Д. 306. Л. 16.

588

Там же. Л. 16 об.

589

Там же. Д. 308. Л. 97 об.

590

Лейбович О.Л. Очерки социальной повседневности советской провинции. С. 155.

591

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 48. Л. 2.

592

Там же.

593

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 130. Л. 69.

594

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 48. Л. 2.

595

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 89. Л. 34.

596

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 372. Л. 36.

597

Там же.

598

Там же. Оп. 9. Д. 204. Л. 7.

599

Там же.

600

ЦГАСО. Ф. Р. 2521. Оп. 14. Д. 79. Л. 18.

601

Там же. Л. 19.

602

ЦГАСО. Ф. Р. 347. Оп. 14. Д. 57. Л. 1.

603

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 4. Л. 3.

604

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 265. Л. 16.

605

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 4. Л. 23.

606

Там же. Л. 3.

607

Костин А. Неправильная организация труда // Ульяновская правда. 1947. № 44. С. 3.

608

Там же.

609

Там же. (Орфография по источнику).

610

Там же.

611

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 5. Л. 23.

612

Там же.

613

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 306. Л. 71.

614

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 289. Л. 55.

615

Там же. Л. 58.

616

Колокол звонит, а колхозницы на прополку запаздывают // Колхозная стройка. 1945. № 24. С. 2.

617

Карпов В. Не обезличивать труд колхозников // Сталинский путь. 1947. № 25. С. 1.

618

Ворин И. Опыт организации труда в укрепленном колхозе // Большевистская трибуна. 1951. № 22. С. 2.

619

Всем, как в колхозе им. Молотова, организовать труд на прополке // Колхозная стройка. 1945. С. 2.

620

Ильин Н. Книга об опыте передового колхоза // Ульяновская правда. 1947. № 14.С. 2.

621

Ульянов Л. За добрым советом // Ульяновская правда. 1947. № 20. С. 3.

622

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 232. Л. 78 об.

623

Ульянов Л. За добрым советом // Ульяновская правда. 1947. № 20. С. 3.

624

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 11. Л. 16.

625

Там же.

626

Там же.

627

Там же.

628

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 293. Л. 55.

629

Лушникова Л. Плохая организация труда на прополке // Коллективная правда. 1945. № 28. С. 2.

630

Иванов А. Преступная беспечность // Вперед к коммунизму. 1946. № 38. С. 1.

631

Будаев А. Ошибки колхоза «Победа» // Коллективная правда. 1946. № 18. С. 2.

632

Иванов П. Расхлябанность и самотек // Голос ударника. 1946. № 31. С. 1.

633

Там же. С. 1.

634

Нерадивые хозяева колхоза «Нацмен» // Голос ударника. 1946. № 34. С. 1.

635

Спасский А. Низкая трудовая дисциплина // Колхозная стройка. 1946. № 36. С. 2.

636

Костин А. Дела не в плохой погоде // Ульяновская правда. 1946. № 202. С. 1.

637

Полевой И. Повседневно укреплять трудовую дисциплину // Голос ударника. 1947. № 35. С. 2.

638

Кагальников И. Повысить ответственность председателей колхозов за организацию труда // Ленинское знамя. 1947. 33. С. 2.

639

В колхозе «Парижская коммуна» плохо организован труд // Коллективная правда. 1947. № 30. С. 2.

640

Борисов А. О грубом нарушении постановления Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении уборки урожая и заготовок сельскохозяйственных продуктов в 1950 году» в колхозе «Новая сила» // Коллективный труд. 1950. № 37. С. 1.

641

Федоров П. Укрепить трудовую дисциплину в артели // Голос колхозника. 1953. № 105. С. 2.

642

Там же.

643

Там же.

644

Железнов А.А. Прикрываясь объективными причинами // Заря коммуны. 1948. № 32.С. 2.

645

Симоненкова К. Устранить помехи, сдерживающие уборку и хлебосдачу // Красная жатва. 1953. № 93. С. 3.

646

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 130. Л. 68.

647

Там же. Л. 69.

648

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 13. Л. 182.

649

Там же.

650

Там же.

651

Там же.

652

Там же. Л. 182 об.

653

Там же. Л. 179.

654

Там же.

655

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 13. Л. 179.

656

Там же.

657

Там же.

658

Там же. Д. 19. Л. 227.

659

Там же. Л. 229 об.

660

Там же.

661

Там же. Л. 249-250.

662

Там же.

663

Там же. Д. 3. Л. 14.

664

Там же. Д. 5. Л. 22.

665

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 68. Л. 17.

666

Там же.

667

Там же.

668

Там же. Л. 18.

669

Там же. Л. 20.

670

Там же. Л. 21.

671

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 8. Д. 185. Л. 1.

672

Там же. Л. 2.

673

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 1. Д. 233. Л. 19.

674

Там же. Оп. 3. Д. 130. Л. 73.

675

Там же.

676

Там же. Л. 74.

677

Там же.

678

Там же. Д. 167. Л. 4.

679

Там же. Л. 5.

680

Там же. Л. 14.

681

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 167. Л. 15 об.

682

Там же. Оп. 4. Д. 306. Л. 57.

683

Там же. Оп. 3. Д. 230. Л. 10.

684

Там же. Л. 121.

685

Там же. Д. 232. Л. 12.

686

Там же. Оп. 4. Д. 292. Л. 111.

687

Там же. Д. 306. Л. 84.

688

Там же. Оп. 3. Д. 230. Л. 121.

689

Там же. Д. 231. Л. 54.

690

Там же. Л. 53.

691

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 241. Л. 1.

692

Там же. Д. 232. Л. 11 об.

693

Там же. Оп. 4. Д. 310. Л. 48.

694

Там же. Л. 45.

695

Там же. Л. 45 об.

696

Там же.

697

Там же. Д. 308. Л. 12.

698

Там же. Л. 48.

699

Там же. Л. 48-48 об.

700

Там же. Л. 48 об.

701

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 149. Л. 15.

702

В отрыве от колхозных масс // Волжская коммуна. 1946. № 113. С. 3.

703

Там же.

704

Там же.

705

Шкуратов В. Колхозная партийная организация перед севом // Волжская коммуна. 1946 г. № 72. С. 3.

706

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 308. Л. 99 об.

707

Шкуратов В. Колхозная партийная организация перед севом // Волжская коммуна. 1946 г. № 72. С. 3.

708

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 308. Л. 99 об.

709

Сафонов Я. Воспитание колхозного актива // Волжская коммуна. 1950. № 50. С. 2.

710

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. С. 13-14.

711

Жиромская В.Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М: РОССПЭН, 2001; Маннинг Р.Т. Женщины советской деревни накануне Второй мировой войны. 1935-1940 годы // Отечественная история. 2001. № 5. С. 88-106.

712

Женщины и дети в СССР. Статистический сборник / Под ред. В.Н. Демина, О.К. Макарова. М: Госстатиздат, 1963. С. 5.

713

Жиромская В.Б. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996. С. 56.

714

Сельское хозяйство во время Великой Отечественной войны. А ведь кормили фронт оставшиеся в тылу женщины и дети. URL: https://ru-polit.livejournal. com/9286959.html

715

Хасбулатова О.А. Социальная политика СССР в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.: гендерный аспект // Женщина в российском обществе. 2015. № 2. С. 3-10.

716

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 306. Л. 1.

717

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. М., 1999. С. 104.

718

Пожидаев С. Женщины – на трактор! // Волжская коммуна. 1950. № 83. С. 3.

719

Бердинских В.А. Русская деревня. Быт и нравы. М: Ломоносовъ, 2013. С. 11.

720

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 308. Л. 9.

721

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 308. Л. 19.

722

Там же. Оп. 3. Д. 230. Л. 14.

723

Там же. Оп. 4. Д. 308. Л. 9.

724

Там же.

725

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 230. Л. 13.

726

Там же.

727

Там же. Л. 31.

728

Там же. Д. 231. Л. 54.

729

Фоломеев С. Передовики животноводства // Большевик. 1948. № 6. С. 2.

730

Всем, как в колхозе им. Молотова, организовать труд на прополке // Колхозная стройка. 1945. С. 2.

731

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 296. Л. 56-57.

732

Малафеев Ф. Чему учит работа Андреевского сельского Совета // Колхозная стройка. 1952. № 34. С. 2.

733

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 11. Л. 19.

734

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 232. Л. 12.

735

Морозова А. Секретарь колхозной парторганизации // Волжская коммуна. 1946. № 136. С. 3.

736

Там же.

737

Слово о колхозной жизни // Волжская коммуна. 1947. № 196. С. 2.

738

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 11. Л. 23.

739

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 292. Л. 4.

740

Святов А. С отчетно-выборного собрания // Большевистский организатор. 1947. № 8. С. 1.

741

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 774. Л. 117.

742

За что критиковали правление колхоза // Большевистский путь. 1950. № 8. С. 2.

743

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 220. Л. 125 об.

744

Там же. Оп. 5. Д. 303. Л. 145.

745

Там же.

746

Лесанов А. Колхозная жизнь -великое счастье // Голос колхозника. 1953. № 133. С. 4.

747

Женщина -председатель колхоза // За Родину. 1946. № 10. С. 1.

748

Там же.

749

Не в бровь, а в глаз // Большевистский путь. 1945. № 39. С. 2.

750

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. С. 136.

751

Рябов А. Забыл свой долг // Голос колхозника. 1953. № 88. С. 4.

752

Постановление СНК СССР от 25 января 1939 г. № 137 «О работе потребительской кооперации» // Библиотека нормативно-правовых актов СССР. URL: http:// www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_4182.htm

753

Соколов В., Назаров Л. Советская торговля в послевоенный период. М., 1954.

754

Жуковский Я.М. Повышение материального и культурного уровня жизни народа в новой пятилетке. М., 1946; Бенедиктов И.А. Развитие сельского хозяйства в послевоенной пятилетке. М., 1947; Викентьев А.И. Неуклонный подъем уровня жизни советского народа. М., 1947; Амотов Н.К. Забота социалистического государства о нуждах народа. М., 1947; Тарасов М.П. Забота партии и правительства о подъеме материального благосостояния и культурного уровня трудящихся. М., 1950; Чеботарев К.Д. Советский народ в борьбе за досрочное выполнение послевоенной пятилетки. М., 1948.

755

Лагутин Н.С. Проблемы сближения уровня жизни рабочих и колхозников. М., 1965.

756

Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х годов. М., 1992.

757

Австрийсков Е.В. Снабжение населения Нижнего Поволжья продовольственными и промышленными товарами в послевоенные годы: май 1945 – март 1953: дис. … канд. ист. наук. Волгоград, 2008. 225 с.

758

Ерошкин Ю.В. Растраты и хищения в системе потребкооперации МАССР в годы Великой Отечественной войны и меры по борьбы с ним // Теория и практика общественного развития. 2013. № 1. С. 228-321.

759

Аборвалова О.А. Советская торговля в 30-40-е гг. ХХ века // Современные исследования социальных проблем. 2012. № 1. С. 1-10.

760

Т.т. Веказин и Антипов, когда наведете порядок в магазинах? // Ленинское знамя. 1948 г. № 3. С. 2.

761

Лейбович О.Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг. М.: РОССПЭН, 2008. С. 95.

762

Постановление СНК СССР от 25 января 1939 г. № 137 «О работе потребительской кооперации» // Библиотека нормативно-правовых актов СССР. URL: http:// www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_4182.htm

763

Чекалов А. За высокую культуру советской торговли // Заря коммуны. 1948. № 2.С. 2.

764

Там же.

765

Там же.

766

Там же.

767

Там же.

768

Александров П. Нет заботы об обеспечении населения // Ленинское знамя. 1948. № 1. С. 2.

769

Т.т. Веказин и Антипов, когда наведете порядок в магазинах? // Ленинское знамя. 1948 г. № 3. С. 2.

770

Там же.

771

Там же.

772

Малахов А. Торговля из-под прилавка // Заря коммуны. 1948. № 27. С. 1.

773

Там же.

774

Там же.

775

Васильев И., Иванов Р. Райпотребсоюз не меняет методов руководства торговлей // Ленинское знамя. 1948. № 23. С. 2.

776

Ертушов А. Недостатки в руководстве кооперативной торговлей // Голос колхозника. 1953. № 82. С. 3.

777

Там же.

778

Захаров «опровергает» // Коллективный труд. 1959. № 42. С. 2.

779

Ертушов А. Недостатки в руководстве кооперативной торговлей // Голос колхозника. 1953. № 82. С. 3.

780

Там же.

781

Там же.

782

Нерадивый хозяин. Письмо в редакцию // Голос колхозника. 1953. № 88. С. 2.

783

Там же.

784

Мехов Г. Полнее удовлетворять спрос потребителей // Голос колхозника. 1953. № 151. С. 3.

785

Там же.

786

Альфутин. Магазин превращен в закусочную // Голос колхозника. 1953. № 93. С. 3.

787

Там же.

788

Там же.

789

Елина Л. Магазин без контроля // Голос колхозника. 1953. № 96. С. 4.

790

Там же.

791

Участкина Г. За образцовую санитарную культуру в торговле // Голос колхозника. 1953. № 117. С. 2.

792

Тасимов В. Поднять культуру обслуживания // Красная жатва. 1953. № 106. С. 3.

793

Теренин И.Н. Не борются за культурную торговлю // Заря коммуны. 1948. № 30. С. 2.

794

Кузьмина М. Нет культуры в торговле // Голос колхозника. 1953. № 109. С. 2.

795

Там же.

796

Наумов П. Без учета запросов населения // Голос колхозника. 1953. № 120. С. 4.

797

Там же.

798

Яковлев Н. Торгуют по старинке // Голос колхозника. 1953. № 147. С. 4.

799

Овчинников М. Полнее удовлетворять запросы покупателей // За Родину. 1953. № 90. С. 2.

800

Боевые задачи работников торговли // За Родину. 1953. № 90. С. 1.

801

Анненсков А. Не заботятся о покупателе // Коллективный труд. 1952. № 37. С. 2.

802

Веселовская А. Магазин всегда на замке // Заря коммуны. 1946. № 26. С. 2.

803

Сергеев К. Магазин открывается редко // Коллективный труд. 1952. № 12. С. 2.

804

Сельмаг на дому // Красная жатва. 1947. № 60. С. 2.

805

Будет ли открыт ларек? // Ленинская искра. 1953. № 99. С. 2.

806

Там же.

807

Семенов Ф. Торговля в поле // Коллективный труд. 1952. № 20. С. 2.

808

Мехов Г. Полнее удовлетворять спрос потребителей // Голос колхозника. 1953. № 151. С. 3.

809

Улучшить культурно-массовое обслуживание сельского населения // Волжская коммуна. 1946 г. № 71. С. 1.

810

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 230. Л. 121.

811

Там же. Д. 232. Л. 13.

812

Больше внимания сельским культурным учреждениям // Ульяновская правда. 1947. № 2. С. 3.

813

Там же.

814

Больше внимания сельским культурным учреждениям // Ульяновская правда. 1947. № 2. С. 3.

815

Там же.

816

Там же.

817

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 89. Л. 89.

818

Подготовить сельские клубы и избы-читальни к зиме // Ульяновская правда. 1947. № 231. С. 2.

819

Панькова М. В Красноярском районе недооценивают культурно-просветительную работу // Волжская коммуна. 1946. № 130. С. 3.

820

Никишин П. Ценная инициатива // Волжская коммуна. 1946. № 136. С. 3.

821

Там же.

822

Каплина В. Скучно по вечерам в Волостниковке // Ульяновская правда. 1952. № 6. С. 3.

823

Куклин Б. Колхозный клуб не должен быть таким // Ульяновская правда. 1952. № 66. С. 3.

824

ЦГАСО. Ф. Р. 4553. Оп. 1. Д. 1. Л. 10.

825

Там же.

826

Кино на весеннем севе // Большевистская трибуна. 1948. № 18. С. 2.

827

Кинофестиваль // Ленинское знамя. 1948. № 27. С. 1.

828

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 224. Л. 7.

829

Там же.

830

Там же. Л. 27.

831

Там же. Д. 237. Л. 221.

832

Там же. Оп. 4. Д. 390. Л. 46.

833

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 71. Л. 1.

834

Кинообслуживание на посевной // Ульяновская правда. 1947. № 86. С. 4.

835

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 224. Л. 7.

836

Там же. Оп. 8. Д. 304. Л. 2.

837

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 71. Л. 3.

838

Там же. Д. 89. Л. 83.

839

Киселев В. Минуточку подождите // Сталинский путь // 1947. № 24. С. 2.

840

Там же.

841

Анисимова Г. А «Радуги» так и не увидели // Колхозная стройка. 1950. № 14. С. 2.

842

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 224. Л. 8.

843

Там же. Л. 7.

844

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 71. Л.

845

Улучшить культурно-массовое обслуживание сельского населения // Волжская коммуна. 1946 г. № 71. С. 1.

846

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 224. Л. 8.

847

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 8. Д. 304. Л. 47.

848

Там же. Л. 30.

849

ЦГАСО. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 110. Л. 1; Там же. Д. 127. Л. 3.

850

ЦГАСО. Ф. Р. 3868. Оп. 1. Д. 11. Л. 8.

851

Там же.

852

Там же. Д. 28. Л. 156.

853

Там же.

854

Там же. Ф. Р. 4057. Оп. 1. Д. 71. Л. 1.

855

Там же.

856

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления… С. 7.

857

ЦГАСО. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 1. Л. 1.

858

Там же.

859

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 79-84; Нуруллаев А.А. Мусульмане Советского Союза в Великой Отечественной войне // Религиозные организации Советского Союза в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. М., 1995. С. 58.

860

Перелыгин А.И. Русская Православная Церковь в Орловском крае (19171953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2009. С. 3.

861

Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1953 гг. Документы российских архивов: в 2 т. Т. 1: Власть и церковь в Восточной Европе. 1944-1948 гг. М.: РОССПЭН, 2009. 887 с.

862

ЦГАСО. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 4. Л. 2.

863

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 38. Л. 68.

864

Там же. Д. 186. Л. 51.

865

Там же. Д. 211. Л. 116.

866

Бердинских В.А. Крестьянская цивилизация в России. М.: Аграф, 2001. 432 с.; Менталитет и аграрное развитие России. Материалы международной конференции / Под редакцией В.П. Данилова. М.: РОССПЭН, 1996. 440 с.; Безгин В.П. История сельской повседневности. Тамбов, 2008. 88 с.

867

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 3.

868

Там же. Д. 10. Л. 10.

869

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 256. Л. 85.

870

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 918. Л. 58.

871

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001.

872

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.

873

Якунин В.Н. Укрепление положения РПЦ и структура её управления в 194145 гг. // Отечественная история. № 4. 2003. С. 83-93

874

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 38. Л. 1.

875

Якунин В.Н. Указ. соч. С. 89

876

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 256. Л. 21.

877

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 9. Л. 11.

878

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 256. Л. 21.

879

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 12. Л. 13.

880

ЦГАСО. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 6. Л. 11 об.

881

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 63. Л. 44.

882

Там же.

883

Там же. Д. 491. Л. 81.

884

Там же.

885

Там же. Л. 82.

886

Там же. Д. 918. Л. 12.

887

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 256. Л. 21, 84.

888

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 186. Л. 57.

889

Там же. Д. 211. Л. 115.

890

Там же. Д. 918. Л. 13.

891

Там же. Д. 491. Л. 85.

892

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 491. Л. 85.

893

Там же. Д. 606. Л. 4.

894

Там же.

895

Там же. Д. 918. Л. 14.

896

Бахтин М.И. Творчество Ф. Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1965. С. 11.

897

Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII – начало XX века. СПб.: Азбука-классика, 2004. С. 3.

898

Бахтин М.И. Указ. соч. С. 14.

899

Хёйзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Издательская группа «Прогресс», «Прогресс-Академия», 1992. 464 с.

900

Михайловский А.В. Немецкая и русская философия праздника. (Тема праздника в немецкой и русской философско-поэтической традиции. URL: http://old.bfrz.ru/ cgi-bin/load.cgi?p=news/rus_filos/michalovsky_2.htm

901

Буторина Л.О. Праздник как «диагноз» времени: к социально-философской постановке проблемы // Философия о знании и познании: актуальные проблемы. Материалы Всероссийской научной конференции. Ульяновск, 2010. С. 299-304.

902

Буторина Л.О. Указ. соч. С. 301.

903

Ефремова В.Н. Государственные праздники как инструменты символической политики в современной России: дис. . канд. полит. наук. М., 2014.

904

Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. С. 4.

905

Пропп В.Я. Русские аграрные праздники: (Опыт историко-этнографического исследования). Л., 1963.

906

Громыко М.М. Мир русской деревни. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 195.

907

Бердинских В. Русская деревня: быт и нравы. М.: Ломоносовъ, 2013. С. 79.

908

Уразманова Р.К. Обряды и праздники татар Поволжья и Урала (годовой цикл XIX – начала ХХ века). Казань: Дом печати, 2003. С. 10.

909

Безгин В.Б. История сельской повседневности. Тамбов: Издательство ТГТУ, 2008. С. 43.

910

Рольф М. Советские массовые праздники. М.: РОССПЭН, 2009. С. 11.

911

Орлов И.Б. Советская повседневность: исторический и социологический аспекты становления. М., 2008. С. 155.

912

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии… С. 17.

913

Там же. С. 122.

914

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.

915

Там же. Д. 10. Л. 10.

916

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 12. Л. 13; Там же. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 6. Л. 11 об.; ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 63.

917

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 3. Л. 1 об.

918

Там же. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 14. Л. 17.

919

Там же. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 3. Л. 3 об.

920

Там же. Д. 12. Л. 11.

921

Там же. Л. 12.

922

Там же. Л. 13.

923

Там же. Д. 15. Л. 7.

924

Там же. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 6. 11 об.

925

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 38. Л. 67.

926

ЦГАСО. Ф. Р. 4089. Оп. 1. Д. 9. Л. 11.

927

Там же. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 4. Л. 6.

928

Там же. Д. 6. Л. 11 об.

929

Там же. Д. 14. Л. 21.

930

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 514. Л. 17.

931

Там же. Л. 27.

932

ЦГАСО. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 10. Л. 24.

933

Там же. Д. 14. Л. 21 об.

934

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 918. Л. 28.

935

Там же.

936

Там же. Л. 30.

937

Там же. Л. 31.

938

Там же. Д. 38. Л. 67.

939

Там же. Л. 71.

940

Там же. Д. 211. Л. 42.

941

Там же. Д. 918. Л. 31.

942

Там же. Л. 33.

943

Там же. Д. 918. Л. 35.

944

Там же.

945

Мордвинов Ю. История появления Боголюбивой церкви. URL: http://боголюбивая.рф/history/

946

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 918. Л. 37.

947

Интервью с жительницей деревни Ивановка Старо-Майнского района Ульяновской области Федотовой Н.И. 1929 г. рождения // Личный архив автора.

948

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 918. Л. 37.

949

Там же.

950

Там же. Л. 38.

951

Там же.

952

Интервью с жительницей деревни Ивановка Старо-Майнского района Ульяновской области Федотовой Н.И. 1929 г. рождения // Личный архив автора.

953

ГА РФ. Ф. Р. 6991. Оп. 1. Д. 514. Л. 57.

954

Там же. Д. 355. Л. 103.

955

ЦГАСО. Ф. Р. 4187. Оп. 2. Д. 14. Л. 21.

956

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии… С. 12.

957

Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические исследования. 2001. № 1. С. 6-16.

958

ЦГАСО. Ф. Р. 660. Оп. 1. Д. 134. Л. 3.

959

Там же. Л. 3 об.

960

Там же. Л. 4.

961

Там же. Д. 118. Л. 50.

962

Там же. Д. 316 а. Л. 86.

963

Там же. Д. 379. Л. 16.

964

Там же. Д. 316 а. Л. 86.

965

Шеметьев М. Под предлогом «служебных дел» // Ленинское знамя. 1949. № 38. С. 2.

966

Курашов Н. Улучшить культурно-массовую работу // Колхозная стройка. 1950. № 67.С. 2.

967

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 224. Л. 8.

968

Железнов Л. Мы требуем наказать хулиганов! // Колхозная стройка. 1951. № 43. С. 2.

969

Там же.

970

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 105. Л. 190.

971

Там же. Л. 189-190.

972

Там же. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 178. Л. 23.

973

Там же. Ф. Р. 660. Оп. 1. Д. 118. Л. 42 об.

974

Там же. Д. 117 Л. 272-271 об.

975

Там же. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 202. Л. 6.

976

Там же. Д. 179. Л. 69.

977

Там же.

978

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 179. Л. 70.

979

Там же. Оп. 4. Д. 119. Л. 13.

980

Там же. Д. 57. Л. 30.

981

Там же. Ф. Р. 660. Оп. 1. Д. 315. Л. 1.

982

Там же. Д. 379. Л. 15.

983

Там же. Ф. Р. 2972. Оп. 4. Д. 119. Л. 27.

984

Там же. Оп. 2. Д. 201. Л. 91.

985

Там же.

986

Там же.

987

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 201. Л. 92.

988

Там же.

989

Там же.

990

Там же. Д. 178. Л. 97.

991

Там же. Д. 201. Л. 58.

992

Иванов А. Преступная беспечность // Вперед к коммунизму. 1946. № 38. С. 1.

993

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 130. Л. 74.

994

Устав сельскохозяйственной артели продолжают нарушать. Письмо в редакцию // Ульяновская правда. 1946. № 217. С. 2.

995

Сибданов И. Председатель колхоза разваливает хозяйство // Ульяновская правда. 1946. № 195. С. 4.

996

Там же.

997

Сокол Г. Причины отставания одного колхоза // Волжская коммуна. 1946. № 237. С. 1.

998

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 4. Д. 71. Л. 52.

999

Там же. Л. 52.

1000

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 223. Л. 9.

1001

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 82.

1002

Там же. Л. 21.

1003

Там же. Л. 21.

1004

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 61. Л. 125.

1005

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 4. Д. 71. Л. 92.

1006

Там же. Л. 92.

1007

Там же. Оп. 2. Д. 120. Л. 47.

1008

«Начальство» пьянствует // Сталинская правда. 1947. № 36. С. 2.

1009

Николаев А. Председатель во хмелю // Сталинский призыв. 1953. № 126 (990). С. 4.

1010

Там же.

1011

Там же.

1012

Там же.

1013

Зиновьева М. Безответственность // Сталинский призыв. 1953. № 141 (1005). С. 4.

1014

Там же.

1015

Там же.

1016

Безответственность // Сталинский призыв. 1953. № 149 (1013). С. 2.

1017

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 74.

1018

Железнов Л. Мы требуем наказать хулиганов! // Колхозная стройка. 1951. № 43. С. 2.

1019

Алмакаев А. Сабирзянов не успокаивается // Колхозная стройка. 1950. № 111. С. 2.

1020

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 179. Л. 62.

1021

Там же.

1022

Там же.

1023

Там же. Л. 84.

1024

Там же.

1025

Там же. Л. 89.

1026

Там же. Д. 181. Л. 44.

1027

Там же.

1028

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 59 об.

1029

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 130. Л. 51.

1030

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 201. Л. 59.

1031

Там же. Л. 191.

1032

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 60 об.

1033

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 179. Л. 83.

1034

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 179. Л. 84.

1035

Там же. Д. 201. Л. 191.

1036

Там же. Д. 181. Л. 43.

1037

Там же. Л. 96.

1038

Там же.

1039

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 59 об.

1040

Там же.

1041

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 201. Л. 58.

1042

Там же. Л. 191.

1043

Там же.

1044

Там же.

1045

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 59 об. – 60.

1046

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 60.

1047

Там же. Л. 72 об.

1048

Там же. Л. 60.

1049

ЦГАСО. Ф. Р. 2972. Оп. 2. Д. 201. Л. 192.

1050

Там же.

1051

Там же.

1052

Там же. Л. 191.

1053

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 59 об.

1054

Там же.

1055

Там же.

1056

Там же.

1057

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 25. Л. 60 об.

1058

там же. Л. 60.

1059

Там же.

1060

Там же. Л. 61.

1061

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 384. Л. 84.

1062

Там же. Л. 62.

1063

Там же. Л. 84.

1064

Там же. Л. 75.

1065

Там же. Д. 662. Л. 75.

1066

Попов В.П. Российская деревня после войны (июнь 1945 – март 1953): Сборник документов. М.: Прометей, 1993. С. 4.

1067

Скотт Дж. Оружие слабых: повседневное сопротивление и его значение // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. Хрестоматия / Сост. Т. Шанин. М.: Прогресс, 1992. С. 285-288.

1068

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. С. 10, 75, 81, 235.

1069

Попов В.П. Российская деревня после войны (июнь 1945 – март 1953). С. 4.

1070

Кознова И.Е. ХХ век в социальной памяти российского крестьянства. С. 132.

1071

Там же.

1072

Бычков В. За хищение хлеба – к судебной ответственности // Голос ударника. 1946. № 35. С. 4.

1073

Расхитители кормов пойманы // Заря коммуны. 1946. № 7-8. С. 2.

1074

Воры колхозного хлеба осуждены // Заря коммуны. 1946. № 51. С. 2.

1075

Говендяева К. За расхищение хлеба – 4 года лишения свободы // Коллективная правда. 1945. № 38. С. 2.

1076

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 28. Л. 178.

1077

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 204. Л. 70.

1078

Там же. Л. 70.

1079

Там же. Л. 17.

1080

Там же. Д. 256. Л. 73.

1081

Там же. Л. 73.

1082

Там же. Д. 202. Л. 17.

1083

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 37. Л. 2 об.

1084

Призвать к порядку расхитителя колхозного добра // Голос ударника. 1953. № 85. С. 2.

1085

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 37. Л. 6.

1086

Там же. Д. 33. Л. 7.

1087

Там же.

1088

Там же. Д. 37. Л. 2 об.

1089

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 37. Л. 2 об.

1090

Сергеев И. Хлеб загнали в «отходы» // Ленинское знамя. 1946. № 35. С. 2.

1091

Никитин Е. Саботажника хлебозаготовок – к ответственности // Ленинское знамя. 1946. № 44. С. 1.

1092

Крюков А. В колхозе «Коммунар» свернули хлебозаготовки // Ленинское знамя. 1946. № 50. С. 2.

1093

Винник В. Безнаказанно разбазаривают хлеб // Волжская коммуна. 1946. № 205. С. 2.

1094

Паленков Н. В Колдыбанском районе свернули хлебозаготовки // Волжская коммуна. 1946. № 221. С. 1.

1095

Захаров А. Преступное укрывательство колхозного зерна // Сталинский призыв. 1946. № 22. С. 1.

1096

Пухов К. Хлеб остается в отходах // Волжская коммуна. 1947. № 199. С. 1.

1097

Мазилкин. О делах в колхозе им. Нариманова и о беспечности его председателя Хайруллова // Колхозная стройка. 1946. № 39. С. 2.

1098

Алексеенко. Хасянов и Гилязетдинов – саботажники хлебопоставок, враги советского государства // Колхозная стройка. 1946. № 52. С. 2.

1099

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 26.

1100

Василевский К. Возмутительный факт // Ленинское знамя. 1947. № 32. С. 1.

1101

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 6. Л. 104.

1102

Там же. Л. 172.

1103

Страхов В.В. Внутренние государственные займы СССР конца 19201930-е годы // Вестник Рязанского государственного университета им. С.А. Есенина. 2008. № 19. С.

1104

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 69. Л. 11.

1105

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 69. Л. 11.

1106

Там же. Ф. Р. 2972. Оп. 4. Д. 71. Л. 57.

1107

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 69. Л 12.

1108

Там же. Л. 12.

1109

Там же. Л. 12.

1110

Там же. Л. 13-14.

1111

Там же. Д. 67. Л. 11.

1112

Под прикрытием «раздельного акта» // Ленинское знамя. 1948. № 26. С. 2.

1113

Троицкий Ф. Основной закон колхозной жизни // Ударник. 1953. № 118. С. 3.

1114

Надькин Т.Д. Сталинская аграрная политика и крестьянство Мордовии. М.: РОССПЭН, 2010. С. 181.

1115

Колхозная жизнь на Урале. 1935-1953 / Сост. Х. Кесслер, Г.Е. Корнилов. М.: РОССПЭН, 2006. С. 7.

1116

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 3. Д. 2. Л. 49-50.

1117

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 4. Л. 3.

1118

Там же. Д. 5. Л. 3.

1119

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 2. Л. 50.

1120

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 1. Л. 36.

1121

Вербицкая О.М. Сельское население Российской Федерации в 1939-1959 гг. Демографические процессы и семья: дис. … д-ра ист. наук. М.: РГБ, 2002. С. 6.

1122

Вербицкая О.М. Указ соч. С. 6.

1123

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 10. Л. 5.

1124

Там же. Д. 4. Л. 28.

1125

Там же. Л. 2-3.

1126

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 293. Л. 71.

1127

Там же. Оп. 6. Д. 147. Л. 6.

1128

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 289. Л. 3.

1129

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 28. Л. 110.

1130

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 10. Л. 5.

1131

Там же. Л. 25.

1132

Там же. Д. 4. Л. 26.

1133

Там же. Л. 10.

1134

Хасянов О.Р. «.Их нужно выгнать из села вместе с их семьями.»: практика реализации Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. в Ульяновской области в документах государственных архивов. Ульяновск: УГСХА, 2015. С. 4.

1135

Там же. С. 4.

1136

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 404. Л. 3.

1137

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 6. Д. 404. Л. 3.

1138

Там же. Оп. 6. Д. 404. Л. 4.

1139

Там же. Л. 221.

1140

Там же. Д. 221. Л. 116.

1141

Там же. Д. 404. Л. 4.

1142

Там же. Л. 4.

1143

Там же. Л. 1.

1144

Там же.

1145

Там же. Д. 221. Л. 119.

1146

Так в тексте документа.

1147

ГАУО. Ф. Р. 2520. Оп. 7. Д. 65. Л. 13.

1148

Там же. Л. 42.

1149

Там же. Д. 70. Л. 50.

1150

Там же. Д. 73. Л. 7.

1151

Там же.

1152

Медведев Д.А. Вступительное слово на заседании Совета законодателей по вопросам законодательного обеспечения противодействия коррупции. 02.07.2008. Стенограмма. – Президент России. Официальный сайт. URL: http://www.kremlin.ru/ events/president/transcripts/statements/633

1153

Шедий М.В. 2011. Коррупция в современной России: проблемы противодействия. Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. № 2. С. 242-252.

1154

Патриарх Кирилл: «Коррупция разлагает человеческую личность». RTVi. URL: http://rtvi.com/video/40600

1155

Святейший Патриарх Кирилл: «Без преодоления коррупции невозможно реальное общественное согласие». Русская Православная Церковь. Официальный сайт Московского патриархата. URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/1846428.html

1156

Лейбович О.Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции в 40-50-х гг. М.: РОССПЭН, 2008.

1157

Там же.

1158

Вербицкая О.М. Население российской деревне в 1939-1959 гг. Проблемы демографического развития. М.: Институт российской истории РАН, 2002. 318 с.

1159

Конквест Р. Жатва скорби: Советская коллективизация и террор голодом. London, 1988. 620 c.

1160

Дэвис С. 2011. Мнение народа в сталинской России. Террор, пропаганда и инакомыслие. 1934-1941. М.: РОССПЭН, 233 с.

1161

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001. С. 208-209.

1162

Примерный устав сельскохозяйственной артели. Утвержден СНК и ЦК ВКП(б) 17 февраля 1935 г. Библиотека нормативно-правовых документов СССР. URL: http:// www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_4042.htm (дата обращения: 15.11.2015).

1163

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.

1164

Там же.

1165

Там же. Д. 4. Л. 20.

1166

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 4. Л. 20.

1167

Там же. Д. 17. Л. 24.

1168

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 292. Л. 20.

1169

Там же. Л. 52.

1170

Лаур В. Нерешительный прокурор // Ульяновская правда. 1946. № 239. С. 3.

1171

Там же.

1172

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 75.

1173

Там же. Л. 105.

1174

Там же. Л. 109.

1175

Там же. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 8. Л. 109.

1176

Там же. Л. 24.

1177

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 4. Д. 306. Л. 62.

1178

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 8. Л. 93.

1179

Там же. Д. 12. Л. 4.

1180

Там же.

1181

Там же. Д. 8. Л. 93.

1182

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 30.

1183

Там же. Л. 39-40.

1184

Там же. Л. 39.

1185

Там же. Л. 65.

1186

Там же. Л. 46.

1187

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 72. Л. 72.

1188

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 143.

1189

Там же. Л. 142.

1190

Там же. Л. 143.

1191

Там же. Л. 144.

1192

Там же.

1193

Там же.

1194

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 145.

1195

Там же.

1196

Там же. Ф. Р-1991. Оп. 1. Д. 4. Л. 21.

1197

Там же.

1198

Там же. Д. 6. Л. 98-98 об.

1199

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 8. Л. 66.

1200

Там же. Д. 4. Л. 22.

1201

Там же.

1202

Там же. Д. 6. Л. 114.

1203

Там же. Л. 98 об.

1204

Там же. Д. 7. Л. 190.

1205

Там же. Д. 17. Л. 7.

1206

Там же. Д. 17. Л. 8.

1207

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 12. Л. 2.

1208

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 1874. Л. 14.

1209

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 67. Л. 57.

1210

Там же.

1211

Там же. Д. 6. Л. 44.

1212

Там же.

1213

Там же. Д. 8. Л. 15.

1214

Там же. Д. 6. Л. 15.

1215

Там же. Д. 8. Л. 22.

1216

Там же. Л. 62.

1217

ГАНИ УО. Ф. 8. Оп. 5. Д. 303. Л. 140.

1218

ЦГАСО. Ф. Р. 1991. Оп. 1. Д. 7. Л. 196.

1219

РГАЭ. Ф. Р. 9476. Оп. 1. Д. 775. Л. 115.

1220

Там же.

1221

Там же. Д. 1874. Л. 10.

1222

ЦГАСО. Ф. Р. 1911. Оп. 1. Д. 107. Л. 164.

1223

ЦГАСО. Ф. Р. 2125. Оп. 17. Д. 99. Л. 62.

1224

ЦГАСО. Ф. Р-2125. Оп. 17. Д. 99. Л. 63.

1225

ГАУО. Ф. Р-2595. Оп. 2. Д. 3410. Л. 22; ГАУО. Ф. Р-2595. Оп. 2. Д. 3351. Л.4.

1226

ГАУО. Ф. Р-2595. Оп. 2. Д. 3410. Л. 58.

1227

ГАУО. Ф. Р-2595. Оп. 2. Д. 3410. Л. 59.

Content

Олег Хасянов
Повседневная жизнь советского крестьянства периода позднего сталинизма 1945–1953 гг.

Введение

Глава 1 Историографические и методологические аспекты изучения крестьянской повседневности

1.1. Повседневная жизнь послевоенного советского крестьянства в трудах отечественных и зарубежных исследователей

1.2. Источниковая база исследования

1.3. Теоретические подходы и методологические принципы исследования истории крестьянской повседневности

Глава 2 Демографический потенциал советской деревни в послевоенное время (1945–1953 гг.)

2.1. Демографические процессы и численность крестьянского населения Среднего Поволжья в 1945-1953 гг.

2.2. Семейно-брачные отношения в крестьянской среде

Глава 3 Экономическая жизнь колхозной деревни Среднего Поволжья в послевоенное время

3.1. Колхозная демократия между реальностью и советской пропагандой

3.2. Крестьянский труд в колхозном хозяйстве

3.3. Партийно-агитационная работа в структуре повседневной жизни

3.4. Роль женщины-крестьянки в послевоенной колхозной деревне

3.5. Сфера обслуживания и торговля в повседневности советской деревни

Глава 4 Культурный облик советской деревни в 1945–1953 гг.

4.1. Традиции и инновации в досуговой сфере крестьянства Среднего Поволжья

4.2. Участие сельского партийного актива в религиозной жизни послевоенного поволжского села

4.3. Религиозная праздничная культура советской деревни

Глава 5 Социальная аномия и девиация в послевоенном крестьянском социуме

5.1. Социальная девиация в послевоенном сельском социуме

5.2. Алкогольная девиация и насилие по отношению к колхозному крестьянству как социальная аномия руководящего состава колхозной деревни

5.3. Стратегии сопротивления и механизмы адаптации советского крестьянства к историческим реалиям

5.4. Коррупция в структуре повседневных практик сельского социума

Заключение

Библиография

Источники

Литература

Приложение

Примечания