Демидов кедр

ПОВЕСТИ

РОССЫПИ

Глава первая

— Ну! — Начальник участка с необычной и хлесткой фамилией Драч, низенький, прыткий мужичок неопределенного возраста, кинул вожжи на спину мохнатой лошадки, поддернул непомерно просторные, с оттопыренным задом и сморщившиеся у коленок ватные брюки, вздохнул облегченно: — Ну… добрались. Вот он, наш участок… под названием Боковой!

Леонид откинул овчину, в которую был закутан до самой макушки, спрыгнул с саней.

Василий оказался проворней его и скрюченными пальцами уже разминал сигарету.

Они стояли посреди крохотного, домишек в пятнадцать — двадцать поселочка, почти до половины окон утонувшего в голубоватых суметах. Со всех сторон поселочек стискивали сопки, с округлыми, как лишаи, темно-зелеными пятнами кедрового стланика на макушках, с тощими, корявобокими елками по заснеженным склонам, с рыжими, перекрученными ржавой проволокой кустарниками по глубоким распадкам.

Сопки давили. Казалось, поселочек притулился на дне глубоченной ямы.

Из труб почти всех домишек лениво выползали дымы. Но несмотря на тишь и безветрие, дымы не поднимались вверх прямыми столбами, а почему-то стелились сизыми пластами над самыми крышами.

Мороз забирал все круче и круче. Он терзал уже не снаружи, а откуда-то изнутри: из груди, из живота, из костей, — принуждая все тело трястись крупной дрожью; и Леонид едва сдерживался, чтобы не заорать на Драча, который вместо того чтобы немедленно вести их в избу, в тепло, остановил вдруг не вовремя подвернувшегося на дороге бородатого мужика и ни с того ни с сего сочинил с ним длинную и бестолковую перебранку из-за какой-то помятой тракторной бочки, из-за не привезенной вовремя в контору на той неделе воды и еще черт знает из-за чего.

Как захотелось снова залезть под овчину! Или по щучьему велению вернуться в тот магаданский автобус, который двадцать часов подряд тащил их с Василием от приморского города в глубь сурового материка по заснеженному якутскому тракту!

В салоне автобуса стояла прикрученная к полу болтами, с выведенной в крышу трубой самая обыкновенная железная печка, которая так гудела, пощелкивая пихтовыми поленьями, так пыхала раскаленными боками, что рядом в пальто сидеть было невозможно. Леонид еще хохотал тогда, как дурак, над этой «крайнесеверской цивилизацией» двадцатого века. А сейчас ему было совсем не до смеха.

Когда наконец закончит свою антимонию этот балаболистый Драч?

— Ну и как? — непринужденно и беспечно спросил тот, повернувшись к парням и показав взглядом на поселок, на сопки, после того как бородатый мужик, не выдержав, плюнул на дорогу и пошел прочь.

Леонид не ответил, а Василий ухмыльнулся, кривя промерзшие губы: н-нормально.

— Тогда прошу посмотреть квартиру! — заторопился Драч.

Он кинул руку в сторону ветхой, с облупившейся наружной штукатуркой избешки, напротив которой остановил подводу, и первым шагнул к крыльцу, с трудом отодрав пристывшую дверь.

Из избы дохнуло таким прокаленным, вдвое забористей, чем снаружи, морозом, что парни невольно попятились, но начальник участка уже расхаживал по единственной, в два окна комнатушке, грязной и нежилой, ощупывал заиндевелые, потрескавшиеся стены, обшарпанную, с вывалившимся кирпичом над дверкой плиту, хромой и скрипучий, сбитый из неостроганных досок стол, приговаривал бойко:

— Конечно, конечно… Знай я заранее, что вас направят ко мне, приготовил бы все как положено. Но видите, как получилось? Раз — и готово! Хотя, что я волнуюсь? Вы же народ молодой и здоровый. Управитесь сами… Значит, что от вас нужно? — Он опять поддернул штаны, поправил ворот длинной фуфайки. — А нужно немногое. Первое — забрать с подводы свои чемоданы и принести в дом. Второе — сходить вот в тот барак и получить у завхоза Загайнова все, что положено. А именно: койки, матрасы, чайник, кастрюли, а заодно и спецовки, то есть телогрейки, ватные штаны, пимы, а иначе сказать — катанки. Третье — найти банщицу Шульчиху и взять у нее постельное белье. Пока вы все делаете, я разыщу возчика Шульца и прикажу привезти дрова. Итак, до завтра. Нужен буду — ищите.

С этими словами Драч прыгнул в розвальни, хлопнул вожжами по белым, в изморози, бокам лошаденки, и… парни остались одни.

Сегодня утром они приехали в поселок Веселый, на прииск, с надеждой, что наконец-то у цели и всем мытарствам конец. Конец семисуточной тряске в жестком вагоне от Томска до Хабаровска, конец долгому перелету на тихоходном ИЛ-14 через Комсомольск-на-Амуре в Магадан, конец глупой беготне по кабинетам сперва Магаданского треста, потом Северного горнопромышленного управления с одной и той же просьбой — поскорее утрясти дело с работой.

В управлении после двухдневных звонков по приискам, долгих расспросов и выяснений им сказали, что их берет Веселый.

— Повезло вам, мужики, честное слово! — поздравлял инспектор по кадрам, радуясь, что уладил дело и отвязался от надоевших парней. — Прииск молодой, богатый, кроме шахт и промывочных приборов имеет драгу, поселок горняков построен по последнему слову техники. Дома каменные, благоустроенные, общежитие для холостяков с комнатами на двух человек, с ваннами, с прачечной…

Веселый и в самом деле больше походил на городок, чем на рабочий поселок: широкие улицы, многоэтажные здания, дворец культуры, — и друзья возликовали: все получалось — лучше не надо.

Принял их сам директор прииска Евгений Васильевич Озолин, мужчина лет сорока — сорока пяти с остроносым костистым лицом и резкими сухими глазами.

— Так, — сказал он, усадив парней в глубокие кресла напротив своего стола и заглядывая в приказ управления. — Значит, оба окончили Томский индустриальный техникум, отделение разработки рудных и россыпных месторождений? Знаю, знаю ваш техникум. Не воочию, конечно, по выпускникам. Добротных специалистов куют в вашем городе, деловых… Кем бы вы хотели работать? — спросил вдруг.

— Так… Тем, на кого мы учились.

— То есть?

— То есть горными мастерами.

— Возраст?

— Ему девятнадцать, мне двадцать, — прочастил Василий.

— Отличный возраст. Где проходили практику?

— В Казахстане и Красноярском крае. На рудниках.

— На каких должностях? Дублерами мастеров?

— Нет, в бригадах. Рабочими.

— На россыпях бывать не приходилось?

— Не-а.

— Все ясно, — директор встал, одернул пиджак, прошелся по кабинету, мягко ступая унтами по половицам. — Могу написать приказ хоть сейчас. Мастеров у нас не хватает. Но… — Он замер, потер пальцами нос. — Но! Не получится ли так, что через неделю вы прибежите ко мне с признанием, что поспешили? Вы совершенно не знаете местных условий, местных систем разработки, местных людей… Вот вам мое предложение. — Глаза Озолина сделались еще суше, лицо угловатей. — Я оформляю вас на ставки младших мастеров, но поработать вам пока придется на рядовых работах. Присматривайтесь, вникайте, знакомьтесь с людьми. Освоитесь — получите смены. Поняли?

— Чего не понять, — ворохнулся в кресле Василий.

Леонид промолчал. Какое имело значение, с чего начинать. Главное — они были на месте.

Но директор поднял трубку одного из пяти разноцветных телефонов, что стояли на столике сбоку, спросил:

— Маша! Драч с Бокового еще не уехал к себе? Пригласите!

Через минуту в кабинет мячиком вкатился юркий мужичок в ватных штанах.

— Иван Иванович! — бросил директор. — Эти ребята — к тебе. Работа — по твоему усмотрению.

И — все.

Когда друзья вслед за начальником участка выходили из конторы, в коридоре их остановил какой-то помятый, замызганный парень с синим, опухшим лицом не то после драки, не то после пьянки.

— Вербованные, да? — посочувствовал.

— Да, — соврал Леонид.

— К Драчу на Боковой, да?

— Да!

— Р-ребята! — схватил он Леонида за полу пальто. — Р-ребята, канайте! Канайте, покуда не поздно. Это ж помойка, это ж дыра, зачахнете там. Тридцать верст — от божьего мира. Кроме ханыг и бухариков — никого, не говоря уж о бабах.

Леонид молча отстранил прилипшего парня.

Что было делать? Надо было выполнять распоряжение начальства.

Пошли в барак искать завхоза Загайнова.

Шагнули через порог и оказались в большущей, как сарай, избе, вдоль стен которой вытянулись двумя рядами не меньше полусотни кроватей. По углам стояли четыре стола с остатками еды и грязной посудой, а в самом центре на кирпичной кладке гудела пузатая, сваренная из пятисотлитровой бочки железная печь. Над печью растянутые на проволоке сушились портянки, мокрые телогрейки, кальсоны. От одежды густо несло прелью и потом, перехватывающей дыхание кислятиной.

Около половины жильцов были дома, наверно, те, что работали в день. Кто валялся прямо в брюках и валенках на постели, кто курил возле печки, кто обедал за столом, выковыривая ножами и вилками из банок холодную, с белыми комьями сала тушенку. Какой-то высокий костлявый босяк в одних трусах и майке с кряком рубил топором на лавке замерзшую булку хлеба. От булки со свистом летели осколки.

— От курва! — ругался босяк. — Та я ж тебя усе одно доканаю!

— Скажите, — подал голос Василий, — где нам найти завхоза Загайнова?

— А вы кто такие? — поднял голову с крайней койки косматый узколобый мужик с выколотым на груди орлом, который клевал бедрастую женщину. — Кто такие, чтоб задавать вопросы?

— Люди. К тому же приезжие.

— Ах, прие-е-езжие! — осклабился мужик, поднимаясь с кровати. — С материка-а-а! — и вдруг, пьяно качнувшись, чуть не шмякнулся на пол. — С материка, да? — спросил, выпятив тяжелую челюсть.

— С материка. Ну и что же?

— По найму, да?

— По направлению. После техникума.

— Ах, после те-е-е-хникума! Значит, нача-а-а-ль-нички!

Эх, начальнички,

Чего вы мечетесь?

А колымчане ить не пьют,

А только лечатся! —

пустился он в пляс, виляя тощим, клинообразным задом. Потом на цыпочках подошел почему-то к Леониду и двумя пальцами взял за подбородок. — Тю-тю-тю-тю! Ух ты, моя кисанька! Ух ты, моя лапочка! Пойдем в кустики, я тебя пошшупаю. Ты и бородку вроде еще ни разу не брил, а? И парным молочком от тебя попахивает, а? Мамку-то где оставил?

— Та отчепись ты от парубков, дура! — заругался босяк, рубивший хлеб топором. — Нехай идуть по своим делам. Нема здесь Загайнова, — повернулся к ребятам. — На складу. Друга дверь у бараке.

Склад оказался душным закутком, сплошь заваленным ворохами матрасов, одеял, валенок, фуфаек и брезентовок, среди которых почти невозможно было обнаружить крошечный столик, притулившийся у окна.

За столиком сидел такой же маленький седенький старичок в меховой безрукавке и, подперев подбородок ладошкой, дремал.

— Что скажете? — коротко вымолвил он, поднимая вялые ото сна глаза, когда Василий потряс его за плечо.

— Нас Иван Иванович послал. Получить постели и прочее.

— Д-дя? — старичок со всхлипом зевнул, почесал затылок и уставился в угол, куда-то мимо парней. — Пачпорта! — сказал отвлеченно, неизвестно кому.

— Что? — не понял Василий.

— Пачпорта, — повторил старичок и, сделав долгую, минуты в две паузу, пояснил: — Пачпорта, толкую, покажите сюды.

Он положил поданные паспорта перед собой, послюнявил палец и стал с треском листать большую, как подшивка газет, конторскую книгу. Дошел до нужной страницы, разгладил и потянулся к стеклянной чернильнице, что стояла на подоконнике. Взял ее в руку, повертел перед глазами, зачем-то понюхал и удивленно сказал:

— От. Опеть высохло. Ну-ка, землячки, подайте вон из того шкапчика чеплажку с водой.

Леонид снял с полки засаленный серый графин.

Старичок бережно принял его, капнул в чернильницу несколько капель, поболтал и, обмакнув перо деревянной ученической ручки, начал старательно, печатными буквами выводить:

«Курыгинъ».

Ржавое перо скрипело, втыкалось в бумагу, и по всему широченному листу конторской книги разлетались и шлепались густыми кляксами брызги.

Старичок их вроде не замечал. Написав слово «Курыгинъ», он откинул голову, полюбовался на результат своего бумаготворчества и продолжил: «Леонид Григорьевичъ. Подумал-подумал и, хмыкнув, торопливо зачеркнул твердые знаки. Потом в строчке пониже так же тщательно начертал: «Земин Василий Степанович».

— Ну вот, зафиксировал, — молвил удовлетворенно и стал проставлять в графах палочки, приговаривая: — Один комплект, один комплект, один комплект…

Закончив эту работу, он велел друзьям расписаться, захлопнул книгу, над которой взметнулось облако пыли, чихнул и, вернув друзьям паспорта со словами: «Выбирайте. Все нужное в ворохах, посуда в шкапу, а кровати найдете в снегу во дворе», — уронил голову на руки и опять засопел.

Парни выбрали что положено, уложили в просторные полосатые матрасовки и переглянулись: что делать, уходить, не сказавшись, или разбудить старичка?

— А! Ни к чему, — шепнул Василий. — Коль не стал глядеть — доверяет. Пусть себе спит на здоровье.

Однако когда они скрипнули дверью, старичок проворно вскочил и тоненько закричал, притопнув ногой:

— Курыгин! Ты почто вместо одной подушки две захватил, а?

Леонид уронил матрасовку.

— Как — две? Одну! Вот посмотрите!

— Хи-хи-хи! — тоненько захихикал старичок. — Не надоть, не надоть! Это я так. Для штраховки, — и отвернулся, зевая…

Шульчиху они нашли в поселковой бане, где она в большом деревянном корыте стирала белье.

Это была толстая молодая немка, похожая на копну.

— О-о-о! — засмущалась она, увидев парней, вошедших в тесный и душный предбанник, поспешно раскатывая рукава на мощных, как чурки, ручищах. — О-о-о! Мне Ифан Фаныч про вас уже говориль. Пожалуйста, заберите, — и показала на полку, где лежали два сияющих, отутюженных постельных комплекта.

— Спасибо, — поблагодарили друзья и собрались было идти.

Но Шульчиха остановила их, прикрыла дверь и таинственно прошептала:

— Фи мой мушик не фиталь?

— Н-нет. А кто он такой?

— Фощик, фощик, на лошатка рапотает.

— Нет, не видали, сами ждем не дождемся.

— Охо-хо, охо-хо! — завздыхала она. — Сначит, пьет. Опять пьет. Што делать, што делать? Сколь рас я от него уже уходиль, сколь раз говориль: ищи тругой баба, я не могу. И баба не ищет, и не уходит.

Она всхлипнула, смахнула ладонью слезу и, стараясь ступать своими пухлыми в икрах, но очень тоненькими в щиколотках, точь-в-точь как бутылки из-под коньяка «плиска», ногами как можно легче и грациозней, пошла к своему корыту. Пол под ней прогибался, попискивал по-мышиному.

— Фи меня исфиняйте са мой откровенность, — попросила она. — Стесь такой нарот, такой нарот! Софсем не с кем погофорить. Блатяк, один блатяк на всем Поковом.

С этими словами она склонилась над корытом и, не засучивая рукавов, загрохотала стиральной доской, откидывая далеко назад круглые локти.

Парни выскочили из предбанника и побежали к своей избушке, надеясь, что, может быть, Шульц уже привез им дрова.

Но дров не было. И признаков близкого местонахождения таинственного возчика тоже.

Тогда Василий и Леонид стали приводить в порядок свое новое жилье прямо на морозе, при открытых дверях. Подмели пол, поставили кровати, застелили постели, а закончив дело, опять вышли на дорогу.

Шульц приехал уже под вечер, когда низкое северное солнце повернуло за сопку.

— Эй, кто хозяин? — заорал он в пространство, остановив лошадь перед самым крыльцом и спрыгнув с саней. В санях лежали две тонких жердинки-сухостоины. — Кто хозяин? — повторил и засеменил в избу, путаясь короткими ногами в полах длинного дождевика, надетого поверх телогрейки.

Был он под добрым хмельком, и его большой коричневозубый рот на сухоньком тщедушном лице растягивался в бессмысленной улыбке, а мясистый угреватый нос, нависший над верхней губой, пунцовел, как помидор.

— Чего кричишь? — одернул в сердцах Леонид, злой от холода и долгого ожидания. — Ослеп совсем, что ли?

Впопыхах Шульц чуть не наскочил на него.

— А! — подпрыгнул он от неожиданности. — Фи стесь? Как ше фас не саметиль? Фот! — показал на сани рукой. — Прошу раскрушать.

— А ты поменьше не мог привезти? — еще сильней осерчал Леонид. — Чтобы надольше хватило?

— О! Фи исфоляйте шутить! — понимающе закивал Шульц и засуетился возле саней, развязывая поклажу. — Это карошее тело. Но фи не снаете стешних услофий. Сопка, сопка. Снек, снек. Почти что по ротт. Польше не привесешь. Мерин утонет. Я и так ему помогаль. А чтобы сила была, браль с собой… как ее… путылька, путылька. Пиль ис корлышка и кушаль сугропп.

— Ладно, — махнул Леонид. — И так видно, что пил. А вот что нам делать с такими дровами — это вопрос. У нас же ни топора, ни пилы.

— О-о-о! — Шульц просиял от возможности помочь. — Это мы фам будем давать. Фот! — Он вытащил со дна розвальней инструмент, протянул Леониду. — Перите. Сафтра будете фосфращать.

Когда жерди были сброшены у крыльца, Шульц спешно попрощался с друзьями, завалился в широкие розвальни, понукнул коня и гаркнул на всю улицу, безбожно коверкая мотив и слова:

Хас Пулат малато-о-о-о-й,

Тфой испушка пусто-о-о-й.

С удалою женой

Оеей, оеей!

— Все у них здесь, что ли, такие? — хохотнул Василий, отаптывая снег возле жердины потолще.

— Не говори. Еще ни один нормальный не попадался.

Пилить без козел было несподручно, однако продрогнув до костей на морозе, друзья работали в охотку, торопились и быстро управились сперва с одной сухостоиной, потом и с другой. Раскололи чурки напополам, перетаскали, стали растапливать печку, заткнув дыру над дверцей обломком кирпича.

Сухие смолистые дрова разгорались весело, и вскоре в промерзлой избе стало теплеть, с потолка бойко закапала отпотевшая изморозь.

Пора было думать об ужине. Кинули жребий, кому бежать в магазин. Выпало Леониду.

— Снегу пока на чай натопи, — посоветовал он Василию, доставая из чемодана авоську. — Про колодец или прорубь забыли у Шульца спросить.

— А ты… это самое… — заухмылялся Василий, — тоже… кой-чего проверни. Как-никак новоселье.

На улице была уже ночь — быстро темнеет в горах.

В низком и черном, как деготь, небе шевелились крупные, почти в кулак, звезды, но какой свет от звезд? — после избы Леонид никак не мог разглядеть дорогу, то и дело ухаясь в рыхлый, сыпучий снег и с трудом вышаривая валенком твердое.

В поселке — ни одного фонаря, ни одной простецкой лампочки на столбу, ни одного огонька в окне. Окна изнутри на четверть подернуты льдом и изморозью, а снаружи припорошены снегом, и через них, хоть прожектор включай, не пробьется ни один лучик на улицу.

Вскоре глаза присмотрелись. Отчетливей проступили силуэты домов, проклюнулась меж сугробов отполированная санями дорога. Идти стало легче, спокойней. Но неожиданно откуда-то шарахнулась прямо под ноги разъяренная собачонка и захрипела, крутясь, зашлась будто в кашле в простуженном лае.

Леонид замахнулся на нее авоськой — она того сильнее взвилась. Слава богу, подвернулась какая-то палка, и он стал отбиваться. Так, отбиваясь, и добежал вполуоборота до поселкового магазина.

А в магазине шум и сутолока, как в забегаловке.

Возле прилавка, напирая друг на друга, колготилось десятка полтора мужиков, и по пьяному делу каждый норовил кого-то опередить, кого-то оттиснуть.

— Ну ты! Куда прешь? — кричали. — Жмешься, как кета к гальке.

— Подумаешь, девочка!

— Был бы девочкой — промолчал!

— Тищ-ще! Тищ-ще! Не мащ-щайте работать! — то и дело осаживал продавец, горбоносый и смуглый, будто прокопченный южанин, не то грузин, не то армянин. — Мне условий нужны!

По-аптекарски точно и быстро он отмерял мензуркой из блестящего хромированного чайника прозрачную жидкость, выплескивал в протянутые посудины и ловко отсчитывал деньги.

«Спирт», — догадался Леонид.

У некоторых мужиков были, видимо, уже «опробированные емкости»: бутылочки из-под уксусной эссенции, какие-то замысловатые, неизвестно где взятые колбочки, потому что в них продавец лил сразу из чайника, не прикасаясь к мензурке.

Дело двигалось споро, и, чтобы не толкаться зазря у прилавка, Леонид отошел в уголок, стал ждать, когда схлынет народ.

Однако в магазин все подходили и подходили новые мужики. Ввалился совсем «на развезях» Шульц, начал приставать к мужикам одолжить денег.

Денег ему не давали. Он протиснулся к продавцу, чтобы налил «под расписку». Но тут в магазин баржей вплыла Шульчиха, потянула мужа за полы дождевика, запричитала:

— Отто, Отто! Опомнись! Сколь мошно, сколь мошно?

Потом, вскипев, завращала свирепо глазами, сгребла Шульца в охапку и поволокла к двери. Тот вырывался, дрыгал ногами, с улицы слышалось:

— Отпусти, отпусти, тебе говориль! Собака!

В магазине смеялись:

— Ну, попался мужик!

— С такой бабой не разгуляешься. Ручищи — только свиней на бойне глушить.

Наконец Леонид дождался очереди. Он замешкался немного, раздумывая, что купить. Полки ломились от всевозможных консервов: мясных и рыбных, фруктовых и овощных; многие Леонид видел впервые. Но, пожалуй, кроме консервов да желтеющих лунами большущих, с бригадную сковороду, кругов прессованной картошки да капусты, больше и не было ничего. Даже хлеба не было, его, оказывается, разобрали еще утром, сразу после привоза.

Приглядевшись, Леонид купил ржаных пряников, сахару, масла, говяжьей тушенки, спросил:

— А у вас вино есть?

— Вино? А это что — рыбий жир?! — вдруг заорал продавец, сверкнув белками выпуклых глаз, и шлепнул ладонью по чайнику. — А это что — сироп из персик? — кивнул он на стоявшую поодаль железную бочку, из которой набирал в чайник. — Вино! Кавказ поезжай, там вино пить будешь, яблоки кушать будешь. Здесь Колыма. Здесь нет «Изабелла», нет яблок и пэрсик!

«Ну и черт с тобой!» — Леонид повернулся и пошел прочь, чувствуя на себе любопытные взгляды завсегдатаев магазина.

В избе теплота и уют. Темно и тихо. От жарко натопленной печки тянет ласковой благодатью. Василий давно уже спит, сладко посапывая и почмокивая губами, а вот Леониду не спится на новом месте.

Он приподнимается, тянется к тумбочке за сигаретами, долго курит, стряхивая пепел прямо на невидимый пол.

Засыпает близко к полуночи.

И уже в полудреме ему чудится, будто в непроглядной темени выстывающей избы пошаливает ветерок.

* * *

Проснулся Леонид от холода. Шевельнулся под одеялом: постель — как лед. Изо рта при каждом выдохе — пар.

Василий в длинных, почти до коленей, трусах, в валенках на босу ногу и с накинутым на плечи одеялом прыгал, лязгая зубами, около Леонида и тормошил:

— Вставай, вставай! Чудо!

— Что за чудо? — прохрипел Леонид.

— Вода в чайнике застыла. Начисто. — Василий хотел улыбнуться, но посиневшие, стянутые холодом губы не слушались, кривились в глупой гримасе. — И вот! — показал он на угол.

В углу под потолком белел пышный, ядреный, как заматеревший гриб-древесник, что плодится в мокрых подпольях, куржак.

Не хотелось не только вставать, но и двигаться.

— Сколько время?

— Восьмой час.

Леонид все же пересилил себя, отбросил одеяло, спрыгнул с кровати и — ух! — будто на снег наступил, обжег пятки об пол.

— Ну и удружил нам товарищ Драч. Избушка — что решето.

— Н-ничего-го! П-перезимуем! — бурчал Василий, склонившись над печкой и с трудом попадая поленьями в дверцу — его колотило. — Н-нич-ч-чего! Счас станет жарко.

Мешкать и потягиваться было недосуг. Леонид метнулся на помощь, нащепал лучин. Накинув пальто, сбегал с ведром за снегом, примостил ведро на плиту…

В плите гудело, играло алое пламя. Изба, хоть и нехотя, стала наполняться теплом. Вскоре утрамбованный в ведре снег набух, как губка, просел — со дна можно было сливать в рукомойник. Запарил и чайник с застывшим чаем, а вскоре задрожал, гремя о плиту, — скипело.

Ребята умылись, поели.

Пора было собираться в контору. Оделись в казенное: фуфайка, ватные брюки, серые валенки, брезентовка, — походили по избе, приноравливаясь к непривычной одежде, оглядели друг друга.

Коренастый, кривоногий Василий в «робе» показался еще косолапей, крепче, «клешнястей», и Леонид завистливо хмыкнул. «Земин, вы как коряга!» — сказала однажды школьная литераторша Анна Петровна, не любившая парня и допускавшая по отношению к нему всякие словесные вольности. Грубо, конечно. Непедагогично и грубо. Но — в точку. Действительно — как коряга. Здоровый, черт! Никто из ребят не мог его побороть, не говоря уж о Леониде, который с детства был жидок и узкоплеч, хоть и ростом удался как надо.

— Эх-х!

— Ты чего? — удивился Василий.

— Да так. Чудно немного.

— Ладно. Пошли.

За ночь мороз еще поднажал — было градусов полсотни, не меньше. Зато тихо. Ни ветерка, ни единого колебания. Над распадками как зависли пласты густого тумана, так и стояли недвижно, будто нарисованные на блеклой бумаге. В глубине распадков и в поселке было еще серовато, не совсем развиднелось, зато вверху, над сопками, по-праздничному алело и золотилось. Или там, в лучах невидимого далекого солнца, шел редкий снег, или здесь, в поселке, от густого морозного воздуха рябило в глазах, но казалось, что вершины сопок шевелятся.

«Как волны», — подумал Леонид, шагавший рядом с Василием по хрусткому снегу, и вспомнил про утренний сон.

Этот сон в последнее время снился ему часто. Правда, в разных вариациях, но… каждый раз заставлял переживать случившееся когда-то как вновь.

Было то в девятом классе, весной, в самое половодье, когда вспенившаяся, налитая вешними водами Обь морем разлилась по сорам — лугам, по веретям и сограм, по маковки затопив тальники, что пониже.

Однажды под воскресенье, в стылый ветреный день, одноклассницам Маше Подгорной и Юльке Лобановой, жившим не в селе, а напротив, в маленьком поселочке сплавщиков, загорелось съездить домой. Леонид и Васька, по прозвищу Хезма, пошли провожать. Едва вышли на берег — увидели: Обь бушует не в шутку, на середине гребнистые валы метра в два.

Перевозчик Васюта Ширков, старый чалдон, прозванный за непомерную леность и полное равнодушие к пассажирам Тюлиным Номер Два, лежал под яром прямо на песке и, накрывшись брезентухой, дремал.

— Чего? — поднял он голову, глянув на Леонида шально. — На тот берег? Да ты, случаем, парень, не опупел? Не видишь, падера поднялась? Если вам жить надоело, я не хочу помирать.

— Может, правда, девчонки, повремените, — посоветовал Леонид.

Васька Хезма смолчал.

Маша скривила губы, и в ее раскосых глазах Леонид прочитал: «Струсил, да? Струсил?» Отступать было поздно. Если б другая девчонка — плевать. Но Маша…

— Послушай, Васюта! Ты можешь не ездить. Мы сами с Васькой перевезем. И сразу лодку пригоним обратно.

— Дык давай, паря, давай! Езжайте, а я посмотрю!

Васька сел на лопашные, Леонид — на руль. До середины добрались сносно, хоть и трепало нещадно. А на середине…

Один бурун обдал с ног до головы, второй. Под ногами захлюпало. Лодку повернуло боком к ветру, и она оказалась между двух самых большущих волн, то сжимавших, то раздиравших реку гармошкой. В одно мгновение скрылись из виду берег, дома, тополя — только бусое небо над головой да две водяных горы по бокам.

И обалдевший от страха Леонид сорвался и заорал по-блажному. Впрочем, все орали тогда.

На берег выходили, не глядя друг на друга. Леонид вообще не мог от земли глаз оторвать: ведь ни кто-то другой, он сидел на корме. А кормчий, как капитан, в ответе за всех и выдержку должен иметь… Лишь Василий смеялся: подумаешь, драма. Пронесло, и порядок. И его неестественный смех был непонятен и неприятен.

С Машей у Леонида после того случая разладилось сразу и навсегда. А могло бы…

Ладно, не надо об этом. Надо думать сейчас совсем о другом. Вот уж контора.

Контора участка — обычный старенький домик, может, немного побольше других — притулился у старых отвалов чуть в стороне от поселка и походил на ссутулившуюся кукушку, презрительно отделившуюся от тесной дроздиной стаи. Внутри — две половины. Одна, что поменьше, — пустая, заброшенная, наверно, потому, чтобы меньше топить. Во второй, в углу — обшарпанный письменный стол, один-единственный стул, посередке — несколько грубых скамеек.

Народу — битком. Кто стоит, кто сидит. Но сидят не на скамейках, а на корточках вдоль стен. «Точь-в-точь как в нашем колхозе», — отметил Леонид, еще школьником забегавший иногда в правление к дядюшке-бригадиру.

У окна, чуть отдельно от всех, — несколько женщин. Накурено. Дым под потолком — слоями. Разнарядка.

Драч, в той же фуфайке, в тех же ватных штанах, что вчера, только без шапки, она в руке, вьюном вьется возле стола, дает указания.

— И чтоб к вечеру в пятой шахте все было чисто! Понимаете? Чисто! Это надо же! За две смены не могли выдать отпаленные пески на-гора.

— Не за две, а за одну, — возразил кто-то. — Вчера весь день не скреперовали, лебедку ладили.

— Вторая смена что делала?

— Смолила и к стенке становила!

— Потом, потом шутить будем, — отмахнулся как от мухи от этой реплики Драч. — Ритм работы нарушен, товарищи! Ритма нет, понимаете?

— Ну ежели насчет ритма, то это ты в точку. Какой там к лешему ритм, когда крепильщики вчера всю смену проспали в компрессорной.

Василий как ни в чем не бывало прошел к скамейке, сел, поманил Леонида. Но Леонид остался стоять у двери.

— С пятой все ясно, — продолжал Драч. — Четвертая! Сколько шпуров отбурить осталось?

— Ты мне не спрашивай про шпуры! — вскинулся с корточек какой-то усатый дядька. — Ты мне напарника дай! Сколько можно одному по забою шастать?

— А где я возьму? Рожу?

— А зачем ты поставлен? Ищи! Спрашивать все мастера.

— Ладно, не кипятись, как холодный самовар. Шестая! Вагонетку на рельсы поставили?

— Поставили. Только трос наращивать надо. Этот уже короткий. До лотка метров пять не достает.

— Дам трос. Третья!

Больше половины из того, о чем говорилось, Леонид не понимал. Почему на участке так много шахт? Людей — всего ничего, а шахт — и Шестая, и Четвертая, и Третья… Что это за шахты? Потом: крепильщики и компрессорная. Как крепильщики остались в компрессорной? Кто пустил? Это же святая святых. Опять же речь о вагонетке идет и неожиданно — какой-то трос? К чему трос? Что за производство такое?

Разнарядка кончилась, все двинулись к выходу.

— Ну, что скажете?

Это Драч, распаренный как после бани.

Леонид шагнул от порога к столу.

— Что сказать… — Василий поправил воротник брезентухи. — На работу пришли.

— Но вам положено три дня на устройство!

— У нас же не свадьба.

— Так-так-так, так-так-так! — Драч усиленно старался поймать какую-то мысль, но она ускользала. — Ага! — вдруг ударил он себя по коленке. — Кто умеет бурить?

— Я.

— И я.

— Добро! Эй, Федотов, Федотов, вернись! — заорал Драч, соскакивая с табуретки.

Никто его не услышал, понятно. Далеко уже были. И он пулей метнулся к двери, оставив ребят одних. Вернулся минуты через три с Федотовым — тем усатым мужиком, что требовал напарника.

— Вот! — радостно кивнул на парней. — Выбирай!

Федотов, как цыган, покупающий лошадь, стал со смаком, неторопливо и придирчиво оглядывать с ног до головы того и другого.

Леониду сделалось не по себе. А Васька вдруг двинул широким плечом, ухмыльнулся и кинул Федотову свою клешнястую в коричневых конопушках пятерню.

— Земин. Василий Степанович, — весело сказал. — Техник-разработчик. К тому же бурильщик восьмого разряда.

— Ух ты! Даже восьмого! — Федотов откинулся и захохотал. Потом оборвал смех, глянул на Василия уже почтительно-весело и коротко бросил: — Пошли!

Васька — грудь колесом — вперед.

— Ничего! И тебя к месту определим, — подмигнул Драч Леониду. — Подожди только чуток, я сейчас сбегаю в одно место, вернусь и все утрясем.

Леонид остался в конторе один. Время будто остановилось.

Парень выкурил несколько сигарет, два раза выходил на улицу — Драча и след в поселке простыл. От нечего делать подсел к окну, отковырнул ногтем от толстого наплыва ледышку, стал водить по стеклу. Ледышка таяла, и с нее, как слезы, скатывались прозрачные капли.

Думал:

«Ну и Васька, ну и хват! Никогда он ни в чем не теряется. И везде будто дома!»

Вспомнилось вдруг не так уж давнее лето, когда они после десятилетки приехали в Томск поступать в политехнический институт и срезались, не выдержав конкурса. Сникший в одночасье Леонид не мог ни спать, ни есть и только валялся на общежитской кровати да смолил крепчайшие до першения в горле папиросы «Байкал». Домой возвращаться ни с чем — было стыдно, бросаться в другой институт — бесполезно: везде закончились экзамены у второго потока.

Васька Хезма и бессонницей не мучился, и времени зря не терял. С утра до вечера пропадал где-то в городе, а на третий день после обеда влетел в комнату как угорелый, глаза горят, рыжая шевелюра взлохмачена, и выпалил от порога:

— Ну, пессимист, собирайся! Живо!

— Это куда? — поднял голову Леонид.

— В индустриальный, к товарищу Прозорову! Хотели стать горными инженерами, будем горными техниками. Подумаешь, разница!

— Постой, ты о чем это? Объясни толком.

— А чего объяснять! — от волнения Ваське не хватало воздуха. — Бегал я, бегал, искал, искал… У кого только не спрашивал совета, куда бы пристроиться. А тут в столовке один стиляга и говорит: «Дуй, парень, пока не поздно, в индустриальный, прямо к директору техникума товарищу Прозорову. Он, — говорит, — мужик ушлый, двадцать мест в сокращенную группу оставил. Специально для таких вот, как ты»…

— Ничего не пойму.

— Поймешь! Директор на студентах зуб съел. Он как рассуждает? Если человек после десятилетки идет сразу в техникум, значит — не того, мандраж пробирает, слабак, значит — и учиться будет с двойки на тройку. А тот, кто в институт поступал — сила, хоть и по конкурсу не прошел. Вот Прозоров и режет своих абитуриентов напропалую и ждет до последнего момента, когда к нему отсеянные из институтов повалят. Ну я, понятно, как услышал про это, сразу к нему. Так и так, говорю, Евгений Викентьевич, мы с другом хотели бы учиться у вас, хоть сегодня готовы приемные сдать. Он тут же вопросик: «А в какой институт поступали?» — «В политехнический, — отвечаю, — имени Кирова». У него даже глаза сквозь очки заблестели: «В политехнический? Хорошо! Что же вы, троек под-нахватали?» — «Нет, — толкую, — миновали троек, просто не добрали по два очка». — «А родом откуда?» — «Местные, — отвечаю, — обские». Он и вовсе растаял. «Никаких приемных экзаменов, — говорит, — у меня сдавать не надо. Заберите в политехническом документы и экзаменационные листки не забудьте. По ним и приму. С богом, — смеется, — через два с половиной года с дипломами будете».

Васька сиял. Рыжее, в конопушках лицо, казалось, вот-вот брызнет алым свекольным соком.

Леонид тоже ожил. Он ухватился за негаданный случай, как утопающий за соломинку, и в тот же день они были зачислены студентами в Томский индустриальный, хоть и не с такими почестями, какие представлял себе Леонид, выслушав Ваську.

«Да, Томский индустриальный… Учеба… Все это хорошо. Но где же все-таки Драч?» — в который раз спросил себя Леонид.

Драч появился в конторе часа через два с каким-то плюгавым мужичонкой, в лицо которого будто въелось выражение брезгливости и презрения ко всему буквально, что только может быть на земле.

— Вот он твой помощник! — браво выкрикнул мужичку Драч, кивнув на Леонида, и поинтересовался с шутливым почтением: — Подойдет? Или нет?

— Грамотный больно. Боюсь, — скривил губы мужик, но, хмыкнув, милостиво согласился. — Ладно уж, если некому боле. — Вяло протянул неживую руку, представился: — Хахалинов. Скреперист.

«Ну и фрукт, — подумал Леонид. — Откуда тебя только выкопали такого? — повернулся к Драчу. Так хотелось сказать: — И ты хорош! Что это за манера на Боковом направлять на работу не по-человечески, а по-скотски. Хоть бы объяснил: куда, чего? Хоть бы мнения спросил: согласен ли я работать с таким опенком? Все с маху, все от фонаря, абы как. Ух-х, даже зла не хватает!»

Но не стал ничего такого говорить Леонид, взнуздал себя мысленно, как коня, спросил только глухо, чуть слышно:

— На работу когда?

— В четыре.

Леонид посмотрел на часы, было без четверти два.

— Ладно. Понятно. — И пошел из конторы.

Глава вторая

Снег искрится, больно режет глаза. Сколько его! И распадки в снегу, и сопки в снегу, и, кажется, само небо, полинявшее от жесткого, колючего колымского солнца, тоже в снегу. Все неподвижно, будто застыло навеки.

«Белое безмолвие», — вспомнил Леонид название одного из рассказов Джека Лондона и подивился, как точно этот далекий, живший намного раньше его писатель всего в двух словах выразил сущность этого однообразного северного мира.

Рип-рип-рип, рип-рип-рип, — скрипит, поет на одной пронзительной ноте снег, и только этот скрип будоражит морозную тишину. Тропинка, словно ручей, петляет по распадку, огибает ворсистые от инея валуны и выступы скал, вьется вокруг давнишних заброшенных отвалов, то ныряет куда-то вниз, то взлетает вверх, и не видно ей конца-краю. На тропинке вереницей растянулись люди — идет на шахты вторая смена. Среди них Леонид. Леониду жарко. Он взопрел от ходьбы в неуклюжей плотной одежде, а лицо озябло, жжет его крепким морозом, особенно щеки и бороду, и приходится то и дело тереть его варежкой. Когда же край этой несчастной тропинке? Драч сказал, что от поселка до шахт три километра, а Леониду кажется, что они прошли десять и еще идти столько же.

Но вот впереди, в долине, как египетские пирамиды среди пустыни, замаячили островерхие конусы отвалов. Один, второй, третий… Но где же подъемники, где надшахтные постройки? Ничего нет. Только белый снег и — конусы, конусы…

— Нам туды, — кивнул Хахалинов и свернул по тропке влево, к самому крайнему.

Подошли. Вблизи отвал смотрелся не так красиво, как издали. Обыкновенная куча породы. Высокая, конечно, раскидистая — одним махом по кругу и не обежишь, но и только. Леонид всегда представлял себе золотоносные пески такими, как пески на обских плесах — крупчатыми, сыпучими, мелкими. А тут бог знает что. И галька, и комья смерзшейся глины, и лоснящиеся, похожие на поросят, булыги пудовые.

По южному склону отвала, от подножия и до самой макушки, — крутая нитка узкоколейки. На рельсах в наклон — саморазгружающаяся вагонетка. От вагонетки — струна троса, перехлестнувшая отвал поперек. Вот и вся наземная техника.

«Хоть узнал, зачем трос, — хмыкнул Леонид. — Тросом вагонетки наверх поднимают. Значит, с той стороны должна быть лебедка. Точно! Вот она, будочка деревянная. А где же шахта у них?» И тут заметил, что рельсы узкоколейки скатываются вниз, в глубокую черную дыру. Стенки «дыры» почти не закреплены, беззубо щерятся неровностями рваной мерзлой земли. На выступах — косматые куржаки, наплывы льда. Господи! Неужели это и есть шахта? Ну да, она! После первоклассных рудников Восточного Казахстана и Красноярского края с мощными наземными сооружениями, с подъемными клетями на пятнадцать — двадцать человек, с глубиной нижних горизонтов до шестисот метров и больше, все увиденное показалось таким примитивным, доисторическим, несерьезным…

— Пошли в компрессорну, — пробурчал Хахалинов, огибая отвал. — Подождем, пока остальны подойдут.

Компрессорная оказалась обычной землянухой, обложенной кусками мерзлого дерна. Посередине, на черном земляном полу — небольшая установка для выработки сжатого воздуха, рядом — распределительный электрощиток, сбоку — кинутая на две чурки плаха вместо скамейки, в углу железная печка.

Холод смертельный, аж скулы сводит.

Хахалинов сунул в печку два корявых полена, плеснул из ведра солярки, поджег. Печка задрожала, загудела, выпыхивая из щелей кольца черного дыма. Потеплело мгновенно.

Через несколько минут в землянуху ввалились двое: один молодой, юркий, второй степенный, в годах.

— Ты, что ли, Ленька Курыгин? — безо всякого спросил молодой от порога.

— Я. А что?

— Друг твой привет передал. Сейчас встретились на дороге, со смены пошел.

— Ага, — мотнул головой Леонид, пожалев о том, что поспешил за Хахалиновым и сам не увиделся с Васькой.

— Во-о-о-т! — затянул Хахалинов, подливая в печку еще солярки. — Добры люди тютельку в тютельку со смены идут, а наши еще с обеда удрали.

— А чего им здесь делать, — встрял пожилой, — если раньше времени и отбурили и отпалили?

— Я не о бурильщиках говорю! — рыкнул Хахалинов. — Я вон об его сменщике, — кивнул на молодого. — Тоже мне, компрессорщик! Не мог подольше шахту попродувать. Счас проходил, из устья как после пожарища угаром воняет. Тебе конешно… Ты со своей вагонеточкой наверху сидишь. А нам вон с Курыгиным до полночи в норе корпеть.

Пожилой только плечами пожал, ничего не ответил.

«Однако этот Хахалинов куда занудистей, чем я подумал вначале», — покосился на своего «начальника» Леонид и поглядел в упор на молодого: не так ли? — паренек ему поглянулся сразу. Тот не понял.

— Вот гад! — заругался. — Неужели и впрямь не продул? Дай-ка фонарь, — попросил пожилого. — Сбегаю в шахту, шланги проверю. Придется включить компрессор, погонять с полчаса.

Хлопнул дощатой дверью, умчался. Вернулся по-быстрому.

— Точно, горелой взрывчаткой воняет. Завтра Митьке морду набью! — Нагнулся к машине, поколдовал, что-то крутнул — в компрессорной загрохотало, хоть уши пальцами затыкай.

Какое-то время сидели, курили. Потом Хахалинов сделал знак: пошли.

В шахту, как в погреб, вела простая деревянная лестница. Может, метра три, может, больше. Невеликий уступ, едва повернешься, и еще такая же лестница. Дальше — пол, шахтная «почва», над головой — кровля. Ни штреков, ни квершлагов, ни камер, ни других горных выработок. Просто полое пространство, и все. Как в пещере.

Возле спуска горит тусклая лампочка, бросает желтый свет на глыбистые неровные стены, на разбегающиеся в разные стороны веером столбики крепления. Но свет недалеко достает. Метров за пять от лампочки уже лютая чернь, неизвестность. Где-то там, в этой черни, — забой, отпаленные пески, которые надо выдать наверх.

Но не об этом думает сейчас Леонид. Озираясь по сторонам, задирая голову под «потолок», он ежится: почему вокруг такая легкая крепь, почему совсем не заделана кровля? Ведь это же не граниты и не базальты, и даже не сланцы, это же россыпь! В любое время может рухнуть и завалить все к чертям. Вместе с костями и потрохами. Вон какие глыбы висят!

— Не дрейфь! — слышит он нудный голос Хахалинова. — Тут — вечная мерзлота. Взрыв ее, язву, и то не берет.

«Ага, вечная мерзлота, — соображает Леонид. — Понятно», — и поворачивается к Хахалинову. Тот возится возле скреперной лебедки, которая установлена прямо под лампочкой, разбирает перепутанные троса. Работая, все время косится на яму перед лебедкой, чтобы не оступиться и не нырнуть в ее темное чрево. Яма — по-книжному дучка — без решетки, и сыграть в нее запросто. «Это под нее рельсы с отвала подходят, — догадывается Леонид. — Под нее и вагонетка подкатывается. Все ясно. Производство тут вовсе несложное. Из забоя пески скреперуются в дучку, вагонетка вывозит их на отвал».

— Чего стоишь, будто в гости пришел? — Хахалинов поднял голову над лебедкой, хлестанул Леонида презрительным взглядом. — Ишь, расстоялся.

— Так вы скажите, что делать!

— А ты сам че, первый день замужем?

— Ну а если и в самом деле первый?

— Какому лешему тебя учили тогда! Бери вон переноску, штыри, кувалду и дуй в забой, блок закрепляй!

Леонид включил переносную лампу, нагрузившись потащился в глубь шахты. Шлось тяжело, неловко. Необношенные, жесткие валенки терли ноги, цеплялись за валуны, вязли в рыхлой породе. Но вот и забой. Вдоль боковой стенки — высокая гряда отпаленных песков. «Веерная система. Рвут не со лба, а с краев», — подумал Леонид, сбрасывая с себя груз. Высветлил лампочкой рваный забой, отыскал в сторонке три специальных шпура. Взял штыри, вогнал их кувалдой под самое основание, расклинил стальными клиньями. Теперь не вырвет, хоть паровозом дергай. Вернулся к лебедке, взвалил на плечо полупудовый блок с двумя концами толстого троса, упираясь, потащил в забой. Ухнув блок на землю, посмотрел на свет Хахалинова, приноровился, как будет прямее, сподручнее брать пески, вдел крюк блока в проушину среднего штыря. Слава богу, можно работать!

— Че, сделал? — сморщился Хахалинов как от зубного нытья, когда Леонид подошел.

— Сделал, конечно.

— А каку холеру пришел? Ты мне здеся не нужен, ты мне тама нужен. Сигналить будешь, чтобы не гонять скрепер в холосту. Знашь хоть как, нет? — Он вытаращился, укатил глаза куда-то под брови, засопел, будто спрашивал невесть о какой важной штуковине, пояснил: — Мигнешь лампочкой раз — значит, стоп. Два раза — вперед. Три — назать. Понял? Иди.

Неуклюже, по-рачьи задом наперед ползет по шахте скреперный ковш. Задирая «хвост», будто на ощупь, с опаской взбирается на подвернувшийся валун и тут же тупо шмякается с него, скрежеща металлическим днищем по гальке. Вот он приближается к куче отпаленных песков, медленно, с усилием поднимается на нее. Блок натужно визжит, звенят натянутые до предела троса.

Леонид во все глаза следит за ходом ковша, чтобы усечь, когда он окажется в выгодном положении. Ага! Вот он, как раз перед горкой, которую только что переполз. Леонид отсоединяет от лампочки проводок: миг! — и тут же, сделав небольшой перерыв, два раза: миг, миг!

Ослабнувшие было троса вновь натягиваются струной. Ковш с урчанием вгрызается в пески, набирает их полную пасть и тяжело ползет к дучке. «Хорошо!» — радуется Леонид. Но тут под нож ковша подворачивается, огромный, в два обхвата, голыш. Ковш наворачивается, два раза подпрыгивает и уже пустой, налегке, раструсив всю породу, прется себе дальше. Миг, миг, миг! — растерянно мигает Леонид. — Назад! Ковш замирает, снова пятится к куче.

Леонид вытягивает голову из-за частых столбиков крепи, снова впивается глазами в проклятый скрепер. Ах, как хочется выскочить ему из укрытия, схватить ковш и сунуть носом в самую гущу песков, но нельзя — запрещено по технике безопасности. Вокруг холодина — сильней, чем на улице. Шапка и ворот фуфайки у Леонида в затвердевшем, слоистом инее, пальцы рук — как крючки, а спина от напряжения мокрая — липнет рубаха. «Ну давай, давай, давай! — шепчет ковшу Леонид. — Поддевай, поддевай!» Но ковш, как назло, не вбуравливается в пески, скользит по поверхности. Назад! — мигает Леонид. Вперед, вперед! — мигает.

Троса неожиданно ослабевают и хлопаются на пол. Все замирает, только слышится сердитое повизгивание гальки под пимами Хахалинова.

«Опять бежит, — вздрагивает Леонид. — Опять бежит, гад!»

Хахалинов подлетает с искаженным ярью лицом. Глаза как у черта — одни белки.

— Ты чего елозишь, чего елозишь, как задницей по перине? — орет. — Помощничек, мать твою перемать! Так мы за год не управимся. Ишь, за крепление спрятался! Ты еще на другой конец шахты уйди!

Хахалинов подскакивает к ковшу, в сердцах хватает его за бока и тычет, тычет носом в пески: «Вот так его, суку, вот так!»

Ковш не поддается, в нем пуда три, и Хахалинов вовсе звереет.

— Чего стоишь остолопом? Помогай!

«К черту технику безопасности! — думает Леонид, когда Хахалинов убегает. — К черту все на свете! Двум смертям не бывать, одной не миновать. Лучше угробиться, чем выслушивать матерки этого идиота! — И уже не прячется за крепление, стоит рядом с тросами. — Пусть, пусть! — разжигает себя. — Назло Хахалинову, назло всем полудуркам!»

Когда приближается ковш, он хватается за заднее кольцо, где крепится холостой трос, на ходу тянет в нужную сторону. Ковш, как свинья рылом, поддевает самое основание кучи.

— Ага-а-а! — кипит Леонид. — Вот так-то, дружок! — и мигает Хахалинову. — Пошел, пошел! Чего мух ловишь, раззява? Глотку рвать все мастера.

Пески были почти выбраны, оставалась самая трудная работа — зачистить забой. Разгоряченный работой Леонид уже не замечал ни звенящих рядом тросов, ни штыря, который в любое время может расшататься и пулей отлететь от стены вместе с блоком, он следил только за ковшом, помогая ему загребать песков побыстрей и побольше.

Все шло как надо. И вдруг!

Будто кто-то хряпнул над ухом дуплетом из дробового ружья. В тот же миг вокруг Леонида жжукнули и с воем завертелись, завертелись тысячи огненных ос. Потом стало тихо и темно-темно. Шевельнувшись, Леонид понял, что он не стоит, а лежит. Лежит на клыкастой мерзлой породе, связанный по рукам и ногам.

«Трос, — догадался он. — Лопнул. — И как о чем-то постороннем подумал: — Когда трос лопается, он скручивается спиралью. Значит, я в эту спираль угодил».

Хотел подняться, но горло больно сдавило, перед глазами поплыли круги, и тело закачалось как на качелях, проваливаясь куда-то…

Когда очнулся, руки и ноги были свободны, под голову подложено что-то мягкое. Хахалинов в одной рубахе, без шапки стоял перед ним на коленях и всхлипывал:

— Парень, парень! Где болит-то, где болит?

— Нигде не болит, — прошептал Леонид, удивляясь жалкому виду Хахалинова.

— А ну встань тогда на ноги, встань.

Леонид осторожно поднялся, размял ноги.

— Н-нет, нигде не болит…

— Ох-х! — всей грудью выдохнул Хахалинов. — Значит, ты просто с испуга сомлел. А я-то уж думал… Ну повезло тебе, парень! В рубашке родился. — Не стесняясь, он по-бабьи швыркнул носом, стал суетливо натягивать телогрейку. — Пошли тогда, пошли, милый. Конец смене.

«Здорово же ты, брат, перетрух, — усмехнулся про себя Леонид. — Куда и вся злость подевалась. Прямо агнец!» — Вслух же спросил: — А забой чистить?

— Ладно, ладно. И так отбурят. Не каждый раз.

— Но надо же штыри вытащить, блок и троса унести.

— Иди, иди! Иди в компрессорну к Пашке Семенову. Я сам тут управлюсь, — махнул рукой Хахалинов, но вдруг что-то вспомнил, насупился, зашевелил желваками. — Это кто же тебя, ученого человека, надоумил из-за крепи вылазить, а? Тебе че, жить надоело? Технику безопасности не учил, а? Чуть было несчастный случай не произвел сам с собой, фрайер. А потом бы — отвеча-а-а-й!

«Во дает! — Леонид даже рот приоткрыл. От недавней растерянности Хахалинова и следов не осталось. Как ветром смахнуло, когда увидел, что все обошлось. Обошлось… А ведь могло бы…» — И только теперь почувствовал, как ему худо, как он боится даже мысленно представить то, что могло с ним случиться из-за его глупой выходки, поверни судьба чуть иначе.

Горло перехватило. Сильно кружилась голова.

Леонид выбрался из шахты почти на ощупь.

Пашка Семенов, молодой компрессорщик, сидел на корточках у остывающей печки, читал какую-то замусоленную книгу.

— Отработали? — поднял голову. — Слава богу! — и усмехнулся. — А видок у тебя, друг дорогой! Наверно, Хахалинов семь шкур за смену спустил?

— Воды нету? — Леонид бухнулся на самодельную лавку, вжался спиной в стену. — Пить.

Пашка перепугался, схватил в углу закопченное ведро, ухнул из него полную поллитровую банку, подал.

— Случилось что?

— Ничего не случилось. Устал очень.

— Понятно. Ну и как тебе наше производство?

— Примитивно.

— Ишь ты! Примитивно… Это же прииск, а не рудник. Сегодня здесь ковыряем землю, завтра вон там. Автоматику устанавливать не резон. Хахалинов где?

— Забой прибирает.

— Понял. Побегу к лебедчику Макарову сбегаю. Чего это нету его? Неужто Хахалинов позабыл просигналить отбой?

Вернулся Пашка минут через пять.

— Точно, не просигналил. Матерится Макаров. Даже погреться не захотел, бегом поперся домой. Говорит, всю смену мотал ему нервы Хахалинов. То всего полвагонетки нагрузит и мигает «пошел», то через верх начинает валить, а просигналить забудет.

— Он что у вас, все время такой?

— Да уж характерец у него не мед. А тут еще с горя на зелье исходит. Письмо из дома, из-под Хабаровска, получил. Баба у него загуляла.

— Как загуляла?

— Ты что, мальчик? Как! Чужих мужиков в дом приводит.

— Ну!

— Вот и ну.

В компрессорную ввалился Хахалинов. Глянул на парней подозрительно, сморщился, будто зубы заныли.

— Айдате, ли че ли, — сказал. — По времю дак спать уж пора.

Ночь. Чистая и холодная, как прорубная вода.

После теплой компрессорной мороз особенно колюч и заборист.

Опять та же тропинка, что днем, та тишина, те же сопки и снег.

Леонид немного приотстал от Хахалинова и Пашки, идет наособицу. Ему стало много легче. Голова больше не кружится, не тошнит. Мороз освежает. И потому думается свободно. Но думы Леонида нелегкие. Вот проработал с людьми целую смену, а почти ничего не знает о них. Чуть было не разговорился с Пашкой — поглянулся парень ему: читает — но опять же Хахалинов все перебил.

Интересно, догадался Пашка, что с Леонидом чуть не случилась беда? Нет, наверно. И хорошо. Леонид никому, даже Ваське, не расскажет об этом дурацком случае, а Хахалинов и подавно будет молчать. Не в его это пользу, выбалтывать.

Хахалинов… Дерьмовый мужик. Конечно, его можно понять. Нешуточное известие получил из дому. Но все-таки, при чем здесь люди? Зачем орать на них? Жена… А может, она потому и изменила, что Хахалинов в свое время извел ее своей вредностью? Может, он от природы такой. Попробуй вот, разберись.

«Разбираться в людях вам надо учиться сразу, — говаривал в техникуме преподаватель горного дела Скрипальщиков. — Иначе вы никогда не станете путными организаторами производства».

«Ага, — усмехнулся Леонид, — стоять за кафедрой и глаголить прописные истины хорошо. А ты в жизни попробуй».

Он вдруг вспомнил бригадира Сапогова, в бригаде которого работал целых два месяца на преддипломной практике и за два месяца так и не мог понять, что это за человек. Все смешочки да хохоточки. Сделаешь что-то не так, подойдет, ухмыльнется: «Ну-ну, со всеми бывает, со всеми», — и похлопает ласково по плечу. Но от этой ласковости мороз по шкуре дерет. Лучше бы выматерил, изругал. В глазах-то все равно написано: «Тоже мне, без пяти минут техник, едри ее».

И все-таки там было хорошо, на том Быструшинском руднике в городе Зыряновске.

С рудника не надо было вот так вот топать пешком, не надо было жечь лицо на морозе. Выйдешь из шахты холодный, закоченевший, грязный и мокрый, как черт, ничего не мило, ничего неохота, но к твоим услугам теплая мойка. Это в самую первую очередь. Сбросишь прорезиненную робу, кинешь в кабину и под душ, под его благодатную струю. Звенит струя, хлюпает вода о пол, как июньский дождь. Продрогшее тело медленно впитывает тепло, но ты и не торопишься, некуда торопиться. В твоем запасе не менее получаса. Вскоре становится жарко не только снаружи, но изнутри. Надеваешь чистую одежду и идешь в столовую, которая тут же, рядом. Талончик на бесплатное разовое питание тебе уже выдали сразу при выходе из шахты. Выбирай что хочешь из первых, что хочешь из вторых и третьих по своему вкусу, по своему усмотрению. У дверей столовой ждет автобус, который отвезет тебя в общежитие.

В общежитии Леонида койка стояла у самой батареи, которая жарила, как русская печка. С какой радостью прижался бы сейчас Леонид к ее ребристым бокам!

Что его ждет дома? Васька, наверное, давно уже спит, и натопленная им с вечера печь, конечно, порядком остыла. Хорошо, если есть в запасе дрова, а если все вышли?

Леонид и не заметил, как они дошли до поселка.

Возле магазина Пашка с Хахалиновым остановились.

— До завтра, — сказал Пашка. — Нам с ним направо, в барак…

— До завтра, — кивнул Леонид и — бегом, бегом по дороге: «Спит Василий или все-таки ждет?»

Васька спал. Подсунув под щеку ладошку, храпел на всю избу и чмокал губами. В избе вкусно пахло жареной колбасой, луком и приторно — перегаром.

«Напился, — подумал с тоской Леонид, раздеваясь. — Опять напился, поросенок несчастный!»

Васька и в самом деле был пьян.

Его напарник Сидор Петрович Федотов только вначале показался мужиком грубым и нагловатым, на самом деле — лучше не надо. Еще по дороге на шахту стал называть Василия сынком и все расспрашивал, какая там жизнь на материке, что нового в городе, в селах. А в забое, когда сели перекурить, признался:

— Я ведь давным-давно не был там. Как попал в сорок шестом по этапу на Колыму, так и живу здесь, хоть и давно срок отбыл. Один. Не к кому ехать. Да и привык, не хочу старое вспоминать.

Что означает это старое, Василий так и не узнал, зато о колымской земле и колымчанах наслышался вдосталь. А когда кончилась смена, они зашли в магазин, взяли немного спирта и по колымской традиции «вмазали» за знакомство. После тяжелой работы Ваську сразу же развезло, и он едва добрался до дому. Кое-как протопил печь, нажарил колбасы и ухнулся на кровать. О том, чтобы дожидаться Леонида, у него не было даже и мыслей: какое может быть ожидание, когда выпил, когда завтра к восьми на работу.

По-разному сходятся люди.

У Леонида с Василием тоже получилось по-своему.

В то лето, когда Леонид закончил семь классов, отец подарил ему наручные часы.

Однажды Леонид собрался в кино, надел легкую тенниску и часы нацепил. Едва прошел квартал и свернул на другую улицу, нос к носу столкнулся с колонистом Жабой.

Жаба с надвинутой на лоб кепке-восьмиклинке сидел на крылечке парикмахерской и от безделия вырезал большим складнем нехорошее слово.

Этого Жабу вместе с дружками Косточкой и Хмырем после отбытия срока в детской колонии привезли в село, как выразился участковый уполномоченный Федькин, на довоспитание в трудовом лесозаводском коллективе. Как уж их довоспитывали, неизвестно, но сельским мальчишкам, особенно кто потрусливей да похилее, от них житья не было. То в карман заберутся и стащат единственный рубль, выклянченный у родителей на кино, то изобьют, а то и вовсе изгальство учинят — заведут в темный угол и заставят землю жевать и глотать. Генке Родикову весной руку сломали да вдобавок отобрали отцовы кожаные перчатки — до сих пор боится дома сказать.

Леонид никогда не отличался ни особенной силой, ни смелостью и потому, увидев Жабу, как бы споткнулся и стал тихонечко поворачивать, чтобы дать деру.

Жаба это заметил. Ухмыльнулся загадочно, вскочил на ноги.

— Стой! — скомандовал коротко.

У Леонида ноги сделались ватными: ни взад, ни вперед.

А Жаба этакой танцующей походочкой обошел его по кругу, прищурился.

— От пижон! — заключил. — Корочки мокельные. Тенниска шелковая. Да еще при бочатах… А ну снимай!

— Что — снимай?

— Бочата, балда! — ощерился Жаба.

— Чего ты ко мне пристал? Чего ты пристал? — каким-то не своим, жалобным и писклявым голосом закричал Леонид. — Пусти давай, пусти, говорю! — Крутнул головой туда-сюда — улица, как назло, будто вымерла.

— С-с-снимай! — сквозь зубы, с присвистом, прошептал Жаба. — Снимай, а то шлифта выколю! — и поднес лезвие складня прямо к Леонидову глазу.

Леонид попятился. На какой-то миг в голове мелькнуло: а что если дать под дых? Жаба наверняка ничуть не сильнее его. Ростом — такой же. Плечи узенькие, как у девочки. Морда, правда, какая-то омерзительная, страшная, действительно как у жабы: глазки маленькие, щеки в прыщах, а рот до самых ушей. Но при чем морда? Можно зажмуриться. Однако не хватило духу ударить. «У него же нож, — подумал. — У него друзья. Проходу потом не дадут, с землей смешают».

И чувствуя себя самым последним идиотом, стыдясь своего малодушия и страдая, подрагивающими пальцами Леонид стал расстегивать ремешок…

— Шьете или порете? — послышалось за спиной.

Леонид волчком — на голос.

На тротуаре — присадистый, коренастый паренек.

Косолап. Потертые трикотажные штаны на коленях — здоровенными пузырями. Штопаная-перештопаная рубаха навыпуск. Рыжие вихры на голове — клочьями в разные стороны. А на скуластом лице не то ухмылка, не то любопытное удивление и хитринка. Да еще желание почесать кулаки.

— Шьете или порете? — повторил.

— Шьем, Хезма, шьем, — завихлялся, осклабясь, Жаба. — Вот с этим мальчиком обмен производим.

— Односторонний?

— Хм… Ну как тебе объяснить…

— Односторонний, я спрашиваю?

— Пошел ты!

— Чего?

— Пошел, говорю.

— Это куда, интересно?

— Туда! — И Жаба похлопал рукой по ляжке.

— Ах так!

Хрясь! — будто кто хрупкий талиновый куст обломил — и Жаба растянулся на тротуаре.

— За что? — заорал.

— За «туда». И еще за него, — на Леонида кивнул.

— Ну погоди! Встретишься ты нам в кривом переулке, — погрозил кулаком Жаба, поднимаясь и отступая. — Все кишки на кулак намотаем.

— Давай-давай, — небрежно махнул рукой паренек. — Дуй, не стой, пока солнышко светит. — Повернулся к Леониду, как ни в чем не бывало спросил: — Кто такой?

— Я или он? — не понял его Леонид.

— Ты, конечно, кто же еще.

— Леня Курыгин.

— Ле-е-е-ня! — передразнил парень. — А меня вот, например, Васькой Хезмой зовут. В каком учишься?

— В восьмой перешел.

— Хо! — обрадовался Васька. — И я в восьмой перешел. Правда, в шестом два года отбухал, но это ништяк.

— А я не знаю тебя почему-то. Приезжий?

— За всю жизнь дальше Борового нигде не бывал.

На Шпальной живу, там и семилетку закончил… Хо! Да я вспомнил тебя. Вы к нам с шефским концертом приходили в прошлом году. Слышь, Ленька, ты здорово учишься?

— Две четверки всего.

— А остальные пятерки?! — выпучил глаза Васька и швыркнул, шоркнув пальцем под носом.

— Ага.

— Да-е-е-е-шь! С таким дружить — горя не знать. Я, понимаешь, выше международной тройки никак не могу подняться. Башка у меня, понимаешь, какая-то… — повертел рукой у виска. — Хотел в ФЗУ махнуть, да мать жалко, плачет: «Кончай десять классов, и все». Ну кончай так кончай… Слышь, Ленька, будешь мне помогать? Я же в вашу школу перехожу. В одном классе будем учиться. Будешь?

— Еще бы!

— Вот и добро. А этих полудурков не бойся. Держись за меня.

— А вдруг они и тебя…

— Меня-а-а? Ха-ха! — Васька выпятил грудь. — Да я второй год в секции бокса при лесозаводском клубе занимаюсь. И они это знают.

Леонид с уважением посмотрел на Васькины руки. Мускулы, как булыжники, гуляют под кожей. С таким парнем не пропадешь.

А Васька, тем временем что-то обдумав, сказал:

— Слышь, Ленька. У меня завтра свободный день. Пойдем вместе по землянику. На гари, под Волково. Ягоды-ы-ы — хоть лопатой греби.

— Пойдем.

— Я к тебе забегу тогда. Скажи, где живешь.

— Садовая, тридцать четыре. И вот еще что. Если мы вправду будем учиться вместе, я сяду только с тобой.

Все три года, с восьмого и по десятый, они просидели за одной партой на удивление и на зло литераторши Анны Петровны, не понимавшей, как это Леонид Курыгин, лучший ученик класса, его гордость и слава, редактор общешкольной газеты, бичующий разгильдяйство и разгильдяев, может дружить с каким-то нерадивым корягой Земиным.

А Васька и впрямь не блистал успехами. Перекатывался с двойки на тройку, пробавлялся подсказками и списыванием, зато вне школы, как говорится, гремел. Играл на альте в заводском духовом оркестре, дрался, испытывая новые приемы бокса, с деревенской шпаной, вовсю крутил с девчонками, был на «ты» со взрослыми мужиками.

— Мой лучший друг и… что называется шеф, — с гордостью представлял он Леонида своим знакомым.

Но если говорить правду, «шефом» был не Леонид, а он, Васька Хезма. С первых дней их дружбы как-то так повелось, что Леонид во всем подчинялся Ваське. Скажет Васька: поехали на сора́ за диким луком — и едут, хоть Леониду порой неохота. Скажет Васька: пошли на танцы, хоть и знает, что Леонид вообще не танцует, — идут.

А с «помощью в учебе» и вовсе ерунда получалась. Начнет его Леонид корить за то, что лодыря корчит, что мог бы учиться не хуже других, занимайся серьезно, тот лишь рукой махнет:

— Да ну тебя! Ты лучше вон задачку реши за меня. Обещал ведь помогать. Помогай!

И Леонид решал.

Но задачка — задачкой. Ее решить можно. И домашнее сочинение за друга написать можно. Но как быть с заданием устным? Здесь Леонид был бессилен. И Васька пускался на хитрость.

По немецкому языку преподавала в их классе некая Агата Яновна Кунгель из переселенцев-волжан. Говорила она на родном языке, по мнению знатоков, с жутчайшим акцентом, зато с учеников своих снимала по семь шкур. Стоило один раз не приготовить урок — и двойка, в лучшем случае тройка за четверть даже ударникам была обеспечена.

Но не без слабостей человек. Имелась слабость и у Агаты Яновны. Она буквально таяла, если кто-нибудь из учеников самостоятельно выучивал несколько фраз и пытался с ней говорить по-немецки, особенно на темы, не имеющие отношения к школьной программе.

Васька Хезма мгновенно уяснил это для себя и, когда не «успевал» приготовить урок, что случалось довольно часто, блестяще обводил Агату Яновну вокруг пальца.

— Агата Яновна, — жалобно говорил, прижимая руку к груди, едва «немка» входила в класс. — Ихь бин кранк. — Я болен.

— О-о-о! — заводила водянистые глаза Агата Яновна. — Опять! Бедный мальчик! — И поспешно кивала: — Зетцен зи зих. Зетцен зи зих, Вася. Садитесь, пожалуйста.

Класс потел и терзался, с хрустом листал словари и пускал очи долу, не в силах ответить на трудный вопрос, а Васька сидел потихоньку и похихикивал в парту, хитро поглядывая на Леонида.

Леонид на него не сердился. Он даже порой завидовал Ваське, Васькиной лихости и непосредственности и, не задумываясь, прощал другу все его «прегрешения».

Но были два случая — это уже не в школе, а в техникуме, — которые Леонид до сих пор не может простить. Просто запрятал обиду подальше, заглушил насильственно в себе, а она нет-нет да и вынырнет этаким крохотным воспоминанием-поплавочком. Вынырнет и даст о себе знать. И ничего нельзя с нею сделать.

Задали им курсовой проект по деталям машин. Васька, по обыкновению, дотянул до последнего дня, едва-едва написав пояснительную записку, а чертеж так и не начертил. Походил-походил по общежитию, оделся, купил бутылку вина, выпил и завалился спать: будь что будет, все трын-трава.

«Вот поросенок! — злился Леонид. — Ему же вкатают двойку. Из техникума вытурят к чертовой бабушке. В который раз такие выходки».

Взял пояснительную записку, прочитал от корки до корки, стал прикреплять кнопками к столу ватманский лист. Прочертил всю ночь. Последний штрих накладывал уже при дневном свете.

Васька встал с помятой, в складках, физиономией. Подошел к столу:

— Мой? — спросил, ткнув пальцем в чертеж.

— Твой.

— Нич-чего. А какой масштаб?

— Один к пяти.

— А ты что, не мог сделать один к десяти? Посмотри, у тебя верхняя кромка детали почти упирается в рамку.

Леонид кинул на пол рейсшину и молча вышел из комнаты.

Второй случай произошел семестр спустя. За пропуски занятий Ваську лишили стипендии: через день ходил на товарный железнодорожный вокзал разгружать вагоны с каменным углем. А стипендия была немалая — тридцать девять рублей.

В день получки, пользуясь правами комсорга, Леонид собрал группу.

— Парни! — выступил с речью. — Земина лишили стипендии. Это может случиться с каждым. Нас тридцать человек. По рублю с носа — тридцать целковых. А тридцать целковых Земину хватит на месяц. Как смотрите? Если кто против, скажите.

Против никого не было. Леонид собрал деньги и торжественно вручил Ваське. Васька куда-то исчез.

Пришел в общежитие в десять часов вечера. Пьяный.

— Л-леня, п-прости! — хлюпал носом. — Такой день… Дружба… Б-братство… Все за одного, один за всех! Не м-мог я, не м-мог… П-прости…

— Да ладно тебе. Ложись спать.

— Т-с-с-с! — Васька приложил к губам указательный палец, повеселел как-то. — Слышь, Ленька! Д-дай мне свое пальто на вечер, а. Меня на крыльце одна принцесса ждет. Неудобно в моем обдергае. А? Слышь…

— Бери, бери! — взорвался Леонид. — Можешь еще деньжат прихватить. На ресторан. Мне сегодня вон отец прислал пятьдесят на штаны и вельветку. Черт с ней, с вельветкой и со штанами. Бери!

— А ч-чего. Возьму, если дашь. Денег у меня — н-н-ни гроша.

* * *

Но каким бы «забулдыжным» ни был Василий, уже на первой производственной практике Леонид увидел, что работать он может, и так, как ему, Леониду, никогда не суметь.

Василия в бригаде приняли с первых дней, хвалили за ухватистость и сноровку, давали самостоятельные задания, а Леонида дальше подсобников не пускали, поза глаза насмехаясь над его неумением быстро соображать и ловко управляться с делом. Леонид замечал это и еще больше робел и нервничал, хотя вслух никогда не жаловался. Василий всячески старался ему подсобить, ничуть не гордясь своим первенством, наоборот, даже стесняясь его.

Однажды старший звена Копылов, не любивший Леонида больше всех, приказал ему отбурить забой в восстающем, нарочно не сказав, какой надо делать вруб, дескать, ты ученый, сам смекай. Василий бурил в восстающих самостоятельно уже несколько раз и потому шепнул Леониду:

— Может, вместе помаракуем?

— Вася, мне хочется доказать самому. Самому, понимаешь?

Отрубил он вроде как положено, но, видать, занизил углы шпуров, и когда сделали отладку, шпуры эти выстрелили зарядами, как холостые патроны, не оторвав от забоя ни кусочка породы. Хорошо, что отладку проводили между сменами, и Леонид не увидел результата, как не увидели его Копылов и другие члены звена. Зато Василию повезло. Как говорят, не было бы счастья да несчастье помогло.

Когда вышли из шахты, в раздевалке встретился бригадир их комплексной бригады дядя Коля Миронов.

— Ребята, — сказал, — заболел Авдеев. Кому-то придется вернуться и подменить.

Возвращаться и вкалывать еще шесть часов никому не хотелось. Василию тоже, но он не посмел отказаться.

В шахте дядя Коля первым делом пошел осматривать забой. Василий — за ним.

— Мать моя! — всплеснул руками бригадир, едва они протиснулись в восстающий. — За последние десять лет впервые вижу такое. Кто бурил? Неужели этому охламону Курыгину доверили, черт бы его побрал?

Василия передернуло.

— Дядя Коля, — сдерживаясь, процедил. — Не смейте так говорить про Леньку. Вы его совсем не знаете. Он может… может… В общем, промахи у каждого могут случиться. А мордовать человека… так можно всю веру вышибить из башки.

— Ишь ты! — Миронов долго смотрел на Василия пристальными умными глазами. — Веру, говоришь, вышибить? Это ты, пожалуй, правду заметил. Но что же теперь делать прикажешь? Целая человекосмена для бригады пропала.

— Черт с ней, с человекосменой! Человек поважней.

— Ладно, человек. Бери перфоратор и перебуривай.

Василий кинулся к нему, раскрыл было рот, но тот отмахнулся:

— Понял. Никто ничего не узнает.

А через несколько дней в раздевалке как бы между прочим сказал:

— Вчера в спецчасть заходил. Ваши дневники и отчеты читал. Башка у твоего Леньки варит. Глубинно варит, честное слово. Совсем он не охламон, как я думал вначале, нет. Ему бы в науку, он бы себя показал. Не то что ты, — засмеялся, — двух мыслей в отчете связать не умеешь.

— Да Ленька… — просиял Василий. — Он в учебе семерых за пояс заткнет. Он эту учебу, как орехи, щелкает.

По простоте душевной Василий и не подозревал, что и учеба Леониду давалась совсем не легко, и брал он не природной смекалкой, а усидчивостью, просиживая над книгами ночи напролет, вчитываясь порой в одни и те же страницы по нескольку раз. Еще в школе задачу, которую можно было решить в три действия, он решал в пять действий, в шесть, а то и в семь, но все же решал, не желая показаться в чем-то хуже других.

Глава третья

Был полдень.

Леонид сидел в пустой холодной конторе, дожидался Драча. Сменный мастер Терехин якобы напутал что-то Хахалинову в наряде и тот попросил своего напарника разобраться.

— Ты ведь грамотный, все понимаешь, а я че. Объегорят, как дурака, — притворился этаким простачком, желая, видимо, и в бумажном деле проверить способности Леонида.

Леонид согласился, хотя даже в мыслях не допускал, чтобы Терехин мог ошибиться, а тем более смухлевать.

Как-то сразу поверил он в этого человека.

В первый же понедельник после их с Василием приезда в Боковой, Леонид, чуть-чуть припоздавший на утреннюю планерку, с удивлением увидел, что проводит ее не Драч, а какой-то коренастый, плотный парень лет двадцати восьми — тридцати, с крупным простоватым лицом, с ранними залысинами на висках и с медлительными, как бы ленивыми движениями.

Странная то была планерка.

Никуда не торопясь, никого не подгоняя, а вроде специально стремясь подольше задержать и себя и всю смену в конторе, парень сперва зачитал сводку выполнения недельного плана добычи песков по всем участкам прииска, подробно прокомментировав ее, потом объявил, что предстоит сделать боковчанам до конца месяца, и только после этого стал делать собственно разнарядку. В отличие от Драча он не спрашивал, что творится на той или иной шахте, а сразу же приступал к задачам на сегодняшний день, видимо, знал положение дел на всех рабочих местах не хуже любого исполнителя. Говорил он негромко, с хрипотцой, растягивая окончания слов, ни разу не повысив голоса, и чудно — его спокойствие как бы заражало: никто не кричал, не ругался, не перебивал; в конторе была почти такая же тишина, какая бывает в школе на деловом интересном уроке.

— Кто такой? — шепотом спросил Леонид у Пашки Семенова.

— Сменный мастер Терехин, — так же тихо ответил тот.

— А где Драч?

— Говорят, в Веселый уехал.

— А почему я до сих пор не видел Терехина? — не унимался Леонид.

Пашка пояснил, что это и немудрено, ибо, во-первых, Леонид живет на Боковом всего несколько дней, все из которых работал в ночную смену, а во-вторых, на каждом участке положено по штату три сменных мастера да плюс старший, а у них всего один. Он и сменный, он и старший, он и фактический заместитель начальника участка, когда тот уезжает, так что работы ему хватает и на месте сидеть не приходится.

Когда планерка окончилась и Леонид вместе со всеми направился к выходу, он услышал за спиной негромкий, но предупредительный голос Терехина:

— Леонид Григорьевич, если не очень спешите, задержитесь, пожалуйста, на минуточку.

«Ого! — отметил про себя Леонид, оборачиваясь. — Обращеньице что надо. Уже и имя-отчество знает. Но что бы это значило? Неужели засек, что я опоздал?»

Точно!

Терехин протягивал ему короткопалую пухлую руку, улыбался широкой улыбкой, а сам медленно, нараспев говорил, даже немного приокивая:

— Что же это вы, Леонид Григорьевич, на планерку опаздываете, а? Нехорошо, нехорошо. Вы не простой рабочий, вы молодой специалист, техник, на вас весь народ смотрит.

Леонид отвел глаза.

Больше всего на свете он не любил таких вот спокойных, нудных нотаций. Лучше бы уж по-простецки, напрямую обложил матом, да и делу конец. А то теперь стой, красней и оправдывайся.

Однако ни краснеть, ни оправдываться не пришлось.

Терехин, видимо, спохватился, что ни с того начал, и сам, раньше Леонида, покраснел и смутился.

— Вы уж извините, — сказал. — Это я к слову. Не для того попросил вас остаться. Просто хотел поближе познакомиться. А то все некогда да недосуг — почти неделю живете в поселке, а еще ни разу не виделись. Извините, — повторил, чуть исподлобья, пытливо глянув Леониду в глаза, и развел руками. — Вот планерку проводил, весь вечер вчера готовился к ней, а как она прошла, не знаю. Я всегда к планеркам долго готовлюсь, — признался. — И никогда не знаю, что из этого выходит, хотя очень хочется, чтобы после планерки у рабочих остался на весь день хороший настрой. Вот и хочу с вами посоветоваться как с коллегой.

Было в Терехине что-то крепкое, сильное и в то же время обнаженно-беспомощное, как у ребенка.

Леонид сказал, что планерка прошла лучше не надо, что вообще их нужно так и проводить, после таких планерок наступает спокойная сосредоточенность и начинаешь себя чувствовать человеком, ответственным за дело не меньше, чем директор прииска или начальник участка.

— Ну добро! — облегченно и шумно выдохнул Терехин и совсем уж по-ребячьи провел тыльной стороной ладони по носу. — Значит, все по пути. — Потом неторопливо собрал со стола бумаги и сводки, бережно сложил их в ящик, спросил: — Вы не против, если мы пойдем на шахты вместе? Дорога длинная — поподробнее обо всем поговорим, поближе познакомимся.

Леониду было приятно необычное, почти неприемлемое для Бокового обращение на «вы», а еще приятней — разговор на равных, полная распахнутость перед ним Терехина. Простота и откровенность собеседника всегда вызывает ответную откровенность, вызывает уважение. Они тогда поговорили много и хорошо. И вот теперь Леонид как-то вдруг понял, что не вправе был соглашаться с Хахалиновым, что поступил нечестно, придя в контору, чтобы проверить действия Терехина. Не уйти ли поскорее отсюда? Но было поздно. Кто-то шел к конторе, звонко скрипя снегом.

Взвизгнула застывшая дверь. Через порог переступал тощий и длинный, как оглобля, мужик. Глаза навыкат, нос горбом, костистый кадык, как сучок.

— Здоров! — небрежно поздоровался с Леонидом, сбив снег с лохматых собачьих унтов и расстегивая засаленный полушубок. — Скучаем али кого дожидаемся?

Леонид посмотрел на него с интересом: гляди-ка ты, угадал. Наблюдательный. Мужика этого он видел несколько раз. Возле механических мастерских. И тот все время на кого-нибудь кричал, размахивая руками. Голос у него был неприятный, бабий, а в движениях да и во всем поведении чувствовалось что-то занозистое, петушиное.

— Начальника участка жду, — поднялся Леонид со скамейки.

— Драча? Да он полчаса назад из шахты ушел. Вызвали к опробаторам. Так что можешь идти, отдыхать. Хотя, стой! Давай познакомимся. Как зовут-величают?

Леонид ответил.

— А я Шлыков, — с какой-то даже гординкой ткнул себя в грудь мужик растопыренной пятерней. — Шлыков Петр Иванович. Здешний механик участка и по совместительству редактор стенной газеты. Как тебе наш Боковой? — с ухмылкой спросил.

— Боковой как Боковой.

— А люди?

— И люди как люди.

— Не темни! — Шлыков больно стукнул Леонида по плечу. — Со мной можешь не бояться, напрямик толковать.

— О чем?

— О людях участка.

— Больно уж много пьют… люди участка, — нерешительно с оглядочкой произнес Леонид.

— Милый! — закричал Шлыков. — Милый! — повторил, потирая руки. — Да ты еще ничего не знаешь. Тут же одни ханыги, одни бухарики собраны. Не работа — мучение. Так что на будущее совет — держи с ними ухо востро. С ними надо вот так! — клюнул ногтем по столу, будто вошь раздавил, и вдруг, встрепенувшись, таинственно прошептал: — Тебе, случаем, выпускать стенные газетки не приходилось?

— Приходилось. А что?

— Милый! — Шлыков по-бабьи шумно шлепнул себя руками по ляжкам. — Милый, дай я тебя поцелую. Во повезло, а, во повезло! Ты понимаешь, избрали меня полгода назад на профсоюзном собрании, а я в этом деле — ни в зуб ногой. Ни рисовать, ни писать. Слушай, Леонид, не в службу, а в дружбу, давай, не откладывая надолго, пойдем прямо счас и выпустим стенгазету, а? Такую, чтоб кое-кто ахнул и зачесался!

— Но… надо сперва хотя бы заметки собрать.

— Милый! Да я тебе этих заметок за полчаса целый короб нагребу, только записывать успевай.

— Ну хорошо. А куда пойдем-то?

— Да ко мне домой. У меня все есть: и бумага, и кисти, и краски. Тепло опять же, никто не будет мешать.

Пошли. Шлыков шел размашисто, шаги в метр, Леонид едва за ним поспевал.

Дом оказался неподалеку, и уже минуты через три Шлыков проворно отпирал калитку, пропуская гостя вперед, вынимал из кованой проушины в дверях висячий замок.

— Проходи, проходи, Леня, смелее и раздевайся.

Квартирка у Шлыкова была небольшая — кухонька и горница, — но уютная, по-больничному чистая. Стол накрыт белой скатертью, никелированная двуспальная кровать — под тюлевым покрывалом, на подоконниках и на деревянных подставках — горшки со цветами. Во всем чувствовались опрятные женские руки, и, вспомнив свою холодную, грязную избу, Леонид позавидовал: вот бы в такой пожить.

— Ты давай к печке пока, погрейся, а я на стол соберу, — суетился Шлыков. — Поди, и не ели с другом сегодня?

— Это почему же не ели.

— Ну тогда всухомятку, конечно.

— Вот это вы угадали.

— Ну-у-у, парень! Я тебя таким борщом угощу! У меня старуха мастерица по этой части. Вроде и не из че. Сушеная картошка, сушеная капуста, консервы. А как приготовит, язык проглотишь. Честно говорю, не хвалясь.

— А где она сейчас… супруга?

— Так на работе. Она у меня лебедчицей на пятой шахте. Не женская работа, конечно, но где ее здесь, женскую работу, найдешь? — Разговаривая, Шлыков поставил на стол две тарелки запашистого борща, сковородку с шипящей тушенкой, нарезал крупными ломтями хлеба, две луковицы очистил.

— Давай, наворачивай!

После обеда он провел Леонида в горницу, достал из комода коробочку с красками, кисточки, карандаши, линейку, рулон плотного ватмана, отделил один лист, стал разглаживать на столе.

— Ну вот, — хохотнул неизвестно отчего и к чему. — Можешь писать название газеты — «Золотодобытчик», номер один. А я пока помаракую, что мы будем в нее помещать.

«Поместили» они сперва передовицу «Успехи и недостатки», в которой, по словам Шлыкова, «обобщили положение дел на участке за истекших полгода», несколько коротких заметок о лучших людях поселка. Это заняло две третьих листа.

— Так, — довольный успехом, Шлыков прошелся по горнице, почесал голый, стриженный под машинку, затылок. — А теперь, парень, надо разгильдяев продернуть. Во-первых, возчика Шульца, во-вторых, крепильщиков, что неделю назад за смену палец о палец не стукнули, но особо… Особо, Леня, на Степку Гаврикова надо накатать, на бульдозериста. Два раза обмораживал ноги по пьянке. Но мало что пьет, еще и дебоширит. Недавно в клубе кино сорвал. На прошлой неделе прогулял два дня, начальник участка стал выговаривать, он чуть не в драку. Да и так на работе почти всегда под газом, хотя, скажу тебе прямо, может работать, может… Ну, пожалуй, и хватит. Как раз будет, если с картинками сделать. Давай, соображай, что куда. Я в этом деле тебе не помощник. В сарайчик пока схожу, шпонок нарубить надо.

Леонид снова взялся за карандаши и кисти.

С Шульцем и с крепильщиками он справился быстро: один сидел на санях с бутылкой в руках и пел песни, другие спали вповалку во время работы — просто и ясно, а вот как половчее изобразить Гаврикова, призадумался. Может, как разгоняет из клуба народ? Не годится. Народ ни при чем. Или — как кидается на Драча? Тоже не то. Ползет с обмороженными ногами? Совсем глупо. И жестоко притом.

И вдруг в памяти проклюнулась частушка, которую он когда-то слыхал со сцены от заезжего конферансье. Частушка все и решила. Леонид нарисовал плачущий, с уныло опущенным ножом бульдозер, рядом зарывшегося в сугроб Гаврикова и снизу написал:

Ходит милый мой в героях,

Да еще в новаторах —

Часто носом землю роет

Лучше экскаватора.

— Ну, парень! Ну, парень! Да ты прямо клад! — хохотал Шлыков, когда вернулся. — Вот это да! На всем прииске такой газеты и не видывали еще. Пошли!

— Куда?

— В контору. Прямо сейчас и повесим. Ну будет шуму, ну будет — это уж точно!

На другой день Леонид с утра занимался по дому…

Он отошел от плиты, где варил борщ по-колымски и бухнулся на кровать, усталый как черт.

Этот борщ по-колымски измотал его за какие-то тридцать минут сильнее, чем Хахалинов в шахте за целую смену. Леонид не только пожег руки, зачернил жирной гарью плиту и чуть не угробил казенную кастрюльку, но и избу закоптил так, что приходилось несколько раз распахивать двери. А все проклятая прессованная капуста.

Когда в кастрюльке закипела вода с горстью сушеной картошки, Леонид кинул туда и капусты, отломив кусочек от круга. Совсем небольшой кусочек, примерно с пачку кирпичного чая. Кинул и пошел подметать пол, решив, что если будет мало, потом добавит. Мгновения не прошло, почувствовал, как завоняло паленым, и увидел под потолком сноп густущего синего дыма. Сиганул к печке, а над кастрюлькой — большущая рыхлая шапка. Распаренная капуста набухала, как пена. Схватил ложку, подвернувшийся под руку тазик и стал торопливо отчерпывать, но не успевал; капуста перла через край на плиту. Отодвинул посудину от жара на кирпичи, а шапка все равно растет и растет. Плесканул из ковша со льдом. Перестала. Выбрал гущину почти до половины, долил, снова на плиту поставил. А едва нагрелась, опять началось…

Когда борщ дошел до кондиции по густоте, в избе было как в бане по-черному, а над ведерным тазиком для стирки белья бугрилась гора, похожая на шахтный отвал.

«С такими свойствами сушеной капусты нам с Васькой хватит круга на целую пятилетку», — глубокомысленно размышлял Леонид, натягивая на ноги край одеяла.

После всех треволнений и страстей-мордастей его сильно потянуло ко сну, и он не стал противиться этому, задремал.

Дверь распахнулась гулко и резко, как от хлесткого ветра.

Леонид вскочил, протирая глаза и трудно соображая, что происходит.

Посередине избы стоял скуластый, узколобый мужик в грязной засаленной телогрейке и с бумажной трубой в руках.

— Твоя работа? — прищурившись, безо всяких «здравствуй-прощай» выпятил он подбородок и с треском развернул трубу, которая оказалась стенной газетой. — Твоя?

— М-моя… — Леонид почувствовал, как лицо и шею начинает медленно жечь откуда-то изнутри. Он узнал в мужике того, с наколкой во всю грудь, который приставал к нему пьяный в бараке.

— Рад представиться, — ухмыльнулся криво мужик. — Так сказать, в натуральном виде. Гавриков. Степан Тимофеич.

— Н-ну… и что?

— А то… — мужик оскалился по-собачьи, блеснул стальными зубами. — А то, сосунок, если еще отмочишь такое, угроблю. Понял? А на первый раз пока — вот! — хлесь, хлесь, хлесь — задергал руками, превращая твердый лист ватмана в рваные длинные ленты. Скомкал эти ленты, скрутил жгутом и, швырнув Леониду под ноги, вышел из избы.

Шлыкова Леонид нашел в механической мастерской — низеньком сараюшке рядом с тракторным гаражом и подстанцией. Шлыков, изогнувшись коромыслом над верстаком, большущим рашпилем обдирал медную припайку с какой-то мудрено загнутой детали.

— А-а-а, Леня! — кивнул, отбросив напильник и вытирая рукавом с толстой верхней губы крупные капли пота. — Привет! Рад тебя видеть, дружище. Соскучился? — подмигнул. — Или так, от нечего делать забрел? Садись на чурбак, перекурим.

— Ко мне сейчас Гавриков приходил, — пожаловался Леонид. — Стенную газету в клочки изодрал и кинул под ноги.

— Да ты ш-ш-ш-то?! Шутишь или серьезно?

— Какие могут быть шутки.

— Ха-ха!

Леонид думал, что Шлыков сейчас начнет материться, кричать о безобразиях, возмущаться, куда-то побежит наводить порядки, а он заходил по мастерской покачивающейся петушиной походочкой, посмеиваясь и похлопывая себя ладонями по бокам.

— Ха-ха! — ликовал. — Ну все! Ну все! Теперь-то Гаврикову несдобровать. Я жда-а-а-л этого, жда-а-а-л! Теперь его упрячут куда положено. Сколько можно терпеть? Леня! — подошел к Леониду вплотную, уперся глазами в глаза. — А тебе — мой совет. Ни в коем случае не останавливайся на полдороге. Если хорошо постараться, можешь сделать точно такую же стенгазету?

— Конечно, — бухнул Леонид, не понимая еще, к чему клонит механик.

— Давай! И немедля. Нам с тобой ни в коем разе нельзя попускаться своим авторитетом.

Леонид замялся.

— Но я все равно не успею сегодня. В четыре на смену.

— Завтра закончишь, Леня, не переживай. Держи ключ. Я скоро приду.

Леонид вышел из мастерской и, как подневольный, потопал к дому Шлыкова. Ну что стоило отказаться? — думал. Он же горный техник, не борзописец, и выпускать стенгазеты не нанимался. Вон Ваську Хезму никто не заставляет делать еще что-то помимо работы. А он чем хуже Васьки? Шлыков тоже хорош. Прилип как банный лист к одному месту и не отклеишь. Но попробуй откажись — засмеет и уважать перестанет.

Он обогнул несколько заснеженных отвалов, что топорщились прямо между домами, вышел к поселковой бане и увидел Шульчиху.

Шульчиха в толстых ватных брюках, в пимах с надрезанными голяшками, без шали и в одной плисовой кофте, хватко и споро, как добрый мужик, колола дрова. Угнездит чурку в глубокую лунку в снегу, расставит ноги пошире, размахнется — хрясь! — и чурка со звоном разлетается надвое. Тут же берет вторую и таким же манером расправляется с нею, не собирая поленья, не складывая их в кучу.

— Здравствуйте, — поклонился Леонид, поравнявшись с разгоряченной в работе бабой.

Шульчиха разулыбалась было, поворачиваясь к Леониду, но вдруг насупилась, что-то буркнула и демонстративно потянулась за новой чуркой, выставив перед парнем крутой, умопомрачительный зад.

«Что это она? — удивился сконфуженный Леонид. — Не узнала? — и вдруг ссутулил узкие плечи, сообразив. — Да это же из-за Шульца. Ну дела-а-а!»

Он с опаской обошел Шульчиху стороной и побрел по тропинке дальше.

А Шлыков все еще вышагивал по мастерской, ухмылялся и потирал руки, приговаривая:

— Ну все, ну все! Достукался Гавриков!

Он ненавидел этого «закоренелого блатнягу», ненавидел всю «кадровую колымскую шантрапу» из бывших заключенных вроде Загайнова, Федотова, «черномазого» продавца Элико Гуринадзе. Все они ему казались злыднями, с которыми нужно держаться только на самых высоких тонах, ни в чем не давая поблажки. А еще лучше — потихонечку вообще избавляться от них.

Лет восемь назад, когда Шлыков после техникума только-только приехал на Колыму и устроился на прииске Бурхала бульдозеристом на вскрышные работы, он как-то на планерке крепко разнес своего напарника — бывшего «зэка», который, бросив работу, угнал машину на старый полигон, к старателям, и всю смену за какую-то долю фарта расчищал им участок. На планерке напарник ничего не сказал, а под вечер прикатил к домику Шлыкова, поддел ножом угол ветхой избенки и начал трясти.

— Выходи, сексот, и проси прощения! — заорал, высовываясь из кабины. — Не то в один миг сковырну халупу и все твое богатство в труху превращу. Ишь, праведник отыскался!

Избенка трещала. С потолка и со стен ошметьями отваливалась штукатурка.

Шлыкову бы спуститься спокойно с крыльца, отойти в сторонку да и посмеяться над дураком: давай, мол, давай, а я посмотрю — тот бы похорохорился, похорохорился да и отвалил восвояси, а Шлыков по неопытности струхнул: чего доброго и вправду развалит избенку, — взмолился:

— Опомнись, Егор Кондратьич! Зачем затеваешь такое? У меня жена больная лежит, сам едва на ногах стою, радикулит донимает. Прости, если что.

Через месяц Шлыкову пришлось уехать из Бурхалы. Его затуркали такие вот гавриковы, зашельмовали, как гончие зайца.

— Это который Шлыков? Тот, что в штаны навалил, когда Егор бульдозер к избе подогнал? Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Гы-ы-ы!

— Тьфу! — плюнул Шлыков в сердцах. — Даже через восемь лет и то муторно. Ладно. Идти надо. Проконтролировать. Чего доброго, сдрейфит еще парнишка да удерет.

В то время, как Шлыков торопился к дому, а Леонид, ругаясь про себя, шарился в его комоде, разыскивая краски и карандаши, в конторе участка бесновался перед Драчом подвыпивший Отто Вильгельмович Шульц.

— Не поету польше са дрофф. Не поету, и все. Кто дал прафо смеяться над человек? Рукать — мошно. Прокрессивка лишать — мошно. Но рисофать… — Он таращил красные глаза и в ярости теребил брезентовые рукавицы-верхонки. — Я приехал Колыма допровольно, я не на поселений. Сачем меня рисофать? Я что, врак?

— Да чего ты блажишь? — отбивался Драч. — Не видишь, нету уже твоего портрета. Пустая стена.

— Это не меняет никаких полошений! Ничего не меняет. Портрет фитель фесь Поковой. Каштый соплифый мальчишка смеется над Шульц.

— В Боковом нет мальчишек, не ври. Здесь одни взрослые.

* * *

Федотов с Василием отбурили забой раньше времени и вернулись домой сразу после обеда.

Войдя в барак, Федотов увидел: Степка Гавриков сидит за грязным столом и пьет спирт, закусывая мороженой луковицей, а рядом на лавке валяется разводной ключ.

— Ты чего? — покосился на Гаврикова Сидор Петрович. — С горя, что ли, пораньше решил нахлебаться?

— А я вот ыпокажу ым ызы горя! — пробурчал Гавриков, подвигая ключ ближе. — Счас накиряюсь и сочиню такой концерт в Боковом, что всем чертям тошно станет. И этого сопляка искалечу и Шлыкову тоже пузо пощекочу.

Федотов неторопливо стащил с плеч фуфайку, повесил, приладил на вешалку шапку, расчесался и так же неторопливо, раздумчиво вроде подался к столу. Подошел, посмотрел на Гаврикова сверху вниз, взял со стола банку с остатками спирта, повертел ее в руках и с силой швырнул в угол, в деревянную шайку. Потом таким же манером поступил и с разводным ключом.

— Ну-ну! — дернулся Гавриков. — Ты кор-роче, кор-роче! — однако не вскочил с лавки, не кинулся на Федотова. Только буравил его глазами да тяжело двигал челюстью.

— Степа! — тихо проговорил Федотов. — Я ведь не Драч. Меня на испуг не возьмешь. И дурака валять я тебе не позволю. Ты что, забыл нашу первую встречу? А, Степа? Слышишь? Забыл, говорю?

Гавриков ничего не ответил. Заскрипел зубами и отвернулся.

Их первая встреча случилась в один из зимних вечеров, когда Федотов, отсидев восьмилетний срок в лагере заключенных, переехал в Веселый.

Веселый в то время был совсем еще маленьким поселочком, и отдельной комнатушки ему не нашлось, хотя очень хотелось поселиться именно одному, именно в тихонькой комнатушке, где-нибудь на окраине, а не в шумном, многолюдном бараке. Бараки эти за восемь лет и так надоели до тошноты.

Но что было делать? Не уезжать же на другой прииск.

Поздно вечером, получив у завхоза необходимые вещи, он пришел в новый, только вчера заселенный барак, занял свободную койку в углу и тут же лег, усталый и выжатый после дневной беготни.

В бараке было гомонно, неспокойно.

Какой-то поджарый, узколобый парень, не то пьяный, не то притворившийся пьяным, шатался между коек, между столов, приставал к мужикам. У одного кусок хлеба из рук выбьет, с другого одеяло стянет, третьего, будто слугу, заставляет налить из бачка и поднести ему кружку воды. Никто с парнем не связывался, все норовили отделаться от него побыстрей и полегче.

«Видать, не обстрелянный народ, — подумал Федотов. — Боятся».

А парень наглел все больше и больше.

— Пас-с-с-куды! — кричал. — На цырлах заставлю ходить. Вы знаете, кто я? Меня вся Колыма боится! Я в лагере десять лет мазу тянул. Я в армии Рокоссовского воевал!

«Дурак! — усмехался Федотов. — Блатного из себя корчишь, а сам в лагере наверняка параши из-под блатных выносил».

Ему хорошо был знаком тип таких вот «мазотянутелей», любивших поизгаляться над несведущим человеком и становившихся тише воды и ниже травы перед теми, за кого они себя выдают.

— Ты, вояка! — спокойно сказал, не поднимая головы с подушки. — А ну, заткнись. Надоело!

— Шьто?! — подпрыгнул парень и одним махом очутился у койки Федотова. — Шьто? — просвистел, сев к нему в ноги. — А ню повтори! Повтори, шьто сказал, сюка, не то попишю!

Федотов не пошевелился, по-прежнему с усмешкой наблюдая за парнем.

— Ты знаешь, за шьто я попал? — заорал тот, выставив перед Федотовым неизвестно откуда взявшийся ржавый ножишко. — Я человека убил! Вилами заколол гада по пьянке в тридцать седьмом. А мне пятьдесят восьмую пришили. И написали: террорист-одиночка с левым уклоном. Понял? Мне с человека кишки выпустить — тьфу! Понял? У меня срок был — сто двадцать пять. Понял? А потому даю две минуты. Дуй к порогу, становись на колени и молись на меня.

Барак затих. Люди, как загипнотизированные, с открытыми ртами ждали, что будет дальше.

За восемь лет заключения Федотов повидал всякого, но с такой откровенной наглостью повстречался впервые. Все в нем кипело. Он не мог больше сдерживаться.

— Сейчас, — хрипло сказал, поднимаясь.

В два прыжка он оказался у печки, схватил увесистую клюку из шестигранного бурового железа и, развернувшись, вытянул парня вдоль хребта.

Тот скрипуче «икнул», изогнулся дугой и медленно-медленно, словно боясь потревожить кого-то, пошел к своей койке.

— Так не забыл эту встречу, Гавриков? — повторил Федотов. — Запомни! Хоть словом заденешь парня, будешь иметь дело со мной.

* * *

— Ленька, а Леньк! Слышь. Посмотри на меня. Посмотри, хорошо или нет?

Леонид прихлопнул книгу, оторвал голову от подушки и посмотрел на Ваську с ухмылкой.

— Отлично. Хоть сейчас в зоопарк.

— Да я серьезно.

— И я серьезно. Кого это ты интересно решил ошеломить красотой. Уж не Шульчиху?

— Дурак.

Часа полтора кряду Васька Хезма наводил чугунным утюгом стрелки на свои новые, ни разу не надеванные шевиотовые штаны, купленные с первой получки, драил щеткой до сального лоска ботинки, пришивал к коротенькой «москвичке» недостающие пуговицы, а теперь, нарядившись, вертелся перед осколком зеркала, вставленного в косячную щель, тормошил Леонида.

— Ну глянь, глянь, не косит? Слышь, не косит?

— Чего там у тебя закосило?

Сегодня в Боковой в честь воскресенья привезли кино, и Ваське взбрело в голову показаться в клубе по-городскому. Леониду все это было смешно, и он не мог спокойно смотреть на чудачества Васьки.

— Обморозишь ноги в своих корочках. Это тебе не кинотеатр имени Горького. Обыкновенный барак, притом старый.

— Не обморожу, — бодрился Васька. — Шульчиха с самого обеда обе печки шурует.

— Ну ладно. Пусть шурует. А к чему ты вырядился такую рань? Ведь до кино еще три с гаком часа.

— Так тебе показаться и приготовиться.

— Книгу бы почитал, чем готовиться.

— А! — махнул рукой Васька. — У тебя одно на уме, бирюк. Лопнешь скоро от этих книг. — Он нехотя переоделся, послонялся по избе и от нечего делать плюхнулся на кровать, задымил сигаретой.

Скрипнула дверь.

Леонид вскочил на ноги почти в один миг с Васькой, удивляясь, что за нежданный гость — к ним приходили нечасто.

У порога стоял Сидор Петрович Федотов. В добротном синем пальто, в меховой шапке. Щеки и подбородок чисто выбриты, с синим отливом, усы остро топорщатся, в черных глазах праздничный блеск.

— Ничего не знаете? — подмигнул, поздоровавшись.

— Нет, — чуть не в голос ответили парни.

— А какое нынче число?

— Двенадцатое.

— Ну вот, значит, мне пятьдесят пять стукнуло, — поднял указательный палец Федотов, — а потому не возразите, если мы того-самого? Хотел к себе пригласить, да разве в нашем бараке спокойно посидишь? — И стал разворачивать свертки, выкладывая колбасу, сыр, консервы. Достал из внутреннего кармана пиджака бутылку со спиртом, водрузил в центр стола. — Прошу, ребятишки. Тянет меня к вам почему-то. Молодость ваша приятна мне, чистота.

После первой он раскраснелся, обмяк, на морщинистом лбу рассыпались бисером капельки пота.

— Тут ведь у нас до недавнего времени обитали лишь одни «друзья по несчастью». А сейчас что. Сейчас как везде. Привыкаете хоть немного к нашему Боковому?

— А чего? Нормально. — Васька покосился на Леонида. — Правда, условия немножко не те, но перебьемся.

— Перебьетесь, — уверил Федотов. — Вот познакомитесь ближе с людьми, даже интересно станет. Тут ведь что ни человек — целая история, хоть книгу пиши.

— Один Гавриков чего стоит, — вставил, не выдержав, Леонид.

— А что Гавриков? — Федотов посмотрел на него с интересом. — Гавриков такой же человек, как и мы. Со своей судьбой. Нелегкой, между прочим. С семи лет остался без родителей, беспризорничал. В четырнадцать лет попал в колонию, из колонии в лагерь. А с кем поведешься — от того и наберешься. Что он видел до лагеря? Да и в лагере терся возле такой компании, где главная мораль и сила — кулак. Я первый раз, когда встретился с ним, думал — отпетый обормот. Даже под горячую руку по хребту съездил однажды. А потом пригляделся, разговорился — по натуре-то, по главному стержню: мужик как мужик. Его бы в хорошие руки, повытрясти шелуху — куда с добром человек получился.

— У меня такое впечатление… — Леонид помолчал. — Что его боится сам Драч.

— Драч… У Драча с ним история получилась. Когда Гавриков после лагеря с двумя дружками приехал в Боковой и сел на бульдозер, в первый же день решил испытать тогда еще молодого начальничка. Заглушил машину на полигоне и лег на капот «отдыхать». Дружки — по его примеру. Время было весеннее, горячее, дирекция торопила со вскрышными работами. А тут — фокус. Драч к Гаврикову с мольбой: «Милый, не подводи!» Тот ухмыляется: мол, головы после вчерашней пьянки болят, принеси спиртишку опохмелиться — мигом дело завертится. Драч, с панталыку, — в магазин. Друзья выпили, от себя добавили, да и взаправду захрапели на весь полигон. Назавтра Драч — с матерками, а Гавриков смеется ему нахально в лицо: «Чего орешь? Ты же сам нас споил. Только посмей на меня вякнуть, сразу директору доложу». С той поры и пошло.

— Ловко он его объегорил!

— Куда уж ловчей. Ловчей и глупей не придумаешь.

Федотов засмеялся. Смеялся он беззвучно, нутряно, подрагивая всем телом. Было в Федотове что-то от деревенского мужика, простецкого, бескорыстного. И по-крестьянски ширококостного, еще сильного. Если бы не изрезанный глубокими морщинами лоб да не глаза, в которых чувствовалась иногда затаенная боль и усталость, ему бы ни за что нельзя было дать пятьдесят пять.

— Выпьем еще, — сказал вдруг Федотов, разливая в стаканы.

— Сидор Петрович… — Ваську Хезму вроде кто за язык дернул. — А вот вы почему-то никогда не говорите, как попали сюда.

— Не по путевке, конечно, — вздрогнул Федотов. — Но зачем это вам? Впрочем, если хотите, не скрою. — Он бессмысленно повертел стакан, зачем-то посмотрел на свет, снова поставил. — Председателем колхоза был. В самый голод, — стал отрывисто говорить. — Шла уборка. Строгий приказ из района — пока хозяйство не выполнит поставок, колхозникам ни грамма. А колхозники от голода пухнут. Распорядился смолоть несколько центнеров зерна, раздать помаленьку. Кто-то донес. — Он вдруг сжал руками стакан, навалился на стол. — Нет, не могу больше. Простите, ребята. Давайте о чем-нибудь другом… Или айдате в кино. Слышал, сильно хорошее сегодня кино привезли…

— Ну что вы, Сидор Петрович! Какое кино? Да мы и опоздали уже. — Васька безо всякого сожаления посмотрел на часы.

— Тогда расскажите мне о себе, сынки.

Просидели до полуночи.

А когда в двенадцать вышли на улицу провожать Федотова — замерли.

Васька сцепил на груди руки. Леонид зачем-то снял шапку.

— Мама родная! Что это?

— Полярное сияние, — спокойно ответил Федотов. — Не видели?

— Где же увидишь?

Пластало костром все небо. Нет, не костром. Оно походило на громадный, космических размеров шатер, сшитый из разноцветных шелковых полос, каждая из которых трепетала, колыхалась как на ветру, переливаясь множеством оттенков, будто ее беспрестанно освещали со всех сторон движущимися прожекторами с алыми, изумрудными, фиолетовыми, желтыми стеклами.

Было светло как днем. Но свет казался нереальным, фантастическим. На снегу плясали цветные отблески, и снег как бы просвечивался насквозь.

Краски то сгущались, то бледнели, на месте тусклых пятен вдруг вспыхивали языками пламени новые блики. Если бы можно было собрать все радуги, которые опоясывали небо на протяжении десятков лет, оживить их и наслоить в вышине одно на другую, вдоль и поперек, то и тогда не удалось бы создать такой красоты.

Не видно ни звезд, ни месяца. Только пляска холодных, тысячесветных огней.

— У меня такое чувство, будто я маленький-маленький, — прошептал Леонид.

— Это потому, что впервые. Я тоже поначалу так переживал, — услышал он голос Федотова. — Ладно, сынки, до завтра. — Федотов пошел по дороге, по отраженным на снегу разноцветным огням. Если бы не скрип промороженного, хрусткого снега под ногами, издали могло показаться, что он не идет, а парит.

Вскоре Федотов растворился, исчез из виду, а Леонид с Василием еще долго-долго стояли на улице, до тех пор, пока небо не погасло, не стало обыкновенным.

* * *

Баня в Боковом начинала работать в двенадцать.

Первыми мылись женщины — их было меньшинство, — потом часам к двум подходили мужчины, схоронив в сетках с бельем пустые посудины, чтобы после парку не тратить времени даром и прямым путем бежать в магазин, к проворному продавцу Элико Гуринадзе, или как его называли в поселке просто, — к Кацо.

Леонид с Василием уже приобвыкли к боковским порядкам и потому не торопились особенно, решили — пусть схлынет основная волна жаждущего народа, погодя будет не так тесно и толкотно.

Вышли из дома в четвертом часу, когда, по расчетам, добрая треть мужиков должна была переместиться из заведения Шульчихи в заведение Элико Гуринадзе.

Но просчитались.

Творилось в этот день в Боковом что-то необыкновенное, из рамок вон выходящее. Магазин был на замке. На улице — полная неподвижность и тишь. Зато возле бани, что на отшибе, у речки Быструхи, — столпотворение. Кто сидит на дровах, кто стоит, кто расхаживает у дверей, то и дело заглядывая в предбанник.

Гул, смачные шуточки, всплески хохота.

— Уж не сделал ли Кацо нововведение? — бросил на ходу Леонид, вглядываясь в гущу толпы. — Не прикатил ли бочку со спиртом непосредственно к бане?

Никакой бочки не было, а сам Элико Гуринадзе, в обычной фуфайке, с бельевой сумкой в руке, облокотившись на скрипучее перило крыльца, заходился в беззвучном смехе.

— Что за шум, а драки нет? — крикнул Васька.

— Была драка, да кончилась.

— Ну?

— Точно.

— А все-таки что происходит?

— Шаечная забастовка.

— Бабий бунт, как в «Поднятой целине».

— Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо!

— У-у-хх!

— Нет, серьезно.

— Говорят тебе, бабий бунт. Закрылись в бане и уже третий час мужиков маринуют.

— Причина?

— А вон полюбуйся, — махнул кто-то в сторону чернеющего провала двери.

Ничего не понимая, сперва Васька, а потом и Леонид заглянули в полутемный предбанник.

На широкой лавке, где обычно сиживали ожидающие очереди, лежал под мокрой простыней Отто Вильгельмович Шульц и с подвывом стонал. А по предбаннику металась разъяренная, с бордовым, как распаренная свекла, лицом Шульчиха и потрясала увесистым кулаком.

— Так и нада, так и нада, старый дурак-к! Плохо сделаль, что совсем не убиль.

Постепенно Леониду и Ваське стала известна причина бурного гнева Шульчихи, плачевного вида Шульца и, как завершение всего, грубого нарушения банного распорядка.

В этот день Отто Вильгельмович Шульц с самого утра находился при Эльзе Андреевне и казался самим совершенством: помогал колоть дрова, носил в большущий железный чан воду, растапливал печи.

Потом куда-то исчез.

Благодарная Эльза Андреевна, посокрушалась немного и перестала: самое трудное было сделано, а потом впервые ли Отто Вильгельмович убегал от нее, чтобы еще до мытья пропустить с дружками стаканчик. Смирилась, не в диво.

Не знала Эльза Андреевна, что супруг находится рядом.

С тыльной стороны бани, под застрехой, у Отто Вильгельмовича была спрятана колба со спиртом, и, когда Эльза Андреевна отлучилась зачем-то к Загайнову на склад, он, хоронясь от стороннего глаза, протрусил по снежку к застрехе, торопливо сунул посудину в карман и юркнул в предбанник. Но пить в предбаннике было рискованно — в любой миг могла нагрянуть супруга.

Немного посоображав, Отто Вильгельмович шагнул сперва в моечное отделение, потом для пущей гарантии — в парную, которой из-за отсутствия березовых веников почти не пользовались, особенно женщины.

Откупорив колбу, торопливо глотнул, зажевал засаленным пряникам, что нашелся в кармане. Посидел, подождал, когда затуманится в голове, еще раз глотнул. Потом еще и еще.

В бане между тем от раскаленных печей становилось все жарче и жарче.

Одежда Отто Вильгельмовича взмокла, по всему телу ручьями катился пот. Сбросил он шапку, сбросил фуфайку и валенки. А вытянув из колбы остатки, и до ватных штанов дошел, оставшись в одном исподнем.

Сморило мужика.

Как ухнулся на лавку и уснул богатырским сном — не помнит.

Проснулся от жажды. Во рту горько першило, спекшиеся губы не разодрать, в голове звон. Вокруг жгучая, сухая жара — костям больно. А где-то совсем рядом, за стенкой — сказочно-сладкий плеск воды, шлепанье босых ног по мокру, разговор.

С трудом соображая, где он и что с ним, Отто Вильгельмович поднялся с лавки, пошатываясь, двинул плечом легкую фанерную дверь и… чуть не оглох от визга.

Будь он в здравом уме, наверняка бы нырнул обратно в парную и переждал там до лучших времен, а то бы пулей просвистел через моечное отделение к выходу и был таков, но истинно сказано: пьяному море по колено, — и Отто Вильгельмовичу, понявшему наконец, где он есть, вдруг взбрело в голову выйти из создавшегося положения с шиком.

— О-о-о! — упершись спиной в косяк и поддергивая грязные байковые кальсоны, закатил он глаза. — Сколько красавиц! Сколько ослепительный красавиц на мой бедный старый голоф-ф!

Выговориться ему не дали. Чья-то мочалка со шмяком влепилась в правую щеку, потом левый бок обдало крутым кипятком. Потом…

Кончилась Шульцева одиссея тем, что его вынесли в предбанник на кулаках. А в предбаннике сгоряча отвесила несколько оплеух еще и изумленная Эльза Андреевна.

— До каких пор? — шумели в моечной бабы. — До каких пор эти пропойцы будут над нами изгаляться. Дома покоя нет, на работе нет, в клубе нет, теперь и до бани добрались. Совсем из ума выживают. Ну мы им сегодня покажем, мы им пока-а-ажем!

И, снизив голос, о чем-то долго советовались.

Отто Вильгельмович змеей извивался от боли.

— Эльза, Эльза! — молил. — Смени ради бога примочка…

— Я сменю, я сменю! — рычала Эльза Андреевна, поигрывая клюкой. — Вот этим штука сменю.

— Я же без у-у-умысел. Я пошутиль.

— Шутка? — с несвойственной легкостью подпрыгивала дородная Шульчиха. — Ты что, мальчик? Пацанов? Какой может быть шутка с голой женщина?

Мужики гоготали.

Но уже не так дружно, как чуточку раньше. Время шло, а баня для них по-прежнему оставалась неприступной крепостью. Может, сегодня вообще не мыться? Может, не стоять зря, мигнуть Кацо да и двинуть непосредственно к магазину?

Выходить бабы начали только в пятом часу. Поодиночке, с большими оттяжками, не спеша.

Строжились.

— Вот так, — бросали мужикам почти одно и то же. — Будет вам сегодня за все проделки сухой закон. А ты, глазастый-носатый, — косились на Элико Гуринадзе, — только посмей открыть магазин после семи, как ты делаешь. Разнесем к чертям твое здание в щепки. И завтра же всем скопом поедем в Веселый к директору. С жалобой. С предложением.

— С каким таким предложений? — пучил выпуклые глаза Кацо.

— Наше дело!

— Почему ваше? Это общественный дело.

— Смотри-ка, общественник отыскался! Напоишь мужиков, а потом начинаешь спирт водой разбавлять и подсовываешь «женатый» косым дуракам.

— Да-ка-жьи!

— Мы докажем! Мы все докажем!

— Не имеете права! — тоненько кричал какой-то подвыпивший приискатель. — Это самоуправство!

— А с вами не управляться, вы совсем сдуреете! И к Леониду.

— Мало вы их рисуете в стенгазете. Надо больше и чаще.

— Правильно, правильно! — высунулась из предбанника Эльза Андреевна. — Даю официальный заявка: в следующий номер продерните мой мушик! Со всей ваш талант расрисуйте! Пусть еще покраснеет… ду-рак-к!

В бане было душно и жарко. И тесно невыносимо.

Когда вышла из моечной последняя женщина и Шульчиха сделала там уборку, мужики рванулись вперед скопом, давя друг друга и чертыхаясь, как пассажиры в автобусе на какой-нибудь бойкой городской остановке, лишь с маленькой разницей, заключавшейся в том, что одному из «пассажиров» — Элико Гуринадзе — со всеобщего молчаливого согласия и даже почтительного благоговения была дана зеленая улица — до окончательного закрытия магазина оставалось часа полтора.

Друзья, не желая того, попали в самую гущу.

Леонид кое-как устроил тазик на краешек скамейки, сам стоял на ногах.

Вдруг кто-то тронул его.

— Ты! Потри спину.

Леонид поднял голову — не поверил глазам. Перед ним с намыленной вехоткой — Степан Тимофеевич Гавриков.

Суетливо сполоснул руки, перехватил вехотку, шоркнул по острым лопаткам, по узким плечам, по выступающей рельефно хребтине.

«В чем только душа держится, — думал, — а гонору, гонору!»

Гавриков крякал довольно:

— Полегче, полегче. Шкуру сорвешь.

Выпрямившись, осклабился:

— А ты ничего. Играет силенка.

Когда Леонид, одевшись, вышел с Василием в предбанник, Гавриков был уже там. Шагнул Леониду наперерез, заступил дорогу.

— Ты! Пойдем, потолкуем.

— П-пойдем.

Васька прищурился нехорошо, поглядел на Гаврикова, двинулся следом.

— Отстань! — дернулся тот на крыльце. — Нам один на один надо. И не думай. Я не дурак. Если бы чего, я бы вас как-нибудь вечерком поодиночке зашиб. Не стал бы мараться среди белого дня.

Васька отстал.

— Ты, — свернув за угол, Гавриков спрятал руки в карманы и стал в позу. — Поговори со Шлыковым за меня. — Предупредил с вызовом. — Прошу. А Гавриков редко просит кого.

— Не понимаю, насчет чего поговорить-то? — трудно соображая, спросил Леонид.

— За то, чтобы снова на бульдозер вернули.

Леонид промолчал.

Тогда, через несколько дней после случая со стенной газетой, по настоянию Шлыкова, было собрано расширенное заседание местного комитета с привлечением всех инженерно-технических работников, на котором Шлыков стал требовать, чтобы на Гаврикова было оформлено дело в суд. Многие не согласились. Сменный мастер Терехин, геолог Виноградов, он же председатель местного комитета, и Сидор Петрович Федотов вообще за Гаврикова стали заступаться, говоря, что с панталыку можно вытворить и не такое, что стенгазета для Бокового диковинка, к которой еще не привыкли, и надо попробовать еще раз поговорить с мужиком по-хорошему.

Вызвали Гаврикова, сделали последнее предупреждение.

А поздним вечером, когда Федотов был на работе, а Терехин, Виноградов и Шлыков спокойно спали, «оскорбленный за несправедливость» Гавриков напился, сел на бульдозер и погнал в Веселый, где у него жил какой-то старый дружок. Не проехав и двух километров, наскочил на запорошенный снегом останец обочь дороги, порвал гусеницу и измял кабину.

Приказом механика Гаврикова заставили отремонтировать машину за свой счет, а потом сняли с бульдозеристов.

— Дак поговоришь, нет?

Гавриков так и стоял, не вынимая рук из карманов, зло шевелил желваками и настороженно, чутко, как верховой жеребец, на шею которого вдруг решили накинуть хомут, следил налитыми глазами за каждым движением Леонида.

— Не могу без бульдозера, понимаешь?

— А сами почему не хотите поговорить?

— Хм, сам! Я тебя прошу. Из-за тебя все началось.

— Из-за меня?

— Да ты не бойся, не подведу. Гавриков редко кого просит, — повторил гонористо. — Но если уж просит — ша!

Однако за этой его гонористостью, за несправедливой репликой угадывалось что-то такое, что Леонид по неопытности еще не мог определить точным словом, но что заставило его сказать по-мужски твердо и коротко: «Ладно».

* * *

Шлыков после баньки пил чай с вареньем из жимолости.

Раздетый до пояса, с накинутым на плечи полотенцем, сидел за столом и, помешивая ложечкой в кружке, швыркал из нее на всю избу. Скуластое лицо и тощая шея его были в обильном поту, который Шлыков изредка смахивал полотенцем.

Вид у него был размягченный и благодушный.

— А, Леня! — воскликнул. — Здорово еще раз. Садись, выпей чайку. Не хочешь? Тогда поведай, какая нужда ко мне привела. Чего уж греха таить — не больно часто ты жалуешь меня своим посещением. С другими дружбу заводишь…

Последние слова Шлыкова Леонид как-то пропустил мимо ушей. Подсел к столу и, волнуясь, стал рассказывать о встрече с Гавриковым, о просьбе его.

— Ну! — Шлыков даже полотенце откинул в сторону, вскочил с табуретки. — Неужто Гаврикова прошибло? Вот это да! — По привычке заходил взад-вперед по избе, всхохотнул, отчего кадык дернулся поплавком. — Не ожидал! Ей-богу, такого не ожидал! Значит — «Поговори со Шлыковым за меня»? Так-то! Так-то, друг дорогой! — радовался неизвестно чему. — Ну что же? Шлыков человек не гордый. Шлыков отходчивый, ежели к нему по-хорошему, по-людски, а не по-свински. Но только, Леня, с маху такие дела не делаются. Я ему сперва оттяжечку дам. Этак недельки на три, на месяцок. Пусть подумает чуток, пусть помается без бульдозера. Может, поймет, что к чему.

— Да он и так, кажется, понял, — заступился за Гаврикова Леонид.

— Пусть доскональней поймет! — пристукнул Шлыков кулаком по столу. — Вот! И газетку повторную ты не снимай. Тоже пусть повисит.

— Пусть повисит, — согласился Леонид и поднялся.

— Подожди. — Шлыков взял его за пуговицу фуфайки. — Торопишься, что ли?

— Ага. Завтра на работу в первую смену. А что?

— Да поговорить с тобой собираюсь, и все никак не выходит.

— О чем?

— О деле одном.

Шлыков усмехнулся. Как-то криво усмехнулся, с этакой хитрецой. Вроде Леонид напроказил, а он его изловил.

— Так давайте поговорим.

— Да это не к спеху. Как-нибудь позже. Иди, — Шлыков подтолкнул Леонида. — Иди, Леня, иди.

Леонид выходил за двери с оглядкой.

Странно. Что это за разговор еще предстоит? И что означает шлыковская усмешка? А впрочем, к чему гадать? Не захотел сейчас говорить, значит, не так уж все важно. Подойдет время — все выяснится само по себе. А грехов за собой Леонид пока не чувствует никаких.

Он прихлопнул калитку и заторопился домой — после бани Васька затеял стирку, надо было помочь, а потом кое-что починить, приготовиться к завтрашней смене.

Глава четвертая

В компрессорной было холодно.

Подживлять в печке огонь не хотелось, а тарахтящий компрессор тепла не давал.

— Что будем делать? — в третий раз спросил лебедчик Макаров.

— А что делать? — Пашка Семенов вскочил с лавки, пнул подвернувшееся под ноги ведро, которым набирали из бочки солярку; ведро загремело, заглушая компрессор. — Собирайтесь и идите домой.

— Так негоже домой-то. — Макаров тоже поднялся, неуклюже прошелся по землянухе в своих здоровенных пимах с резиновыми галошами и длинном, ниже коленей, в талию, полушубке, нахмурился. Лицо его обветренно, грубо, какое-то квадратное, как у пирата на книжных картинках, но темные маленькие глаза смотрят по-доброму, мягко. — Негоже, говорю… Как думаешь, Леонид?

— Уходить нельзя, — посмотрел на него Леонид исподлобья. — Надо ждать.

— Да сколько можно ждать? — горячился Пашка. — Пятидневку, неделю? Ух и гад же этот Хахалинов! Всю душу, как ржавчина, съел.

— Со всеми может случиться такое, — промолвил Макаров.

— Со всеми, но только не каждый так себя поведет…

Часа полтора назад, когда они шли на шахты, Хахалинов стал отставать. Мужики спросили: что с ним, ногу, может, натер?

— Какой хрен ногу! — огрызнулся Хахалинов. — В поясницу с утра стреляет, шагнуть не могу.

— Что же ты не сказал на планерке, замену не попросил? — прикрикнул на него Пашка Семенов.

— Хы, замену! — скривился Хахалинов. — Я месяц мунтулил, мунтулил, а прогрессивку тебе да Макарову? Шишеньки вот! И не ори на меня, я догоню.

В шахте Хахалинову стало хуже, едва выбрался на поверхность. Отлежавшись чуток в компрессорной, объявил:

— Нет, мужики, сегодня я не работник. Пойду.

— Проводить? — вызвался Леонид.

— Не девка. Сам по себе дойду.

— Тогда скажи Драчу, чтобы подослал кого-нибудь срочно.

— Скажу, коль увижу.

— Ни черта он не сказал и не скажет! — не унимался Пашка Семенов. — Так и знай, подался сразу в барак. Ему это на руку, чтобы мы простояли. Иначе может задушиться, когда узнает, что причитается меньше нас.

— Не говори так о человеке по-за глаза, — осадил Пашку Макаров.

— А что, неправда? Если бы сказал, давно бы кто-то пришел.

— А может, Драча нету ни в конторе, ни дома. Его другой раз с собаками не найдешь.

— Так что же делать тогда?

— Вот что! — Леонид все это время сидел, почти не вмешиваясь в разговор. Надеялся: замена придет. Но последние слова Пашки и Макарова враз убили эту надежду. В самом деле: Хахалинов может не встретить Драча, не сумеет предупредить. Да если и предупредит — надежда невелика. Планерка-то давным-давно кончилась, а после планерки Драч полдня будет бегать по поселку, чтобы найти человека. Разве он забыл, как самого его Драч определял на работу? Значит, надо что-то придумывать. Здесь, на месте. Уйти домой проще. Никто за это не повинит. Но после тот же Хахалинов проходу не даст: что, дорогие мои, случилась со мной оказия, и вы ни тпру и ни ну? Так-то! А потом и Макарова неудобно. Вон как внимательно глядит из-под лохматых бровей: давай, мол, соображай. Я чего? Я простой работяга, а тебя чему-то учили… Учили! — Вот что! — повторил Леонид. — Давайте испробуем такой вариант. Ты, Павел, можешь оставить компрессор, чтобы посидеть на сигнале?

— Как это? — вскинулся Пашка. — Компрессор — машина. За ней следить надо. У-меня в правом забое бурильщики бурят. Вдруг что случится — с меня спрос, не с тебя.

— Ладно! — лицо Леонида сделалось жестким. — Тогда я один попытаюсь.

Макаров все понял, засомневался.

— А получится ли, мил человек? У нас и опытные скреперисты редко в одиночку работают. Уж по самой-самой великой нужде…

— А сейчас что, не нужда?

— Да какая нужда? Во вторую смену можно, коли чего.

— Ладно. Испыток — не убыток, — упрямо встал на своем Леонид. Его теперь ничем нельзя было сдержать. — Идемте.

— Идемте.

В шахте после дневного солнца и сахарно-белого снега — серая сутемень. Электрическая лампочка над лебедкой кажется обыкновенной коптилкой. Вторая, что в забое, мигает едва заметной точечкой-звездочкой, как из бездонной холодной Галактики.

Все вокруг сливается в какую-то грязно-серую массу. Очертания предметов расплывчаты, нереальны.

Но вот глаза начинают привыкать постепенно.

Проступают из мрака стойки креплений, видны неровные, рваные полости почвы и кровли, а вскоре и далекий забой перестает казаться враждебным и недоступным. Леонид, хоть смутно, но видит в глубине его горбатый ворох песков.

Он берет несколько запасных электрических лампочек, вправленных в патроны с короткими усиками гупера, направляется в глубь шахты и через каждые пять-шесть шагов цепляет их на тонкие нитки проводов, что тянутся над кровлей по колонке креплений.

Становится светлее и даже просторней.

«Как на проспекте в праздничный день», — хмыкает Леонид, прислушиваясь к булькающему треску перфораторов в правом забое и облегченно думает: как хорошо, что в шахте он не один, что здесь, под землей, хоть и вдалеке от него, но все же находятся люди. Возвращается к лебедке. Садится за ее рычаги на истертый до лоска штанами чурбак. С удивлением замечает, что руки дрожат и с ними трудно справиться. Ведь на скрепере работал всего один раз, всего одну смену и то полтора года назад. Но ничего, с руками пройдет, Леонид это знает.

Что надо сделать вначале?

Вначале надо включить электромотор. Вот они, пусковые кнопки: синяя и красная. Синяя — пуск! Р-раз! В уши хлестнул резкий тоненький вой — у-у-у — и затих. Лебедку слегка затрясло. Порядок! Теперь что? Теперь левый рычаг от себя, правый к себе. Та-а-а-к! Ковш пополз, пополз, скрежеща о каменья, в забой. Сейчас он доползет до песков, перевалится через ворох, и Леонид переменит положение рычагов.

Но что это? Почему правый барабан так быстро раскручивается? Раскручивается сам по себе, вспучивая рабочий трос большими спиралями, которые уже переваливаются за щечки лебедки. Сейчас все так перепутается, за смену не разберешь.

Леонид кидает левый рычаг на себя, отключает лебедку. Но правый барабан продолжает крутиться волчком. В отчаянии Леонид хватается за него руками, пытаясь остановить, и вскрикивает от режущей боли. Старый обрехмоченный трос сотнями стальных игл вонзается в ладони, рвет их с холодным, неживым равнодушием.

Леонид отдергивает руки, отскакивает вон от лебедки. Может, все-таки плюнуть на все и уйти? Все равно ни черта не получится.

Но почему не получится? Он же, дурак, забыл элементарную вещь, что свободный барабан нужно слегка тормозить рычагом, вообще надо рычагами все регулировать, чувствовать по ним всю лебедку. А возвращаться в компрессорную — ни в жизнь. С какими глазами туда возвращаться?

Леонид достает из аптечки йод, заливает ладони, натягивает на руки брезентовые верхонки, расправляет трос и снова запускает лебедку. Ага! Теперь барабан не крутится, Леонид, подергивая правым рычагом, не дает ему хода.

При свете лампочек видно, как ковш медленно взбирается на ворох песков, как исчезает за ним.

Вперед! Леонид перебрасывает рычаги, уже не смотрит на лебедку, смотрит в забой. Рабочий трос бичом щелкает по кровле, напрягается и звенит, лебедка подрагивает вместе со станиной, и здоровенный, вместительный ковш, полный до краев, натужно ползет обратно. Ближе, ближе. Не выпуская рычагов, Леонид приподнимается с чурбака, глядит во все глаза. Сейчас будет самое трудное. Надо вовремя остановить лебедку, чтобы ковш вместе с песками не провалился в дучку.

Слава богу, порядок. Теперь снова левый рычаг от себя.

Через несколько «ходок» Леонид заглядывает в освещенную электричеством дучку — вагонетка почти вровень с краями. Он отключает лебедку, нажимает кнопку сигнала, откидывается спиной к шахтной стенке, достает сигареты.

Израненные ладони вспухли подушками, но боли не чувствуется. Однако после первых затяжек начинает кружиться голова, тело будто дрябнет от вялости, так бы и лег прямо на мерзлую почву и уснул — веки слипаются сами собой.

Ничего. Это тоже пройдет. Через малое время Леонид слышит, как скатывается с отвала вагонетка, стукает внизу, под дучкой, о деревянный упор. Подъем! Недокуренная сигарета летит в сторону.

С каждым разом ковш все меньше и меньше подтаскивает песков, а часа через два и вовсе возвращается к дучке пустым. И раз, и другой, и третий.

Леонид догадывается, в чем дело: по ходу скрепера пески выбраны до земли — бежит в забой, перевешивает блок на другой штырь.

Все начинается снова. Хлопают троса, повизгивают барабаны. Шуршат, громыхают валунами о железные стенки вагонетки пески. И вдруг… что-то заклинило вроде. Лебедка ни с места. Мотор гудит, как сирена, крутится вяло, рывками, а барабаны не подчиняются рычагам.

Леонид несколько раз включает и отключает магнитный пускатель, обходит лебедку и спереди и с боков, крутит барабаны руками, но лебедка мертва. Этого еще не хватало! Леонид садится на чурбак, обхватывает голову руками, пытается вспомнить хоть что-то из пройденного в техникуме по горным машинам. Но голова пуста. Мозг как будто закостенел.

Сколько проходит времени — неизвестно.

Кто-то тихонько трогает его за плечо.

Леонид вскакивает.

Перед ним сменный мастер Терехин. Мохнатая медвежья шапка сбита на затылок, глаза испуганные, широкое лицо в испарине. За ним маячат матовые при тусклом электрическом свете лица Макарова и Пашки Семенова.

— Что случилось, Леонид Григорьевич? — участливо спрашивает Терехин непривычной для него скороговоркой.

— Приморился, ли че ли? — вторит ему Макаров.

— Скрепер забарахлил, — хрипло говорит Леонид и беспомощно хлопает по барабану брезентовой рукавицей.

— Уф-ф! А я-то уж думал… — Пашка туирает ладонью лицо. И Терехин утирает. Макаров, облегченно вздохнув, опускается на чурбак.

— Что с ним, со скрепером? — чуть погодя, склоняется над лебедкой Пашка.

— Электромотор визжит поросенком, и барабаны ни с места.

Пашка, как доктор больного, ощупывает электромотор, заглядывает на него сбоку.

— Ну! — поднимает на Леонида глаза. — Так и есть. Фаза одна отлетела. На двух он и орет у тебя от бессилия. Дай-ка пассатижи. Работы на две минуты. — И распаляется: — Ну, Хахалинов, ну, Хахалинов, паразит. Вся машина у него на соплях.

Он ругает Хахалинова, а у Леонида не только лицо, кажется, спину начинает жечь от стыда. Вот тупарь так тупарь! Неужели не мог догадаться? За что только по электротехнике пятерка стояла? Поднял переполох чуть не на весь Боковой. Ну надо же! Не будь Терехина — еще туда-сюда, а так хоть сквозь шахтную почву проваливайся.

Но Терехин вроде не обращает на него внимания. Шагнул в глубь шахты, рассматривает гирлянды лампочек на столбах крепления, размышляет о чем-то.

— Неплохо придумано, — говорит сам с собой. — Но придется убрать. — И обернувшись — Леониду: — Леонид Григорьевич, отдохните пока. А я сбегаю на соседние шахты, подыщу кого-нибудь в помощники.

— Да не надо никого искать, — встревает Пашка. — Я посигналю.

— А как же компрессор? — В голосе Терехина строгость и недоумение.

— А я с бурильщиками договорился, чтоб последили. Они работу закончили, так и так без дела сидят.

— Вот кто-нибудь из бурильщиков тогда и посигналит, — жестко говорит Терехин. — А твое место у компрессора. Ты за него отвечаешь. — Он медленно направляется к выходу из шахты, на полдороге останавливается. — Леонид Григорьевич, зайдите после смены за мной. Я буду или у четвертой, или у пятой. Очень прошу.

— Откуда он взялся? — растерянно спрашивает Леонид, когда Терехин скрывается в зеве подъемника.

— Не с Луны свалился, — хмыкает Пашка Семенов. — С работы. Обходил шахты, к нам заглянул. Как раз в тот миг, когда Макаров забежал в компрессорную предупредить, что от тебя ни слуху ни духу.

— Но он же с утра в конторе наряды составлял.

— Закончил, значит.

Леонид со злостью пнул тупым разношенным валенком подвернувшуюся под ноги глызу породы, зашагал в забой перевешивать блок на другой штырь.

Бывает так. Тебя постоянно и каждодневно окружают десятки людей. На работе, дома, на улице. А ты их видишь и вроде не видишь. Не то чтобы эти люди были для тебя безразличны, просто ты к ним привык, просто они для тебя — самое естественное окружение. Ты можешь при них совершить оплошность, сказать что-то неумное, повести себя немножко развязно и — ничего. Упрекнут — ну и что ж, так положено. Пожурят — тоже правильно. Ты постараешься больше не делать подобного, и только. Но ни стыда, ни раскаяния, ни угрызения совести. Кого стыдиться? Свои же.

И вдруг среди этих людей появляется точно такой же человек, не отличающийся от остальных абсолютно ничем. Более того, он даже мягче, покладистее других. И журит не так крепко, и упреков не делает, и даже своих слабостей перед тобой не скрывает. Но вот странно. Ты начинаешь постоянно чувствовать присутствие этого человека, оглядываешься на него, сверяя свои поступки. Он — как твоя живая совесть, как твой двойник, стоящий на несколько ступеней выше тебя, судящий, вдохновляющий и карающий. И никуда не денешься от него, не спрячешься, не убежишь. И не поймешь никак, что же случилось, почему происходит подобное, почему именно он встал над тобой.

Таким человеком оказался для Леонида сменный мастер Сергей Иванович Терехин.

После той планерки, когда они познакомились, а потом вместе шли на шахты, делясь впечатлениями о колымском житье-бытье, о Боковом и боковчанах, что-то незаметно сблизило их, несмотря на значительную разницу в возрасте и характерах. Они стали часто встречаться не только на планерках, на шахте, но и в клубе, на квартире у веселого Виноградова, где находилась поселковая библиотека; Терехин, не стесняясь, советовался с Леонидом по некоторым производственным вопросам, просил пояснить непонятные места в специальных книгах, а однажды, после того как прочитал Леонидову стенгазету и вволю посмеялся, вдруг разоткровенничался…

Оказывается, несколько лет тому назад он и не помышлял о том, чтобы работать на золотом прииске, на Колыме, да тем более горным мастером. Жил с родителями в пригороде Красноярска, учился в педагогическом институте, мечтал стать журналистом. Несколько его заметок и две зарисовки из студенческой жизни были опубликованы в краевой молодежной газете, одно стихотворение — об отдыхе, о сибирском лете — в московском журнале «Вожатый».

Закончив институт, Терехин поступил в одну из районных газет заведующим отделом писем. И вот тут-то, поработав несколько месяцев, понял, что абсолютно не знает жизни и выглядит среди других газетчиков самым обыкновенным школяром.

Уволившись из редакции, он поступил бетонщиком на строящийся алюминиевый завод. Потом работал водолазом на Енисее в районе Казачинских порогов, диспетчером в леспромхозе, кочегаром на буксирном пароходе. Прочитав однажды в «Литературной газете» статью о колымских золотодобытчиках, вдруг загорелся, а спустя несколько дней, распрощавшись с командой буксира и получив расчет в пароходстве, уже шагал к вокзалу с билетом на Магадан. В Магадане, на пункте распределения рабочих, его «закупил» представитель из Веселого.

Колыма и удивила и покорила Терехина. Высокими сопками, так похожими на горы под Красноярском, быстрыми речками и прозрачными, как хрусталь, озерами с необычными, романтическими названиями «Озеро Джека Лондона», «Озеро танцующих хариусов», пятидесятиградусными морозами, а главное — людьми. Со всей страны собрались они здесь. Столько судеб, столько характеров — только успевай приглядываться, запоминать.

В Веселом Терехина определили сперва разнорабочим на полигон, потом он перешел в шахту помощником скрепериста, потом работал крепильщиком, оператором промывочного прибора, электрослесарем. Кто знает, может, он так и менял бы, пока не надоест, профессии, переходя из бригады в бригаду, знакомясь с новыми коллективами и людьми, если бы его не пригласил однажды в кабинет директор Озолин.

— Ну? — спросил с обычной для него грубоватостью, едва Терехин обосновался в кресле напротив него. — Что будем делать дальше?

— Как — что? — не понял Терехин. — Работать.

— Кем? — усмехнулся Озолин. — Тем же электрослесарем или, может, перейдем в машинисты насосной станции?

— Хотя бы. Ничего зазорного в этом нет.

— Это с высшим-то образованием? — Озолин прищурился, отчего худое, остроносое лицо стало еще суше и жестче.

— А чего особенного?

— Особенного ничего нет. Но, по-моему, немножко дороговато.

— Для кого?

— Для государства, которое вас учило.

— Это почему же? — впервые за всю беседу с Озолиным Терехин вдруг почувствовал себя неуверенно и неуютно.

— Потому что затраченные на вас средства нужно оправдывать.

— Но я и оправдываю. Не сижу сложа руки, не халтурю — работаю.

— Для того чтобы работать помощником скрепериста, оператором промприбора, не обязательно заканчивать институт.

Терехин сидел, слушал и никак не мог уразуметь, чего же от него добивается директор Озолин. Спросил, помолчав:

— Вы что-то хотите предложить?

Озолин не торопился. Начал издалека.

— Я долго присматривался к вам, Сергей Иванович. Убедился: в вас что-то есть, основательное, серьезное, требовательное к… себе. А предложение мое таково: вам необходимо ехать в Магадан, на курсы горняков с тем, чтобы, вернувшись в Веселый, занять должность мастера на одном из участков. Практику вы за полтора года прошли отменную, к тому же за плечами у вас институт.

— Педагогический институт, — уточнил Терехин.

— Тем лучше. Именно педагоги нам и нужны. Так как?

Терехин пожал плечами: вам виднее, а что касается меня — согласен. Это даже интересно поработать сменным мастером, испытать себя в роли руководителя.

Три месяца спустя, после приезда из Магадана, он был назначен на Боковой…

Однажды они вместе с Леонидом возвращались из клуба, куда раз в неделю привозили кино. Василия в Боковом не было — уже несколько дней с Федотовым находился в Веселом, на семинаре бурильщиков, и без друга в своей промерзлой халупе Леонид откровенно скучал. Более того, ему просто не хотелось туда идти.

Терехин, видимо, догадывался о состоянии Леонида, потому что как-то уж слишком нарочито беспечно спросил:

— Чем сейчас намерены заниматься, Леонид Григорьевич?

Леонид пожал плечами:

— Н-не знаю.

— А может быть, заглянем ко мне? Чайку согреем, поговорим. Как-никак вдвоем веселее. Не против?

Леонид был не против и вслед за Терехиным свернул в какой-то узкий, в сугробах, проулочек.

Изба, в которой жил сменный мастер, снаружи как капля воды походила на их с Василием «хоромы».

Та же приплюснутость крыши, та же облупившаяся штукатурка, те же крохотные сенцы, сбитые бог весть из чего: были тут и расколотые надвое жердочки, и куски потрескавшейся фанеры, и досточки от разобранных тарных ящиков из-под масла.

Не отличалась она ничем особенным и изнутри. Разве только самодельной этажеркой, наглухо забитой книгами, небольшим верстаком с крохотными тисочками да ворохом каких-то деталей, проводов, гаек, замысловатых, полуразобранных узлов и конструкций в углу.

— Вы, оказывается, еще и конструированием занимаетесь? — спросил Леонид, внимательно разглядывая все это техническое богатство.

— Что? — не понял Терехин, разливая густо заваренный чай по поллитровым банкам из-под повидла. — А-а-а! — догадался. — Вы насчет этой техники? — показал на угол. — Это не я. Это многоуважаемый Павел Семенов. В бараке места нет, так он у меня организовал мастерскую. Недавно вон тот приемник, — кивнул на подоконник, где стоял покрытый лаком ящичек с какими-то рукоятками, стеклышками, проводочками, — по собственной схеме собрал. Сейчас счетчик для определения количества взрывов при массовой отпалке изобретает. Головастый мужик! — похвалил.

С Пашкой Семеновым у Леонида давно установились приятельские отношения. Он знал, что парень приехал на Колыму по комсомольской путевке из Подмосковья, учится заочно на отделении механизации Магаданского горного техникума, но вот о том, что он любитель конструировать, услышал впервые. Или Пашка скрывал, или в разговоре у них просто не доходило до этого. «Скорее всего, последнее, — решил Леонид. — Чего тут скрывать-то?»

Было любопытно, как эти люди подружились друг с другом. Хотя Леонид еще раньше заметил, что у Терехина какая-то тяга именно к молодежи. Видимо, до сих пор сохранилась студенческая закваска.

После чая включили приемник, послушали последние известия. Потом Терехин переключился на другую волну, и в комнату водопадом хлынула тугая, все заглушающая музыка. Играл орган. Откуда-то транслировали концерт номер один соль мажор Иоганна Себастьяна Баха.

Леонид не понимал классики, предпочитал современные песни и танцевальные ритмы и потому слушал рассеянно. Курил, катал по столу хлебные шарики, рассматривал на стене привлекшую еще с самого начала его внимание фотографию девушки со строгой, узлом на затылке, прической и умными, чуть раскосыми глазами.

Зато Терехин, лишь раздались первые аккорды, побледнел, откинулся на спинку стула и, сцепив на колене крупные руки, замер. На лбу его взбухла синяя жилка, взгляд стал потусторонним, далеким. Изредка он вздрагивал. По лицу пробегала судорога.

Леонид впервые увидел Терехина таким, и еще совсем малое время назад этот обыкновенный, свой человек стал для него непонятным, загадочным. Леониду сделалось стыдно перед Терехиным за свою примитивность, за неумение так, как он, слушать настоящую музыку, так чувствовать и переживать. Леонид показался себе маленьким-маленьким никчемным мурашиком по сравнению с мудрым, в тысячу раз более богатым духовно, чем он, Терехиным.

Концерт закончился. Оба сидели молча.

Терехин еще долго-долго находился где-то вне избы, далеко и от приемника, и от обеденного стола, и от Леонида, потом вздохнул, улыбнулся открытой, просветленной улыбкой и, заметив, что Леонид отвел глаза, как ему показалось, вновь на фотографию строгой девушки, тихо сказал:

— Невеста. Учится на последнем курсе Красноярского медицинского института. Поеду летом в отпуск, привезу ее на прииск.

Эти его обыкновенные, земные слова смутили Леонида еще сильнее. Получилось так, будто он специально выклянчил у Терехина его признание.

Но Терехин сейчас был, кажется, не в состоянии заметить, что творилось с его гостем.

Когда Леонид стал собираться домой, он попросил:

— Заходите, Леонид Григорьевич, почаще. Давно вас хотел пригласить, да все как-то не получалось.

Что же такое было в Терехине?

Леонид ни разу не слышал даже в шахте, под землей, чтобы он закричал, повысил голос, сказал что-то грубое, наоборот, порою был мягче, чем требовалось, но подчинялись ему на участке беспрекословно все, начиная от юных подсобников и кончая старейшими, видавшими виды колымскими кадровиками.

Как-то крепильщики, проводившие по линии забоя новую нитку креплений, поторопились и не сбили как следует заколы — нависшие под кровлей пудовые булыги и валуны, — и один из помощников скрепериста, чуть было не угодивший под такой валун, ухнувший на почву прямо перед его носом, как-то забежал в контору и пожаловался Драчу.

Драч, долго не рассуждая и не мудрствуя лукаво, прибежал на полигон, вызвал крепильщиков в теплушку и объявил, что если они не поправят дело, он им не подпишет наряд на расчет за две смены, что они провели в забое, и, кроме того, поставит прогулы.

Крепильщики взъярились. Как так? Во-первых, снимать заколы не только их дело, но и всех, кто работает в шахте, а во-вторых, почему не приняли работу и не указали на недоделки сразу, а говорят об этом теперь, почти неделю спустя.

Драч, не зная, как объяснить последнее, тоже сорвался, и в теплушке завязалась глупая, не обещающая ничего хорошего перебранка. В присутствии других рабочих, почти при всей смене.

В это время в теплушку зашел Терехин, — видимо, ему передали, что там происходит.

— Иван Иванович, Петр Тимофеевич, — медленно произнес, обращаясь к Драчу и бригадиру крепильщиков, — выйдите на несколько минут. Вас просят спуститься в шахту.

Никто никого спускаться никуда не просил, и, едва захлопнулась дверь времянки, Терехин остановился.

— Извините, товарищи, — сказал. — Я обманул. Но так было надо. Ни к чему этот сыр-бор. Я во всем виноват. Закрутился в те дни и не проверил забой. Но… — повернулся к бригадиру: — Но я так надеялся на вас, Петр Тимофеевич. Никогда не думал, что именно вы можете меня подвести.

В тот же день кровля шахты номер один была почти отшлифована…

После своего первого гостевания у Терехина Леонид еще несколько раз, теперь уже с Пашкой Семеновым, заходил к нему вечерами.

Это были добрые, уютные вечера.

Пили чай, обсуждали газетные новости, потом каждый занимался своим делом. Пашка начинал что-то точить, шлифовать, паять, Леонид проверял его техникумовские контрольные работы и чертежи, которые всегда были выполнены небрежно и стихийно, хотя в них и было много практически дельного, а Терехин, присев на табуретку у печки, или читал книгу, или думал о чем-то, изредка делая в потертом блокноте пометки карандашом.

Пашка вел себя у Терехина бойко, ничуть не стесненно. Часто отрывался от дела, досаждал Терехина пустячными вопросами, смеясь, рассказывал анекдоты, которые сыпались из него, как горох из мешка.

Леонид же держал себя, как в узде. Больше всего на свете он боялся предстать перед Терехиным хоть в малом, легкомысленным, несерьезным.

И все же такое случилось однажды. Не у Терехина. В квартире у Леонида.

Как-то в воскресное утро от нечего делать Леонид с Василием после завтрака решили переброситься в картишки, в самого обыкновенного дурачка.

Только расположились за столом — стук в дверь, в комнату входит Терехин…

Он тогда ничего не сказал, сделав вид, что не заметил карт, просто попросил Леонида и Василия помочь ему оформить накопившиеся за две недели наряды, но у Леонида было такое чувство, будто его среди улицы увидели нагишом.

И вот теперь этот проклятый скрепер, дурацкий электромотор с отлетевшей фазой, которую Леонид не смог обнаружить сам. Горный техник называется, со средне-специальным образованием!

Но как все-таки могло угораздить Терехина прийти на шахту именно в самый неподходящий момент?

Терехин, как и договорились, ждал Леонида у входа в четвертую.

— Уморились? — спросил, когда Леонид подошел.

— Да нет, — соврал парень, отводя в сторону взгляд.

Терехин усмехнулся, не поверив.

— Ничего, — сказал. — Сейчас придете домой, подкрепитесь, отдохнете как следует и будет порядок. Поработали вы предельно крепко, но вообще-то… — Он вроде осекся. Подхватил Леонида под руку, направился по тропинке в сторону поселка. — Но вообще-то, Леонид Григорьевич, такого больше не следует допускать. Извините меня, однако вы достойны не столько похвалы, сколько наказания.

— За что?! — Леонид ожидал всего, что угодно, но только не этого заявления Терехина. — За что?! — повторил, останавливаясь.

— За нарушение техники безопасности, — пояснил Терехин, мягко подталкивая Леонида вперед. — Разве вы не знаете о том, что работать в забое одному категорически запрещено?

— А что было делать?

Терехин не отвечал, обдумывая ответ.

— Искать правильный выход из положения, — сказал наконец. — Можно было послать того же Макарова к Драчу, разыскать меня, наконец попросить кого-то из бурильщиков посигналить. Взяться за рычаги самому и проработать смену одному за двоих — не так уж сложно. Организовать дело — сложнее. А нам с вами нужно учиться именно организовывать.

Он говорил спокойно, по-доброму доверительно, но каждое его слово хлестало Леонида как бич. Он же хотел, как лучше, а получилось…

Будь сейчас на месте Терехина кто-то другой, Леонид просто бы плюнул и не стал разговаривать. Но это был Терехин, которого он уважал больше всех и которому не мог даже по-настоящему возразить.

В самом деле, нужно учиться думать, учиться организовывать.

* * *

Спустя несколько дней Леонида вызвал в контору Драч.

— Курыгин! — коротко объявил, напуская вовсе ненужную строгость. — Завтра тебе отгул.

— Это почему?

— Почему, почему… По кочану! — вспылил Драч. — Софронов вернулся из отпуска, требует свое законное место. Так что на другую работу пойдешь.

Леонид скомкал в руках брезентовые верхонки, наискось швырнул на начальницкий стол, сел, с треском пододвинув скамейку.

— Послушайте, Иван Иванович! Сколько это будет продолжаться? Сколько, я спрашиваю? Если я вам не нужен как рабочая сила, — сделал ударение на последних словах, — сообщите директору. Пусть переводит в Боковой, в Ягодку, в Зеленый, куда угодно, но только чтоб не мотаться. Я же человек, понимаете, человек, а не мяч!

В течение трех месяцев в Боковом Леонида перебрасывали уже на шестое место. После Хахалинова он несколько дней работал сигнальщиком в шестой, потом две недели бурил, потом подменял заболевшего лебедчика в первой, потом попал в бригаду крепильщиков, потом еще куда-то, потом снова к Хахалинову, с которым не мог сработаться ни один напарник, и вот — снова начинается круг.

Почему так? Почему Васька начал бурить с Федотовым и до сих пор бурит, работает на постоянной работе? А он всегда на подхвате, будто специально прислан в Боковой для того, чтобы подменять заболевших. Вот уж истинно сказано: в каждой дырке затычка.

— Сколько это может продолжаться, Иван Иванович? — повторил Леонид.

— А я что поделаю? — расписался начальник участка. — Что, если обстоятельства так оборачиваются? Может, свое место тебе предложить? Пожалуйста!

— На кой оно мне, ваше место! — Леонид и хотел и не мог по-настоящему разозлиться на Драча. — Обойдусь и без вашего места. — Уже спокойнее произнес: — Говорите, кого там на сей раз подменять?

— Да не подменять, Курыгин, не подменять. Работать! — Драч заметно повеселел, деловито затопал по конторе. — Каримова у меня уж второй месяц помощника просит.

— Что за Каримова?

— Опробатор золотоносных песков.

— Не знаю такую. А потом я даже лотка, честно признаться, не видел ни разу.

— Увидишь, Курыгин, увидишь. И работать научишься.

— Да и не мужская это работа, — продолжал отбиваться Леонид.

— Рюкзак с песками таскать из забоев — не мужская работа? Ну даешь! Да если хочешь знать, до недавнего времени на приисках вообще баб не водилось. Кто же пробами занимался?

— Ладно, уразумел. Но Каримову я все же не знаю.

— Четвертый месяц живешь в поселке в сто человек и половины людей не знаешь. Чудной ты, Курыгин, мужик. Ей-богу, чудной. Сейчас должна подойти.

Каримова подошла не «сейчас», а через час.

— Опоздала? — невинно спросила она и объяснила. — Стряпалась.

Оказывается, Леонид видел ее не однажды: на планерках, на улице, в магазине. Это была молодящаяся, вертлявая бабенка неопределенного возраста, которой можно было дать и тридцать, и сорок, и в то же время она и под двадцать пять со стороны вроде бы подходила. Круглолицая, с ямочками на щеках, глаза так и стреляют в разные стороны.

— Могла бы и бросить стряпню, когда вызывают, — нахмурился Драч.

— Как же брошу, если гостя жду, если завтра муж ко мне приезжает.

— Они у тебя каждую декаду почти приезжают.

— Ой, Иван Иванович, скажете тоже! — вспыхнула женщина, но не обиделась. — Шутники вы какие! — глянула на Леонида из-за плеча. — Зачем вызывали? Некогда мне.

— Вот, с помощником познакомить.

— Да? — вскинула брови, протянула Леониду ладошку узенькой лодочкой. — Очень приятно. Галя. То есть… Галина Ивановна. А вы еще совсе-е-е-м-совсем молодой! — пропела не то с сожалением, не то с завистью. — Значит, вместе будем работать, да?

Леонид только руками развел.

— В общем, вот что, Курыгин… — Чувствовалось, что Драчу до чертиков надоело сидеть в конторе. — Как и договорились — завтра отгул. А через день с утра в распоряжение… Галины Ивановны. Понял?

— Понял. До послезавтра.

— Счастливо! — улыбчиво закивала Каримова.

Часов до одиннадцати они работали в шахтах. Набирали в специальные холщовые мешочки пески, нумеровали, относили в рюкзаках в опробаторную. А с одиннадцати, когда пришел геолог Виноградов, начали промывать. Промывала, конечно, Каримова, Леонид пока наблюдал.

Опробаторная — та же землянуха-времянка, обложенная дерном и крытая внакат тоненьким ельником. Небольшой столик, гудящая жаром железная печка и широкий, квадратный бак на полу с теплой водой.

Каримова насыпала пески в лоток — этакое неглубокое деревянное корыто с гладкими боками и дном по типу треугольной линзы — и опускала лоток в воду, ворошила скребком содержимое и начинала резко и часто-часто болтать: влево-вправо, влево-вправо, взад-вперед, чуть наискосок, опять влево-вправо. Через некоторое время осторожно сгребала сверху отмытые шлихи и снова — влево-вправо, вперед-назад. Под конец, когда в лотке оставалась одна мелочь, она уже не сгребала ее, а смывала. Приподнимет лоток, наклонит слегка, и крохотные песчинки вместе с водой скатываются в бак.

Геолог Виноградов, пожилой, но еще прыткий тощенький мужичок с седыми висками и с торчащими из ушей пучками волос, видимо, большой любитель поболтать, особенно со свежим человеком, не умолкал ни на минуту.

— Золото, Леонид Григорьевич, — рассуждал, посиживая на лавке за столиком, — оно — тяжелый металл, во много раз тяжелее породы. Да-а. А потому при промывке быстро оседает на дно лотка. Опытный промывальщик не упустит даже самую тоненькую пластиночку. Хотя не думайте, что все так просто. Неумеючи можно и самородочек граммов на пять вместе со шлихами выбросить вон. Да-а.

Он делал несколько глубоких затяжек, смотрел задумчиво куда-то в угол и продолжал безо всякого перехода:

— Вот эксплуатационники, то есть непосредственные добытчики, называют вашу с Галиной Ивановной службу подсобной. А разве это так? Не так, Леонид Григорьевич. Не будь ее, как определить, где есть металл, а где нет? Как определить, сколько его, куда пошло золотоносное русло, а значит — в какую сторону направлять забой?

И хотя Леониду это было известно, как дважды два — четыре, многозначительно поднимал вверх указательный палец:

— То-то! То-то, мой юный приятель… Ну и как там у вас, Галина Ивановна?

— Ничего нет.

— Откуда пробы?

— Пятая шахта, левое крыло. Там, где вы пометили тройным крестиком.

— Вот! — Виноградов нежно взял Леонида за локоть. — Вот вам подтверждение моих слов. В левом крыле пятой шахты работы надо кончать. Повернуло золото в другую сторону. А не опробуй — пластали бы наши эксплуатационники пустую породу. Плохо, — опять перескочил на другое. — Отживает наш Боковой. Средний металлишко попадается, одонки. А ведь я помню те времена, когда здесь на отдельных участках полигона брали по четыреста граммов из одного кубометра песков. Вы представляете — по четыреста граммов! Я, старый геолог со стажем в десятки лет, и то, когда подумаю, не верится даже.

— Дмитрий Сергеевич, есть! — Каримова медленно распрямилась над баком, потерла рукой поясницу.

— Да? — Виноградов проворно вскочил, перехватил у Каримовой лоток, впился в него глазами. — О! Это откуда?

— Из третьей.

— Ха-ра-шш-о! Полюбуйтесь-ка, товарищ Курыгин.

Леонид ни разу не видел настоящего золота и потому с некоторой даже робостью потянулся к лотку, подумав, что там, наверно, сейчас все дно сверкает и блещет. Но поначалу, кроме мокрого дерева да прилипших к нему кое-где обыкновенных песчинок, ничего не приметил. И только чуток погодя, на самой-самой середке лотка, в глубоком желобе среза, с трудом различил две крохотных тусклых крупицы желтовато-грязного цвета. Ничего себе — драгоценный металл. Обыкновенная бронза и та ярче и краше.

— Сырье, — заметив его разочарованный вид, проговорил Виноградов. — Рассыпное золото, как и руда, — всего лишь сырье, милый юноша. И как всякое сырье, прежде чем стать желаемой вещью, подлежит обработке. А ну-ка, Галочка, еще пару-тройку промывок!

Ушел Виноградов часа в два, наказав:

— А теперь — учеба. Приложите все старания, Галина Ивановна, чтобы ваш коллега как можно быстрее и основательнее освоил профессию. Промывальщику, как и пианисту, нужно заниматься не менее полутора-двух часов в день. Не бойтесь задержаться. Ваше затраченное сверх нормы время после окупится сторицей.

— Ну, колле-е-е-га, — пропела Каримова, когда за геологом захлопнулась дверь, — начнем?

— Начнем!

Леонид взял лоток, насыпал песков, хлюпнул в чан, стараясь делать все точь-в-точь как Каримова, с силой ворохнул взмокшие пески железным скребком. Взбаламутив их сверху донизу, отбросил скребок и принялся раскачивать лоток из стороны в сторону будто детскую люльку, — вода в чане хлюпала и шматками выплескивалась на пол.

— Не так.

— А как?

— Легче. И чуточку резче. Поймите: здесь принцип простого домашнего сита. Все, что тяжелое и ценное, должно быть внизу, все, что легкое и ненужное, — наверху.

— Так?

— Э-а. — Сощурившись, Каримова смешно покачала головой. — Неуме-е-е-ха! — прошептала чуть слышно, вытягивая губы. Подошла к Леониду, обхватила через спину, взяла его руки в свои. — Вот так надо, вот так. Понятно?

— Ага.

Каримова высвободила руки, но не ушла в сторонку, так и стояла сзади него.

— А теперь будьте особо внимательны, — предупредила промывок через десять — пятнадцать. — В этих песках есть золото.

Леонид старался изо всех сил, но когда смыл последние горстки шлихов, дно лотка было чистым, как неисписанный лист бумаги.

— Эх вы! — огорчилась Каримова. — Я же специально кинула в лоток золотую крупинку.

— Когда?

— Да когда вы мыли.

Леонид покосился на нее подозрительно: шутит?

— Точно-точно! — заиграла она глазами. — Если не верите, давайте при вас. Насыпайте песков. Вот. А теперь смотрите. — Раскрыла спичечный коробок, в котором желтела горка малюсеньких золотинок, взяла щепотью одну, сунула, как семечко в землю, в лоток. — Мойте!

— Есть! Есть, черт возьми!

— Не радуйтесь шибко. Еще сколько угодно будете смывать, не замечая. Особенно, если золото попадается пластинчатое. — Тряхнула из коробка на ладонь. — Еще, что ли?

— Конечно!

Часа в три Каримова вышла ненадолго на улицу. Впорхнула обратно этакой стрекозочкой, ошеломленно-счастливая. Забилась в уголок, выхватила из кармашка курточки черную тушь, губную помаду и круглое зеркальце, суетясь, стала подводить брови и губы.

— Что с вами? — Леонид даже растерялся.

— Ой! Там по тропинке, кажется, Степа ко мне идет.

— Какой Степа?

— Муж…

Времени прошло подходяще, а Степа не появлялся.

— Ой! — простонала Каримова. — Леонид… как вас… Григорьевич. Выгляните, пожалуйста, на улицу. Где он там потерялся?

Леонид послушался.

— Никого нет на тропе. Шлыков вон прошел мимо на шахты.

Каримова схватила его за локоть, выглядывая из-за плеча.

— Ой, обозналась. Это и правда был Шлыков.

Отскочила в сторонку, выдернула из кармашка платочек и, ничуть не стесняясь парня, стала в сердцах стирать с лица помаду и тушь.

Она враз как-то сникла, потускнела, а минут через десять сказала с жалобой в голосе:

— Пойду я, Леня. Не могу как-то. Если хотите, тоже пойдемте. А если что, оставайтесь.

— Останусь. Только дайте мне несколько золотинок.

— Все забирайте.

Взбодренный первым успехом, Леонид думал, что у него сейчас все пойдет как по маслу, но сколько ни сыпал в лоток песков, сколько ни кидал туда золотинок, так и не порадовался больше до самого вечера.

С этого дня он стал оставаться в опробаторной допоздна постоянно, делая иной раз до сотни промывок, а то и больше. Стала побаливать спина, от грязной воды и холода руки потрескались, сделались заскорузлыми, черными, но результата настоящего, стопроцентного так и не получалось. Нет-нет да и ускользало из его лотка золото вместе с породой, а это было просто недопустимо в работе: на кой черт и кому нужны пробы, которые лживы.

Леонид мыл и мыл. А вечерами, когда ложился спать, перед его глазами раскачивался лоток, проплывали серые ворошки мокрых песков, в которых тускло желтели крохотные золотинки.

Так бывает обычно после сбора грибов или ягод. Пробродишь весь день по лесу, свалишься вечером на кровать усталый, а не спится — так и видятся во тьме комнаты богатые лесными дарами елани и гривы, болотины и урочища.

Однажды Леонид ушел в опробаторную в выходной день. Ушел рано утром, когда Василий еще спал. И простоял у чана с водой с лотком в руках почти до обеда.

Когда вышел из землянухи, глаза ослепил пронзительный солнечный свет. Звонко капало с крыши. У порога поблескивала прозрачная лужица. На южных склонах сопок широкими проплешинами желтели вытаявшие из-под снега галечные осыпи.

Повсюду: на земле и в повлажневшем теплом воздухе, в блеске солнца и в синеве набухших влагой, просевших сугробов — чувствовалась весна.

Весна хозяйничала бойко, разгонисто.

На глазах сходили снега, обнажая старые галечные отвалы, гранитные останки, что бугрились на окраине поселка, горы накопившихся за зиму пустых консервных банок возле каждого дома.

Два дня кряду Степан Гавриков, вновь получивший бульдозер, бороздил ножом по раскисшим помойкам, сгребал банки в старый карьер, а позавчера вечером вспенившиеся воды горной речки Быструхи перехлестнули в низине берег, затопили, замыли карьер, схоронив в нем старую жесть и стекло.

Разлилась по долине Быструха широко-широко и гудела, как гудят на ветру вековые боры. По склонам сопок и по распадкам бежали к ней мутные ручьи и потоки, беспрерывно переполняя речку вешней водой — вот-вот и подкрадется к домам.

Драча в Боковом не было, лежал в районной больнице с воспалением легких.

С восходом солнца сменный мастер Терехин вышел из дома и долго ходил по берегу, вроде прогуливался у реки, любовался буйством природы, а когда проснулся Боковой, несмотря на воскресенье, на выходной день, экстренно собрал в конторе поселковый актив.

— Вода прибывает на глазах, — доложил. — Нет гарантии, что она через несколько часов не прорвется в перешейке возле бани и не зальет полпоселка. Нужно что-то предпринимать. Может быть, эвакуировать всех с опасного участка, пока не поздно. Прошу присутствующих высказать мнение.

Он заметно осунулся, под глазами темнели синие тени, однако в его поведении не чувствовалось ни растерянности, ни суеты, одна озабоченность, и говорил Терехин, как обычно, неторопливо, медленно, основательно. Это тут же успокоило взбудораженный было люд, настроило на спокойный рассудительный лад.

— А может, не надо этой самой эвакуации, Сергей Иваныч, — послышались голоса старичков-колымчан. — Шутка ли… А что стихии касаемо, случалось и в прежние времена на берегах горных речек такое. Но нахлынет и схлынет. Может, лучше для безопасности собрать весь народ и всю технику да дамбы изладить в опасных местах. Выходной ведь, вся сила на месте, не занятая ничем — горы можно свернуть.

— Думал об этом, — поглаживая лоб широкой ладонью, промолвил Терехин. — Идея хорошая. Пожалуй, единственно правильная. Но все-таки в данной ситуации счел нужным обсудить вопрос коллегиально. Я на Колыме человек новый — у вас опыт многих лет. Итак, были два предложения: эвакуация и дамбы… Что?

— Дамбы, Сергей Иванович, дамбы! Приходилось уже этак спасаться от половодья.

— Принято. — Терехин пристукнул по столу ладонью, повернулся к механику Шлыкову. — Сколько бульдозеров на ходу, Петр Иванович?

— Пять, — доложил механик.

— Поднимайте бульдозеристов, садитесь на машины и — к реке… Леонид Григорьевич, Василий Степанович, — это уже к Леониду и Ваське. — Пожалуйста. Прихватите Павла Семенова, еще пару молодцов, пройдите по всем дворам. Пусть выходят с инструментом. Лопаты, кайла, носилки — у кого что есть. Все пригодится.

Полчаса спустя весь Боковой во главе с Терехиным был на берегу Быструхи.

А к обеду все низкие места были наглухо заграждены высокими насыпями дамб.

— Ну и снежку бог послал, — рассуждали мужики, расходясь по домам. — Давненько не было такого… А солнце-то, солнце как жарит! При такой теплыни в одни сутки не только весь снег в распадках, но и сопки расплавятся. Неужели еще придется выходить, поднимать насыпи? — Но каждый в душе хорошо понимал, что дело сделано крепко и никакая стихия уже не страшна.

После обеда в поселке воцарилась благостная тишина. Усталый народ отдыхал.

Леонид с Васькой позагорали часа два на крыше своей избушки, потом спустились и занялись дома каждый своим. Леонид засел за починку брезентухи, Васька притащил два кирпича и стал острым напильником выскребать на них дорожки — пазы. В магазине не было электрических плиток, и он надумал сделать свою.

— Ух, устал. Жарища, черт ее… — Васька откинул напильник, отодвинул кирпич и встал с порога. — Пойду сейчас искупаюсь. Законно!

— Совсем сдурел?

— Ну тогда просто у воды постою.

Васька, хлопнув дверью, выскочил из избы, но пяти минут не прошло — обратно влетел.

— Собирайся. Пашка сейчас повстречался. В контору срочно зовут.

— Дамбу прорвало? — подскочил Леонид.

— Директор приехал.

— Когда?

— Я почем знаю. Говорит, только что на речку ходил. Со Шлыковым, Виноградовым и Терехиным. А потом за нами послал.

* * *

Директор прииска Евгений Васильевич Озолин любил наезжать на участки неожиданно, в самое неблагоприятное, как он в шутку говорил, для начальников и золотодобытчиков время, и никогда не брал с собой по примеру других директоров свиту из всевозможных вспомогательных служб. Он считал, что должен сам вникнуть во все тонкости положения дел того или иного участка, и чем внезапней будет его приезд, тем он больше даст ему информации для размышлений и действий.

Так он сделал и сегодня. И результатами своего наезда остался доволен.

Во-первых, на боковских шахтах оказался полный порядок. Побывав там, осмотрев пустые забои и сверившись с планами-схемами, он заметил, что работы выполнены точно по графику.

Во-вторых, ему снова очень понравился сменный мастер Терехин. Держит порядок на производстве. И не растерялся в трудной ситуации, проявил инициативу, без телефонного звонка из Веселого, без предупреждений поднял людей на воскресник и обезопасил поселок.

Директор с удовольствием отметил про себя, что не ошибся когда-то, отправив Терехина на курсы и назначив сменным мастером в Боковой. А ведь были возражения со стороны некоторых конторских работников, дескать, ничего не получится, учителишка какой-то, по характеру тюха тюхой, а на колымском производстве руководители среднего звена должны быть во! — и на ноги скоры, и на язык остры, и на луженую глотку горазды.

Но Озолин лучше других понимал, что не в скорых ногах суть и не в глотке, а в голове и потому не согласился ни с кем. И теперь еще раз убедился в правильности своей оценки, что из Терехина получается толк, что через некоторое время, а конкретнее — сразу же после летнего отпуска, этого человека можно смело назначать начальником одного из крупных участков.

И в-третьих, что было для Озолина, пожалуй, самым главным, он услышал хорошие отзывы о новых техниках: Земине и Курыгине. Особенно о Курыгине.

Направляя в свое время ребят в Боковой, Евгений Васильевич преследовал вполне определенную цель: участок этот был самый старый на прииске, отживающий, условия худшие, кадры разношерстнее, и потому Озолину хотелось, чтобы знакомство Земина и Курыгина с Колымой началось именно с него.

Приживутся на Боковом, — рассуждал он, — значит, и в Веселом после будут работать. Значит, и мастера из них выйдут крепкие на ногах. Не вынесут Бокового — не нужны и в центральном поселке.

Сколько уже было случаев, когда молодые специалисты и молодые рабочие, едва приехав, тут же подавали заявления и уезжали обратно на материк. Крайний Север — есть Крайний Север… Но эти парни прижились сразу. Работают что надо и ведут себя как положено.

* * *

Когда Леонид и Василий вошли в контору, директор сидел у окна на скамейке, а Терехин со Шлыковым и Виноградовым стояли напротив, что-то ему объясняя.

Директор был в обыкновенных кирзухах, которые носят с весны все приискатели, в сером потертом пиджаке и внешне казался простым сменным мастером. Но потому, как при нем держались сменный мастер, механик и участковый геолог, сразу становилось понятным и зримым, какая мощная грань между этим человеком и остальными.

— Здрасте! — первым поздоровался Васька.

— А, легки на помине! — директор встал, протянул руку сперва Ваське, потом Леониду. — Давненько не видел вас. Как живется, работается?

— Ниче, — ухмыльнулся Васька.

— Ничего — пустое место. Конкретнее.

— Нормально.

— Другой разговор. Вопросы, претензии есть?

— Да какие у них претензии? Народ молодой, энергичный, — вклинился Шлыков. — Живи знай, работай…

Директор его недослушал. Сухими цепкими глазами скользнул по лицу Леонида, повернулся к Василию.

— Как-то не запомнил с первого раза. Кто из вас Курыгин?

— Я, — подался вперед Леонид.

— Да? — Директор на секунду смутился. — А я… думал почему-то наоборот.

Прошелся, потер пальцами нос, что-то соображая.

— Вот что, ребята, — сказал. — После Первого мая подземные работы будут окончательно свернуты. Начнется самая ответственная пора — подготовка полигона к промывке песков. Сейчас мы тут посоветовались и решили по традиции создать специальную бригаду по монтажу промывочных приборов, руководство которой будет осуществлять механик Петр Иванович Шлыков. Вы включаетесь в эту бригаду. Помните: от качества монтажа будут зависеть результаты летней промывки. Старайтесь! Если нет вопросов, всего хорошего.

Пожимая руку, он пристально, изучающе посмотрел в глаза Леониду и отвернулся.

По пути домой, у барака, друзья повстречали Пашку Семенова.

Пашка сидел на завалинке, зачем-то разбирал бросовые батареи от полевых геологических радиостанций.

— Ну и что? — спросил, имея в виду беседу с директором.

— Включили в состав бригады по монтажу промприборов, — ответил Леонид.

— А когда начало монтажа?

— Сразу же после праздника.

— Вот это добро. Люблю настоящую работу. Скорей бы уж подходил этот праздник.

Глава пятая

Праздника ждали давно, с зимы. И потому сегодня в поселке гулко необычайно.

Ловкий продавец Элико Гуринадзе раздобыл на каком-то складке бочку полусамодельного вина «Амурское», и золотодобытчики рады-радешеньки, что можно обойтись без спирта, который в жару совсем не к душе.

А жарища невыносимая, сухая, колючая. Хоть бы дождик, хоть бы гроза. Но гроз на Крайнем Севере не бывает. И дожди пока выпадали всего лишь два раза.

Народ тянется к горной речке Быструхе. Там прохладней, вольготней. В любое время можно освежить голову, разуться и побродить по мелкой воде. Устраиваются на бережке, на откосах большими компаниями, вместо столов — расстилают на гальку покрывала, а то и просто дерюжки и мешковины.

Отто Вильгельмович Шульц успел зарядиться с утра пораньше. Ему не до речки, не до прохлады. Колобродит по поселку в обнимку со старателем Гринькой Пучеглазым, появившимся неделю назад неизвестно откуда, горланит песни, как всегда перевирая мотив и слова:

Спаза-пыт, спаза-ки-ну-у-у-т

С малатой шаркий ле-е-е-т…

Эльза Андреевна за ним по пятам.

— Отто, Отто! Сколь мошно!

Но в присутствии Гриньки Пучеглазого подступиться с кулаками к супругу боится.

На них не обращают внимания. Привыкли. Да и пьяный Шульц безвреден. Только горло дерет. А как дойдет до нормы, свалится где-нибудь за углом и уснет. Тогда Эльза Андреевна подбросит его на горб, как мешок, и оттащит домой.

А у речки становится все гуще и гуще, все шумней. Вот рявкнула по-медвежьи в чьих-то неумелых руках гармошка, вот жалобно затренькала балалайка. Вот взвился над берегом, шарахнувшись эхом от сопки, чей-то пронзительный дискант:

Ты, ма-а-а-роз, ма-а-а-роз.

И-эхх!

Гуляет народ.

* * *

Леонид сидит у окна. Один.

Васька Хезма в Веселом.

Еще зимой во время Недели бурильщика, когда Васька ездил на прииск осваивать какой-то новый, скоростной перфоратор, познакомился там с девчонкой и вот вчера, едва прибежал со смены и переоделся, мотанул на попутке из Бокового.

Хвалился:

— Она у меня в машинно-счетном бюро в приисковой конторе работает, слышь. Беленькая такая, глазки голубые, как ягодки: прыг-прыг. Все ей в диковинку, будто свалилась с Луны. «Ах, что вы говорите! Ах, не может быть! Ах, ах!» Прелесть, а не девчонка!

Обещал вернуться часам к десяти, но уже полдень, а его как нет, так и нет.

Может, собраться сходить? Но куда сходить, к кому? За Пашкой Семеновым заехал какой-то техникумовский дружок, увез его в Сусуман. У Терехина тоже с утра изба на замке. Все. Леонид не Васька. У того пол-Бокового друзей. А он, кроме Пашки Семенова да Терехина, никого не завел. «С кем заводить? — рассуждал. — С Элико Гуринадзе? С этим Кацо?»

Между прочим, Ваську и с Кацо водой не разлить.

В тот раз, когда он после недельной отлучки вернулся в Боковой и зашел с Леонидом в магазин, Кацо чуть не затанцевал за прилавком, увидев его.

— Ай-я-я! Кого вижю, кого вижю! — на весь магазин заблажил, взмахнув мослатыми руками. — Земляк! Где пропадал? Почему не навестил? Почему не черкнул? — перегнувшись через прилавок, облапал Василия. — Хорошо живешь? Плохо живешь? Средне живешь? Говори! — Повернувшись к покупателям, табунившимся возле никелированного чайника, объявил: — Минутка, товарищи! Прошу на секунда освободить помещений!

— Как освободить? Не имеешь права! — заорал какой-то лупоглазый мужичонка из новеньких, с сизым от пьянки лицом. — Ишь, ловкий какой отыскался!

— Не хочиш-шь? — взъярился Кацо. — Тогда я вообще буду закрывать! Совсем закрывать! Пить вино пойду, спать на печка пойду! — и хряпнул на прилавок тяжелый замок.

Все знали крутой норов Элико Гуринадзе. Магазин опустел.

— Вот народ! До чего глупый народ! — не унимался Кацо, накидывая на двери крючок. — Ко мне земляк в гости пришел, хороший друг в гости пришел, а им в это время покупка делать приспичило. Не-е-е-т, у нас Кавказ народ не такой.

— Слушай, Элико, нам бы только спирту чуть-чуть. Для встречи.

— Спирт?! — закричал Кацо. — Зачем таким красивым ребята пить эту гадость! У меня коньяк есть. Целый бутылка чистый коньяк. Две бутылка чистый коньяк. Три бутылка чистый коньяк. Отец посылка Тбилиси прислал.

Он заскочил на прилавок, выставил эти бутылки, стаканы, насыпал шоколадных конфет.

— Как съездил — рассказывай! Что видел — рассказывай! — приставал. — С хороший девушка познакомился?

— Познакомился, — ухмыльнулся Василий.

— Маладэц! — прицокнул Элико Гуринадзе. — Совсем маладэц! Каждый уважающий себя мужчина должен иметь девушка. И по возможности не одна.

На улице шумели, барабанили в двери.

— Слушай, Элико, люди-то ждут, — напомнил Васька.

— Падаждут! — отрубил Кацо, наливая. — Ых много, я адын. Должны понимать.

Когда они вышли из магазина через задние двери, Леонид спросил:

— Васьк! Откуда такая сердечность?

— А! — отмахнулся со смехом Хезма. — Ляпнул ему как-то, что у меня тетка в Гантиади живет, он и поверил, «Земляк! — говорит. — Хоть и по тетке, а все равно земляк. Проси чего хоч-чишь!»

— А что такое Гантиади?

— Я почем знаю. Слышал где-то словцо, а где — позабыл. Деревня вроде такая на берегу Черного моря.

Может, к Элико Гуринадзе сходить? А что? Посидеть, поболтать. Глядишь, еще кто-то появится. Одному от скуки с ума сойти можно… Но нет, нельзя уходить, Васька нагрянет, потеряет его. Лучше потом, вместе с ним.

Леонид потянулся к недочитанной книге. В это время за дверью послышались чьи-то неуверенные, шаркающие шаги.

Вошел крепильщик Ахмедшин, один из тех, что когда-то всю смену проспали в компрессорной, прислонился к косяку, с трудом удерживаясь на нетвердых ногах.

— Здоров!

— Здорово.

— Сидишь?

— Сижу.

— Пошли!

— Куда?

— К нам — куда. П-послали за тобой… мужики.

— Не могу. Товарища жду.

— Какого товарища?

— Василия Земина.

— Хо! Так Земин за тобой и послал. Он с нами сидит.

— Как — с вами сидит?

— Как-как! Очень просто. На заднице. Перебредал через Быструху, мы его увидели, позвали. Он и остался.

— Не может быть…

Леонид отвернулся к окну, прислонился к стеклу приплюснутым носом, задышал тяжело. От дыхания на стекле разрасталось грушей матовое пятно с бисерными пятнами влаги. А во рту стало горько и сухо. Ух, садануть от злости кулачищем по раме, что ли? Ну Вася, ну Вася! Только он так умеет. Его тут, понимаете, ждут не дождутся, как путного, никуда не идут, а он, оказывается, рядышком, попивает винцо, веселится. Ну можно ли так? Неужели трудно было забежать домой хоть на минутку одну?

— Я стою, — напомнил о себе Ахмедшин и утробно икнул. — Пойдешь али нет?

Леонид обернулся. Постоял минуту, раздумывая; стал собираться.

Шел он на берег Быструхи с одним желанием: поругаться с Василием, высказать все — однако не вышло.

Васька сидел под кустом талины в обнимку с украинцем Бацуйло, с тем, что при первой их встрече в бараке рубил мерзлый хлеб топором, и залихватски, с присвистом, подтягивал:

Га-а-а-лю, Га-а-а-лю,

Галю молода-а-а-й-я,

И-э-хх!

Краше тебе будэ,

Чем у родной ма-а-а-мы!

Леониду он только кивнул, подмигнув: дескать, привет, рад, что пришел, устраивайся, здесь все свои.

Вокруг расстеленной на земле военной плащ-палатки, заваленной огрызками колбасы, сыра, полупустыми банками, пакетами и стаканами, расположилось с полдюжины человек: Федотов, Макаров, Загайнов, двое из бригады крепильщиков, какой-то вовсе незнакомый мужик. Кто ковырял вилкой еду, кто потихоньку подпевал Ваське с Бацуйло; завхоз Загайнов, подогнув под себя ноги на восточный манер, размахивал руками перед соседом, рассказывая:

— Иду, слышишь, по стежке-дорожке — галька лежит. Пнул ее сапогом и, представляешь, пальцы отшиб. Поднял — тяжелая, как свинец. О, чертовщина! Взял с собой, отнес на прииск, в лабораторию. И что бы ты думал? Чистое золото! Самородок, только сверху покрытый породой! А?

На Леонида не обратили внимания, вроде он век со всеми гулял, только Сидор Петрович Федотов спросил, отодвигаясь и освобождая место между крепильщиком Неделькиным и собой:

— Где ты утром был?

— Дома.

— Да не было тебя дома.

— А! Тогда, наверно, у Виноградовой был, про почту спросить бегал.

— Ну вот, а я подумал, что ты вместе с ним, — кивнул в сторону Васьки. — Как же так получилось?

В это время Неделькин предложил еще «по чарке глотнуть». Хватились — вина больше нет.

— А ну, кто самый молодой, признавайтесь!

Все посмотрели почему-то на Леонида.

— Так он, кто еще.

— Давай, парень, беги!

— Правда, Ленька, сбегай, ты на ноги быстрый! — крикнул Васька из-под куста и, оттолкнув Бацуйло, приказал по-хозяйски. — А ну, мужики, живо деньги на круг.

— Да есть у меня деньги! — дернулся Леонид, схватил подвернувшийся под руки бидон и пошел от реки, не глядя ни на кого.

Пригласили погулять, называется! Не успел прийти, и тут же превратили в мальчишку на побегушках. Сколько это может длиться еще? Он что, железный, терпеть? На работе, как балаболка, и тут на подхвате. А с Васькой надо точно поговорить. Нельзя больше так. Распорядитель нашелся, раскомандовался при всех! Помыкает им как хочет. Чем дальше, тем больше. А все с техникума еще началось, с мелочей вроде бы…

Откуда-то из глубины памяти снова вынырнули те два случая: с курсовым проектом и со стипендией — и Леонид никак не мог от них отвязаться, злясь и на себя, и на Ваську, и на этот праздничный солнечный день, который обернулся для него так круто.

Может, не ходить за вином? Зашвырнуть бидон куда-нибудь в лужу и податься домой? Пусть сами бегут, если надо! Но что делать дома? Опять сидеть одному? Нет, невозможно.

Он уже подходил к магазину, когда услышал за спиной.

— Леонид, а Леонид! Курыгин!

Леонид обернулся быстрее, чем узнал по голосу того, кто кричал. Его догонял Шлыков. В белой, распахнутой на груди рубашке, в хромовых, до блеска начищенных сапогах.

— Привет! — протянул руку, отпыхиваясь. Глаза не по-будничному поблескивают, лицо бледней, чем обычно, в испарине. — Истинно говорится в Коране: если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету. Я тебя, понимаешь, весь день вспоминал. Хотел уж посылать за тобой, честное слово. А тут вышел дохнуть свежим воздухом, гляжу: ты! Пойдем, брат. Пойдем безо всякого разговора.

Леонид заметил, что Шлыкова слегка покачивало.

— Но меня ждут. — Парень зачем-то повертел перед собою бидон.

— Кто ждет? — Шлыков насторожился, глянул нехорошо. — Опять они? Ничего, подождут. А если вообще не дождутся, еще будет лучше.

Удивленный Леонид хотел было спросить, кого имеет Шлыков в виду под словом «они», но тот уже подхватил его под руку и, вышагивая по-журавлиному широко, потащил к своему дому.

Леонид и не сопротивлялся. Наоборот, даже обрадовался этому неожиданному для себя повороту. Не было бы счастья, да несчастье помогло, — говорят в таких случаях.

Леонид не знал, что у Шлыкова компания, и, когда зашел в избу, растерялся не на шутку — маленькая горница была полна народу. За столом, уставленным закусками, сидели начальник участка Драч с супругой, маленькой, плоскогрудой, похожей на девочку, женщиной, опробатор Каримова, почтальонша Виноградова и жена Шлыкова — Евдокия Петровна. У окна, примостившись на скамейке, играли в шахматы геолог Виноградов и сменный мастер Терехин.

— Проходи, проходи, не стесняйся! — подтолкнул Леонида в спину механик, а Иван Иванович Драч выскочил из-за стола, засуетился, затараторил: — О! В нашем полку прибыло! Кстати, кстати. Мы тут о тебе несколько раз говорить принимались.

Терехин оторвал взгляд от шахматной доски, улыбнулся Леониду, подмигнул: «Здравствуйте. Очень рад вас видеть».

Леонид кивнул и тут же почувствовал на своей щеке частое дыхание Каримовой.

— А где ваш Вася? — чуть слышно спросила она, интимно коснувшись губками Леонидова уха.

«А где ваш Степа?» — чуть было не бухнул вместо ответа парень, но тут Шлыков, разливавший вино по стаканам, скомандовал:

— По местам, по местам! Леонид, присаживайтесь вот сюда. Торопитесь, пока не выдохлись градусы. Прошу!

Леонид пить отказался. Не хотелось как-то. Терехин с Виноградовым, бросившие недоконченную партию, тоже лишь пригубили. В отличие от Шлыкова и Драча они были совершенно трезвы.

Минут через пятнадцать — двадцать, после закуски, начали незаметно, один по одному, разбредаться из-за стола. Терехин с геологом снова засели за шахматы, Виноградова с Каримовой вышли на кухню, где на пластавшей жаром печке готовилось какое-то новое кушанье, Шлыков принялся чинить старый патефон, у которого оказалась порванной пружина, а Драч с супругой и Евдокией Петровной, прихватив стулья, приютились в уголке за комодом.

Рассеянно следивший за игрой шахматистов, Леонид поневоле услышал их разговор.

— Если бы не ваша семья, не дружба с вами, я бы, наверное, давно ума лишилась, — напевала жена Драча, Эльвира Брониславовна, как видно обращаясь к Шлыковой. — От одного вида всех этих гавриковых, Кацо и Гришек пучеглазых в дрожь кидает. Каждый день боюсь за Ваню: вернется домой живой или нет.

— Такая служба у нас, такая служба, Эля, — частил Драч. — Ничего не попишешь. Кадры мы сами не делаем, работаем с тем сырьем, которое нам присылают.

При этих словах Терехин поморщился, потер ладонью выпуклый лоб, Виноградов хмыкнул досадливо.

— А в бараке вчера, говорят, опять драка была, — сообщила между тем Евдокия Петровна. — Лебедчика Ваньгина порезали. Господи!

— Да никакой драки не было и никто его не порезал, — уточнил Драч. — Сам спьяну в окно залетел.

— Ох, эти пьянки! — горестно вздохнула Эльвира Брониславовна. — Сегодня рано утром прибегала Эльза Андреевна, Шульц снова дома не ночевал. С Гришкой Пучеглазым у Дормидонтова опять завалился.

— Кстати, а где жена Дормидонтова? — Это Драч. — Что-то не видно ее.

— В больницу уехала на несколько дней, — ответила Эльвира Брониславовна значительно.

— Что случилось?

— Осс-поди! Неужели непонятно? Если говорю, на несколько дней, то само собой разумеется…

— А-а-а! — Драч плотоядно хихикнул. — Дошло! А чего это она каждый квартал? Как кошка?

— А это ты у нее спроси.

Терехин и Виноградов опустили головы к самой доске.

«Очумели совсем! — покосился на Драча и компанию Леонид. — Нашли тоже тему. Хоть бы Терехина или старого Виноградова постеснялись».

К счастью, Шлыков вовремя отремонтировал свой патефон, поставил пластинку с каким-то душещипательным танго и объявил танцы.

Леониду досталась в партнерши Каримова.

Подгулявшая Галина Ивановна бесстыдно обнимала его потными руками за шею, теснила твердой грудью и, обласкивая потемневшими глазами, жаловалась с потрясающей откровенностью:

— А Степа от меня уехал. Узнал, что я до него жила с Гришей, и уехал. Господи! Но я ведь слабая женщина, разве я виновата? И разве он знает, что Гриша был со мной вместе всего две недели и бросил, узнав, что раньше я была замужем за Парфушей.

Леонид смотрел на свою беззастенчивую партнершу и думал: бывает же на земле тип женщин, подобных Каримовой. Кажется, они и ласковы, и добры, и заботливы, и себя готовы не пощадить ради понравившегося человека, но вот не везет им в жизни, и только. Может быть, потому, что они уж слишком просты и непритязательны, ничуточку не строги? Может, чересчур откровенны? Или что-то другое…

Он слышал однажды в бараке разговор о судьбе Каримовой. В восемнадцать лет затуманил ей голову какой-то тридцатилетний отпускник-колымчанин, отдыхавший в селе под Казанью, и привез ее на прииск. Полгода не прожил, бросил, уйдя к прежней жене и ребенку. Каримова вышла замуж вторично за какого-то сезонника-промывальщика и опять не угадала. Откармливавшийся все лето на жениных харчах, сезонник осенью зашил заработанные денежки в подкладку пиджака и смылся тайком на материк. С той поры и пошло. Вместо того чтобы обозлиться, огрубнуть душой, Каримова, как бы испугавшись, что на всю жизнь останется одна, с доверчивостью бабочки, летящей на свет, бросалась навстречу каждому улыбнувшемуся ей мужчине. И ошибалась. В который раз ошибалась…

— А вы такой юный, такой наивный и чистый на вид! — перебила его мысли Каримова, едва уловимыми движениями пальцев поглаживая Леонидову шею. — У меня создалось впечатление: вы совершенно, со-вер-шен-но, — подчеркнула она, — не знаете женщин. Не знаете, да?

— Знаю, — отрубил Леонид.

— О-о-о! — выгнула она дугой подведенные брови и, откинув голову, засмеялась.

После танцев к Леониду незаметно подсел Шлыков.

— Давно собирался с тобой поговорить, Леонид, как редактор стенной газеты со своим членом редколлегии, и вот наконец представился случай, — веско сказал. — Не буду гадать, известно тебе или нет, но по поселку давно нехорошие слухи идут.

— О чем?

— Не о чем, а о ком! — строго поправил Шлыков. — О вас с Земиным.

— Насчет чего?

— Насчет того, что пьете, что дружбу заводите с тем, с кем не надо.

— Конкретно?

— С Федотовым, например, с Гуринадзе… Сегодня вот Загайнов в компанию угодил.

— Позвольте, позвольте! Позвольте, Петр Иванович… — Оторвавшись от шахматной доски, на Шлыкова в упор смотрел трезвыми обеспокоенными глазами геолог Виноградов. — Я что-то не понимаю. Во-первых, кто вам дал такую ложную информацию о моем коллеге? Во-вторых, почему вы считаете вправе запрещать ему встречаться с теми, кто ему по душе?

— И в-третьих, — спокойно, но твердо произнес Терехин. — Если вы, Петр Иванович, действительно имеете что-то сказать Курыгину принципиально, то выбрали для этого не то место и не то время.

— Знаете что? — Лицо Шлыкова пошло пятнами. — Мы вам в шахматы играть не мешаем? Нет. И вы нам, пожалуйста, не мешайте. — И будто ничего не случилось, снова продолжил свое, уже шепотом, положив ладонь Леониду на колено: — Я понимаю. Все мы выпиваем. Но надо знать, где и с кем. Вот здесь, например, в узком кругу, почему не выпить? В любое время. А они же все бывшие зэки, бывшая уголовщина, они специально липнут к вам, дуракам, чтобы какую-то выгоду получить.

— Выгоду? Какую выгоду? Подождите! О Гуринадзе ничего сказать не могу, но что касается Федотова… Это же замечательный человек! Понимаете? Замечательный! И никакой он не уголовник. У него такая судьба!

— Наслушался! — с ухмылкой покачал головой Шлыков. — Эх, Леонид! Да пойми ты, бедовая твоя голова, что ко всему прочему они еще и артисты. Напридумывают себе таких биографий, что слеза прошибает. А на самом деле все это брехня. Понимаешь, брехня!

— Да как…

— Подожди! — снова перебил Шлыков, наклоняясь к самому лицу Леонида. Глаза его сделались бесцветными, водянистыми. — Я тебя хорошо изучил. Ты честный парень, преданный друг и потому сейчас защищаешь не только себя, точнее, не столько себя, сколько Земина. Так мой тебе совет: не делай впредь этого никогда. Я вижу людей насквозь. И скажу прямо: Земин тебе не чета. Он сам из этих, как их, блатных или заморенных, потому что не может без них.

— Да как вы смеете?! — вскочил Леонид. — Как вы смеете?!

Ему захотелось плюнуть Шлыкову в лицо за его мерзкую болтовню.

Не соображая толком, что делает, он кинулся к двери.

Уже у калитки почувствовал, как чья-то тяжелая теплая рука опустилась ему на плечо, удерживая. Оглянулся — Терехин. В темных внимательных глазах — недоумение.

— Ну зачем вы так, Леонид Григорьевич?

— А зачем он — так?

— Но вы отвечаете не за шлыковские поступки, за свои. И должны стараться быть выше эмоций.

— Но он неправ!

— Я тоже знаю, что он неправ. Однако вашим методом никогда правоты не докажешь. И потом… Вы обиделись на Шлыкова, а своим уходом оскорбили всю компанию. Никто, кроме него, для этого повода вам не давал. Нельзя так. Вам необходимо вернуться, Леонид Григорьевич, честное слово.

— Не смогу.

— Надо смочь. Если вы сейчас не находите сил справиться с внутренней бурей, то как же поведете себя в более критическом случае?

Леонид не знал, что делать. Он уже стал остывать и понимал, что вышло нехорошо, очень нехорошо. Пусть Шлыков пьян, но он-то трезвый.

— Идемте, идемте, — потянул его Терехин. — На бестактность надо отвечать тактом. В этом сила.

Когда они вернулись в дом, все сделали вид, будто ничего не произошло. А Шлыков, глянув сперва на Леонида, потом на Терехина, молча налил полный стакан вина и залпом выпил.

…Расходились по домам засветло, и Терехин предложил Леониду прогуляться в весенние сопки. Леонид согласился. Пробродили по распадкам и по зазеленевшим кое-где сухим склонам до тех пор, пока над горами не повисла луна. Почти не разговаривали. Лишь перед тем как спуститься в поселок, Терехин вздохнул:

— Красотища вокруг! И все-таки, если бы знали, Леонид Григорьевич, как хочется на материк, в Красноярск. Скорей бы проходил этот месяц и — в путь… А вы держитесь, — тронул Леонида за локоть. — Я понял, что вы очень болезненно воспринимаете несправедливые упреки по отношению к вам. Наплюйте на болтовню. Все это не стоит выеденного яйца. Главное, чтобы вы сами чувствовали себя чистым перед своей собственной совестью…

Именно перед своей собственной совестью и чувствовал сейчас себя Леонид не ахти как спокойно. Какой черт его попер к Шлыкову? Ведь этим шагом он предал Федотова, предал Ваську, мужиков подвел, самолюб и зазнайка несчастный. Как сейчас Ваське в глаза смотреть?

Васька лежал на кровати под простыней, дремал. Приподнял взлохмаченную голову, спросил полусонно:

— Ты?

— Я.

— Где был?

— А что?

— Да так. Потеряли тебя. Ждали, ждали — не дождались. Да и хорошо, что не дождались. И так все были косые, добавили бы — свалились совсем.

И — все. Ни вопросов больше никаких, ни упреков.

Теперь думай, товарищ Курыгин, размышляй о своем поведении, о том, кто же все-таки больше прав, а кто больше повинен.

Разделся. Лег на кровать, закутавшись в простыню. Но не лежалось. Сел, свесив ноги на пол, потянулся к тумбочке, вытряхнул из пачки сигарету, закурил…

— Лень! Не в службу, а в дружбу, — пробормотал Васька. — Встань, задерни шторину. Бьет луна в лицо, никак уснуть не могу. А спать надо. Завтра нам с тобой до восхода на полигон.

* * *

Ожил, зашевелился после праздника боковской полигон.

С утра до вечера у шахтных отвалов урчали бульдозеры, как картофельную кожуру, сдирая с земли полуоттаявший дерн и разравнивая площадки. Ухали взрывы. То рабочие с помощью аммонита рвали мерзлую землю, рыли неглубокие наклонные котлованы-канавы для стока воды. На площадках монтировались промывочные приборы, к основанию канав подводились длинные железные шлюзы. На ручьях и мелких горных речушках вблизи отвалов делались запруды, по берегам их сколачивались времянки под насосные станции.

У крестьян бытует пословица: «Лето — запасиха, зима — подбериха». У золотодобытчиков — наоборот. У них — зима запасиха, лето — подбериха. Все, что с большим трудом за длинные зимние месяцы добыто из шахт и вынуто на поверхность, в короткую теплую пору должно быть перелопачено, промыто, просеяно, чтобы не было задержки, чтобы в следующем году промыслы могли продвигаться дальше.

Леонид с Василием каждый день теперь вставали на солнцевосходе. В семь утра они были уже на полигоне.

В бригаду монтажников входило, кроме руководства, обслуживающего персонала и подсобных рабочих, двадцать пять человек, и всем хватало работы, потому что монтировалось одновременно три прибора.

У каждого были свои обязанности: Василий Земин с Федотовым устанавливали шлюзы, Макаров с тремя помощниками занимался скруберами, Леонид Курыгин с Пашкой Семеновым отвечали за электрооборудование.

В работе Леонид опять и опять ловил себя на том, что в электротехнике разбирается во много раз хуже Пашки, и сердился на преподавателей техникума, которые не требовали со студентов знаний как следует.

Но Пашка Семенов был деликатным парнем и указывал на оплошности Леонида незаметно и необидно.

Однажды при проводке электричества к одному из приборов не хватило кабеля, и Шлыков послал Леонида в поселок, на склад. Склад оказался закрытым, и парень пошел к завхозу домой.

Каллистрат Аверьяныч Загайнов лежал на топчане, читал.

В маленькой его комнатушке — несусветная грязь. Гул — как в набирающем высоту самолете. То о засиженные стекла окна бьются в исступлении мухи, пытаясь прорваться на волю. Мух не менее сотни, а то и две, они сильно застят свет и потому после уличной яркости в комнатушке как в погребе.

На большом фанерном ящике из-под печенья «Чайное», приспособленном вместо стола, — пустые консервные банки, кастрюлька с остатками каши, полбуханки зачерствевшего хлеба с обглоданными корками и… цветастая, в яркой суперобложке «Книга о вкусной и здоровой пище».

Между прочим, книги у Загайнова и на подоконнике, и на табуретке, и на полу, и в изголовьях топчана несколько штук.

Услышав шаги Леонида — дверь была не закрыта, — Каллистрат Аверьяныч оторвался от чтения, заложив между страницами указательный палец, проворно соскочил с лежанки.

— О, молодой человек! Какими судьбами?

— Шлыков послал. Метров двадцать трехжильного кабеля надо.

— А… Сейчас, сейчас! — Каллистрат Аверьяныч, не глядя, попал ногами в стоптанные башмаки. — Сейчас получите все, что надо. А я, знаете, решил после обеда с полчасика почитать. Такая книга попалась! Вы только послушайте название. — Старичок с треском пролистнул несколько страниц старой, с самодельными, подклеенными корками книги, отвел ее от глаз на полметра. — Вы только послушайте… «Странствия Фернана Мендеса Пинто, где сообщается о многих и многодивных вещах, которые ему довелось увидеть и услышать в королевствах Китайском, Татарии, Сорнау, оно же в просторечии Сиам, в Каламиньяне, Пегу, Мартаване и во многих других королевствах и княжествах Востока, о которых в наших западных странах весьма мало или совсем ничего не известно, и повествуется так же о многих приключениях, случившихся как с ним, так и с другими многими лицами. А к концу настоящих странствий прилагается краткое описание жизни и смерти святого отца магистра Франциска Ксаверия, несравненного светоча и гордости тех восточных краев и главного ректора в них коллегий ордена Иисуса, написанное тем же Фернаном Мендесом Пинто. Посвящается его королевскому католическому величеству, государю Филиппу, Третьему сего имени». О! — Каллистрат Аверьяныч поднял вверх указательный палец, поглядел на Леонида детски чистыми, поблескивающими глазами. — Во как писали в старые времена! Пока доберешься до сути, вспотеешь семь раз. А есть суть. Е-е-е-сть!

— Я читал, — сказал Леонид.

В Боковом не было своей библиотеки, литературу сюда привозила почтальонша Виноградова из Веселого один раз в полтора-два месяца и потому редко какая книга уходила обратно прежде того, как ее не зачитывали до дыр боковчане.

— Да? — Каллистрат Аверьяныч сел на топчан, готовясь к приятной беседе, однако спохватился, вскочил. — Ах, простите! Вы же по делу, по делу. Вас же ждут на полигоне. Идемте!

Он пропустил Леонида вперед, подпер дверь еловым чурбаком — кроме книг в его доме воровать было нечего, — направился к складу.

— Так вот я о Фернане Мендесе Пинто. Удивительно, удивительно! Откуда в человеческой натуре эта страсть к путешествиям, к новому, неизведанному. Ведь вы посмотрите, сколько раз этот человек погибал, сколько раз попадал в ужасные переделки, из которых выходил живым благодаря только случаю, сколько раз становился богачом и разорялся дотла, сколько раз скованный болезнью подолгу лежал в постели! А едва поднимался на ноги, снова с головой окунался в путешествия, в приключения. Почему? Что его заставляло?

— Как я понял, прежде всего жажда легкой наживы.

— Что-о-о?! — Каллистрат Аверьяныч остановился, растерянно захлопал глазами. — Что-о-о?! Подождите! Жажда наживы… А что тогда заставило Магеллана совершать кругосветное путешествие? Мучиться, страдать от цинги, терпеть кораблекрушения, одного за другим терять верных товарищей? А что заставило Колумба долгие месяцы болтаться в океане, чтобы открыть Америку?

— Колумб искал не Америку, а Индию, и потом именно ради ее несметных богатств, слухи о которых ходили в то время. А Америку открыли намного веков раньше Колумба.

— Кто?

— Викинги.

— Ради чего?

— А разве по самому названию непонятно? Викинги — древнескандинавские воины. Воины! Которые, как известно, хлеб не сеют и землю не пашут.

— Нет! — вскричал Каллистрат Аверьянович, забегая вперед. — С вами невозможно разговаривать. Не-воз-мож-но!

Он отпер склад, отмерил Леониду положенные метры тонкого кабеля, помог скрутить в кольцо, чтобы удобнее нести на плече, и, навесив на двери пудовый амбарный замок, продолжал:

— Невозможно-с, молодой человек! Или вы чего-то недопонимаете или хотите меня завести. Отбросим Пинто. Отбросим Колумба. Ответьте тогда на последний вопрос. А что заставило простого русского мужика Семена Дежнева двинуться в неведомую Сибирь, на восток страны и добраться до самой крайней его точки, до Тихого океана?

— Дежнев был патриот. Он ратовал за интересы России.

— За интересы России можно было ратовать и сидя в каком-нибудь уютном кабаке под Москвой. Так что же тогда?

Леонид растерялся. Этот показавшийся когда-то ленивым и сонным старичок шустро подвел разговор к такому пределу, что парень не знал, что и ответить. Но Каллистрат Аверьяныч и не хотел ждать ответа.

— В жизни, дорогой товарищ Курыгин, все гораздо сложней, чем в школьных учебниках. И опираясь на собственный опыт и опыт друзей, я хочу вам сказать: человеческой натуре всегда свойственно бороться с судьбой, всегда свойственно противопоставлять себя трудностям, испытывать себя в них. С тем чтобы в конце концов победить. Отсюда и вечная тяга к новому, непривычному. Тяга к открытиям, в процессе которых, как нигде, проявляется твердость и воля, проявляются лучшие качества лучших представителей человечества.

Каллистрат Аверьяныч говорил как-то уж шибко по-книжному, но Леонида это не удивляло. Еще в детстве, наблюдая за отцом, за его друзьями, он понял, что человек, который не только много думает, но и много читает, в минуты подъема волей-неволей начинает так говорить.

Оба в споре не заметили, что давным-давно миновали поселок и идут по тропе мимо скалистых останков в сторону полигона.

— Вот так фокус! — спохватился Загайнов. — Вот так довели меня умные речи! — но засмеялся, махнул рукой. — Ништяк, как любит выражаться ваш друг Василий Степанович Земин. Все равно не был на полигоне давненько. Посмотрю хоть, что там творится… Между прочим, Леонид Григорьич, а что вот вас заставило поехать именно на Колыму, на край света?

— Министерское направление.

— Но подождите. Ваш друг Василий Земин сказал, что у вас диплом с отличием. А значит — вы имели возможность выбирать. Ведь наверняка в распоряжении вашего начальства были разные точки.

— Были. Но к чему выделяться среди других? И от Василия отставать не хотелось.

— Да-да-да, — забормотал Загайнов, размышляя. — Выделяться среди других… Хм! С одной стороны это, конечно, похвально. А с другой? В вашем возрасте выделиться среди других, мне кажется, естественным и в общем-то положительным. Но не будем об этом. — Он помолчал, на ходу пнул подвернувшуюся под ноги гальку. — Откровенно признаться, я думал, что вас привлекло в сии отдаленные края другое.

— Что именно?

— Да как вам сказать… Например, моего хорошего друга, геолога Виноградова, привела сюда романтика Севера. Да-да! Чего вы так смотрите? Именно романтика Севера. Было это в тридцатых годах, когда матушка-Колыма только-только осваивалась. Неизвестность! Пятидесятиградусные морозы! Сопки! Бездорожье! Ух… И что ни новое поселение, то неповторимая красота окружающих мест. Сколько он их переменил, этих поселений и окружающих мест! Сколько раз цингой болел! Жена… Первая жена… не выдержала, уехала. А он не смог. Не смог, хоть убейте. Вы знаете, Север имеет свойство притягивать. Сильнее, чем любимая женщина. Одни полярные сияния что значат! А белые ночи! Они скоро придут, вы их увидите и оцените… Виноградов, по существу, вышел на пенсию. Другие в его положении покупают дачку где-нибудь на берегу Черного моря и уезжают. А он не хочет уезжать отсюда. И не уедет!

— А почему вы о друге рассказываете и ничего не расскажете о себе? Что вас привело на Север?

— О, у меня другая статья, Леонид Григорьич. Я сюда не добровольно приехал, меня привезли.

— За что, если не секрет?

— Какой же секрет? То «дела давно минувших лет, преданья старины глубокой». Молодость, молодость! Бурные времена. Не разобрался в свой час, куда идти, за кем идти. Я ведь… бывший прапорщик царской армии. Так сказать, человек благородных кровей, — засмеялся. — Вот по благородству своему и накуролесил когда-то. Служил при штабе одного генерала, после разгрома метнулся с ним вместе в Китай. Но что делать в Китае русскому человеку? Перебежал обратно, заявил о себе властям, которые меня и определили сюда. Сейчас я человек вольный, могу поехать в любой уголок страны, но, как и Виноградов, привык к Северу и ни о каких поездках не помышляю, хотя имею сбережения, которых хватило бы на кругосветное путешествие. Да и стар стал. Куда ехать?

Он на минуту смолк и вдруг, махнув рукой в сторону, прошептал:

— О, смотрите, смотрите! Уже шуруют родимые. Только лотки мелькают. А?

Леонид огляделся и под невысоким яром над горной речушкой, что выныривала из распадка и петляла между хилых кустарников да замшелых останков, увидел четырех старателей. Двое из них на носилках подтаскивали из-за мысочка пески, двое промывали лотками в речушке. За мыском и на берегу горели костры.

Старательство в Боковом не только разрешалось, но поощрялось. Не везде можно взять пески промышленным способом. Как ни усердствуй — все равно останутся закрайки и прогалызины. А в иных местах из-за скал и останков даже легкому бульдозеру нельзя развернуться. Вот тут и приходят на помощь люди с лотками, которыми можно протрясти все до крупиночки. Мыли в свободное время почти все боковчане, за исключением руководящих работников, которым закон запрещал, но с наступлением весны понаехало в поселок и много постороннего люда — отпускников из Веселого, просто профессиональных калымщиков.

— Вот, — кивнул Каллистрат Аверьяныч на старателей. — Многие считают, что они тоже искатели легкой наживы, гоняются за длинным рублем. А рубль у них вовсе не длинный даже при самой лучшей удаче, если соизмерить его с трудом этих людей. Вот ведь не все же идут в старатели, только те, кто любит это суровое дело. А болтают больше всего завистники и ханжи. Я знаю, я сам пять лет старался. — И предложил: — Давай завернем к мужикам на минутку.

Леониду вовсе не хотелось сворачивать с торной тропы и терять даром время, но он не решился перечить Загайнову.

Люди оказались незнакомыми и насторожились. Те, что таскали пески, кинули пустые носилки на землю, те, что мыли, опустили лотки. Стояли молча, смотрели зло, как рыбаки-удильщики, на чье заветное место явились незваные захребетники, хотя даже неопытному Леониду с первого взгляда стало понятно, что это не профессионалы-старатели, не умелые добытчики, а так, новички. Новички-отпускнички. Какой же чудак носит пески к воде из такой дали, какой чудак моет их на самой быстрине, когда ледяная вода, как огонь.

А Каллистрат Аверьяныч спокойно подошел к костерку, по-свойски отхлебнул из консервной банки густого, цвета смолы чифира и повернулся к широкоскулому бородачу в разбухших кожаных бахилах и брезентухе с засученными до локтей рукавами, по всему — бригадиру, спросил:

— Ну как, идет золотишко?

— Да почти ни хрена, — простуженно кашлянул тот. — Пески полумерзлые, вода холоднючая.

— Позволь-ка свою игрушку.

Каллистрат Аверьяныч взял лоток, насыпал песков, склонился над речкой. Двух минут не прошло — набирал уже новую порцию.

— Во дает! — переглянулись старатели.

— Ну! А вы говорите, что ни хрена, — воскликнул Загайнов, протягивая бородачу после третьей промывки самородок величиной с таракана, и построжал: — Нет, братцы, вам надо учиться! Этак вы все золото поспускаете в речку. С песками, то есть с россыпями, наобум лазаря обходиться не след. Россыпи, как и люди, внимания требуют, Золотинку-то, ее в песках так же трудно добыть, как самое главное, самое светлое зернышко в душе иного человека увидеть.

Каллистрата Аверьяныча опять понесло в философию, однако он вовремя спохватился.

— А ну-ка, Прокопий, — сказал бригадиру, — покажи мне, где вы песочки берете.

Брали их старатели в старом, полуотработанном карьере, из крутого обрыва, метрах в полутораста от речки. Под обрывом пылал большущий костер из валежника, в пяти шагах от него сверкала на солнце светлая лужа.

— Ну, архаровцы, ну, архаровцы! — вспылил Каллистрат Аверьяныч. — Да вы так и на хлеб не заработаете? Почему пески таскаете на речку, а не моете в луже?

— Так она же мелкая — сантиметров пять — десять.

— Сделайте углубление и подтаскайте воды из речки. Час-два затратите на воду, зато весь день можете мыть вчетвером без останову.

— А ведь правду дело говорит, — повеселел бригадир. — Ну спасибо, дедок. Черт знает, вроде все просто и очевидно, а вот не додумались сами.

— Опыт нужен, ребятушки, опыт. Кто хоть будете? Не сказали.

— Из Веселого мы. Рабочие автобазы.

— Оно и видно, что с автобазы. Хоть бы одного настоящего старателя с собой прихватили… Ну ладно. Если что невдомек будет, приходите в любое время. Моя фамилия Загайнов, здешний завхоз.

Перед самым полигоном Каллистрат Аверьяныч спохватился:

— Матушка моя, пресвятая богородица! Вот отчудил. Мне же сегодня на склад из Веселого оборудование должны привезти. Вот склеротик несчастный, вот склеротик! — И, не попрощавшись с Леонидом, затрусил по-стариковски по тропинке обратно в поселок.

У одного из промывочных приборов сидел Шлыков.

— Чего так долго? — спросил, не поворачивая головы. — Второй час… Опять очередной автобиографический очерк какого-нибудь горлохвата выслушивал?

Леонид ничего не ответил. Положив кабель на транспортерную ленту, пошел во времянку.

После «праздничной беседы» за шлыковским столом между ними до сих пор так и не установились прежние отношения.

* * *

А спустя два дня, в воскресенье, Леонид провожал в отпуск Терехина.

Отпуска на Колыме даются не ежегодно, а через тридцать месяцев, сразу, как шутят колымчане, за три зимы и три лета, притом отпуска эти — северные, не чета «материковским», в два раза длиннее последних, так что разлука предстояла довольно долгая.

— И куда вы только будете время девать? — не то позавидовал, не то пожалел Терехина Леонид, когда они, расположившись в просторной кабине вездехода, тронулись из Бокового в Веселый.

— Найду куда, — усмехнулся Терехин. — Поживу в Красноярске, съездим с Татьянкой (Леонид знал: так звали невесту Терехина) на Черное море, а потом… мне еще нужно за письменным столом посидеть капитально. Вот тут, — похлопал по чемодану, — кое-какие записи, наметки. Хочу замахнуться на большой производственный очерк, а может быть, на документальную повесть. Так что, со мной осторожней! — подтолкнул Леонида в плечо.

Был он сегодня непривычно весел и оживлен.

— Между прочим, вы мне ничего не заказали, — вдруг спохватился. — Что вам привезти, Леонид Григорьевич, с материка?

— Свежей картошки, — пошутил Леонид. — И еще малосольный огурчик. Страсть как соскучился. От сушенины всякой уже в горле першит.

— А чего, — вполне серьезно сказал Терехин, — привезу. Немного, конечно, но на добрый стол при встрече хватит вот так.

— Когда она еще будет, эта встреча!

— О, время — как ветер. Пролетит настолько быстро, что вы и не заметите, как минет отпущенный мне судьбой и начальством срок. Точно вам говорю.

— Дал-то бы бог, — вздохнул Леонид, уже сейчас, заранее чувствуя, как худо будет ему без Терехина…

В Веселом, когда они приехали на автовокзал и уточнили расписание, оказалось, что до отхода автобуса на Магадан остается более двух часов, и Терехин предложил Леониду погулять по поселку.

Леонид не был в Веселом с зимы и после своего захолустного Бокового снова с изумлением и неосознанной завистью к тем, кто живет в этом прекрасном поселке, глядел на многоэтажные каменные дома, на кинотеатр и Дворец культуры из стекла и бетона, на гладкие асфальтированные дороги, на ухоженные, начинающие бойко зеленеть палисадники и скверы.

— Нравится? — спросил Терехин, почувствовав состояние Леонида.

— Очень.

— Вот и хорошо. Не кому-нибудь, Леонид Григорьевич, нам с вами работать в этом поселке. Ведь Боковой через год-другой закрывается. Кончается там металл. Так что все впереди. Не переживайте. И гордитесь тем, что начинали не отсюда, а из глубинки. Точно. А теперь, если не против, заглянем в кафе.

Два часа пролетело, как коротенький миг. Леонид даже не успел сказать всего, что хотел, на прощание. И вот — автовокзал, автобус, не только заселенный, но, кажется, и обжитый шумными пассажирами.

Терехин через раскрытое окошко в последний раз протягивает Леониду руку.

— До свидания. До встречи. Мне и радостно и грустно. Все-таки жаль, что отпуск выпал на лето, что в этом году мне уже не подержать в руках чистого, только что промытого золота и не увидеть таинственной прелести колымских белых ночей…

Глава шестая

Белые колымские ночи. С чем сравнить их? Может, со «слепым» июньским дождем, когда косой ливень хлещет в лучах яркого солнца? Кажется, вот-вот громыхнет гром, вот-вот небо обложит тучами и наступит серая сутемень. Нет. И гром не гремит, и веселое солнце ни на минуту не прячется, и сверкающий радужный ливень не перестает, рождаемый как бы из самой безоблачной сини. Что-то необычайное, противоестественное чудится в этом. Так и в белых ночах.

После заката с непривычки ждешь темноты, ждешь, что сейчас земля начнет покрываться мглой, посереют деревья, стушуются контуры сопок и в небе высыпят звезды. Но темнота не приходит. Свет такой, хоть читай. Четко просматривается все окружающее до самого горизонта, до самых далеких горных вершин.

И знаешь, что ночь, и не верится. Кажется, это долгие вечерние сумерки, и потому все время ждешь. Ждешь чего-то привычного, закономерного и спохватываешься, когда на востоке вспыхивает заря и вершины сопок начинают сверкать начищенной медью.

Гудит, грохочет валунами и галькой промывочный прибор.

Журчит в шлюзе упругая водяная струя. И будто узкая проселочная дорога, если на нее в упор смотреть из окна автомобиля, бежит, бежит, бежит транспортерная лента.

Леонид давно привык к шуму прибора, к бегу транспортерной ленты, ему уже ничего не в диковинку. Прошло больше месяца, как закончился монтаж и началась промывка.

Леонид сейчас — электрослесарь прибора. Правда, он же и бригадир, в подчинении которого три человека, но это неофициально, это просто нагрузка по штату.

Да и что такое промывочный прибор? В первые дни монтажа он казался ему сложной, замысловатой машиной, а теперь… Леонид отрывает взгляд от транспортера, поднимает голову, оглядывает «вверенную ему технику».

Громадная, установленная горизонтально — чуть-чуть внаклон — железная бочка без дна и без крыши — скрубер, стенки которой сплошь в мелких отверстиях. Длинный, закрытый металлической сеткой и запломбированный шлюз, называемый по-простому корыто. Вот и все основные узлы. Бочка беспрерывно вертится от электрического привода, как бетономешалка. Загнанные в нее под напором воды пески перемешиваются, промываются. Крупные булыги и галька скатываются по стенкам скрубера к основанию и попадают на транспортер, с транспортера — в отвал, а мелочь через отверстия проваливается в шлюз.

В шлюзе через каждые полметра — деревянные перекладинки, уступчики, дно выложено рубчатыми кусками резины. Водяная струя гонит пески по дну — золото задерживается, оседает, шлихи смываются вон.

Конечно, и этой техникой надо уметь управлять, но не так уж все сложно. Сложнее другое. По какому-то нелепому стечению обстоятельств оператором в его бригаду попал Кузьма Феоктистыч Хахалинов, а бульдозеристом Степан Тимофеевич Гавриков. Гавриков — полбеды. Его обязанность гуртовать пески к промприбору, он почти не выходит из бульдозера, выполняет дело исправно и держится наособицу. А вот Кузьма Феоктистыч — беда. Он никак не может смириться, что Леонид главный, что у него выше разряд, хотя и знает, что он получает ставку младшего мастера. Огрызается, постоянно перечит, строит насмешки и вообще делает вид, что Леонид в бригаде обыкновенная пешка. Невозможно работать. Все время в напряжении, начеку. Ни поговорить в перекур, ни посмеяться, ни переброситься шуткой. Добро бы смены были как в зимнее время: открутил восьмерку и по домам, а то целых двенадцать часов. Двенадцать часов через сутки.

Леонид смотрит в сутулую спину Хахалинова, хмурится. Тот, как капитан судна, стоит на высоком мостике промприбора, длинным рычагом двигает металлическую заслонку, регулируя подачу в скрубер песков. Даже не оглянется, не посмотрит, что делается сзади него.

Большущий, пуда в два, валунище, прогромыхав по железному скруберу, плюхается с полуметровой высоты в лоток транспортера и заклинивает его. Визжит от перегрузки электромотор, дрожит транспортерная лента, не в силах протащить валун через лоток.

Леонид пытается подхватить его и сбросить на землю, протягивает руку, но в это время из скрубера выскальзывает еще один. Леонид не успевает отдернуть руку. Он зажимает расплющенный палец, старается левой рукой достать из кармана платок, а из скрубера сыплется, сыплется на заклиненный транспортер галька. Вот она переполнила лоток, вот уже двумя горками вздымается по бокам транспортерной арматуры.

— Сто-о-о-й! Сто-о-о-й! — изо всей мочи орет Леонид. — Стой, тебе говорят! — Все кнопки управления у Хахалинова на мостике.

Но куда там!

Из-за грохота Хахалинов ничего не слышит, а оглядываться на транспортер он не привык.

— Стой, паразит такой! Бесполезно.

Электромотор уже не визжит, а стонет. Вся ниша под скрубером, где стоит Леонид, завалена породой.

— Стой! — надрывается парень, отбегает по нише от скрубера, хватает некрупную гальку и изо всей силы швыряет в узкую спину Хахалинова. Тот вздрагивает и машинально нажимает сперва одну, потом другую кнопку. Скрубер постепенно перестает вращаться. Затихает транспортер. Хахалинов оборачивается к Леониду, подходит к перилам мостика.

— Сколько раз тебе говорить, — шипит, наклоняясь, — чтобы ты не швырялся камнями!

— А сколько раз тебе говорить, — дуя на окровавленный платок, которым обмотан палец, кричит Леонид снизу вверх, — чтобы ты за транспортером следил!

— А ты на кой хрен там стоишь?

Нет, это невыносимый человек, совершенно невыносимый! В обязанности Леонида вовсе не входит стоять возле транспортера и скидывать с него валуны. За транспортером должен следить оператор, недаром все управление у него под руками. Но вот Хахалинов так поставил себя, что парень даже не заметил, с каких пор его, Леонидово, постоянное рабочее место оказалось в нише под скрубером.

— Чего там у тебя? — нехотя спрашивает Хахалинов, морщась. — Опять валун прозевал?

— Прозевал! Еще неизвестно, кто прозевал. Спускайся давай, убирать надо.

— Уберешь и один, ничего не случится, — нагло хмыкает Хахалинов. — Ты небось помоложе меня.

Леонид закусывает губу, подбегает к транспортеру, не обращая внимания на разбитый, лопнувший в подушечке палец, на кровь, хватает лопату, начинает откидывать в сторону гальку.

Хахалинов вразвалочку спускается с мостика, спрыгивает в нишу, берется за валуны.

— Раззява, — бормочет. — С таким напарничком черта с два прогрессивку получишь.

Через несколько минут завал устранен. Хахалинов поднимается на мостик. Зовет Леонида.

— Постой за меня чуток. Жрать захотел.

Леонид поднимается. Берется за жесткий рычаг, включает синие кнопки.

Снова бойко бежит к отвалу узенькой дорожкой мокрой гальки транспортерная лента. Снова грохочет, ворочая валуны и гальку, громадный скрубер.

«Скорей бы конец смены!» — думает Леонид.

Конец смены радовал его не только потому, что на целые сутки избавлял от ненавистного Хахалинова, но и потому, что на приборе начиналось самое интересное. Останавливались все агрегаты. Подавалась команда на насосную станцию, что за отвалом, у горной речки, отключать воду.

В присутствии геолога Виноградова Каримова, которая работала теперь съемщицей, срывала со шлюза пломбу, откидывала металлические сетки, и все, даже бульдозерист Гавриков, даже машинист насосной станции Пашка Семенов, успевший прибежать к промприбору, склонялись над шлюзом, дно которого было покрыто сверкающим влагой золотом. У основания шлюза оно крупное, отборное, с горошину, с бобовое зерно, а то и с грецкий орех, дальше — мельче, мельче, мельче, и где-то к середине совсем уж крохотное, перемешанное с остатками шлихов.

— Посторонись, посторонись! — осаживал любопытных геолог Виноградов. — Не мешай человеку работать.

Съемка золота, особенно самого мелкого — процесс кропотливый и тонкий, каждый резиновый пласт нужно хорошо протрясти, ни одной крупинки не потерять и потому добытчики отходили в сторонку, давая возможность Каримовой одной колдовать над шлюзом. Впрочем, геолог Виноградов находился при ней неотлучно.

— Ишь, как сторожит, — хмыкает Хахалинов, расположившись на ворохе гальки.

— Не сторожу, а страхую, — поднимал голову Виноградов. — Так положено по инструкции.

— Ну да, по инструкции! — не унимался Хахалинов. — Просто боишься, чтобы она жменю в карман не засунула.

— Чудак, — смеется геолог. — Да зачем она ей?

— Сдаст и деньги получит, как старатели получают.

— Во-первых, у съемщиков золото не принимают. А во-вторых, экспертиза мгновенно установит, с какого участка оно взято и… — Геолог перекрещивал пальцы, показывая решетку.

Хахалинов морщился и чесался, будто под рубахой его донимала блоха.

Никто не уходил. Все ждали конца съемки.

— Ну, сколько? — спрашивали потом.

— Грамм четыреста будет, — отвечал геолог. — Та смена триста семьдесят пять намыла. Так что не отстаете.

Он пересыпал золото в специальную банку-сейф, опечатывал ее, ждал, когда Каримова оборудует шлюз для новой промывки, чтобы запломбировать сетку.

— Слышь, Виноградов, — поднимаясь с гальки и отряхивая на заднице штаны, бросал Хахалинов, — а почему, когда я работал на Бурхале, там у каждого шлюза солдат с винтовкой всю смену стоял, а у нас нет?

— Ты и без солдата сознательный, — отмахивался геолог, которому давно надоели одни и те же вопросы ехидного мужика.

— Хм, сознательный, — ворчал Хахалинов. — Просто денежки экономите, боитесь на кадрах перерасходовать. А кто отвечать будет, если меня галькой в спину убьют?

Но его уже никто не слушал. Все направлялись в поселок.

* * *

Леонид, рванув кверху рычаг, опускает заслонку, сдерживая пески; смотрит на часы. Двадцать четыре ноль-ноль, вершина суток, до утра еще долго-долго.

Хахалинов сидит на ящичке за его спиной, чавкая, уминает колбасу с хлебом. Гавриков, заглушив бульдозер, развел костерок прямо на песках, варит в банке из-под сгущенного молока чифир. Высыпал целую пачку чая, плеснул водицы, поставил на огонь и ждет, когда закипит.

Говорят, что чифир пьянит, хорошо действует против сонливости. Леонид с Василием однажды попробовали этой горькой, вяжущей рот дряни. Заварили в маленьком чайнике сразу две пачки и выпили по стакану. И опьянеть не опьянели и спали, как убитые.

— В него втянуться надо, ребятушки, — пояснил кто-то после из кадровых колымчан.

— Пусть в него дядя втягивается, — посмеялись друзья.

Гавриков без чифира не может: обожженная банка всегда при нем. Сейчас остудит ее, высосет до дна — глаза заблестят, движения станут резкими, нервными. Но он не успокоится. Еще плеснет водички и со спитого чая заварит «вторяк». Обедать начнет только после того, как и его выхлебает до капельки.

Леониду есть не хочется. Какая еда ночью, хоть и ночь эта белая, хоть он и не спит, а работает. «Пусть Хахалинов с Гавриковым наедаются, — думает. — По графику до обеденного перерыва еще два часа, но им невтерпеж. Здоровые. Часа в четыре утра еще разочек приложатся к своим сидоркам».

Он приподнимает заслонку, чтобы впустить в зев скрубера побольше песков. Но в этот миг раздается резкий, как щелчок бича, звук. Леонид вздрагивает. Кинув рычаг, рывком поворачивается к щитку, нажимает обе красные кнопки.

После грохота становится тихо-тихо. Только слышится нудный звон большущих желто-серых колымских комаров.

— Ты чего? — лениво рыгнув, спрашивает Хахалинов, будто не слышал.

— Опять! Опять, черт подери! — рычит Леонид и машет рукой в сторону транспортера.

— Лента лопнула, что ли?

— Да!

Леонид выхватывает из-под Хахалинова ящик с инструментом, слетает по крутой лесенке вниз и бежит к транспортеру.

Началось это несколько дней назад.

Крепко смонтированный, хорошо отрегулированный когда-то промприбор после месячной беспрерывной эксплуатации изрядно порасхлебался и стал все чаще ломаться. То сбитый валуном лоток от скрубера отлетит, то из прогнувшихся проушин ролики повыскальзывают и заклинят транспортерную ленту, то постоянно мокрые провода окислятся и отвалятся, то еще какая-нибудь беда.

Промприбор надо было срочно ставить на профилактику и ремонтировать комплексно, весь.

Но механику Шлыкову не до прибора. Больше в конторе да в мастерской, а то на открытом полигоне, где всего несколько бульдозеров и ему там, по существу, делать нечего. А Драч, которому Леонид не раз говорил, что надо остановить агрегат хотя бы на смену, только руками махал:

— Нет-нет-нет-нет! Ни в коем случае. План, план, план! На него надо жать.

И жали. Все смены работали по принципу: абы открутить свои двенадцать часов, а там хоть трава не расти. Сломается что-то — закрутят проволочкой, посадят на пару заклепок и дальше пошел.

— Ну вот, так я и знал! — чертыхнулся Леонид, подбежав к транспортеру.

Порванная во многих местах и заштопанная наживульку транспортерная лента задела обрехматившимся швом за острую рогулину с оборвавшимся роликом и треснула поперек.

— Снимай одну секцию с арматуры! — скомандовал Леонид оператору.

— Это зачем? — осклабился Хахалинов, испытывая.

— Затем, что ленту придется укоротить.

За время монтажа он познал прибор как пять пальцев и теперь действовал быстро, уверенно.

— Невозможно работать! Нет, невозможно работать! — ворчал, стягивая транспортерную ленту железными скобами. — Через каждые полчаса остановка. Лопнет когда-нибудь, как эта лента, мое терпение.

Лопнуло. В тот день они должны были работать с утра. Когда пришли на полигон, никого из ночной смены уже не было.

Леонид осмотрел промприбор и кулаки сжал.

Лоток висит под скрубером на тоненькой алюминиевой проволочке, заслонка смята, изогнута совком — ножом бульдозера, что ли, ее зацепили, — вдоль транспортерной ленты метра на два в длину — грубый, на скорую руку шов; муфта, соединяющая вал электромотора с редуктором, схвачена всего двумя болтами. Остальных двух и в помине нет.

Конечно, с горем пополам можно было работать и так. Все равно протянули бы смену. А дальше?

— Хахалинов! — крикнул Леонид оператору, который корячился с масленкой под скрубером — смазка прибора входила в его обязанности. — Сходи на насосную. Позови Пашку Семенова.

— Это еще зачем?

— Прибор ремонтировать будем. Всей бригадой.

— Что-о-о?!

— То, что слышишь.

Хахалинов вылез из-под скрубера, вытирая мазутные руки ветошью, поглядел на Леонида прищуристо.

— Чокнулся? — спросил и покрутил у виска пальцем.

— Нет! — Леонид оторвал плоскогубцами избитый лоток, кинул на гальку и стал выправлять молотком. — Слышишь, что сказано? — поторопил.

— А вот этого не хошь? — изогнулся Хахалинов, выкинув дулю. — Ишь ты, начальство нашлось? Да я тебя как турну счас с прибора, только пятки мелькнут. Радетель нашелся! Патриёт! Оне небось не радеють, — махнул куда-то рукой. — Оне крутють. И правильно делають. Только такие дураки, как ты, рубять сук, на котором сидять. Для кого стараесси? Для кого? Значит, я буду ладить, а оне будуть мыть и премии получать? Так, да? А вот хрена тебе!

— Слышал, что сказано? — строго повторил Леонид. Еще с первых дней знакомства он стал называть этого горлохватистого мужичонку бесцеремонно на «ты». — Ну?

— Я те нукну! Я те счас нукну!

Хахалинов крутанулся на пятках, двумя скачками вымахнул на мостик и дал знак Пашке Семенову. В скрубер и шлюз со свистом ударили струи воды.

— Выть из-под машины! Выть из-под машины — сок-к-круш-ш-шу! — заорал дико Хахалинов и включил промприбор.

Из-за грохота валунов и гальки не стало слышно, что еще изрыгает он из черного провала гнилозубого рта.

— Т-так! — сказал Леонид.

Выпрыгнул из ниши, подбежал к трансформатору, что стоял невдалеке впритык к невысокому электростолбу, на котором торчал рубильник, схватил специальный шест и сильным ударом вырубил свет.

Промприбор дрогнул и замер.

Хахалинов опешил: электричества он боялся как черт ладана и теперь оказался бессильным что-нибудь предпринять.

— Во-о-он ты чего удумал! — протянул, уставившись на парня выпученными глазами, — Ну ладно! Я в долгу не останусь, я счас побегу куда следует и с тобой разберутся. Разберу-у-утся! Но и без этого знай, падла, если из-за тебя лишусь прогрессивки — убью!

Не слушая его, Леонид побежал под горку, к ручью.

Пашка сидел на лавочке возле постукивающего со чмоком насоса, читал книгу. Перепугался, когда увидел Леонида.

— Что стряслось? Лицо у тебя… как бумага.

— Ничего. Прибор ремонтировать будем. Забирай инструмент.

— А! — Пашка откинул голову, засмеялся. — А я уж думал, ты своего оператора на дуэль вызвал, меня в секунданты берешь… Правильно! — Посерьезнел: — Давно хотел подсказать, что вашу телегу надо подштопать, пока не села на ступицы.

Когда Леонид с Пашкой подошли к промприбору, Хахалинова не было. Тощенькая его фигурка маячила на горной тропе почти в километре от полигона.

— Убег, — констатировал факт Пашка. — Так я и знал. Специальные простои не по нутру их величеству. Черт с ним. С чего начнем?

— Давай с муфты.

— Давай.

Леонид как-то совсем позабыл о Гаврикове, который все это время, ожидая начала промывки, копался в бульдозере, и вздрогнул, когда Степан Тимофеич появился у промприбора. Что греха таить, Леонид до сих пор побаивался этого человека.

А Гавриков, сунув руки в карманы и подпрыгивая левой ногой, косо смотрел на Леонида, заворачивающего гайки на муфте, сопел.

— Н-ну? — произнес, выпячивая нижнюю челюсть.

— Что… ну? — опустил ключ Леонид.

— Стоим?

— Как видите.

— Ну-ну!

Гавриков хмыкнул, подрыгал еще немножко ногой, пошел вразвалочку к бульдозеру. Вытащил из кабины сиденье, взял сумку с провизией, снова вернулся, кинув все на гальку рядом с транспортером. Потом принес хворосту, разжег костерчик, развалился на мягком сиденье и стал варить в обгоревшей банке чифир.

Глядел на парней с непонятной ухмылкой, скалил вставленные зубы, которые на солнце искрили.

Часов в двенадцать, крепко починив транспортерную ленту, сели в тенек за скрубер перекурить. Вдруг Пашка молча толкнул Леонида в бок, показал на тропу. Мимо отвалов по скользкой скрипучей гальке, взлягивая ногами, бежали к промприбору Хахалинов и начальник участка Иван Иванович Драч.

— Так-так-так-так! Так-так-так-так! — отпыхиваясь и вытирая потное лицо растопыренной пятерней, зачастил Драч. — Кто распорядился остановить промприбор?

— Я, кто же еще.

Леонид нетерпеливо поднялся, отряхнул брюки.

— Так-так-так-так! Так-так-так-так! — Драч захлебнулся. Он не находил слов. — А ты знаешь… А ты знаешь, что ты наделал? Ты сорвал целую смену! Ты сорвал производственный план!

— Он у нас каждую смену срывается из-за поломок.

— Молчать! — подпрыгнул Драч. — Молчать. Под суд отдам сопляка. Немедленно включай промприбор!

— Вот доведем все до нормы, тогда и включу, — упрямо набычился Леонид.

— Включай! — завизжал начальник участка, наступая на парня.

— А чиво ты орешь? А чиво ты орешь?

Из-за скрубера вихлястой, танцующей походкой выходил Степан Тимофеич Гавриков.

— Н-ню! — уставился на Драча.

— Ты? — попятился тот.

— Ню я, я! — по-блатному тряс пальцами перед лицом начальника участка Гавриков. — А ты шьто, с одного предмета сорвался? Не видишь, шьто драндулет на ладан дышит? Не знаешь, шьто каждую смену по пять часов стоим из-за разных поломок? Не понимаешь, шьто он, — кивок в сторону Леонида, — умней тебя оказался и правильно поступил? Когда ты будешь иметь собственную башку на плечах и перестанешь прыгать сверчком? Ню! Чего молчишь, чего глазами виляешь?

— Гавриков, Гавриков… Не забывайся! — отмахивался, как от мухи, от его пальцев Драч. — Тебя тут не спрашивают. Ты тут десятая спица в колесе. Не забывайся! Недолго и снова тебя с бульдозера попросить.

— Шьто?! Шьто сказал, сюка? Да я тебя… Ха! — резко присел он и растопырил руки, ровно хотел ухватить Драча за упругие ляжки. — Попишю! Гад буду, попишю! Все твое сурло порву!

Драч зайцем сиганул метра на два в сторону.

— Ага! — заорал. — Вон оно что! Сговорились! Сейчас же обо всем будет известно директору! — и помчался по тропинке к поселку.

— Ну зачем вы так? — поморщился Леонид.

Ему до тошноты была неприятна вся эта сцена.

И Пашка Семенов стоял сам не свой.

— Зачем так? — повторил Леонид.

— Как? — серьезно, безо всяких вихляний спросил тот. — А-а-а! — догадался. — Да с такими полудурками иначе и нельзя. Их только на испуг и возьмешь, — и хрипло, скрипуче расхохотался.

— Дохохочетесь, дохохочетесь! — оттопырил губы молчавший до сих пор Хахалинов. — Вот доложит директору, обоим достанется на орехи. Патриёты!

— Заткнись! — топнул ногой Гавриков. — Я бы тебя на месте Курыгина еще утром булыгой зашиб. Бери инструмент! — гаркнул по-командирски и повернулся к Леониду. — Покажи ему, что надо делать. И мне покажи.

Несколько дней спустя перед планеркой, едва Леонид вошел в контору, Драч сказал напыщенно и надменно:

— Курыгин! Вы сегодня отстраняетесь от работы. Вас вызывает директор.

— Сейчас?

— Да, прямо сейчас.

— Хорошо, сбегаю переоденусь и — я готов. Машина будет?

— Машины для вас не будет, Курыгин. Пешочком через сопки идите. Напрямую пяти километров не наберется.

— Через сопки так через сопки.

Леонид хлопнул дверью.

«Гляди-ка ты, расхорохорился товарищ начальник!»

Прибежав домой, он наскоро переоделся в выходное, накинул на двери замок, вприпрыжку, с засученными штанами, добежал до Быструхи, перебрел студеную речку, обулся и стал подниматься на сопку Кедровую.

Было раннее утро.

Большое красное солнце катилось по горбатому склону, отбрасывая в распадки длинные тени. В распадках сырость и сумеречь. Густые ельники и пихтовники казались синими.

Крутые сопки, громоздясь одна на другую, волнами разбегались в разные стороны, в бесконечность. Одни из них были совершенно лысы, желтели гладкими проплешинами галечников и песчаников, другие — в буйных шевелюрах темно-зеленых курчавых стлаников.

В небе стояло легкое паутиновое марево, отчего дальние сопки казались расплывчатыми, призрачными, а у горизонта вообще сливались в бусую массу.

Что там, за этой массой?

Такие же горы или, может, равнина? Или море, сам батюшка Тихий океан? Не разглядеть, не пробиться взглядом сквозь дымку.

От высоты захватило дух, немножко кружилась голова, и поселочек, притулившийся в долине, у самого подножия сопки Кедровой, выглядел как игрушечный: только сумей протянуть руку и — переставляй домишки как кубики.

Леонид остановился на потрескавшемся, обомшелом останце, затаив дыхание смотрел на поселок, на горы.

Все в нем ликовало от близости неба, от близости оранжевых облаков, которые плыли почти с ним наравне.

И вдруг спохватился.

Господи, до восторгов ли ему сейчас? Предстоит встреча с директором. Наверняка неприятная встреча… А впрочем… Впрочем, чего ему бояться? Будь что будет. Больше выговора все равно не дадут.

А выговор — это не беда. Живут и с выговорами.

Леонид еще раз посмотрел на сопки, на небо, на свой Боковой и только после этого пошел по каменистой тропинке вниз, в распадок, где сырой ниткой через кочкарник и травы тянулась дорога.

Директор был в кабинете, и Леонида сразу впустили.

— А, товарищ Курыгин! — Озолин оторвался от бумаг, жестом приглашая парня садиться.

Леонид шагнул к длинному столу, опустился на краешек кресла, напряженно следил за каждым движением директора.

— Извините, — суховато сказал тот. — Не могу позволить себе долгой с вами беседы. Время! Но вот что хотелось бы выяснить. Кто вас надоумил в разгар работы остановить промывочный прибор?

— Никто. Я сам. — Леонид почувствовал, как екнуло сердце. Стало почему-то жарко и душно. — Я сам, — повторил.

— Но вам же прекрасно должно быть известно, — Озолин пошебаршил бумагами на столе, — что без разрешения участкового механика, без разрешения начальника участка прибор останавливать нельзя.

— А если они не реагируют?

— Так уж и не реагируют?

— Конечно.

— Кто?

— Да хотя бы начальник участка.

— Ну-ну, дальше.

— А что дальше? — Леонид осмелел. — Мы каждую смену простаивали по нескольку часов. Да если хотите… Я даже эксперимент, верней, наблюдения провел. До остановки мы намывали по триста — четыреста грамм, а в первые дни после ремонта по пятьсот намывать стали. Так что давно перекрыли этот мой самовольный простой.

— Ишь ты! — Директор погладил двумя пальцами нос, поправил волосы. — Ишь ты, экспериментатор какой! — и отвернулся к окну, чтобы Леонид не заметил его улыбки. Постоял так минуту-другую, прошелся по кабинету, снова сел за массивный дубовый стол.

— Так вот… Леонид Григорьевич. — Озолин впервые назвал его по имени-отчеству. Встал. — Мы тут посоветовались и решили назначить вас в Боковом сменным мастером вместо Терехина. Пока. А там посмотрим, что у нас выйдет.

— Но… — Леонид растерянно уставился на директора. — Но…

— Никаких но! — строго перебил тот. — Получайте выписку из приказа, возвращайтесь в Боковой и приступайте к работе. Все!

* * *

Каллистрат Аверьяныч Загайнов сидел за своим шатким крохотным столиком у окна и объяснял Леониду, как ловчее устраивать на горных речушках запруды. Галина Ивановна Каримова, пристроившись на корточках в уголке, отсчитывала рубчатые резиновые ковшики для промывочных шлюзов.

По случаю июльской жары она — в коротеньком легком платьишке, без платка, в тапочках на босу ногу.

Каллистрат Аверьяныч говорил с увлечением, размахивал руками, вспоминал всякие случаи из своей «многолетней северной практики» и, кажется, ни о чем другом, кроме этих запруд, и не думал, но вдруг, взглянув на Каримову, осекся, заерзал на стуле, схватился за голову.

— О боже, о боже, совсем позабыл! У меня же завтра ревизия, а я двух одеял никак не могу досчитаться. Галочка, девочка, подсоби, ежели не спешишь. Сочти одеяла на свежую голову.

Каримова поднялась, кончиками пальцев смахнула пот с верхней губы, огляделась.

— Но как? — пожала плечами. — Они же у вас под самым почти потолком.

— А ты на тумбочку, на тумбочку, милая, — ласково посоветовал Каллистрат Аверьяныч.

Ничего не подозревая, Каримова взобралась на тумбочку, вытянулась на цыпочки, едва-едва дотянулась до одеял.

— Сорок восемь, Каллистрат Аверьяныч.

Загайнов хмыкнул, подмигнул Леониду, всплеснул руками.

— Ой, пятьдесят должно быть! Ой, пятьдесят!

— Да сорок восемь, вам говорят!

— А ты еще разочек, еще.

Каримова разозлилась.

— Я что, считать не умею?

Обернулась. Курыгин стоит, потупясь, красный, как из парной, а Каллистрат Аверьяныч, схватившись за угол стола, трясется от смеха.

— Ну спасибо, девка, ну уважила старого человека!

— Эх вы-ы-ы! — Каримова вспыхнула, присела, натянула подол платьица на колени, передразнила: — Старого челове-е-ека! И вы тоже хорош! — на Леонида. — Думаете, если слабая женщина, так можно над ней насмехаться? Помогите давайте с тумбочки слезть, — приказала она не без кокетства. — Слышите, помогите!

— Веселый вы человек! — сказал Леонид Загайнову, когда Каримова с пачкой ковриков вышла из склада.

— Друг мой! — Загайнов уже не смеялся. Стоял у окна, задумчиво ворошил страницы огромной амбарной книги. — Да если бы я не умел веселить сам себя и других, я бы давно на погосте лежал. Жизнью надо уметь управлять. И находить минуты для радости. Иначе зачем она, жизнь? Иначе можно состариться на двадцать лет раньше срока. Вот вы, например. Ну что вы вторую неделю ходите как убитый? Почему не встряхнете себя? Почему не съездите в Веселый в кино? Почему не поухаживаете за той же Каримовой? Господи, да мало ли еще интересного, необходимого в конце-то концов! Ну что вы себя терзаете? Ведь вы же не виноваты. Ведь вы же бессильны против объективных причин.

— В работе не бывает объективных причин. Все они — субъективны. А объективными их называют тогда, когда заботы с себя хотят переложить на господа бога.

— Нет, с вами невозможно разговаривать. Не-воз-мож-но! — произнес по складам Загайнов. — Вам бы поделиться характерами со своим другом. Ему бы чуточку вашей сосредоточенности, а вам немножко его беспечности и оптимизма. Было бы в самый раз.

— Каков уж есть, — вздохнул Леонид. — Значит, советуете обмазывать дамбы глиной?

— Вот-вот, именно глиной! — оживился Каллистрат Аверьяныч. — Попробуйте, может, что-нибудь выйдет. Хотя… — Он снова хотел развить какую-то новую мысль, но вовремя воздержался.

Леонид вышел из склада. Остановился, ослепленный полуденным солнцем, расстегнул воротник рубашки.

Жара стояла невыносимая — невозможно дышать.

Эта жара уже вторую неделю изматывала его, изматывала всех боковчан.

Когда-то буйные, горные речки быстро попересохли, и на приборы не стало хватать воды. Бригады ежедневно простаивали по полсмены, а то и больше. Час работают, два ждут, когда запруды наполнятся хоть немного.

Люди были издерганы, злы, не зная, что делать. А из Веселого по нескольку раз в сутки звонили Драчу:

— Вы срываете план. Срочно принимайте все меры!

Растерянный, позеленевший от бессонницы Драч собирал бригадиров и повторял то же самое:

— Мы срываем план, понимаете, план! Срочно принимайте все меры! — И косился на Леонида.

Назначение Леонида сменным мастером оказалось для Драча как снег на голову, и он никак не мог смириться с этим, всем своим видом показывая, что вышла ошибка, очень плачевная для Бокового ошибка.

— Курыгин, что можете предложить?

Получалось так, будто Курыгин во всем виноват и он один ответчик за беды. Леонид не обращал внимания на Драча. Время ли для мелочных склок и раздоров? И все-таки иногда приходила в голову блажь: ну почему он такой невезучий? Почему у него все всегда начинается через пень да колоду? Надо было случиться этой проклятой «засухе», когда его только-только назначили мастером? И в самом деле начинал себя чувствовать виноватым.

«Что же придумать? Что же придумать?» — ломал голову Леонид.

Однажды мелькнула мысль: спросить боковских старожилов, может, знают подобные случаи. Старожилы знали. Так же, как сейчас Каллистрат Аверьяныч, они приводили десятки примеров, когда золотоискатели в разгар промывок из-за недостатка воды простаивали неделями, однако посоветовать ничего не могли.

Загайнов, правда искренне желая хоть как-то подбодрить Леонида, совет ему дал: обмазать запруды глиной, чтобы «уменьшить естественную утечку» воды, но это было равносильно тому, что посоветовать жаждущему человеку напиться росой.

Леонид постоял немного у склада, повернул в сторону полигона.

На площади у магазина, где обычно останавливались машины, увидел Хахалинова. Кузьма Феоктистыч, в выходном костюме, при шляпе, стоял, прислонившись к забору, курил.

— А, начальство, привет! — махнул Леониду.

— Привет, — поздоровался Леонид. — Куда это снарядился?

— В Веселый. Отпуск хочу просить. — И заныл: — С вашим братом разве помоешь песочков всласть? Разве схватишь деньжонок, когда они сами в руки плывут. Я говори-и-и-л! Еще с весны говорил, что надо капитально плотины строить на речках, а не времянки. Но куда там! Хахалинов — пешка. Хахалинов — не понимает. Он только ворчать может. А может, я в десять раз лучше разбираюсь в деле, чем ваши шлыковы и драчи. Ты учти! Для будущего учти! Водичку с весны держать надо, чтобы не ждать, когда жареный петух в одно место клюнет.

Попрощавшись с Хахалиновым, Леонид пошел дальше и вдруг как тогда, в студеную ночь, после своей первой рабочей смены в Боковом, подумал, что совершенно не знает Хахалинова. Сколько вместе проработал, а вот не знает.

А впрочем, кого он знает? Шлыкова знает, Загайнова знает? Гаврикова? Пашку Семенова? Да он даже своего лучшего друга Ваську Хезму до недавнего времени толком не знал.

Завидовал, злился. Какого-то особого внимания к себе требовал.

А Васька и не забывал его никогда. И верил в него больше, чем в самого себя.

Когда услышал, что Леонида назначили мастером, несколько дней не мог успокоиться.

— Вот так-то! Знай наших! — надоедал каждому встречному-поперечному. — Ленька — мастер! Поняли, мастер! Я ждал этого назначения, ждал. Давно уже надо было, потому что у Леньки башка — во! Не чета нашим. — И так задирал нос, будто самого его поставили директором прииска.

А однажды вечером заявил:

— Жми, Ленька, жми на всю железку. Я всегда при тебе. Если что, любому сурло начищу.

Да, он не знал по-настоящему беспечного и доброго Ваську. Но ведь узнал. И других узнает. Все только-только начинается: он, как младенец, сделал лишь самые-самые крохотные шажки. Какими они получились, судить не ему. Да и не в этом дело. Главное, никогда не забывать, что шажки эти первые, что надо изо дня в день, изо дня в день учиться ходить, учиться, может быть, всю жизнь.

Над полигоном висела знойная тишина.

Поблескивая на солнце металлом, дремали безжизненные промприборы.

Никого не было.

— Неужели разошлись по домам? Этого еще не хватало! — испуганно прошептал Леонид, но тут же и одернул себя. — Да не должно. Если бы разошлись, кого-нибудь встретил.

Оглядевшись, он увидел рабочих километрах в полутора от промприбора. Они что-то делали, что — не понять, у склона горбатой сопки, в распадке, откуда вилась к полигону обмелевшая речушка Студеная.

Леонид обогнул отвал и пошел туда через тальник напрямик.

Федотов, Васька Хезма, Пашка Семенов, Гавриков и другие рабочие со всех трех приборов ломами и лопатами сдирали дерн с подножия сопки в том месте, где бил крохотный ключик, прорубали к речке канаву.

— Вы что делаете? — крикнул Леонид. — Сопку, что ли, раскидать собрались?

Федотов медленно разогнул спину, поморщился, дунув на вспухшие, в мозолях ладони.

— Извини, Леонид Григорьич, — сказал, — что покомандовал без тебя. Вспомнил, что под дерном, порой даже на вершинах сопок бывают плывуны, бывает вода. Вот и решил попытать.

— Думаете, что-нибудь выйдет?

— Но не сидеть же сложа руки.

Леонид перехватил у Федотова лопату, вонзил ее в кочкастую хлябь.

Проработали до самого вечера, но до настоящей воды так и не добрались.

— Бесполезно! — плюнул Федотов. — Нет здесь никаких плывунов. Теперь одна надежда на ливень, — и первым пошел к полигону.

Вслед за ним устало поплелись и все остальные.

* * *

Ливень хлынул только неделю спустя, с субботы на воскресенье, в глубокую полночь, разбудив Леонида страшным свистом и грохотом.

Леонид вскочил с кровати, хотел разбудить Василия, но вспомнив, что тот в Веселом, у своей голубоглазой «мадамы», в одних трусах бросился на улицу.

А на улице — густое, как каша, бело-серое месиво. Под порывами ветра по крыше, по дороге, по воздуху хлестали упругие струи дождя вперемежку со снежной крупой и градом. Снег тут же таял и многочисленными ручьями катился к речке Быструхе.

Вокруг клокотало, шипело и пузырилось. Было холодно, как зимой.

Но Леонид позабыл, что раздет.

Как в детстве он бросился прямо по лужам к бараку, туда, где были Федотов, Гавриков, Макаров, Пашка Семенов…

Бежал и видел сквозь снежную карусель, как в окнах барака вспыхнул свет, как распахнулись двери, как оттуда навстречу ему замелькали силуэты людей.

ДЕМИДОВ КЕДР

Глава первая

Подобралась к Вагино осень.

Зарумянились, вспыхнули снегириным огнем осины, пошли желтыми пятнами березы и тополя, побурели на сограх еще недавно ярко-зеленые, буйные черемушники к смородинники. По утрам над речкой Шилкой стали подолгу задерживаться туманы. Тяжелые, густые, как налимьи молоки, они растекались по тихим плесам, по береговым луговинам, по суглинистым овражкам, по заросшим талиной мочажинам, окутывая их так, что ничего вокруг различить было невозможно.

К полудню туманы опадали, и тогда делалось светло и ясно. Даже видно было, как в прозрачном воздухе парят сорванные нити паутин.

Резко пахло подвялым багульником, сухой подопревшей хвоей, грибами, рябиной и еще чем-то терпким, осенним.

Стояло зыбкое, настороженное безветрие.

Но как-то налетел резкий сиверко, дохнул студено на березы, осины, на ракитники и черемушники, стряхнул с них первые ворошки полинялых листьев, и закрутились они, полетели, полетели трепыхающимися бабочками.

По округе постоянно слышались шелесты и шуршания, будто кто-то невидимый все сгребал и сгребал по еланям пересохшее сено.

— Вот и заосеняло, — сказал сам себе старик Евсей Кузьмич Кондратьев, — вот и засентябрило опять… Теперь со дня на день дожжей ожидай. А там и до снегу недалеконько. Оглянуться не успеешь, как повалит и более чем на полгода все дорожки и тропки покроет, все овражки-низинки сравнят. Не только человеку, зверю лесному не пройти, не пробраться. Эхе-хе, наказанье господне!

Старик воткнул в землю лопату, которой вот уже неделю основательно и неторопливо окапывал завалинку, утеплял избу, облокотился на черешок и стал молча смотреть на изреженные, высветленные осенью лесные дали.

Где-то там, за этими далями, в сорока километрах от Вагино, сейчас, наверно, густо вздымались из труб дымы, слышался гул машин, ржание коней, мычание коров, говор людей. Там шла жизнь. Здесь же было пустынно и тихо.

На глухом берегу безмолвно теснились вдоль речушки потемневшие от времени, покосившиеся пустые избы. Иные из них были заколочены крест-накрест старыми досками, иные зияли черными, пустыми глазницами выставленных окон. На обомшелых крышах шептались засохшие пучки полыни, в щелях постанывал ветер. Тут и там из земли торчали гнилые колья, валялись полурассыпавшиеся прясла, вокруг которых серыми шевелящимися буграми вздымался чертополох.

Глянув на эти избы, на забурьяненные, давно не паханные огороды, старик насупился и опустил глаза. Но в это время над головой послышался протяжный, пронзительный стон:

— Р-лы-ы, р-лы-ы… Кур-лы-ы…

Евсей Кузьмич встрепенулся.

В проеме двух желтовато-оранжевых облаков медленно плыл в синей глубине клин журавлей. Плавно и слаженно, будто опытные гребцы веслами, махали птицы сильными крыльями и, не унимаясь, тоскливо кричали:

— Кур-лы-ы, кур-лы-ы!

Прислонив ладонь ко лбу, Евсей Кузьмич неотрывно следил за клином до тех пор, пока он не превратился в ниточку, а после и вовсе не растаял на горизонте.

— Уплыли родимые… Что ж, счастливой дороги, — промолвил старик и грустно усмехнулся, вспомнив о том, что еще совсем недавно птицы жили рядом, на ближнем Приречном болоте, и каждое утро будили его разноголосым гомоном.

Журавлиный клик проникал в него еще во сне, и, вскочив с постели, он торопился к Шилке. Журавли горланили совсем близко, в каких-нибудь двадцати — тридцати саженях, и горланили так, что ему частенько казалось, будто это вовсе не журавли, а ребятишки. Забежали на болото, отыскали полянку, играют там в догоняшки и покрикивают тоненько:

— А-а-а! А! А!

На какой-то миг на душе становилось радостно, легко и бездумно. Но только на миг, потому что птицы поднимались: старики ставили молодняк на крыло.

Однажды журавли — их было десять: четверо матерых и шесть первогодков — взлетели под самые облака. И вот там у них вышло такое, что не часто доводится увидеть и лесному человеку, каким был Евсей Кузьмич.

Молодые вдруг отделились от стариков, которые взяли направление к Зырянским полям, и с оголтелым криком, вразнобой махая крыльями, стали круто забирать в сторону, будто убегать собрались.

Старики закурлыкали предупреждающе, властно: «Назад!» — но не помогло. Тогда они сделали полукруг, охватили молодых с двух сторон и завернули куда надо. Однако через минуту те снова все повторили. Потом опять и опять. Они никак не хотели подчиниться вожакам и мотались по небу как заполошные. Евсей Кузьмич смотрел на птиц затаив дыхание.

— Ишь ты, ишь ты, чего вытворяют! Чем же у вас все это кончится?

Кончилось тем, что старики все же угомонили непослушную стаю, и через какое-то время притихшие молодые послушно полетели за ними к Зырянским полям…

Журавли стали подниматься в самую высь каждое утро, но уже ничего такого у них не случалось. Молодые птицы беспрекословно и молча летели за старыми вожаками.

Стая уходила то на Каменку, то на Ерзовские клеверища, иногда просто кружила над Шилкой, мягкой легко махая гибкими крыльями.

Евсей Кузьмич так привык к ним, что скучал, когда их долго не было видно. И вот сейчас журавли покидали его. Пролетели в последний раз с тоскующим криком над лесами, над речкой, над родными гнездовьями и растаяли в синеве.

— Все. Теперь до весны, — прошептал Евсей Кузьмич, запуская в землю лопату, и не сдержался, снова поглядел на заросшие бурьяном тропинки, на порушившиеся прясла, на кособокие, безмолвные и пустые дома.

Который год он жил среди этих развалин один.

* * *

Да. Один. А когда-то здесь, как и в Сполошном сейчас, вовсю кипела жизнь. Была здесь деревня. И не какая-нибудь одноулка. Многолюдная, ладная, сильная, в сорок с лишним дворов.

И вот — была да сплыла.

Лет семь — десять назад пошла по сибирским местам крутоверть, да такая, что коренные таежники только ахали удивленно да разводили руками. Одно за другим, будто озера в засуху, начали исчезать старинные чалдонские поселения, что стояли на глухих, отдаленных еланях.

Не стало веселого Табора и тихой Осиновки, древней Закеми и крепко сбитого Дембора, не стало Старорябовки, Зеледеева, Добровольного, Клопова. Зато вместо них, как грибы после дождя, принялись разрастаться поселки и села, расположенные поближе к трактам, к железной дороге, к судоходному Енисею. Это строились центральные усадьбы укрупненных артелей и совхозов, «вобравших в себя» по десятку, а то и по полусотне маленьких деревень.

Дошло и до Вагино.

Года три-четыре назад присоединили деревню вместе с соседней Ерзовкой к молодому совхозу «Сполошный», что в сорока километрах южнее, и оказалась она не при деле. Совхоз-то молочно-мясной, а в Вагино издавна занимались рыбалкой, охотой, заготовкой ореха да лишь отчасти хлебопашеством. И потом и расстояние до центральной усадьбы оказалось не ближним. И решили в райцентре переселить вагинцев в Сполошный поближе к главному производству, поближе к строящимся фермам и скотным дворам.

Как ни противились тогда коренные таежники такому повороту, как ни уговаривали начальство не делать этого, толкуя о том, что и места здесь богатые, благодатные, еще прапрадедами-землепроходцами триста лет назад облюбованные, и что не дело крестьянина, как какой-нибудь куст смородины, пересаживать с места на место, и что вообще грешно родное гнездо оставлять на разор и забвение, — ничего не вышло.

Хоть и с проволочками да оттяжками, а подались один за другим мужички из Вагино, подбадривая себя поговоркой, что не век-де жить в лесу, молясь колесу.

В Сполошном и магазины, как в городе, и клуб с широким экраном, и школа-десятилетка, и ясли, и работа рядом, и дома не осинником колотым — тонким шифером крытые.

Так-то оно, может, и так, а все же смертную тоску пережил тогда Евсей Кузьмич, видя, как на глазах пустеет родная деревня. И кто знает, авось с отчаяния и он бы подался вместе со всеми, да случилось так, что Вагино не совсем разорили, решили сделать заимку. А на заимке, понятно, хозяину положено быть.

С радостью принял Евсей Кузьмич предложение директора совхоза остаться за сторожа в Вагино.

И вот — живет.

Весной, летом и ранней осенью здесь не скучно, потому что довольно людно. И сполошенские механизаторы, что приезжают поля обрабатывать, хлеб убирать, по неделям живут, и пастухи, пригоняющие молодняк на отгул, до самых инеев днюют и ночуют на заимке.

А вот с сентября по май наступает студеное безмолвие, когда даже вездесущие сороки и те облетают Вагино стороной. Хуже этой поры не придумаешь, потому как один — оно и есть один. Одной рукой и в ладоши не хлопнешь. Жить — не с кем покалякать, умереть — некому оплакать.

Не раз говорили Евсею Кузьмичу в совхозе, чтобы на зиму переезжал в Сполошный, да не получается у него. Привык к месту, где родился и вырос. Тоска берет. По дому, по тайге дремучей, по угодьям, по речке Шилке. Пробовал однажды, недели не прошло — назад вернулся.

Вот так и выходит. И там — тоска. И здесь — кручина.

Евсей Кузьмич разогнулся, медленно вытер ладонью капли пота со лба и вздохнул — завалинка была сделана.

Постояв немного в раздумье, он обошел дом, осмотрел придирчиво свою работу, попристукал лопатой качавшую было осыпаться в иных местах землю и только после этого присел на крыльцо, закурил тоненькую папироску «Прибой».

— Вот и последнее дело сделано, — молвил он. — Вот и еще полдня прошло. А дальше чо? Дальше-то чо, я спрашиваю. Картоха выкопана, капуста срублена, изба подлажена, на промысел выходить не время еще. Хоть бы приехал кто — просто так, ли чо ли? Ить четверту неделю уж ни души окрест…

Евсей Кузьмич, как и все пожилые люди, которые долго прожили в одиночестве, давно научился говорить сам с собой, думать вслух. Так было легче и чуточку веселее — все живой голос.

— Да-а, — продолжал он, — четверту неделю. А сколько еще будет этих недель? Тьма-тьмущая. Окромя ерзовцев и не увидишь никого до весны. Благо, хоть они недалеко, всего в десяти верстах, и завсегда наведаться можно. Особо, если станет невмоготу. Может, сходить завтра к ним, повидаться с дружками, рыбки свеженькой снести, коль попадается в сетенки, а заодно и харч прикупить. Правда, и мучица еще есть, и курево не перевелось, но опять же запас карман не оттянет. Пойду, однако, ей-богу.

Решив так, Евсей Кузьмич приободрился, повеселел и, затоптав сапогами папироску, заспешил в дом. Он сел за неприбранный стол, достал из стоящего на краю чугуна несколько вареных картошин, отломил кусок черствой лепешки, пододвинул миску с солеными груздями, стал есть, запивая густым смородиновым чаем.

После обеда Евсей Кузьмич вышел во двор, снял со штыря под навесом берестяной кузовок, кинул на плечо легкое черемуховое весло и направился к Шилке.

Полуденная Шилка была тихой и светлой. С тонким журчанием она катилась по каменистому дну, перебирая струями отраженные в ней кочкастые берега, деревья и облака, а над ней непрерывно трепетали опадавшие листья.

Сухие и легкие, они бесшумно опускались на воду и, подхваченные течением, плавно кружились на омутах, пока их не прибивало к траве. Все тихие заводи, заросшие лопухом излучины, были сплошь забиты этими листьями, отчего и так порядком обмелевшая речка казалась совсем узкой.

— Ишь ты, холера, чо деется! — подивился Евсей Кузьмич, сталкивая небольшую плоскодонку со скрипящего галькой берега. — Так и до сеток не доберешься. Позабивало, однако, все.

Вчера вечером он бросил на ночь в Сандружиной заводи пару частушек да пару трехстенок, хотел их проверить сразу же по утру, но занялся завалинкой и забыл. А река не дремала. Понаносила листа. Теперь вот повозишься со снастями.

Кинув в лодку кузовок, Евсей Кузьмич умастился на беседке получше и в несколько гребков оказался на середине реки. Ходкая лодка легко заскользила вниз по течению.

Замелькали прибрежные кусты и песчаные отмели, и вскоре Евсей Кузьмич оказался у Монастырского яра, на котором шумели тугие, размашисто-коренастые кедры. Они подступали к яру густой стеной и обрывались здесь, будто срезанные ножом.

У некоторых даже корни на виду были, висели плетями над глинистой осыпью.

Евсей Кузьмич перестал грести и залюбовался темно-зелеными густохвойными деревьями, макушки и верхние сучья которых были сплошь усыпаны крупными, сизыми от спелости шишками.

— Господи! — прошептал старик. — Сколько добра! И все ведь прахом пойдет, никому ничего не достанется.

Вспомнилось ему вдруг, как когда-то в этих кедрачах по осени тесно было от людей, и гул стоял на всю Шилку от их радостных праздничных голосов, стука байдонов по сучьям да по стволам.

До сотни, а то и больше вагинцев собиралось во время шишкобоя в Монастырском бору.

Да только ли здесь?

Вагино стоит как раз в таком месте, где шустрая Шилка, пробившись через таежные топи, чащобы и каменистые перекаты, выныривает из густого пойменного чернолесья на широкую, светлую луговину, будто красная девица из горницы тесной на просторный весенний двор. С одной стороны луговину огибает старый сосновый бор, с другой, от Монастырского яра — буйный столетний кедрач, словно белым кружевом окаймленный березняком, а на том берегу реки, вдоль закраек проточек и заводей, пышно зеленеют черемушники, ракитники и смородинники, за которыми начинаются медоносные долы-верети, согры и лесные озера.

Все это ежегодно давало уйму добра, которого хватало не только для себя, но и на продажу, на сдачу.

Бывало, с перволедьем, по санному пути один за другим из Вагино уходили обозы с лесной благодатью: грибами да клюквой, орехом да дичью, рыбой да медом, — чтобы вернуться обратно к Октябрьским праздникам с одеждой-обувкой, с книжками да базарными лакомствами.

Не легко, понятно, все доставалось, не за всяко просто. Охотника девятая заря кормит, а лесу — каково кликнешь, таково и откликнется. Потому вагинцы не только умели брать…

Недалеко от деревни есть узкое и длинное озеро Карасиное, со всех сторон окруженное пихтачами да ельниками.

Случалось, упадет подгнившее дерево в воду, перегородит улова — всей деревней поднимаются мужики убирать, чтобы чистым озеро было, чтобы не рвались снасти о сучья, чтобы нагуливалась на просторе рыба.

А не дай бог чья-нибудь собака сорвется летом с цепи, принесет с болота утенка, — тут же сходка у дома хозяина.

— Привяжи, Егор, животину, — говорят мужики, — чтобы прежде время дичь не губила. Ты что, последний год на свете живешь, и детей нет у тебя, и внуков не будет? Чем же им питаться прикажешь, если пойдет по лесу разор?

Грустно было вспоминать обо всем этом Евсею Кузьмичу.

А вроде на первый-то взгляд чего бы грустить? Все равно ведь прожитого, что пролитого — не вернешь. А меньше людей в лесу — больше добра на корню.

Только вот какая радость от такого добра — когда оно на корню и никому не достанется?

Месяц назад пошел он в Егоровы сосняки, а там все боровые елани синие, будто ситцем плотным покрыты. Черника! Не выдержал Евсей Кузьмич, давай собирать. День собирал, и два, и три — да что один соберешь. Наполнил восемь ведер, пошел в Ерзовку договариваться с заготпунктом. А там заготовитель и говорит:

— Чернику не принимаем, старик. Если бы ты на грибы договор заключил, другой табак. На грибы у нас план спустили.

Так и вышел отворот поворот, и все старания в пшик превратились.

А потом и неправильно это: меньше людей в лесу — больше добра на корню. Нет, неправильно.

Лесу — хозяин нужен. Без хозяина лес, как и дом, — сирота.

Взять Кукушкины гари. В прежние времена сколько там малины да шиповника было. В военные годы тоннами на лекарства сушили. А все потому, что ежегодно осинник срубали, который пер там, как на дрожжах. Не стали срубать, и затянуло все, как крапивой, мелколесьем, и малиннику с шиповником конец наступил.

То же самое и с озером Карасиным. Закорежило его буреломом да трухлявым окорьем после таежного пала, и карась пошел совсем не такой. Мелкий и тощий карась, с болотным душком.

О Шилке и говорить не приходится. В Шилке совсем паршивая рыба сейчас: чебак, красноперка да ерш с пескарем — вот и все. Полуязок какой — так изредка попадается.

А раньше и щука-метровка не редкость была, и язя добывать приходилось.

Все потому, что мельница в верховьях стояла, а за мельничной плотиной — плесы широкие, тихие да богатые кормом. Вся рыба нерестилась в тех плесах.

Ушли люди, не стало мельницы, не стало и плесов. Бегает сейчас рыба в разлив по сорам, мечет икру на травяном мелководье, а чуть спадет вода — вся икра на кустах, вялится для воронья.

Горше горького смотреть на все это Евсею Кузьмичу, и он в весеннюю пору даже не выплывает на плесы.

А разве осенью легче?

— Только глянешь на что, только ворохнешь в голове одно, — заговорил сам с собой старик, — так и начнет все разматываться клубком. Лучше не ворошить, не разматывать.

Он гребнул веслом посильнее, завернул в Авдотьин залив и тут увидел, что первую сеть и впрямь забило листом. Да не только сеть. Весь залив был желтехонек от листа. И лодка шуршала по нему, будто шла по песку.

— Язви тебя! — заругался Евсей Кузьмич. — Это где же ветер-от? Ветер-от где? Какой же леший полезет в сеть под таким листом…

Однако в сети, когда он осторожно выбрал ее в лодку, трепыхалось с полсотни ельцов и несколько окуней. Это было немало по нынешним временам, и Евсей Кузьмич повеселел:

— Эдак, эдак! Не зря работка проделана. Будет чем ерзовцев попотчевать.

В двух других снастях тоже оказалось не пусто.

Перебираясь из заводи в заводь, с плеса на плес, старик подплыл к невеликой проточке, заросшей густым тальником, и стал продираться через тальник в небольшое улово, где стояла последняя сеть-трехстенка. Тут он услышал спереди такое сильное хлюпанье, что ему показалось, будто сразу несколько баб полоскало белье.

— Неужто щука-метровка, а?

Евсей Кузьмич бросил весло и схватился за куст, чтобы одним рывком вытолкнуть лодку из тальника. И еще издали увидел необычайное.

Сеть была сорвана с одной тычки и полоскалась у другой, скрученная мочалкой. А внутри «мочалки» опутанное, как муха паучьей тенетой, билось что-то большое и сильное.

— Да, никак, выдра, ма-а-а-тть честная! — воскликнул Евсей Кузьмич и затормозил лодку, не зная, что делать. — Как же тебя угораздило запутаться в сеть? На рыбу даровую, видать, позарилась, осторожность не соблюла. И вот… сама попалась, как кур в ощип… Что же вот делать теперь с тобой прикажешь? Что же делать-то, а? — повторил он, чувствуя, как вместе с недовольством, со злостью на выдру, забравшуюся в снасть, в нем просыпается какая-то непонятная жалость к этому зверьку. — Может, подсобить тебе, а? А заодно и выручить снасть, если чо от нее осталось… Хотя как выручишь, как подсобишь?

Тут Евсей Кузьмич заметил у берега длинную жердь, валежину, и поплыл к ней, решив, что жердью он подцепит снизу тетиву и поможет зверю выпутаться из снасти.

Но выдра, из последних сил дернувшись длинным и гибким телом, сама вырвалась и тут же ушла в глубину, только пузыри залопались по воде прямой и тонкой дорожкой.

— От зараза! — хлопнув ладонями по коленям, ахнул Евсей Кузьмич.

Он подплыл к сети, втащил ее в лодку. От сети остались одни измочаленные обрывки, как от тряпки, которой годами мыли полы.

— А сеть-то была-а-а! — сказал со вздохом старик. — В самом районе куплена за полсотни рублей. Такой износу бы не было. — И повторил: — От зараза! А я-то… Еще и подсобить захотел…

Старик швырнул обрывки сети в кусты — они и под порог не годились, — взял весло и в сердцах повернул лодку к выходу из Филюшкина улова.

* * *

Монастырского яра он достиг близко к сумеркам.

Не торопился. Куда торопиться? Да и настроение было не шибко-то бравое.

Лезло в голову разное.

Вспоминалось, например, как рыбачили в Вагино.

Не в одиночку, как он теперь, — сетенками, которые зверь переводит. Бригадами. Невода забрасывали по полтораста метров и тащили их лошадьми. Бывало, по два в один вкладывали: столько рыбы водилось. Тоню дадут — и на всю деревню от пуза. Мотня трещала, когда выбирали.

И хоть ставили порой крупные верши, заедками перехватывали устья проток, а все же больше глянулось вагинцам неводить. На плесах, что разливались по сорам выше мельницы, на Карасином да Щучьем озерах.

Особенно памятными были рыбалки: на Первое мая, после окончания весенних полевых работ да перед началом уборки.

Выходили на берега всей деревней с женами, с ребятишками, во главе с председателем колхоза Феофаном Фомичом Коровиным. Захватывали артельный котел, вина большой лагун припасали загодя.

Дадут мужики тоню, вытащат невод, бабы уху варить давай, рыбу жарить да парить прямо у водоема. Нажарят-напарят, и пошла потеха, застолье веселое, песни да пляски.

Тут Евсей Кузьмич не ленись — разводи мехи своей гармошки-двухрядки, ублажай народ.

Играл Евсей Кузьмич в былые времена, шибко играл. Откуда что бралось. Никто не учил его музыке, сама она лилась из него. Гармошка и сейчас та стоит под кроватью, только не достает он ее, отпала охота.

А то и на промысел брал. На одних правах с ружьецом. Вечером в избушке после охоты как ударит пальцами по ладам — стены качались, и дружки-товарищи, уставшие за день, начинали в такт притоптывать броднями.

— Эхе-хе, — вздыхает Евсей Кузьмич, побулькивая веслом. — Золотое время — молодые лета. Квас молодой и тот играет. Что уж о человеке-то толковать?

Он посмотрел на Монастырский кедрач и снова вздохнул.

Задумчив и неподвижен был кедрач в предсумеречной тиши. Солнце перевалило через него, и теперь только отдельные светлые лучики, тонкие, как паутинки, поблескивали между деревьев.

Пройдет немного времени — и они погаснут. И тогда кедрач из темно-зеленого сделается совсем черным. Гукнет дикий голубь, отзовется ему из чащи дремучим хохотом филин — и настанет осенняя ночь, долгая-долгая и невыносимая, как ожидание.

Будет Евсей Кузьмич томиться в бессоннице, ворочаться на постели, выходить на крыльцо, прислушиваясь к ночи.

«Скорей бы утро да в Ерзовку, к народу. А то рехнешься от одиночества», — подумал старик, огибая крутой Монастырский яр.

Он гребнул веслом посильнее — и в носу лодчонки забурлила вода.

Из-за поворота медленно выплывало Вагино.

А над деревней, как диковинный зеленый собор, высился одинокий, раскидистый и мощный Демидов кедр…

…Рассказывали, что когда-то давным-давно его посадил на взгорье, чуть в стороне от бора, старый казак Демид в честь рождения первенца-сына.

Ухватист и удачлив был Демид, всем в жизни доволен, но вот самого главного, самого сущного ему не хватало. Не было детей у Демида. И молодость давно миновала, и зрелый возраст прошел, за пять десятков перевалило, а нет наследника, и только — хоть головой о речные валуны колотись.

Смертной тоской тосковал Демид. Что только не делал. И на моленья к староверам в глухие урочища ходил, и дорогие свечи в православной церкви ставил на аналой, и бабу свою по знахаркам водил…

И вот понесла жена на пятом десятке. И родила сына.

Неделю на радостях угощал Демид всю деревню. Неделю пил и плясал сам и других на круг выводил. А потом взял лопату, вышел за поскотину на светлый, солнечный и чистый угор и посередине его вкопал в землю крохотный саженец. Каждый день холил его, и вымахал кедр на диво вагинцам и приезжему люду здоровый и сильный.

Давно нет в живых не только Демида, но и сына его, и внука, а кедр стоит на земле, зеленеет, шумит могучею кроной. Снизу он коренаст, присадист, ветви почти к земле прикасаются, и корявый ствол с обнаженными корнями вдвоем едва ли обхватишь, а сверху широк и раскидист, и каждая ветвь — что дерево.

До сих пор плодоносит кедр, и шишки его не продолговатые, не похожие на утиные яйца, они круглые, тяжелые, с голубоватой кожурой и с крупными, сочными орехами. Поспевают эти орехи медленно, гораздо позже, чем на других деревьях, но зато и держатся на ветвях долго-долго.

Раньше шишки с него так и сбивали в октябре-ноябре, и сбивали осторожно, умело — не колотушками, не байдонами, а тоненькими шестами, взобравшись на сучья. Сам Евсей Кузьмич и в прежние времена не сбивал и сейчас не сбивает. Он собирает опавшие.

Вкус ореха в опавших, прокаленных морозом шишках — особый, ни с чем не сравнимый. Не чета ни жареному, ни вареному, ни высушенному в русской печи…

Смотрел Евсей Кузьмич на Демидов кедр, и виделись ему дни, когда Вагино было еще многолюдным, живым, и думать не думал о том, какая судьба ему предназначена.

Любила возле кедра молодежь собираться. Здесь и хороводы водили, и по весне в лапту и городки играли, здесь парни с девками в любви объяснялись.

В деревне знали: коль повел Иван Марью или Василий Татьяну к Демидову кедру, значит, скоро на свадьбе гулять…

Евсей Кузьмич оторвал взгляд от кедра, скользнул глазами по берегу, по домам и вдруг… защурился, шаркнул по бровям ладонью, не веря тому, что видит.

Посреди пустынной деревни стояла грузовая машина.

Глава вторая

Старик еще не вытащил лодки, а к нему по заросшей бурьяном дорожке, бывшей когда-то извозом, уже спускался мужик.

Невысокого роста, плотный, на широком губастом лице рябинки, как соты, обутый в ладные сапоги, в брюках галифе, на плечах брезентовая тужурка.

— Здравствуй, Евсей Кузьмич! — крикнул весело, подавая тяжелую пятерню. — Не признаешь?

— Здорово, здорово, паря! — ответил старик сердечно, как близкому человеку, и прищурил глаза. — А вот насчет признанья не обессудь. Не признаю, брат, тебя, По приметам дак и вижу вроде впервые.

Мужик усмехнулся.

— А ты Коровина не знал?

— Уж не Феофана ли Фомича?

— Кого ж больше.

— Ну как не знать, как не знать, паря! Постой… Да ты ни его ли сынок? Не Петра ль Феофаныч?

— Ну вот, — захохотал мужик. — А говоришь, что впервые видишь.

— Дак… Сколь лет-то прошло. И был ты тогда… с соплями под носом. А ноне, смотри, какой мужичишша! Откуда это тебя занесло? Как жизнь-то? Батька как? Жив ли, здоров?

— Похоронили, — посмурнел лицом Петра Феофаныч, и Евсей Кузьмич сконфузился, заспешил:

— Фу, господи помилуй! Прости меня на недобром слове. Совсем из ума выживаю. Гостя в дом приглашать перво-наперво надо, а я с речами глупыми подступил… Пошли, брат, в избу. Пошли, пошли!

Старик задернул на берег лодку, подхватил кузовок и весло, гость сграбастал в охапку мокрые снасти, и они стали подниматься по тропе на ярок.

Изба Евсея Кузьмича стояла почти у самого берега, и через минуту они были возле ворот.

— А собаки что, нет? — спросил гость, останавливаясь и с опаской заглядывая в ограду.

— Иди смело, не бойся. Нету собаки. Испустила дух нонешним летом, сердешная. От старости. А новую пока не завел.

Петра Феофаныч шагнул.

— Ну и тяжесть, — выдохнул, кидая сети на пол завозни. — С непривычки-то аж в спину кольнуло.

— Ишь ты, хлипкий какой, — засмеялся Евсей Кузьмич и заглянул на новенькую порожнюю машину, что стояла в пожухлой крапиве поодаль. — Никак шофером служишь? Шофера ноне таки. Как прынцы. Токо баранку вертеть. А чтобы мешок там поднять или ящик в кузов закинуть — и не подумай. Оттого и силенки, как в курице, хоть и на вид бугаи.

— Да нет, не шофер я, — сказал Петра Феофаныч серьезно, с едва заметной горлинкой. — В начальстве хожу. А это так, для разнообразия сел за баранку.

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Евсей Кузьмич и снова заторопился. — Давай, давай, проходи, дорогой. Вон рукомойник, вон полотенец, споласкивайся с дороги, а я живчиком на стол сгоношу. Гостю завсегда — перво-наперво еда. А беседа — хороша после обеда…

Проворно, будто в одночасье скостили десяток годков, Евсей Кузьмич принес дровец, растопил печку, стал чистить рыбу. Потом достал из подполья соленых груздей, навалил полную чашку меду с желтыми, ноздреватыми сотами, кинулся в чуланчик к лагушку, где с июля месяца бродила, набирая крепкую силу, густая черемуховая настойка.

Все это делал он с необычайной, приподнятой радостью, как невеста-перестарка, к которой пришли наконец долгожданные сваты.

Петра Феофаныч мылся неторопливо и основательно. Долго тер полотенцем бугристую, красную шею. Освежившись, подался на речку, постоял там с полчаса у бывшей плотины, посмотрел на окрестные леса, на деревню и только после этого вернулся в дом, прихватив из кабинки пару запотевших бутылок белой.

— Ну, за встречу, что ли? — сказал, тряхнув ими, будто бы колокольцами.

— За встречу, за встречу! — весь просиял старик, снимая с печки шкваркающую сковородку. — Садись, паря, садись. Все готово к застолью.

* * *

Они сидели друг против друга, размягченные, красные после выпитой водки, после добротной крестьянской еды, и неторопливо вели беседу.

— Дак, говоришь, какими ветрами занесло тебя, Феофаныч, в родную деревню после стольких-то лет? — спрашивал Евсей Кузьмич, пододвигая гостю полную кружку с запашистой настойкой.

С ответом гость не спешил.

— Как тебе сказать, — пожал крутыми плечами. — Вроде и по делу и просто так.

— Не уразумею чо-то тебя.

— А и не просто уразуметь, — улыбнулся Петра Феофаныч. — Перво-наперво то, что работаю бригадиром в межколхозлесхозе. Вот уже четвертый годок. Лесничество наше, помимо всего прочего, еще и лес заготовляет, гасильным шестом с алюминиевым заводом торгует. Вот и ездим, изыскиваем места, где взять побольше да посподручней. А тут услышал как-то, что ты в Вагино и по сей день живешь, дай, думаю, навещу. Поговорим, поохочусь немного, а заодно, может, и делянки под вырубки угляжу. Тут ведь у тебя как раз граница проходит между государственными и нашими, межколхозными, лесами.

— Так-так. Значит, ты в районе, в Таланске, живешь теперь? Ну, а раньше-то где пребывал?

— Всего и не перескажешь, — вздохнул Петра Феофаныч. — После того как отца перевели в Журавлиху, восемь лет там сидели. Потом четыре года в Болотном. В Болотном и скончался родитель мой. Доконало его в конце концов колхозное председательство. Ну а я… Я вскорости на свои ноги стал. И многое понял из примера родителя. После армии завербовался сперва на Сахалин, потом в Хабаровске жил три года, потом еще в разных местах.

— И неужто ни разу не потянуло на родину? — удивился Евсей Кузьмич.

— Хо, на родину! — Петра Феофаныч рассмеялся раскатисто, показав рукой на окно. — А что она значит, родина — вот эти пустые дома? Я понимаю: родина — там, где люди, где работать можно в полную меру сил. И в полную меру денежки получать. А не голые трудодни, как папаша всю жизнь.

— И по какой же части ты пропитание добывал?

— А по-всякому приходилось. И прорабствовал на строительстве, и завскладом работал, и на сейнере рыбку из морей добывал.

— И как же опять в свой район угодил?

— Долгая песня. Неприятность случилась. На последнем месте работы. Я ведь как? Я люблю от души. Делать так делать. Чтобы с размахом, с риском на всю катушку. А многим это не глянется. Многие привыкли с оглядочкой да по букве закона… Не поняли меня. А тут как раз матушка прихворнула, письмо написала. Ну, приехал в Болотное, навестил, отдохнул, решил прогуляться в Таланск, пивком да газировочкой белой в чайной побаловаться. Здесь и свела меня судьба с Дмитрием Семеновичем Дюкиным. Два раза его увидел всего, а нутром почуял — дельный мужик, хватки моей. Спрашиваю у людей: кто таков? Отвечают: директор новой организации — лесхоза колхозного. Поначалу мне это не совсем пришлось по душе. Елочки-палочки, птички-синички! Не то… А когда пригляделся, понял, что самое-самое то. Лесхоз-то лесхоз, а смотрю и гаражище с теплыми боксами строят, и дома возводят, и на пилорамах лесок пилят на плахи и торгуют ими на всю катушку. Организация! Есть где развернуться. Директор в почете, в области хвалят за прибыля, работникам — премии каждый месяц. Ну, подался в контору. Приняли без всякого: предприятие молодое, сельское — половины руководящего состава не хватает. И вот работаю. Не жалею… Видел машину? Новенькая. Месяц как получили. А захотел — сел и поехал.

— Рад я за тебя, паря. Во, как рад! — Евсей Кузьмич влюбленно глядел на гостя. — И не токо тому, что ты работу нашел по душе. Еще и потому, что в родной район возвернулся. Негоже серьезному человеку болтаться по свету, как балаболке. Семья-то есть?

— Две девки растут. Большуха в десятый пошла.

— Невеста уже!

— Невеста, невеста, — кивнул головой Петра Феофаныч. — А ты-то как поживаешь, Евсей Кузьмич? Все про меня да про меня речь ведем, а про тебя — ни слова.

— А что про меня. Живу вот. Живу — не тужу: по борам хожу да на дома пустые гляжу. Летом пастухи со скотиной придут — встречаю, осенью — провожаю.

Евсей Кузьмич говорил это весело, с лихостью играя словами, а в глазах его — видел Петра Феофаныч — блуждала грустинка.

— А что ты со всеми-то не поехал в Сполошный?

— Да как тебе сказать? — пожал плечами старик. — Тут и дом у меня, и огород, и то, и се…

— Что ж, в Сполошном квартиры не предложили?

— Поч-чему-у-у! Нет-нет, Петра Феофаныч! Не скажи! Директор совхоза по сей день зовет зимовать. Только заикнись — и изба будет, и работенка по силе. Я хоть и на пенсии, а без дела-то не сижу.

— Так что же тогда? Не пойму я толком тебя, Кузьмич?

— Да где вам понять! — вдруг осердился старик. — Где уж молодым да ранним! Каждому свое. Каждый жизню от собственного пупка измеряет…

И умолк, оборвав беседу на полуслове.

Сидел он тихий и хмурый, водил по столу деревянной ложкой, рисуя невидимые узоры, а Петра Феофаныч пристально смотрел на него и думал.

Не понимал он старика в самом деле. И не узнавал. Даже внешне не узнавал.

Лыс, только за ушами редкие волосы, лоб и щеки в глубоких морщинах, плечи опущены, и весь он какой-то усохший, маленький, хоть и ручищи как клешни, узлатые и огромные, со вздутыми синими жилами. И не уразуметь, почему осердился. То улыбался, говорил, слова родником журчали, а то вдруг умолк, и не поймешь, где он мыслями бродит.

«Эх, старость, старость! — сказал про себя Петра Феофаныч. — Чего с человеком не сделает. Вот сидит он перед тобой, совсем чужой, совсем на себя не похожий… А раньше-то был каков!»

* * *

А был он высок ростом, плечист и кудряв, а характером до того покладист и бесшабашен, что дальше некуда.

В работе ли, в гулянье — всегда первый, всегда на виду: с шуточкой-прибауточкой, с доброй усмешкой. В деревне его так и звали «Веселый Евсей», удивляясь, откуда в одном человеке столько прыти и удали, как он, сирота, с семилетнего возраста и до коллективизации батрачивший у кулака Брындина, не подломился от житейских тягот, не зачерствел.

Бывало, кует в своей кузнице — с самого образования колхоза работал он кузнецом, — постукивает, позванивает молоточком по наковальне и напевает озорно:

Девки в озере купались,

Я белье связал узлом,

Три часа они скакали

По верети нагишом.

Заслушается молоденький молотобоец Минька Федотов, улетит в грешных сладостных мыслях под облака да и хряпнет кувалдой вместо бородка, обкатки или какой-нибудь там гладилки по черешку. Отобьет руки Евсею, аж по всем суставам смертный ток пробежит. А Евсей ничего. Только сверкнет потемневшими от боли голубыми глазами да прикрикнет незлобно:

— Но-но! Мимо кузницы-то железку грех проносить!

В те времена к Евсею частенько забегал родитель Петра Феофаныча — председатель Коровин. Неспроста забегал. Случится какая-нибудь прореха в деле, позарез человек нужен, вот он к Евсею:

— Евсей, выручай! Нарядил людей солому скирдовать, снег вот-вот выпадет, а Егор крышу наладился починять, Митрий ногу в колее подвернул. Выручай!

Евсей медленно разогнет спину, вытрет черной ладонью потный, с прилипшими к нему волосами лоб.

— У меня же своей работы полно. Вон одних только борон-зигзагов полсотни штук, да плуги, да сеялки, да прочее. До июня месяца бы справиться.

— Ничего, ничего, успеешь и к маю. Ты такой. Вечерок-другой прихватишь, и будет порядок. Выручай!

— Эх ты, право, какой! — усмехнется Евсей. — Как привяжешься — не отвяжешься. Ну чего с тобой сделаешь? Давай, Минька, туши горно. Пойдем, подсобим, однако, болезным. — И подастся из кузни, посвистывая, прямо на скотный двор выбирать вилы пошире да поухватистей.

Не день, не два проведет на полях да на риге, ворочая за семерых. Пока все не приберут до последней соломинки. А потом чуть не месяц будет стараться пораньше встать да попозже лечь, чтобы поскорее наверстать в своей кузне упущенное.

Другой раз так наработается, что едва ноги волочит до дому. А тут, как на грех, навстречу девчата деревенские, вроде бы ненароком завернувшие на дорогу, что ведет к кузне. Разнаряженные, шумливые. Обступят со всех сторон табунком егозливым и ну ластиться, ну просить:

— Дядя Евсей, дядя Евсей, родненький, уважь! День-то сегодня воскресный! Собрались попеть, поплясать, повеселиться с парнями, а без гармошки какая пляска, какое веселье. Уважь, дядя Евсей, век добрым словом поминать будем.

— Да вы чо, очумели, язвило-то бы вас! — возмутится Евсей притворно. — Вот нашли молодца-удальца! Я до печки, до жены своей не чаю добраться, а они про гулянья. Не смешите людей и меня не конфузьте, — пройдет вроде дальше своей дорогой, но не сделает и пяти шагов, остановится. — Ладно, ведьмы-русалки, — скажет хитро и весело. — Что поделаешь с вами? Все равно не отступитесь, уведете, куда захотите, — знаю. А посему… Подождите немного, умоюсь, переоденусь, супругу уговорю и пожалую. Только четвертинку приготовьте с устатку.

Не пройдет и часу, как Евсей в новой толстовке и яловых сапогах шагает с хромкой через плечо к колхозному клубу.

И начинаются развеселые пляски.

— Фу-ты, леший! — ворчали пожилые вагинцы. — До зари угомону нет… А этот-то, бедолага, чо думает? До сурьезных лет дожил, а ума не нажил. Тоже туда же!

— А ему хоть «куда же». Из него хоть веревки вей. Прикажи тайгу из ведра поливать — и пойдет. Да еще и усердствовать будет.

— И пойду, и буду! — смеялся Евсей, услышав назавтра от Миньки о таких разговорах. — Тайга, она тоже, как огурец на гряде, влагу любит. И каждую каплю добром обернет. А потом я же человек, а не волк. И живу средь людей. Как же я могу отказаться, если люди прикажут или попросят, а? Ответь-ка, сынок!

Вот таким его и знали всю жизнь.

И потому сейчас, повторяя слова Евсея Кузьмича: «Я же человек, а не волк», — Петра Феофаныч раздумался, почему же тот остался один, почему живет без людей на своей пустынной заимке?

* * *

А Евсей Кузьмич в это время о другом размышлял.

Вспомнилось ему, как уезжали Коровины из деревни.

Было это в сороковом году, незадолго до войны, когда Петьке не то девятый, не то десятый пошел. Смышленый уже. Ни какой-нибудь карапуз. А прыгал и радовался не хуже того карапуза.

— На новое место, на новое место! — кричал ребятишкам. — Там и река не такая — за день не переплывешь, и горы высокие, и лес до небес!

Зато отец его, Феофан Фомич, тосковал.

— Эх, кабы не тревожное время да не долг партейца, — говорил чуть не со слезами на глазах, — ни за что бы не покинул Вагино, не подался в эту далекую Журавлиху. Тошно покидать родные места, ох, как тошно! Ведь здесь каждая сажень земли пропитана потом моим, и в каждой былиночке кусочек души. Понимаешь ты это или нет, Евсей?

Как было не понять Евсею Кузьмичу, если он сам родился и вырос в Вагино и только здесь чувствовал себя полнокровным и сильным. Все понимал. И потому сказал на прощание старому другу, не в утешение, от всего сердца сказал:

— А может, еще все обойдется, Феофан Фомич, может, все это ненадолго. Вот поднимешь Журавлиху, да и опять тебя домой отпустит начальство. А?

Ничего этого не случилось, понятно. Грохнула война, потом послевоенное тяжелое время настало. В других важных местах был нужен председатель Коровин, в других деревнях хлебушек растил и промыслы снаряжал, чтобы не себя, людей кормить.

Святой то был человек. Знал свое дело, как надо.

Небось Журавлиха с Болотным и по сей день стоят на земле. Не только стоят — процветают. А вот Вагино нет. Хотя могло и оно процветать — чем черт не шутит, — руководи здесь не присланный из Таланска, как на отсидку, проштрафившийся директор заготконторы, а свой, доморощенный крестьянин-таежник Коровин.

— Да, брат, могло бы и процветать! — вслух повторил старик и вздрогнул, очнувшись от дум, взглянул на Петру Феофаныча ласково и виновато. — Про батьку думал твово, — сказал доверительно. — Про жизнь его справедливую. Давай-ка выпьем за светлую память, а заодно за тебя, за наследника. Шибко любо, что ты заглянул ко мне, к старику, не проехал мимо. А уж я не останусь в долгу. Не забуду, какую мне честь оказал. Накормлю, напою и такую охоту устрою, что ахнешь.

Тикали ходики, шипела в кружках настойка, и время бежало невидимой речкой. Сумерки опустились.

Евсей Кузьмич вскочил, зажег большую свечу, хотел было подбросить в печку дровишек, чтобы еще пожарить свеженькой рыбки, но гость зевнул:

— Пристал я чего-то с дороги, — сказал потянувшись. — Ко сну поклонило. Да и вставать надо рано: по угодьям-то провернуться. Не пора ли нам набок, Евсей Кузьмич?

— Дак чего же… Давай, давай, — согласился Евсей Кузьмич.

Ему совсем не хотелось укладывать гостя так рано, и были думки просидеть до зари, чтобы сразу и в лес податься, но что поделаешь? Желание гостя — закон для хозяина, и Евсей Кузьмич шагнул в боковушку готовить постель.

— Проходи, Петра Феофаныч, — сказал он через минуту — Хотя кровать у меня не железная и без сетки, но выспишься хорошо. Спать — не сено метать: спина не болит.

— А ты где? — спросил Петра Феофаныч, стягивая тугие с узкими голяшками сапоги.

— А я на печке пристроюсь или вон на голбчике под полушубком.

— Ага.

Раздевшись, Петра Феофаныч прошлепал босыми ногами в боковушку, тяжело плюхнулся в постель, так что старая деревянная кровать жалобно взвизгнула.

А Евсей Кузьмич прибрал со стола, достал из-за печки и почистил ружье, набил патронташ патронами и только после стал устраивать на голбчике лежанку.

Когда свечка была задута и, завернувшись в теплый мохнатый полушубок, Евсей Кузьмич угнездился, Петра Феофаныч вдруг спросил из боковушки трезвым, чуть хрипловатым голосом:

— Забыл у тебя спросить за столом… Косачишко-то попадается в здешних борах?

— Обильно, обильно косача! — приподнялся Евсей Кузьмич.

— А глухаря?

— И глухарь не в диковинку, паря. Да ты не сумлевайся. Завтра все места тебе покажу.

— Ага. Дороги-то целы? В Егоровы сосняки, на поля Лебединские, на Костенькино займище? Я ведь помню еще кое-что.

— Целы, целы. Чего им?

— Ну и добро. До завтра тогда.

— До завтра, до завтра, Петра Феофаныч.

Гость снова глубоко зевнул и шумно, размеренно засопел.

Евсей Кузьмич тоже закрыл глаза. Его слегка качнуло, как на теплых волнах, и он поплыл, поплыл в какую-то приятную, мягкую бездну.

Впервые за многие-многие вечера после ухода из Вагино сполошинских пастухов и отъезда механизаторов он засыпал легко.

* * *

Проснулся Евсей Кузьмич от какого-то шума — будто в отдалении гром громыхал.

— Еще чего! — вздрогнул он, поднимая голову. — С чего бы это в октябре быть грозе? — И тут понял, что это вовсе не гром, а поуркивает за окном машина. — Хозяин, туды ее мать, рот раззявил! Петра уж мотор разогревает, а я все, как девица после свадебной ночи, валяюсь в пуховиках!

Евсей Кузьмич соскочил с лежанки, проворно оделся, натянул сапоги, метнулся к печке, чтобы тут же ее растопить и подогреть какой-нибудь завтрак. Но в это время на дворе мотор взревел сильнее, стукнули о борта крючья кузова и явственно послышалось, как покатилась машина.

Евсей Кузьмич подбежал к окну. Ну да! Грузовик, разворачиваясь, выползал на дорогу.

— Обкатку хочет сделать, ли чо ли? — промолвил Евсей Кузьмич, возвращаясь к печке. Но, растопив ее, не выдержал, вышел на улицу.

Машина, подпрыгивая на ухабах, шустро бежала к лесу, по дороге на Егоровы сосняки. Вот она проскочила старенький мостик через ручей, вот миновала Пришилкинскую луговину, а потом и вовсе скрылась в березняках.

— Он чо, ополоумел спохмелья? — пожал плечами старик, возвращаясь в дом. — Солнце вот-вот взойдет, торопиться надо в угодья, а он хреновину какую-то затеял.

Евсей Кузьмич шагнул по избе и тут увидел лежавшую на столе бумажку. На бумажке крупно, печатными буквами было написано:

«Извиняй, Кузьмич. Жалко было будить. Да и одному захотелось побыть немного. Жду тебя в Костенькином займище».

— От летун, от летун, туды его мать! Егоза, а не человек, — заворчал старик. — На неделе семь пятниц… Да я пешком-от до займища за полдня едва ли дойду. Тьфу!

Но делать было нечего. Что случилось — то случилось. Не воротишь и не изменишь. За потерянным часом не побежишь.

Матюкаясь потихоньку на никчемную гостеву прыткость, на его бабье непостоянство, он вскипятил чайку с сушеным шиповником, напился, взял ружье и вышел за огороды, решив идти на Костенькино займище прямо через тайгу: и расстояние короче и дичь по дороге можно стрельнуть.

Утро было ясное, чистое.

Ночью пал крепкий иней, приморозил траву, и теперь она, снежно-белая и упругая, хрустела под сапогами, как стерня. Застуженные лужицы были подернуты льдом, который со звоном лопался и разлетался сухими прозрачными осколками в разные стороны.

Легко было шагать по лесу, вольготно.

Отстоянный за ночь воздух пах горьковатой хвоей и бодрил, как ключевая вода, что пьешь поутру не из кружки, а прямо из родника.

Да и сам лес веселил глаза.

Густая зелень елей и пихт перемежалась с тонкой желтизной берез, бордовые пятна осин окаймлялись светлой голубизной еще совсем не сбросивших лист тальников. А между ними то тут, то там плыли горяче-алые костры рябинников.

Ягоды рябины были спелые, рясные, висели тяжелыми гроздьями, и Евсей Кузьмич не сдержался, сорвал горсточку и стал на ходу есть, заново удивляясь сладкому аромату и терпкой свежести самой поздней и оттого самой желанной лесной благодати.

Незаметно он миновал несколько редколесных сосновых угоров, сухих полян и мокрых чащобистых впадин, вспугнув пару выводков рябчиков, и вышел на закраек небольшого овсяного поля, убранного месяц назад.

Еще издали он увидел на березах и спереди, и слева, и справа десятки косачей, черневших на фоне светлого неба, и опять про себя стал корить непоседу Коровина, который не дождался его, уехал на охоту один.

— Что вот делать теперь с этими косачами? — волновался старик. — Ведь и на сто сажень не подпустят. Вот если бы вдвоем да загоном, наверняка по паре можно было влет свалить. А так только ноги топтать да нервы мотать.

Косачи и в самом деле, заметив человека издали, один по одному стали сниматься с берез и потянули в бор.

Правда, обходя крохотное полюшко, Евсей Кузьмич снял-таки одного зазевавшегося в стерне черныша, но все это было не то, что хотелось, и, закинув ружье на плечо, он пошел дальше.

Поля стали попадаться чаще, и везде на березах было полно косачей. Они уже наелись и теперь чутко отдыхали в безопасности, замечая с высоты любое движение человека. На земле, у остатков соломы и в высокой стерне, паслись только отдельные запоздавшие «черныши», но все же Евсей Кузьмич умудрился сбить влет, в угон, еще пару птиц.

А когда шел по тропе через Листвяжную мшару, то взял еще и копалуху, заметив ее шагах в тридцати на корявой сосне.

На Костенькино займище — самое большое, в двадцать гектаров, вагинское поле со старой ригой посередине и с несколькими березовыми колками по краям — он пришел около полудня, вспотевший и приморенный.

Петра Феофаныч был уже там. Сидел на капоте машины и уминал черный хлеб с колбасой, а рядом стояла початая бутылка «Столичной».

— С полем! — вскричал он хмельно, когда Евсей Кузьмич подошел. — Не сердишься на меня?

— Чего сердиться-то? — ответил старик, кидая на землю ружье и добытую дичь. — Как говорится, вольному воля, а дорога — мирская. Я не начальник тебе, чтоб желанья твои ущемлять.

— Ну и добро. А я переживал. Давай-ка с устатку!

Он спрыгнул с капота, раскинул на земле тужурку, поставил на нее стакан и бутылку, положил колбасу и хлеб, покопавшись в рюкзаке, что лежал в кабине, достал еще несколько красных помидорин, луковицу, чеснок.

— Давай-ка с устатку! — повторил, наливая водку в стакан.

Евсей Кузьмич выпил, крякнул, не спеша закусил.

— Дак… Чем же ты занимался все это время? — спросил. — Поохотился хоть маленько? Я косача тьму-тьмущую видел.

— И я видел, — подмигнул Петра Феофаныч, облизывая полные жирные губы. — И тоже убил. Пожалуй, немного побольше, чем ты.

— А чо-то дичи не видно, — засмеялся Евсей Кузьмич, заглядывая в пустую кабинку. — Летает, поди-ка, по вольным борам…

— Да нет, не летает, — небрежно кивнул Петра Феофаныч. — Вон в кузове под брезентом лежит.

«Смеется поганец над стариком», — подумал Евсей Кузьмич. Но все же поднялся, шагнул к машине.

Взобравшись на подножку, он перевесился в кузов, откинул брезент и… не поверил глазам. Под брезентом в большом пестере — плетенной из прутьев корзине — лежало не меньше полсотни косачей и тетерок, а сверху несколько глухарей.

— Да… да… — смешался Евсей Кузьмич. — Да как же ты умудрился наторкать полный пестерь?

— А чего умудряться! — Петра Феофаныч смотрел на него снизу насмешливо и нахально. — У меня же не твоя пупыкалка. У меня — тозовка. На двести метров берет.

— Конечно, конечно, — кивал головой старик. — Но к чему же дичи-то такую прорву губить?

— Ну, это другой разговор, — засмеялся Петра Феофаныч. — Я же не кустарь-одиночка, как ты. В коллективе живу. Директору надо? Надо. Главный инженер тоже не прочь мяском позабавиться. Да мало ли еще кто, кроме них. Чего тут особого.

«А может, правда, ничего нет особого, — подумал Евсей Кузьмич, спрыгивая с подножки. — Ведь не на заимке, в райцентре люди живут. В любой момент на охоту не сходишь. Вот и пользуются, коли случай удался».

— Еще по единой, что ли? — предложил Петра Феофаныч.

— Да хватит однако. И так в голове замутилось.

— Да чего там! Не везти же полбутылки обратно. Давай.

Выпили. Хорошо закусили. Посидели немного молча.

— Поехали, — стал подниматься Петра Феофаныч. — На рассвете домой надо возвращаться. А сегодня еще на леса по Ниженской дороге надо взглянуть.

— Поехали-то, поехали, — замялся Евсей Кузьмич. — А ты после бутылки-то ничего?

— Ха-ха-ха! Вон ты о чем! — захохотал Петра Феофаныч. — Это дело привычное. Не по городу понужать. Кроме трухлявой лесины, все равно никого не собьем.

— Ну, коли так, дак айда.

Свернулись, сели в кабинку, поехали.

Когда миновал Ереминский поворот и выскочили из низинки на взлобок, Евсей Кузьмич, внимательно смотревший на лес, вдруг встрепенулся, тронул Коровина за рукав. Впереди, саженях в полтораста, прямо у дороги сидел на березе табун косачей. Но Петра Феофаныч будто ничего не заметил, продолжая спокойно рулить. Тогда Евсей Кузьмич прошептал: «Смотри!» — и вцепился в его плечо.

— Вижу. Давно, — коротко бросил Петра Феофаныч и незаметно убавил газ.

— Дак чего вижу, чего вижу! — заегозил старик. — Зачем тогда прешь прямо на них? Тормози давай да назад. Сейчас мы обходом их с двух сторон!

— Сиди! — оборвал Петра Феофаныч, на тихом ходу все ближе и ближе подъезжая к березе.

Когда до нее осталось метров с полсотни, он развернулся боком, заглушил мотор и осторожно убрал стекло. Просунув ствол винтовки в отверстие, он так же не спеша, без лишних движений прицелился и нажал на спуск.

Щелкнул почти неслышимый выстрел, и нижний косач, сковырнувшись, глухо шмякнулся оземь.

Остальные сидели, вытянув шеи, и тупо смотрели то на машину, то на упавшего. Чудеса! Этих осторожных и чутких птиц будто кто заворожил. Они не взлетели и после того, как упал и второй, и третий…

Евсею Кузьмичу, еще минуту назад жаждавшему охоты, теперь хотелось закричать, кышкнуть. Он впервые видел такое, хотя и промышлял когда-то с подъезда. Бросал на сани копешку сена, зарывался в нее и подъезжал на лошади к косачам.

Но было все по-другому, совсем не так.

После первого же гулкого выстрела птицы улетали. Их надо было снова искать, снова маскироваться и скрадывать. И в этом был особый охотничий смак, особый охотничий интерес.

А тут… Вот и пятый косач упал на землю, а остальные не шелохнутся. А Коровин неторопливо, размеренно, как на стрельбище по мишеням, палит по ним и палит.

Наконец-то одна из птиц, подпрыгнув от выстрела, не упала на землю, а сорвалась с сучка и косо потянула над бором, постепенно снижаясь. Тогда и все остальные снялись, полетели.

— Фу-ты, черт! — ругнулся Коровин. — По хвосту полосанул паразита. Ушел!

— Да я его сейчас найду. Найду и добью, — засуетился старик, шаря рукой по дверце, чтобы открыть.

— На кой хрен он сдался тебе? Еще ходить за ним по чаще, — проворчал Петра Феофаныч. — Убитых вон надо собрать.

— Да как же «на кой хрен», как же «на кой хрен»! — удивился Евсей Кузьмич. — Он ить все равно теперь пропадет. И получится ни себе, ни людям.

— Ну как хочешь, — капризно махнул рукой Петра Феофаныч, открыл дверцу и пошел подбирать добычу.

А Евсей Кузьмич подался в низину, в мелоча, где, по его примете, должен был сесть косач.

Он нашел его сразу, уже мертвым. Подвернув крыло, косач лежал на боку, в густом порыжелом папоротнике.

— Ну вот, — громко сказал старик. — Не найди — и сгнил бы ни за что ни про что. Эх, охотнички, забодай вас комар!

Когда он вернулся к машине, Петра Феофаныч равнодушно промолвил:

— Нашел все-таки. Настырный мужик.

Евсей Кузьмич ничего не ответил.

Молчал он всю дорогу. И только перед Вагино, у мостика через ручей, сказал негромко, вроде бы себе самому:

— Ну и охоту придумали! Не охоту, а смертоубийство какое-то. Скоро, однако, домозгуются динамитом выводки подрывать!

— А ты как думал, — отозвался Петра Феофаныч. — Время такое! Прогресс! Самолеты придумали на двести, на триста персон. В глубину океана проникли. На Луне побывали. А ты хочешь, чтобы в тайге до сих пор с самострелами да с силками ходили, — и, довольный, захохотал.

* * *

После охоты, едва передохнув, Петра Феофаныч поехал высматривать деляны под вырубки. Евсей Кузьмич стал теребить и потрошить косачей, чтобы натушить их к ужину, как наказывал гость.

На душе было тягостно.

Не поглянулась ему охота. И Петра Феофаныч не поглянулся.

«Разве батька его Феофан Фомич сделал бы так, а? — рассуждал старик. — Куда! Он на рыбалке и то… попадется карасишко помельче, так обязательно вынет из невода и в воду опустит — пускай растет. А этот… Даже подранка взять не хотел. Охо-хо!»

Однако вечером настроение его и мнение о госте изменилось.

Петра Феофаныч вернулся из тайги взбудораженный и довольный.

— Ну и развелось у вас осинников по гарям, Евсей Кузьмич! Прорва! — воскликнул он еще от порога, когда поставил машину у прясла и забежал в избу.

— Не говори, — отозвался старик. — Скоро не только все малинники заглушит, но и поля-то затянет, как мох таежное озеро.

— Не затянет! — воскликнул Петра Феофаныч и стукнул кулаком по столешнице. Он сидел на лавке, широко расставив ноги, и смотрел на Евсея Кузьмича так, будто только что выиграл «Волгу» за тридцатикопеечный лотерейный билет. — Не затянет! — подмигнул старику. — Потому что мы его вырубим. Приедем с бригадой и вырубим. Ты понимаешь?

— Когда приедете? — спросил старик.

Но Петра Феофаныч его не слушал.

— Ты понимаешь! — продолжал возбужденно. — Алюминиевый завод просит у нас все больше и больше шеста. А мы все осинники поблизости вырубили. Да и какие это были осинники? Тысячу заготовишь на одном месте и дальше за многие километры переезжаешь. А тут! Рядом! И осинник как на подбор — первым сортом пойдет!

Гость ликовал.

— Когда приедете-то, мил человек? — повторил Евсей Кузьмич.

— Да как закончим вырубки по Тарскому тракту, так и приедем.

— Ну и добро. Для меня дак вдвойне радость. Не только что вагинский осинник для нужного дела пойдет, но и что люди будут жить со мной на заимке.

— Точно! — подхватил Коровин, подбежал к Евсею Кузьмичу и крепко обнял за плечи. — Ты уж встреть потом нас как положено. Ребята будут — во! А насчет сегодняшней охоты не думай. Азарт охватил. Давно не видел столько косача. Ближе к Таланскому его выбили… Да и, говорил уже, не себе ведь. Людям, Евсей Кузьмич.

— Ну чего там, чего, — застыдился старик своих давнишних думок. — Я же ничего. Это так, с непривычки…

Когда после ужина потушили свет и легли спать, Евсей Кузьмич долго лежал с открытыми глазами и рассуждал сам с собой:

«А ведь похож на батю Петра Феофаныч, похож!»

Тот, бывало, тоже войдет в раж, сделает впопыхах что-нибудь не совсем так, а потом обязательно спохватится, повинится.

А хватку имел — железную. Возьмется за что — из рук не выпустит. И если удача — всех радостью заразит и так же, как Петра Феофаныч, будет стучать кулаком по столу — «Знай наших!» — обнимать друзей, улыбаться, поблескивая черными, как у цыгана, глазами.

Когда раскулачивали богача Петухова, тот, узнав накануне о своей участи, сжег дотла принадлежавшую ему водяную мельницу — одна плотина осталась, — и вагинцы два года возили зерно на помол в Ерзовку.

Это было дорого, несподручно, и Феофан Фомич страшно переживал, что их колхоз живет «захребетником». Но заготовить лесу и заново срубить мельницу пока не хватало силенок — других забот полон рот.

И вот однажды зашел Евсей Кузьмич в правление к председателю, а тот едва не пляшет от радости.

— Ты понимаешь, Евсей! — обнял порывисто друга. — На Борисовке, на бывшей петуховской заимке вчера был. Домина стоит — храм! И пустой! Прямо на берегу. Если разобрать и приплавить — в две недели своя мельница будет. Понял?

— Понял, — улыбнулся Евсей Кузьмич. — Объявляй воскресник.

Феофан Фомич не бегал, а летал по деревне.

— Сколько времени сэкономим! — говорил колхозникам. — Сколько сил! А какая выгода будет, у-ухх! Каменцы к нам зерно молоть повезут.

Мельницу и впрямь соорудили за две недели. И пока не закрутились жернова, Феофан Фомич ни на час не отступился от нее.

«И этот не отступится, — рассуждал старик. — И Вагино еще послужит народу. Послужит, точно, коль за дело взялся Коровин».

* * *

Уснул старик поздно, но поднялся до света.

Уложил в берестяной кузовок пойманную позавчера рыбу и еще раз пересыпал сольцой, налил из фляги полное ведро меду, обложив аккуратно пергаментом и обвязав чистой тряпкой. Подумал, подумал и насыпал еще в большую корзину крупной и сочной, собранной после первого инея клюквы. Составив все в уголок, растопил печь и взялся за приготовление завтрака.

Когда проснулся Петра Феофаныч, в избе густо пахло жаревом-паревом, а Евсей Кузьмич, одетый в чистую толстовку и суконные брюки, стоял у голбчика и курил.

Сели за стол.

В честь отъезда гостя выпили настойки.

— Вот, — сказал Евсей Кузьмич, кивая в угол. — Не обессудь, не поморгуй и не откажись. Свое ведь, не с купли. В охотку-то рыба дюже хороша. Да и клюква… для киселю — лучше ягоды не придумаешь. А медок для твоих дочерей. Так и скажи им, мол, от деда Евсея, от земляка. Девки сладкое любят…

— Спасибо, — тряхнул головой Петра Феофаныч, и получилось у него так, будто он еще до приезда знал о подарках, ждал их и потому ничуточки не удивился.

Евсею Кузьмичу стало не по себе, но он не подал виду.

Позавтракав, гость заспешил.

— Ну, пора. Мне в Боровое по пути заглянуть надо. Лесника навестить.

— Ты… это самое… не через Ерзовку поедешь? — спросил смущенно старик.

— Через нее.

— Не подвезешь ли меня до туда?

— Зачем? — почему-то вздрогнув, стрельнул глазами Петра Феофаныч.

— Да старых дружков хочу навестить. Давно не был, соскучился. Глухаришка вот да пару тетеревов надо бы отвезти, — показал Евсей Кузьмич на увесистый узел, что лежал на голбчике.

— А-а-а! — повеселел Петра Феофаныч. — Дело это хорошее. Чего толковать. Поехали!

Глава третья

Ерзовка была самой ближней к Вагино деревней и после Вагино самой дорогой для Евсея Кузьмича.

И не потому, что по местным меркам десять километров — пустяк, и он навещал Ерзовку чаще, чем другие деревни, не потому, что там какое-то время была центральная усадьба его колхоза и в ерзовском правлении к Евсею Кузьмичу относились с почтением.

Нет. Там жили самые дорогие ему люди: Емельян Шохин, Шайхула Юсупов и Рахима Шохина, люди, с которыми он сошелся еще до гражданской войны, еще батраком, и дружил полвека.

Дорога долго вихляла по мокрым осинникам, по глухому кочкастому чернолесью, но вдруг вывернула на убранные поля и побежала, ровная и укатанная, в низину, к березовым колкам и тополям у ручья, между которых показалась Ерзовка.

Когда-то это была большая деревня дворов в пятьдесят.

В отличие от древних чалдонских Еланей и Осиновок, Сосновок и Борков, да и того же Вагино, уходящих корнями в былинные годы, она была срублена в начале этого века переселенцами из Центральной России: русскими и татарами. Оттого и название у нее нездешнее, непонятное…

Оттого и выглядела она всегда опрятней, добротней и моложе других деревень. Но в последние годы и ее, как грибную поляну инеем, прихватило время. От пятидесяти прежних дворов осталось, самое большое, сорок, да и среди них много стояло с заколоченными окнами.

С каждым разом заколоченных, никому не нужных домов становилось все больше и больше. И с каждым своим новым приходом в Ерзовку Евсей Кузьмич все больше вздыхал и охал.

Еще издали он увидел, что в Ерзовке вроде опять не хватает чего-то. А когда сообразил, чего именно, чуть не вскрикнул. Не было мангазина — большого и высокого семенного склада, когдатошней гордости ерзовцев, построенного по задумке председателя колхоза Емельяна Шохина. На месте мангазина теперь лишь темнели листвяжные ребра-столбы, которые, видно, не вывернули лишь за ненадобностью.

Коровин всю дорогу молчал. Крутил себе баранку да смотрел на дорогу.

Когда до Ерзовки осталось метров пятьсот, почему-то свернул на правый ус и остановился.

— Ну, Евсей Кузьмич, прощеваться давай, — сказал, натянуто улыбнувшись. — Мне сюда, а тебе туда. Дотопаешь потихоньку.

— Дак чего не дотопать-то, паря! Дело привычное, — встрепенулся Евсей Кузьмич. Открыл дверцу, но задержался, поглядел на Петру Феофаныча ласково: — Дак… Когда ждать-то тебя?

— Скоро, — ответил Петра Феофаныч. — Через недельку, другую наверняка приеду с ребятами.

— Уж смотри, не медли шибко-то. Я ведь ждать буду.

— Знаю, Евсей Кузьмич.

— Ну, до встречи тогда.

— До встречи.

Машина, выхлопнув облако синей гари, рванулась и побежала, пыля, а Евсей Кузьмич остался на дороге и еще долго-долго смотрел на Ерзовку.

Потом приспособил узел под мышку, шагнул.

* * *

Старая просторная изба Шайхулы Юсупова стояла на самом краю Ерзовки, и еще у ворот поскотины услышал Евсей Кузьмич доносившийся со двора какой-то невероятный шум и гам.

— Ишшо чо! — удивился старик. — Праздник никак у них? Не внука ли своего Шайхула собрался женить, мне ничего не сказавши? Ну погоди, коли так!

Однако никакой свадьбы у Юсуповых не было. Что-то совсем другое творилось.

Посередине широкого двора стояли комод, шифоньер, две кровати, лежали сундуки, чемоданы, узлы, а рядом, окружив пожилого сына Шайхулы Мансура, топтался чуть не весь ерзовский народ.

Евсея Кузьмича заметили издали, и Шайхула, низенький, присадистый старичок с седой головой и черными пронзительными глазами, закричал, подбегая к калитке:

— Шайтан, кого вижу! Откуда свалился? Ай-яй, как хорошо, как вовремя. Здорово, Евсейка!

Был он без фуражки, в широких сатиновых штанах и в одной рубахе, будто только что выскочил из избы.

— Здорово-то, здорово, — молвил Евсей Кузьмич. — Но что это за сабантуй у тебя, скажи? Никак, сына своего с бабой разводишь?

— Зачем развод, зачем развод! — захохотал Шайхула. — В Сполошный провожаю. И с бабой, и с ребятишками.

— Это как же понять? На побывку иль… насовсем?

— Зачем на побывку? Насовсем, Кузьмич.

— Эх! — только и мог сказать старик, освобождаясь из объятий старого друга. Он вошел в калитку, пожал мужикам руки, женщинам поклонился.

— Что же так? — спросил у Мансура негромко. — Жил, жил. Родился и вырос туто-ка, работал сызмальства. И вот тебе раз!

Мансур, рослый и плечистый, с длинными, сильными руками, улыбнулся застенчиво на вопрос старика и зарумянился, как красная девица.

— Пригласили, — сказал, поднимая свалившийся узел. — Трактористов не хватает на центральной усадьбе.

— А здесь? В избытке?

Евсей Кузьмич хотел спросить что-то еще, но к калитке подкатил грузовик, выскочивший из кабины шофер отвалил борт, и все бросились укладывать вещи.

Когда все было погружено, увязано крепко веревками, Мансур усадил жену с малолетней девчонкой Салимой в кабину, сам со старшим, двадцатилетним сыном Давлятом устроился в кузове на вещах.

— Ну, до завтра, — помахал рукой, и машина помчалась за поскотину.

Кто-то из толпящихся во дворе тяжело вздохнул, какая-то старуха заплакала, а Шайхула как ни в чем не бывало повернулся к людям и весело бросил:

— Чего приуныли? Чего носы крючьями сделали? Петь надо, смеяться надо, когда ерзовцы на повышение выходят, а вы!

— Тьфу! — плюнул Евсей Кузьмич и, махнув рукой, отвернулся.

Не понимал он сейчас Шайхулу.

Неунывающим был Шайхула, бесшабашным. Не терялся ни в каких переплетах. Доброй шуткой и смехом веселил себя и друзей. И за это любил и уважал его Евсей Кузьмич. Но чему он сейчас-то радуется? Как и Евсей Кузьмич, был он вдов, девятый год пошел, как похоронил свою Фатиму, жил с сыном и его семьей. И вот сын уехал. Уехал в Сполошный, на который Шайхула вряд ли поменял бы свою родную Ерзовку.

«Так к чему бахвальство о повышении? К чему этот смех?» — рассуждал старик.

А Шайхула уже держал его под руку, заглядывал своими пронзительными татарскими глазами в лицо.

— Опять гостинца лесного привез? — спрашивал, показывая на узел. — Опять не мог просто так, с пустыми руками… Ну, чего стоишь? Пошли в избу, пошли.

Поглядев, что народ расходится, Евсей Кузьмич шагнул на крыльцо.

В избе было пусто и грязно.

Там, где недавно стояли комод, шифоньер и кровати, на полу белели пыльные квадраты, в углах лохмотьями висела серая паутина, а стены, наоборот, в тех местах свежо голубели невыцветшей синькой. Весь пол на кухне был завален мешками с картошкой.

— Ай, аллах, одна кухня жилая осталась, — усмехнулся Шайхула, опускаясь на табуретку и показывая на мешки. — Кругом пустота и простор. Завтра приедет Мансур, заберет картошку, совсем в футбол играть можно будет.

Евсей Кузьмич поморщился, положил узел с дичью на лавку, спросил недовольно:

— А где Емельян? И Рахимы почему-то не видно было?

— С Луны свалился! — опять засмеялся Шайхула. — Живешь в своем Вагино и ничего не знаешь про старых друзей. Емельян с Рахимой, третья неделя пошла, как в Таланск уехали.

— Пошто уехали? Зачем?!

— Жить, зачем же еще.

— Как — «жить»?

— Как, как… Так! Внука Гошку, Камалова сына, который врачом, знаешь? Бабу его, тоже врача, знаешь? Двойня родилась. Что делать? Как управляться? Работа. Приехал Гошка в Ерзовку, позвал стариков: айда ко мне жить, помогать надо. Помогать так помогать. Собрались и поехали.

— Так просто?

— А ты как хотел? По-другому хотел?

Евсей Кузьмич сидел на мешке картошки, подрагивал седыми ресницами и не знал, что сказать.

— Почему замолчал, Кузьмич? — тронул его Шайхула. — Расскажи, как живешь?

— А чо говорить! — встрепенулся старик. — Живу как положено. Ты вот лучше ответь, как умудрился сына свово из деревни родной отпустить?

— Сын — сам хозяин, Кузьмич. Своя голова на плечах. Рад бы держать при себе, да бессилен. Да и жизнь не та, чтобы молодым да здоровым по глухим деревням сидеть.

— Ишь ты, жизнь! — хмыкнул Евсей Кузьмич. — Ладно! Давай делом займемся. Хоть и вдвоем мы остались, а негоже при встрече толковать на пустой желудок. Дичь обтеребить надо, похлебки сварить, за бутылочкой сходить в магазин. А?

Шайхула согласно кивнул головой.

* * *

Они собирались подняться из-за стола, когда низкое и тусклое осеннее солнце, обогнув угол дома, заглянуло в кухонное окно. Скользнув по косяку, оно окунулось тонким лучиком в стоявший ковш с водой, и вода в ковше вспыхнула вдруг, расцвела невиданным и прекрасным цветком, загорелась десятками радужных искорок.

А на потолке задрожало, заколыхалось отраженное от ковша золотое колечко.

Старики притихли и смотрели на это чудо как завороженные.

Однако солнечный лучик не стоял на месте, двигался и вскоре, переместившись по столу вправо, выскользнул из ковша. Цветок сразу пропал, все яркие краски потухли, и на кухне стало холодно и неуютно, хотя осеннее солнце по-прежнему глядело в окно.

— Пойдем, погуляем, — сказал Шайхула.

— Пойдем.

Они оделись, вышли во двор и тихо побрели по безлюдной вечерней улице.

Давным-давно была знакома Евсею Кузьмичу эта улица. И кажется, за долгие годы она не изменилась. Так же пахло убитой морозом ботвой, свежим, недавно привезенным и сметанным у завозен сеном, так же утробно мычали в хлевах коровы, так же сосредоточенно терся боком о прясло чей-то упитанный боровок, так же где-то у крайней избы кричала баба:

— Венькя! А Манькя когда от суседей придеть?

Но было на этой улице и другое — чужое, тревожащее. Вон один пустой дом стоит, чернея полыми проемами окон, вон другой. А вон и вовсе голая печка посередь огорода белеет, и вокруг нее вместо стен кустится бузина.

— А помнишь, как мангазин-то строили всем колхозом? — спросил Евсей Кузьмич, показывая на разобранный семенной склад. — По выходным. Воскресниками.

— Еще бы не помнить, — отозвался Шайхула. — Ты еще по просьбе Емельяна скобы ковал.

— Ну-ну. А куда бревна-то дели после разборки?

— В Каменку, кочегарку топить увезли.

— Ну-ну.

Вышли на южную окраину деревни, к ручью, на самом берегу которого в густой пожухлой траве видны были следы какого-то строения, и, не сговариваясь, оба остановились.

Молчали.

Потом Шайхула присел на столбик.

— Знакомое место? — спросил.

— Твой бывший дом. Здесь в молодости мы праздновали свадьбу Емельяна и Рахимы, — вздохнул Евсей Кузьмич, опускаясь на бревнышко. — Эх, Емельян, ты Емельян! Эх, Рахима, Рахима!

И задумался, вспомнив давнее прошлое.

* * *

В тот год богато ореха уродилось в Монастырском бору.

Крупные, вершковые шишки осыпали могучие кедры от макушек до самого низу — палкой можно было сбивать, — и все от мала до велика стали собираться в Вагино на щедрый промысел. Семьями, артелями, которые сколачивали из близких родственников.

У Евсея Кузьмича родственников не было, со своим хозяином Степаном Брындиным он только что рассчитался и потому призадумался не на шутку: что делать?

Выручил его приятель — одногодка Емелька Шохин, такой же здоровяк и неустанный работяга, как Евсей. И такой же одинокий горемыка. Великим постом похоронил он на Котырской заимке отца и теперь мотался по соседним деревням в поисках случайного заработка.

— Слушай, а чего ты нос повесил, — сказал он, встретившись как-то с Евсеем. — Твоя пара рук да моя — считай, дюжина. Вот тебе и артель.

Собрались. Разыскали деляну подальше от людей да поглуше, сделали добрый байдон, вальки и рубила наладили, шалаш слепили — и за дело.

Как-то, поднявшись до зорьки и наскоро перекусив, сидели они за своими рубилами, давя брызгающие, как соком, орехами ядреные шишки, и услышали рядом стук колотушки по сучьям.

— От! — покосился Емелька. — Кто-то явился, едри его! Пойдем, посмотрим на охламона.

Поднялись, шагнули в кедрач и увидели на поляне запряженную в телегу лошадь, а чуть поодаль молодого татарина, который, цепляясь за сучья, спускался с высокого кедра.

— Здорово, мужик! — крикнул Емелька. — Кто такой и откуда?

Невысокого ростика, щупленький, татарин конфузливо, будто девка, прикрыл ладонью распластанную на коленке штанину, улыбнулся доверчиво:

— Я — Шайхула Юсупов из деревни Ерзовка.

— Тоже орешки готовишь?

— Дак надо. Первый день вот приехал.

— Знамо, что первый. Раньше не слыхали тут такого. Услыхали бы, сразу прогнали… Ты, это самое, собирай сбитое да вали отсюда подальше.

— Куда вали? Почему вали? — татарин совсем растерялся и часто-часто моргал глазами.

— Потому что это наша деляна!

— А-а-а…

— Да брось ты, — махнул рукой Евсей Емельяну. — Много ли он возьмет один без байдона, по кедрам лазаючи, хоть и с конем.

— А я не один, — промолвил татарин, почувствовав в Евсее поддержку. — У меня вон помощник.

Евсей обернулся и только теперь увидел поодаль сидящего на корточках подростка в откинутом на затылок накомарнике. Подросток как собирал, видать, шишки, так и застыл, услышав чужих.

Евсею почему-то стало жалко его. Он шагнул к нему и со словами: «А ты чо примолк, сверчок?» — тронул за плечо. Тронул и тут же отдернул руку, будто обжегся.

Подросток резко вскинул голову и… в Евсея полыхнули жаром большущие, черные-пречерные, совсем не мальчишеские, в длинных, слегка загнутых ресницах глаза.

«Батюшки, да это же девка!» — отступил невольно Евсей.

— Зачем пугаешь сестру? — тихо сказал татарин. — Прогонять прогоняй, но пугать не надо.

Евсей молчал. Молчал и Емельян, глядя на ствол кедра, за который, вскрикнув, юркнула молоденькая татарка, потом как-то криво, невзаправдошно усмехнулся и проговорил:

— Никто никого не прогоняет. Пошутили мы. Бейте на здоровье. Лес, он ведь божеский, общий, — и первым шагнул с поляны.

Весь день работали молча. А на другое утро, когда снова послышался стук колотушки на татарской делянке, Емельян вроде по нужде подался в кедрач и пробыл там долгонько. То же случилось и на третий день, и на четвертый.

Однажды они сидели у костерка, дожидаясь, когда поспеет обеденный чай.

— А Шайхула парень — во! — вдруг сказал Емельян. — Тоже, как и мы, сирота. Вдвоем с сестрой живет. Кроме коня да избы — шаром покати… Слушай, давай примем их в свою артель, а! Вчетвером-то мы да при коне столько нагребем, что все ахнут. Будем бить да возить, а ошелушим зимой.

Оказывается, Емельян уже обо всем договорился с Шайхулой, и тот наутро подъехал к их балагану, как к своему.

— Здравствуй, ребята! С чего начинать будем?

Он и в самом деле оказался парнем что надо. Разговорчивым, веселым, сметливым. Через два-три дня Евсею казалось, что он знает Шайхулу всю жизнь и всю жизнь они ладят, как братья.

Неутомимой в работе была и Рахима, как звали сестру Шайхулы. И собирала, и таскала шишки наравне с мужиками, и, кроме того, варево три раза в день готовила. Но привыкнуть к чужим мужикам не могла и была пугливой, как белка. Глянет коротко большими глазищами в пушистых ресницах, обожжет, как пламенем, сама вспыхнет и отвернется, затаится, ровно и нету ее.

Как-то Емельян с Шайхулой отлучились ненадолго, и Евсей решил побаловать с Рахимой. Подкрался сзади, облапал, тиснул в ладонях маленькие упругие груди, и Рахима так хватанула зубами Евсееву руку, что кровь струей плеснула из ранки.

«Вот недотрога!» — подумал он и хотел было Емельяна предупредить, чтобы не вздумал приставать к Рахиме.

Хорошо, что не ляпнул.

В один из вечеров отвозили они с Шайхулой шишки в Ерзовку. Вернулись поздно. Не доезжая до стана с полверсты, Шайхула остановился на поляне, чтобы покосить коню свежей травы, а Евсей взвалил на плечо мешок с ржаными буханками и пошел на краснеющий в темноте огонек костра. А подошел к стану, так и уронил мешок наземь…

Емельян сидел на пеньке, держал Рахиму на коленях и качал, приговаривая хрипло и ласково:

— Маленькая ты моя! Стрекозочка черноглазая!

А Рахима, зажмурив глаза, по-кошачьи терлась щекой о его плечо и улыбалась, улыбалась чему-то своему, тайному.

— Эвон чо-о-о! — прошептал Евсей. — Далеконько зашло, язви вас! — и шагнул обратно, к Шайхуле. Нет, он не чувствовал ни злобы, ни ревности. Рахима, конечно, глянулась ему, но глянулась внешне, обычно, не задевая души. А вот Емельянову душу, видно, задела.

В ту осень они вправду заготовили ореха больше, чем иные артели в дюжину человек. До морозов возили шишку в Ерзовку.

А когда перевезли, отпраздновали свадьбу.

Свадьба эта была особенной, потому что гуляло на ней всего четыре человека: Емельян с Рахимой, да Шайхула с Евсеем. Но разве в количестве гостей суть? Главное, чтобы дело было гладко — тогда на него смотреть сладко.

После свадьбы Емельян так и прижился в Ерзовке.

А Евсей стал частенько наведываться к друзьям.

Был он здесь, когда они вместе сколачивали в своих деревнях колхозы, когда Емельяна в председатели выбирали. Когда засыпали в закрома первый хлеб. Когда Рахима получила удостоверение трактористки. Когда старого председателя всей деревней провожали на пенсию.

* * *

— Шайхула, — спросил он чуть слышно, — а все-таки почему они уехали из родной деревни?

Шайхула долго не отвечал.

— Я думал об этом, — сказал наконец. — Думал много дней и ночей. Не понимал. А вот сегодня, кажется, понял. Когда проводил Мансура в Сполошный. Жизнь — трудная штука. А старость — еще трудней. В молодости все мы бегаем, все чего-то ищем и не оглядываемся назад. Да и чего оглядываться, когда нас каждая былиночка греет. В старости нет. К старости мы одиноки. И начинает тянуть к родным. И хочется смотреть на них каждый день, каждый час, чтобы, как солнце в ковше, видеть в них свое отражение. И это становится сильнее всего. У тебя нет родных и, может быть, ты сердцем своим и не чувствуешь это. А меня тянет и к Мансуру, и к Давляту, и к Салиме. На крыльях бы полетел! Так и Емельян с Рахимой. Ведь Гошка — единственный сын единственного их сына Камала, погибшего на войне. — Шайхула вздохнул и вдруг склонился к Евсею Кузьмичу просительно: — Слушай, Евсейка, поехали завтра со мной в Сполошный. Неудобно мне так. Картошку надо Мансуру помочь разгрузить, квартиру его посмотреть.

— А мне-то к чему?

— Ну как к чему? Хотя б за компанию.

— Ладно, — сказал Евсей Кузьмич и снова замолк, размышляя над словами старого друга.

Солнце медленно опускалось на синюю кромку тайги. От ручья тянуло промозглой сыростью. Вокруг было зябко и неуютно.

— Пойдем, что ли? — как-то робко спросил Шайхула. — Мансур обещался рано приехать.

— Да, пойдем, — ответил Евсей Кузьмич. — Скоро ночь.

* * *

Ночь по-осеннему была темна, непроглядна.

Даже хлещущие по всему поднебесью звезды ничуть не давали света, и в неподвижном, застойном мраке невозможно было различить ни дороги, ни канав, ни кустарников, что стояли стеной по обочинам.

Только гребень леса едва-едва маячил вверху, да в низине, за склоном оврага, матово белела Шилка, извиваясь змеей.

Там изредка всхлюпывали ондатры, шебаршили в сухой прибрежной траве ночные зверьки. Потом где-то рядом затянул свою тоскливую, жутковатую песню филин:

— Фу-бу-бу, фу-бу-бу!

— Ай, шайтан! — ругнулся Шайхула. — Как в преисподней.

Евсей Кузьмич ничего не ответил. Он молча шел рядом с другом по ночной избитой дороге и одну за другой курил папиросы.

Машина, на которой они выехали вечером из Сполошного, сломалась, с грехом пополам докатившись до Каменки, и вот теперь до Ерзовки они добирались пешком.

Для Евсея Кузьмича это было, пожалуй, и лучше, потому что хотелось в тишине, в спокойствии многое обдумать, многое постараться постичь и уразуметь.

В Сполошном он не был без малого пару лет, и потому, когда увидел его сегодня из кузова автомобиля, подумал в первое время, что шофер заблудился и привез их совсем не туда.

Два года назад поселок только начинал расстраиваться, и весь был изрыт канавами, ямами под фундамент, закидан бетонными трубами, тесом и кирпичами. Грязища была такая, что в иных местах прямо среди улицы застрявшие машины вытаскивали тракторами.

Теперь от грязи, мусора, ям и следа не осталось. Пересекаясь со старыми, тянулись новые, светлые улицы с чистыми гравийными дорогами, с колонками для воды, с тротуарами, за которыми, окаймленные палисадниками, стояли одинаковые, как близнецы, дома, сверкающие широкими стеклами веранд и ребристым шифером крыш.

В центре поселка возвышались два больших двухэтажных здания, и по их устройству Евсей Кузьмич понял, что одно из них — средняя школа, второе — клуб.

А когда машина свернула на крайнюю улицу, где получил квартиру Мансур, он увидел за строящимися домами, примерно в полукилометре от поселка, на расчищенной когда-то от леса площади целый ряд новых скотных дворов, кирпичных, вместительных. Эти дворы не походили на те, низкие, бревенчатые, крытые горбылем или дранкой, что были когда-то в Вагино или в той же Ерзовке, и Евсей Кузьмич опять не мог не подивиться красоте и добротности их.

Но больше всего его поразили люди, бывшие вагинцы.

Когда они с Мансуром и Шайхулой разгрузили картошку и Евсей Кузьмич пошел погулять по поселку, возле клуба его окликнули. Старик оглянулся и увидел нагонявших его мужика и бабу.

— Батюшки! — воскликнул он. — Устинья Егоровна! Никифор Семеныч! Встретьтесь вы где в другом месте и, ей-богу, бы не признал.

— Изменились? — жеманно спросила баба, поглаживая на груди новый шуршащий плащ и лаская недвусмысленным взглядом свои блестящие красные полусапожки, и Евсей Кузьмич не выдержал, прыснул, хоть на душе было не шибко-то весело.

Вспомнил он, как эта разбитная и вихлястая бабенка, Устинья Четыркина, постоянно растрепанная, с ранней весны и до поздней осени бегавшая по деревне босиком, уезжала из Вагино.

Тогда прикатило к ним одновременно несколько грузовиков. Поразворачивались они у дворов, откинули борта, и пошел тарарам.

Засуетился, забегал давно чувствующий чемоданное настроение люд, заскрипели двери, захлопали калитки, полетели в кузова сундуки, тюки и узлы… Кто-то ринулся к речке, чтобы посрывать поставленные накануне мордушки и вместе с манатками увезти в Сполошный, кто-то поволок в машину визжащего центнерового борова, не желая отправлять его с табуном, а кто-то и того чище — стал поспешно скидывать с повети прошлогоднее сено.

— Микифор! Микифор! — курицей-перволеткой, снесшей яичко, квохтала на всю деревню Устинья. — А чугунку-те, чугунку-те двухведерну брать ли?

— Какой хрен чугунку! Ты чо ее на новой фатере на газову печь ставить будешь? — форсисто отвечал Никифор, тщедушный лупоглазый мужичонко, по-цыгански бойко, как котомки с сухарями, скидывая в кузов своих многочисленных ребятишек. — Какой хрен чугунку, когда там кругом кафель-вафель! — и радостно-заковыристо матюкался.

— Правильно! — подбадривали соседи. — Смотри, чтобы она у тебя с конюховки колоду водопойную не прихватила.

— Чо ржете, чо ржете, бессовестные! — огрызалась тогда Устинья.

И Евсей Кузьмич взял себя в руки, посерьезнел, испугавшись, что она ему и сейчас крикнет такое.

Но нет. Не крикнула. Наверно, подумала, что он засмеялся от радости встречи.

— Надо же, надо! Сколько не виделись! — стреляла она глазами.

Никифор стоял поодаль и лишь улыбался своей широкой улыбкой. Одет он был тоже ладно. В хромовых сапогах, в коротком бобриковом пальто и полуармейской суконной фуражке.

— Никак в гости куда собрались? — поинтересовался Евсей Кузьмич.

— В Таланск надо съездить. Автобус сейчас придет, — гордо повела бровями Устинья. — Отгул у нас седни. Кое-каку обновку надо ребятишкам купить.

— Как живете-то, расскажите?

— А чего, хорошо живем, — улыбнулась Устинья, снова оглаживая свой синий шуршащий плащ, и в следующую минуту от этой словоохотливой бабы старик узнал, что работает она дояркой, а мужик ее скотником, что получают они в месяц побольше трехсот, что у них добрая изба и корова с теленком годовалым, а прошлой осенью они сдали на бойню большущего кабана и на вырученные деньги купили диван-кровать, гармошку старшему сыну и еще разную мелочь, что все их дети учатся в новой просторной школе, а гармонист еще и музыкальный кружок посещает.

— Ну-ну, ну-ну, — поддакивал Евсей Кузьмич, едва успевая переваривать то, о чем тараторила Устинья, но тут из-за угла вывернул красный автобус, и разнаряженные супруги Четыркины, попрощавшись, поспешили на остановку.

В этот день Евсею Кузьмичу суждено было встретить еще несколько земляков. Они хвалились своим добрым житьем, советовали Евсею Кузьмичу перебираться в Сполошный, а кто-то даже сообщил, что вчера было совещание у директора и там написали бумагу большому начальству с просьбой выделить денег, чтобы строить еще одну улицу, потому что есть задумка и ерзовцев переселить.

Слушал Евсей Кузьмич земляков, а сам видел перед собой пустые избы Вагино, разрушенный в Ерзовке мангазин, стены которого крепили когда-то его, Евсеевы, скобы, оставшегося одного в пустой избе Шайхулу и думал:

«Эх вы, перекати-поле! Радуетесь. А чему радуетесь? Разве дело десяток деревень зорить, чтобы собраться в одной? Разве в этих деревнях нельзя было путную жизнь наладить? Жили бы еще лучше. А то пока вы собирались в своем Сполошном, половина людей по райцентрам и городам разбежалась. Да каких людей! На кой хрен тому же Гошке Шохину было в райцентр уезжать, хоть и врач, да еще и Емельяна с Рахимой тащить, если бы в родной Ерзовке больница была! Сидите тут! Сидите тут, в ларьке морожену простипому — тьфу, даже выговаривать муторно — покупаете, а в родных озерьях карась глохнет, язь из речки уходит, которым не токо вас, округу накормить можно было».

Окончательно настроение ему испортил Сашка Сузгин, бывший вагинский бригадир, а теперь сполошенский управляющий отделением.

Когда Евсей Кузьмич подходил к совхозной конторе, тот садился в «газик», торопился куда-то и, увидев его, лишь помахал рукой да крикнул издалека:

— А, Евсей Кузьмич! Здорово. Насовсем к нам?

— Да нет, не надумал ишшо.

— Думай, думай, — засмеялся Сузгин. — А то в медведя скоро превратишься в своем Вагино.

— В свое-е-ем! — передразнил Евсей Кузьмич, когда «газик», фыркнув, помчался по улице. — А ты, интересно, откуда? С Москвы приехал? Ишь ты, ухарь нашелся! В свое-е-е-ем!

Это словно застряло в его груди ржавым гвоздем, и, шагая теперь по темной осенней дороге, он вертел его так и этак, стараясь вытащить и отбросить, — не мог и все курил и курил.

Впереди замаячил один-единственный огонек. Это была Ерзовка, до которой оставалось километра полтора, не больше.

— Чего молчишь, — спросил Шайхула, повеселев от близости дома. — О чем думашь-гадашь?

— О чем, — буркнул Евсей Кузьмич. — Все о том же. — И, помолчав, добавил: — Вспомнил вот, как в этом месте меня чуть не прихлопнули кулаки, когда я из вашей Ерзовки в Вагино возвращался. Ты-то не забыл ночушку ту?

— Ай-яй, Евсейка! Как можно забыть!

— То-то! — Евсей Кузьмич вынул из пачки новую папиросу.

* * *

В 1928 году из Таланска в «вагинский куст» приехал уполномоченный волостного исполнительного комитета Паршин с заданием организовать в окрестных деревнях колхозы.

В Вагино управились быстро. Правда, артель пока получилась неказистой; когда Евсей батрачил у Брындина, у того во дворе стояло десять коров, а в артели оказалось всего четыре, коней и того меньше — два, но для начала и это было неплохо.

В Ерзовке у Паршина что-то не получилось. Однажды он приехал к Коровину злой, раздраженный.

— Помогай, Феофан! Кроме Шохиных да Юсупова, хоть лоб расшиби, никого не могу сагитировать в колхоз. Бедняков полдеревни, но, видно, крепко запугали их кулаки. Мулла там есть. Ух, Лиса Патрикеевна! Так и плетет козни… Поехали, Феофан. Сегодня снова собрание назначил. Ты — местный. Может, тебя лучше послушают.

Единственный партиец на всю округу, бывший командир партизанского отряда, Феофан Коровин согласился охотно. Сам поехал и Евсея с собой прихватил.

После того как Евсей в девятнадцатом году спас раненого Феофана от карателей, спрятав в брындинской риге, тот считал его лучшим другом, называл «красным активистом» и во всем на него полагался.

Начали они работу неторопливо, душевно. И не с собрания, а с подворного обхода ерзовцев, объясняя хозяевам один на один выгоду коллективной работы, а когда вечером народ пришел в сборню, в колхоз записалось двадцать семей. Собрание проходило шумно и буйно. Те, что не записались в колхоз, кричали, топали ногами, пугали разорениями и голодовкой, когда артельщики все сожрут, а потом пойдут побираться. И лишь старый мулла Гайса Ибрагимов молчал, поблескивая черными, заплывшими глазками да ухмылялся в широкую бороду.

«Истинная лиса», — подумал тогда Евсей, потому что не только от Паршина, но и от председателя сельсовета Галимова и от Шайхулы слышал, что всей «сварой» в Ерзовке тайно руководит именно он.

Собрание закончилось в полночь. Паршин и Феофан решили ночевать в Ерзовке, чтобы назавтра провести заседание правления. Вместе с только что избранным в председатели Емельяном Шохиным они пошли в сельсовет обсудить дела, а Евсей заторопился домой — рано утром надо было ехать в Каменку за железом для кузницы.

— Будь осторожен, — предупредил Феофан. — Ночь на дворе. Всякое может случиться.

— Ну, — усмехнулся Евсей. — Кому я нужен? Что с меня взять?

Вышел.

Ночь была темная-темная. Кромешная зга, как чернилами, заливала и деревню, и окрестный бор, и дорогу.

Евсей миновал осиновый перелесок у Серебряного ручья, обогнул волчий распадок и вышел на ровное место, на Брындинские поля, от которых до Вагино осталось четыре версты, и вдруг услышал сзади приглушенный топот множества ног.

Он остановился, приставил ладонь к уху.

«Копыта, — отметил. — Копыта, обмотанные тряпками, чтобы не так слышно было. Неужели погоня? А место голое, будто площадь».

На душе стало нехорошо. Евсей заметался на дороге, не зная, что делать. Бежать было не резонно — услышат. Да и куда бежать, когда до леса не меньше полутора верст?

Поодаль в темноте что-то маячило.

«Брындинские сеялки. Не успели убрать, — догадался Евсей. И вспомнил: — Стоп! Там же днем рядом со старой телегой бочка стояла из-под воды».

Бочка была на месте. Он торопливо поднял ее, перевернул кверху дном, сел на корточки и накрылся.

Глухой топот копыт становился четче и четче. Подъехали совсем близко. Спешились.

— Шайтан! — услышал Евсей шепот Гайсы Ибрагимова. — Неужели по тропе, тайгой убежал прихвостень коммуниста?

— Зачем тайгой, зачем по тропе, Гайса-баба? — ответил молодой голос. — Темень такая. В тайге он сразу шею свернет. Дальше ехать надо. А может, мы обогнали его? Может, он спрятался в Волчьем распадке?

— Ш-шайтан! А что это вон темнеет?

Кто-то спрыгнул с лошади, тяжело побежал по пахоте. Евсей замер, услышав прямо над головой:

— Телега, сеялки, Гайса-баба. Брындина Степана Кириллыча.

— Эй-е-е! Усман, Мингали, Султан! Езжайте дальше. А мы с Авдеем и остальными — обратно. Время не ждет, торопиться надо.

Стихло.

Евсей задыхался под бочкой, чуть приподнял один край, чтобы впустить свежего воздуха, не решаясь вылезти, и вскоре снова услышал топот копыт и приглушенные голоса:

— Удрал! Совсем удрал. Собака!

— А ну, поворачивай на поля. Поедем вдоль леса. Прячется где-то.

Со стороны Ерзовки ухнуло несколько выстрелов.

«Черт подери! — кусал губы Евсей. — Неужели что с Феофаном? Неужто Емельян в беде оказался? Да не должно бы. Ведь у Коровина с Паршиным револьверы».

Выбрался он из-под бочки только утром, когда взошло солнце. По закрайкам полей, по чаще добрался до Вагино. И только вошел в деревню, увидел у колхозной конторы толпу и всадника, который размахивал руками и что-то кричал.

Когда Евсей приблизился, он узнал во всаднике Шайхулу. Тот радостно гикнул, ударил коленями лошадь в бока и рванулся навстречу.

— Евсейка! Брат! Живой, здоровый. Ай-яй! А я что только не подумал. На поиск людей прискакал собирать.

— Где Феофан? С Емельяном что? — хрипло спросил Евсей.

— Емелька дома лежит. Ранили в руку из-за угла, когда домой шел. Феофан с Паршиным в волость уехали, Гайсу увезли. Эй-е, Евсейка! Что было в Ерзовке. Они сельсовет хотели поджечь. Председатель Галимов с Паршиным подстрелили двоих. Феофан убил одного. Гайсу когда схватили — как поросенок визжал… А я… Едва забрезжил рассвет — сюда. Нету тебя — я обратно. Потом опять сюда. Ай, как испугался!

* * *

— То-то, — пыхнул Евсей Кузьмич папироской. — Такого вовек не забудешь.

— Как забудешь, Евсейка? Емельян ведь едва выжил тогда.

— Вот и я говорю, — повысил голос старик. — Вот я и говорю, что здесь и силушек потрачено и кровушки пролито — не дай бог. Как вспомнишь, с чего начинали, — ужасть берет. Зато потом как обжились! Любо-дорого, Перед войной во всем районе Вагино знали, не говоря про Ерзовку. А вот — заглохли деревни. Почему? Почему, я спрашиваю. Ведь даже в то время, когда наши колхозы по два плана давали, Сполошного и в помине не было. Так, какой-то хуторишко стоял. А сейчас ишь вымахал! Почему!

— Не знаю, Евсейка. Ей-богу, не знаю, — вздохнул Шайхула. — Наверно, потому что он на бойком месте, на тракте стоит.

— Ну хорошо. А люди-то почему переменились? Ить слышишь, как он сказал: «В свое-е-е-м!» А сам в этом Вагино ходить на двух ногах учился.

— Молодой. А молодому — где поел, там и дом. Уехал из Вагино, вот оно уже и чужое ему. А потом, если бы там люди жили, еще туда-сюда. А так — одна пустота.

— Господи! И неужели ничего не изменится? Неужели так все и останется?

Шайхула не ответил. Молча дошел до самого дома. А когда они устроились спать — один на печке, другой рядышком на полатях, — сказал:

— Я все про Жердевку думал.

— Про каку Жердевку? — приподнялся с лежанки Евсей Кузьмич.

— Что на правом берегу Енисея, в тридцати верстах от Таланска.

— Ну и чо?

— Тоже лет пятнадцать пустая стояла. А потом пришел леспромхоз, подсобное хозяйство сделали. И фермы построили, и пастбища с подсевом трав на бывших полях огородили. А какие малинники, какие смородинники да парники развели, ай! Был там как-то у свата, видел.

— Вот так и деется все у нас, — проворчал Евсей Кузьмич. — Сперва ломают да бросают, потом на голом месте опеть начинают строить. Да еще и радуются: ах, какие мы молодцы!

Однако слова Шайхулы растормошили и взбодрили его. Лежа на нетопленой холодной печи, он смотрел в избяную темень и думал:

«А может, и с Вагино переменится. Недаром Петра Феофаныч чуть не сутки обнюхивал всю тайгу. Парень он, ясно, не промах, и за всяко просто ни за что б не приехал. Глядишь, да и надумают со своим директором поселок поставить. Чем черт не шутит».

От таких мыслей становилось радостно и тепло.

Засыпая, он видел, как в Вагино становятся в ряд светлые, аккуратные новые дома, как оживают старые, подремонтированные умелой рукой, как выстраиваются шеренгой легкие палисадники, как проходят мимо его окон веселые, деловые люди с топорами и пилами, как бегут к реке ребятишки, закинув на плечи тонкие удилища, как плещет, сверкает на солнце за старой мельницей обновленное плесо.

— «В свое-е-м»! — прошептал он. — Вот теперь погляди, чье лучше: твое или наше!

Но это было во сне.

Утром, попрощавшись со старым другом, он подался домой.

— Как я останусь-то без тебя, Евсейка? — тоскливо сказал Шайхула, когда жал ему руку, и горько, совсем не смешно пошутил:

— Не посвататься ли к столетней Зухре? А?

Глава четвертая

Целый день густо падал на землю волглый и теплый снег. Он падал и тут же таял. И оттого земля была влажной и слякотной. И какой-то пегой на вид, как шерсть на линяющей лошади.

Все вокруг: и небо, и пожухлая крапива за пряслом, и тальники на отлогом речном берегу, и дальние, едва заметные в этом снежно-дождевом месиве согры — сливалось в расплывчатые бусые пятна, и лишь узкая извилистая Шилка резко выделялась на сером осенне-ненастном фоне.

Из окошка Евсеевой избы вода в ней казалась черной, как вороненая сталь. И такой студеной-студеной, по-зимнему прорубной, что по телу старика нет-нет да и проходила зябкая дрожь, хотя рядом жарко топилась печка.

Неделю Евсей Кузьмич поджидал Петру Феофаныча с ребятами и потому где бы ни был: на охоте, на рыбалке или просто бродил по тайге — во второй половине дня возвращался домой, чтобы не прокараулить появление гостей.

Однако их все не было, несмотря на то что времени после первой встречи прошло подходяще.

Евсей Кузьмич успел и карасишек поднасолить, благо что с наступлением холодов они шли в вентеря и мордушки ходко, и косачей настрелять на первый случай, и медовухи лагун настоять из перги и нынешнего, весеннего меда.

Два последних дня он вообще почти никуда не ходил, так копался под навесом завозни по мелочи да по домашности что-нибудь делал.

Сегодня затеял подшивать валенки, а приготовленной дратвы не оказалось. Разыскал в сундуке старый, оставшийся от жены Степаниды клубок льняных ниток, из кладовки ошметок вару да кусок воску принес и взялся за дело. Скручивал нитки в четыре жилы и, натянув, со звоном натирал: сперва варом, чтоб крепче были, не прели от влаги, а потом воском для скользкости, для удобства при починке.

Лучше было бы, конечно, бросовый машинный ремень распустить. Вот где дратва так дратва: подошва сотрется от носки, а ей хоть бы что — но где же в Вагино найдешь машинный ремень? Откуда он здесь завелся?

Делал Евсей Кузьмич свое дело, посматривал на осеннюю непогодь за окном, на Демидов кедр, а сам все думал и думал. О многолюдном и процветающем Сполошном, о полуживой Ерзовке, которую ожидает та же участь, что и Вагино, о Шайхуле…

Так и не согласился старый дружок, сколько Евсей Кузьмич ни звал, навестить заимку, погостить у него.

— Потом, потом, Евсейка. Сейчас не могу. Смутно как-то на душе у меня.

И у Евсея Кузьмича на душе было смутно и тягостно…

Подлетела к окну синица и давай, как дурная, долбить клювом по раме да по стеклу. Трепещет-трепещет желто-синими крыльями, поблескивает темными бусинками-глазами, а сама знай долбит. «Нехорошую весть принесла», — вспомнил Евсей Кузьмич дедовскую примету. И совсем стало тошно и одиноко-одиноко, хоть из избы вон.

Он и вышел. Хотел было на охоту податься, развеяться, силки на рябков в мелколесье у речки поставить. Да какая охота в такую погоду?

Почему-то потянуло на кладбище. Оно было рядом, в Монастырском кедраче, за бывшей поскотиной, что начиналась у Шилки и у Шилки же обрывалась, только с другой стороны деревни.

Долго пробыл там Евсей Кузьмич, обходя дорогие могилки. Одни стали ветхими и кресты уронили, другие еще держали их и обихоженные холмики непросевшими сохраняли. Надолго ли? Время все изменяет…

Вернувшись домой, подживил в печке огонь и вновь взялся за дратву.

Из головы не выходили слова Шайхулы, сказанные в тот вечер, когда он проводил в Сполошный Мансура: «В старости нас всех начинает тянуть к родным. Ты одинок и, может быть, этого не поймешь».

«Как же не пойму, — мысленно возразил старик. — Разве у меня не было родных? Были. Но так случилось, что я их всех пережил, и мне осталась от них одна только память. А память… Эх, Шайхула, Шайхула! Она ведь тянет к ним, как к живым…»

Евсей Кузьмич свернул готовые концы дратвы вчетверо, повесил их на гвоздь у окна, присел на низенький стульчик к печке и открыл дверцу, чтобы видеть, как мечется яркое пламя.

Пламя обдало его жаром. Слегка ослепило старческие глаза. Но Евсей Кузьмич не отодвинулся от печки, лишь прищурился.

Он вспоминал.

* * *

…Несколько лет уже работал Евсей Кузьмич кузнецом, несколько лет стучал-позванивал по железу кувалдой да молоточком.

А с началом новой для него работы чудно получилось, и связано оно было с другим интересным случаем.

Еще на свадьбе Емельяна с Рахимой увидел он в доме Шайхулы старенькую гармошку, оставшуюся у того после отца. Увидел и взял под хмельком просто так, попробовать. А через неделю-другую играл на ней вовсю на какой-то гулянке, сопровождая громкой музыкой песни и пляски подвыпивших мужиков и баб.

Как научился — и сам не поймет до сих пор, но только с той осени прослыл он добрым гармонистом по всей округе…

Когда проходило первое колхозное собрание в Вагино, оказалось, что среди записавшихся в колхоз нет кузнеца.

— Как же быть? — чесали мужики взлохмаченные затылки. — Ведь без кузнеца ни плуг наладить, ни коня в борозду пустить.

— А вон Кондратьеву надо поручить, — со смехом бросил какой-то бородач. — У него ничто из рук не вываливается. Даже на гармошке играть научился, а с железом управляться и подавно научится.

Может, все смехом и обошлось бы, но Феофан Фомич Коровин ухватился за мысль:

— А чего? В самом деле — попробуй!

— Можно и попробовать, — согласился Евсей.

Получилось. А вскоре он так пристрастился к делу — вроде вырос у горна.

Шли годы.

Ему перевалило за тридцать три, но Евсей Кузьмич еще не обзавелся семьей. Баловать баловал, а до серьезного как-то не доходило. Даже когда приехала в Вагино Дарьюшка. Дарья Ивановна. Молодая фельдшерица из Красноярска.

Поначалу Евсей Кузьмич и на нее не обратил никакого внимания. Ну девка и девка. Красивая, конечно. Ладная, стройная. Лицо тонкое, с умными ласковыми глазами. Но мало ли их, красивых-то девок с ласковыми глазами?

Как-то утром запаял он Даше кастрюльку, работы спешной не было в этот день, и взбрело ему в голову пойти к ней домой, отнести. С чего взбрело, непонятно, истинно говорится — судьба.

Жила она в клубной пристройке. Была такая пристройка — не в одну половину, как крестьянские избы, а в две: кухня и горница небольшая, — специально срубленная по распоряжению Феофана Коровина для «антеллигенции».

Для приличия стукнул Евсей Кузьмич в двери, чего, между прочим, у них в Вагино и не делали никогда, и ступил на порог.

— Есть кто дома-то, нет?

Никто не ответил.

Евсей Кузьмич потоптался чуть-чуть, осмотрелся.

Чистота кругом, порядок, белизна, как в больнице. Чугунная плита на кухне аккуратно протерта, стол — под скатеркой, на шкафчике в кружевах бумажных — горки разной посуды. А в горнице, один край которой лишь из-за двери да занавесок видать, — большое, во весь угол трюмо.

«Ничего живет. По всему видать — хозяйка», — подумал Евсей Кузьмич, а вслух повторил:

— Есть кто дома-то, нет?

Он чувствовал неловкость: и топтаться — ни то ни се, и выходить из пустой избы неудобно.

— Ой! — вскрикнули из горницы. — Кто там?

— Дак я, я, — отозвался Евсей Кузьмич.

— Господи, солнце-то выше окон… Совсем заспалась… Подождите, сейчас оденусь и выйду.

Скрипнула койка, что-то упало, послышалось шлепанье босых ног по половицам.

Евсей Кузьмич, ожидая, снова повел рассеянно взглядом по стенам, по шкафчику, по двери и… в огромном, во весь угол трюмо увидел Дашу…

Ничего не подозревая, она спокойно стянула через голову длинную ночную рубашку, чуть нагнулась, ища что-то на стуле в ворохе одежды, а Евсей стоял и обалдело разглядывал ее всю: крутые, с плавными изгибами бедра, тугие колени, чуть выпуклый, будто перехваченный тоненькой ниточкой-пояском живот, полные груди…

Даша, видать, что-то почувствовала, вскинула брови, и их взгляды встретились. Ойкнув, она прикрылась тонкими, беззащитными и ничего не прикрывавшими руками и все глядела, глядела на Евсея испуганными, немыми глазами.

— Господи! — наконец воскликнула она в отчаянии. — Ну неужели вы никогда не видели женщину?

— Дак… Видел, конечно, — ляпнул Евсей и, хлопнув дверью, выскочил, как из бани, на улицу. Не будь лето, а зима — упал бы в сугроб.

И закружило с того дня Евсея, и завертело. Что и делать, не знал. Вроде не мальчишка, года подходящие, подойди и прямо скажи, в чем дело. А вот не мог. Даже глаза опускал и краснел, когда видел ее.

Но как-то осмелился. Встретил под вечер у калитки, пригласил погулять. Даша ничего не ответила, только посмотрела пристально и кивнула. Евсею Кузьмичу было страшно стыдно за тот случай, за невольную поглядку свою, а Даша держалась просто, ровно и не было ничего такого…

Вышли за поскотину и тихо побрели по влажным, парным лугам, по лесам, далеко-далеко за деревню.

Евсей молчал. И Даша молчала. Чего-то ждала.

А он не знал, что говорить. Страшно было. Вдруг он скажет что-то не то, и она засмеется над ним, уйдет. Вдруг она чужая. Вернее, он ей чужой. И все это просто так, обычная прогулка от нечего делать.

— Что же вы молчите? — спросила Даша, глянув на него коротко и насмешливо.

Евсей вспыхнул: «Смеется!» — и вовсе замкнулся от обиды и горечи.

Подошли к Шилке, к песчаной отмели, остановились.

Вечерняя река была спокойной, будто прислушивалась к чему-то. В тенистых заводях меж тальников начинал клубиться розовый на закате туман, а на середине, расплывшись по течению, горело длинное-длинное заходящее солнце.

— Хорошо как! — сказала Даша и снова глянула на него коротко и насмешливо. Потом скинула башмаки и пошла в горящую реку. Вода скрыла икры, подступила к ямочкам у сгиба коленей, лизнула платье. Не стесняясь, Даша подхватила подол и остановилась.

— Хорошо как! — повторила.

От ее доверчивости, какой-то милой открытости перед ним Евсею сделалось горячо и хмельно.

Не разуваясь, он шагнул в воду.

Брел по ней и ничего не видел, кроме огромных Дашиных глаз.

Они смотрели открыто и совсем не насмешливо.

И в них плескались волны. Такие же розовые, как в реке…

Потом они лежали в пахучей траве.

Над головой шелестели листья талин. На стебельке борщевика раскачивалась синица.

В Дашиных глазах стояли светлые слезы.

* * *

То было — как волшебная сказка.

Семь лет — как волшебная сказка, в которой каждый день — праздник.

И если бы Евсей Кузьмич мог променять всю свою долгую-долгую жизнь на эти семь коротеньких лет, он променял бы ее без малейшего колебания…

Верной, преданной, ласковой женой оказалась Даша. И любовь ее была опаляющей, жаркой и ненасытной.

Как-то он сказал ей, что хочет сына.

Она тихо засмеялась и взглянула на него хитровато.

— Когда-то в училище я дала клятву не иметь детей, чтобы всю себя отдавать больным.

— И чо же теперь? — опешил Евсей.

— Ничего, — сказала она. — Просто дура была набитая. Ничегошеньки не понимала. — И, приподнявшись, обхватила тонкими руками Евсееву шею, задышала в лицо горячо и прерывисто: — Рожу тебе сколько захочешь! Слышишь, Евсей, сколько захочешь!

Но не повезло им с детьми.

Мальчик и так похожая на мать дочурка Танюшка не дожили до года.

А когда началась война и Евсей Кузьмич ушел на фронт, он потерял и Дашу. Беда случилась осенью сорок второго года. Даша в студеный, ветреный день полоскала в Шилке белье, оступилась и упала с мостков в ледяную воду. Пока снарядили подводу, пока привезли из Каменки фельдшера, началась горячка. Через три дня Даши не стало.

Об этом написали ему соседи, и, прочитав письмо в промерзлом окопе под Сталинградом, он заплакал, моля судьбу, чтобы наслала на него пулю, оборвала жизнь в первом бою.

Но судьба не принимает жертв по заказу — Евсею Кузьмичу довелось целым и невредимым пройти через всю войну.

* * *

Он вернулся домой в октябре сорок пятого года и не узнал Вагино.

Родная деревня стала убогой и сиротливой. Притихшие, запущенные без мужского догляда дома. Обветшалые колхозные дворы. Оборванные ребятишки в старых отцовских фуфайках. Быки и коровы в упряжках вместо коней. Голод…

После четырехлетней, пусть суровой, порою жуткой, но все-таки сравнительно сытой фронтовой жизни особенно поразил голод. В первый день, когда Евсей Кузьмич, просидев в суровом раздумье несколько часов подряд в своей пустой нежилой избе, зашел вечером к соседке Степаниде, жене погибшего приятеля Африкана Фролова, и вынул из кармана прихваченную на какой-то станции четвертинку водки, Степанида растерялась, не зная, что поставить на стол — кроме картошки и квашеной капусты в доме ничего не было.

— Ох, миленький! А хлебушко… Мы давно позабыли, как и пахнет-то он, — пожаловалась хозяйка.

Тем же — картошкой, капустой да груздями — потчевали его и в других избах.

Но недолго пришлось расхаживать по соседям, слушать горькие речи и сокрушаться. На третий день рано утром к нему постучал колхозный председатель дед Бурмакин.

— Евсей Кузьмич, — комкая в руке жидкую бороденку, конфузливо переминался он у порога. — Может, и рано к тебе я пожаловал. Фронтовик… С недельку и погулять не мешало бы… Да нужда. Не обессудь уж.

— Чего тянешь резину? Говори, какая нужда.

— Да какая… Пашаничку убирать надоть. Видишь, снег во дворе в два вершка. А ее, родимой, шешнадцать десятин ишо на корню. Не успели наши бабенки, ой, не успели!

— Чего ты в первый день не сказал. Эх!

Через час с отбитой до бритвенной остроты литовкой он был на поле.

По золотисто-белой, заснеженной равнине развернулись цепочкой бабы. В латаных пальтишках и фуфайчонках, в сбитых на затылки старых платках, с красными от мороза руками, они жали пшеницу серпами. Изредка какая-нибудь из них разгибалась, терла поясницу, грея ладони дыханием, и снова склонялась над полем.

Но вот они увидели Евсея Кузьмича. Одна подняла голову, другая. Заулыбались, стали поправлять платки, прихорашиваясь, послышались голоса, усмешки.

— Вот это помощничек! Я понимаю!

— Теперь закипит дело!

— Да ты подойди, подойди поближе, не бойся. Хоть понюхать, как мужик пахнет.

— Ой, Евсей! Почто не зашел ко мне? К Степаниде так заходи-и-и-л. Я бы тебя… Ух, мамоньки!

— Язвы! — засмеялся Евсей Кузьмич, хотя мгновение назад все в нем ныло от боли и жалости. — Да с вами… Э, чо говорить! — Взмахнул литовкой — и пошел, и пошел, наступая на пшеничную стену.

Звенело отточенное железо, вихрился снег, шуршала срезаемая солома, ложился на поле ровный валок, и возбужденный, опьяневший от запаха спелых колосьев, так соскучившийся по крестьянской работе Евсей Кузьмич после долгих лет снова чувствовал себя хозяином на земле.

Отвлекли его женские возгласы, шум. Он оглянулся и увидел, что одна из жниц — молоденькая девушка Таня Тарабрина — лежит на стерне, а остальные толпятся вокруг, стараются ее поднять, подкладывают под голову сноп.

Евсей Кузьмич бросил литовку, подбежал.

Таня, бледная, с ввалившимися глазами, медленно поднималась.

— Ой, Евсей Кузьмич, миленький, не глядите так на меня, — попросила она чуть слышно и навалилась на спину Степаниды Фроловой.

— Что с ней? — испугался Евсей Кузьмич.

— Водички, водички дайте испить, — к женщинам бежал с фляжкой в руке дед Бурмакин. — Вот, на-кось испей, родимая. — И повернулся к Евсею Кузьмичу. — Господи! Ишь, питание какое. А работа — от зари до заката. Вот и не выдерживает организм. Человек — не машина.

Евсей Кузьмич ссутулился и, повернувшись, быстро пошел к своему прокосу. До самого вечера он не остановился, не отдохнул.

* * *

Через неделю жатву закончили, и Евсей Кузьмич отправился в Ерзовку, чтобы навестить старых друзей. Он знал, что Шайхула вернулся из армии на три месяца раньше его, а Емельяна, как председателя колхоза, не брали на фронт.

Пришел он в деревню поздно вечером и, когда увидел огонек в Юсуповском окне, заволновался, остановился у калитки, чтобы отдышаться, унять сердце, а потом заходить.

Вся семья Шайхулы оказалась в сборе. Сидели при коптилке за кухонным столом, ужинали. Здесь же была Рахима.

— Ай-вай, кто пришел! — воскликнули разом, едва Евсей Кузьмич перешагнул порог. — Здравствуй, друг! Здравствуй, родной! Жив! Здоров!

На столе появилась запыленная, хранившаяся где-то в подполье, наверно, несколько лет бутылка.

Евсей Кузьмич сел на лавку, закурил, со счастливой улыбкой смотрел на дорогие лица.

Шайхула раздался в плечах, потяжелел, в глазах появилась суровинка, а Рахима, и раньше тоненькая, щуплая, вовсе стала худой, угловатой. Когда-то черные, смоляные волосы казались теперь густо посыпанными пеплом.

«Из-за Камала», — подумал Евсей Кузьмич и опустил голову. По письмам он знал, что Камала Шохина — сына Емельяна и Рахимы, молодого учителя каменской школы — призвали на фронт в декабре сорок третьего года, а спустя два месяца он погиб. Жена Камала, получив похоронную, сошлась с демобилизованным по ранению офицером и, оставив у «стариков» двухлетнего сынишку Георгия, куда-то уехала.

Вспомнив о маленьком внучонке Рахимы, Евсей Кузьмич хотел было спросить: «А молодой наследник-от спит, ли чо ли?» — но спросил о другом:

— А где Емельян? До сих пор в правлении?

Рахима вздохнула.

— Какой правление? В Таланск уехал опять. Каждую неделю туда-сюда. Извелся весь — кожа да кости.

— Что так?

— Хлопочет. Убирали хлеб — ни грамма район не разрешил давать на трудодни, мол, рассчитаетесь с государством, потом. Убрали, рассчитались — опять не разрешают. Сдавай сверх плана. А жить чем? А жрать колхозникам что? Вот ездит, обивает пороги.

Евсей поглядел на стол. Та же картошка. Та же капуста да грузди. Черные лепешки, непонятно из чего — не то из мякины, не то из сушеной лебеды, морковный чай.

— Так и живем, — заметив взгляд Евсея Кузьмича, пожаловалась Фатима, жена Шайхулы. — Сами хлеб ростим, а не видим его. За что работаем, за что чертомелим? — и вдруг сорвалась на крик. — В Таланске была у брата на лесозаводе — муку по карточкам дают, крупу дают, сахар дают, комбижир. А тут — ничего! Сколько раз своему говорила: пусть Емельян председатель, его не отпустят. А ты фронтовик, тебе никакие пути не заказаны. Поехали на завод — как люди жить будем…

— Ай, баба, опять нехорошо говоришь! Перестань, — оборвал ее Шайхула. — Я уеду, он уедет, кто хлеб сеять будет? Медведь?

— А толку, что сеешь! Не успел домой приехать — тут же на работу. День и ночь, день и ночь! А что заработал? Посмотри на сестру! С трактора не слезает, еле ноги волочит. А что у ней есть на столе, хоть и муж председатель?

— Не понимаю, чего тебе нужно? — Шайхула в сердцах стукнул кулаком по столу. — Картошка есть? Есть. Овощ есть? Есть. Ягода, грибы есть? Есть. А в городе этого нет. Там даже пучки летом, щавеля дикого не сорвешь? Так где хлеб нужней, где крупа нужней? У нас или там? Не о легких местах думать надо. О том, как выйти людям быстрей из нужды, думать надо. О том.

— Ты и так думаешь! — вспыхнула Фатима. — Дома крыльцо не чинено, шею свернуть можно, а ты два дня у Бибинур крышу ладил.

— Бибинур — вдова. Кто поможет, если не я? Я мужик, она слабая женщина. Беречь ее надо. Всех женщин беречь надо. Они всю войну деревню на своих плечах держали. И еще придется держать.

Евсею Кузьмичу был неприятен вспыхнувший между супругами спор, но вмешиваться он не хотел: Шайхула был прав.

После ужина друзья вышли на крыльцо покурить.

— Не сердись на нее, — тихо сказал Шайхула, присаживаясь на ступеньку. — Намучилась за четыре года. Думала, вернулся муж — все переменится, не будет нужды. А тут…

— Ничего. Выдюжим как-нибудь.

* * *

Постепенно Евсей Кузьмич навел прежний порядок в кузнице — в войну она была закрыта, и председатель колхоза из-за каждой железки ездил в Каменку. По воскресеньям ходил в тайгу на промысел. Помогал рыболовецкой бригаде, сколоченной из фронтовиков.

Каждую осень колхоз стал заготовлять ягоды, орехи, грибы, что приносило хоть небольшие, но прибыли.

На народе, на «миру» Евсей Кузьмич был весел, говорлив, подбадривал себя и людей шутками-прибаутками, а вечерами, запершись в пустой избе, тосковал и мучился в одиночестве. Часто уходил на кладбище и подолгу просиживал у Дашиной могилы.

На женщин и не смотрел, хотя по тем послевоенным временам через дом можно было «утеху» найти. И накормят из последнего, и ночевать оставят, да еще и припасенную заранее бутылку самогона поставят для смелости.

Никто их не винил и не корил тогда, этих женщин. Да и за что корить было, если оставались они вдовами в двадцать да и в тридцать лет, и на всю округу десяток-другой здоровых мужиков набиралось?

А были среди этих мужиков прохиндеи, ой, были! Пировали на чужой беде. Председатель кайенского колхоза Игнатий Данилов, здоровый такой, задастый верзила, оставленный в тылу по брони, даже счет вел, со сколькими бабами переспал.

Всякое было…

К пятидесятому году Евсей Кузьмич совсем поседел. И все чаще и чаще подумывать стал: а как дальше-то жить? Старость подходит, годы уклонные плечи давят, а он одинок. Прошлое, конечно, многое значит. Но как говорится в пословице: прошлого все равно не догонишь, а от завтра никуда не уйдешь. Да и верно ли так-то? Он бобыль, голову приклонить некуда, и вон, к примеру, соседка Степанида Фролова тоже одна. Он мучится, она мучится. А ведь от этих мучений избавиться можно.

Думал, думал он так да и зашел однажды вечером к Степаниде.

— Вот что, Степанида Васильевна, — сказал без всяких обиняков. — Я давно не парень, да и тебе не семнадцать лет. Потому не уразумей худого в словах и пойми, как надо. Одни мы, как сыроежки на голой поляне, остались под старость. Тебе без мужика с хозяйством, огородом и домом — ни туда ни сюда, и мне без бабьего догляду — плоше некуда. Ни сварить путем, ни рубаху состирнуть после бани. Переходи ко мне. А не хошь бросать хоромы мужнины, я к тебе перейду.

Степанида не поджала презрительно губы, не зарделась смущенно. Ответила просто:

— А я и сама подумывала об этом, Евсей Кузьмич. Чего уж тут. И воробей не живет один без людей, а мы при нонешном положении и вовсе куда? Одна голова не бедна, да одна. Так что нечего меня уговаривать. А что касаемо мужниных хором, так не дом хозяина держит, а хозяин дом…

В этот же вечер Евсей Кузьмич перенес Степанидины вещи к себе.

* * *

Была осень пятьдесят четвертого года. Дни стояли солнечные, ясные.

Дул легкий ветер, шелестя пожухлыми листьями, и покрытая мелкой рябью Шилка искрилась, как рыбья чешуя. Воздух был чист, запашист, сладок, и сладость его бодрила, как молодая, настоянная на меду брага.

Но не только от устоявшегося вёдра, от веселого солнца и свежего таежного воздуха так радостно поблескивали глаза у колхозников. В эту осень они впервые получили за работу сполна. Да не только сполна, по неслыханной ставке — полтора килограмма на трудодень.

Таня Тарабрина — теперь не Тарабрина, Зуева — прибежала в обед к Кондратьевым, запыхавшаяся, удивленно-растерянная, в глазах слезинки и смех.

— Ой, Евсей Кузьмич, помогайте! Петя на заимке, зябь пашет. А я… не знаю, что делать. Две подводы… Целых две подводы с зерном подвезли. Куда его высыпать?

— Высыпем! Найдем место, — весело обнял ее за плечи Евсей Кузьмич, хотя у самого все сени были завалены тугими мешками, и он не знал, что с ними делать, где размещать хлеб…

К шестьдесят третьему году в Вагино снова, как до войны, была своя промысловая охотничья бригада, два звена по добыче рыбы, строили цех для сушки ягод, засолки грибов.

Но началось укрупнение колхозов, закрытие всех «подсобных» отраслей. А несколько лет спустя и вовсе — подсоединение к совхозу Сполошного, ликвидация Вагино, переезд земляков.

За год до того, как деревни не стало, Евсей Кузьмич второй раз овдовел, и потому горе его при расставании с друзьями, с соседями было горше вдвойне.

* * *

Евсей Кузьмич вздохнул и встал.

Дрова прогорели. В печке попыхивали синим огнем раскаленные угли.

Старик прошелся по избе взад-вперед, посмотрел в окно.

На дворе по-прежнему валил густыми хлопьями снег. Падал и таял. Таял и снова падал.

Евсей Кузьмич удивленно вскинул брови, будто впервые увидев возле забора малинник, рассаженный им в позапрошлом году.

Малинник был совершенно зеленый. Только кое-где на нем, как сенная труха на дохе, светлели желтые пятна.

«Ишь ты, стойкий какой! — подумал старик. — Вокруг снег и метель, и все дерева давно голые, а ему хоть бы чо. Зеленеет как ране. А к чему? К чему зеленеть-то теперь?»

Густой пышнолистный малинник на фоне снежно-серого месива радовал яркой зеленью, от которой отвыкли глаза.

На душе как-то само собой стало легче.

— Скоро Петра Феофаныч приедет, — решил почему-то старик.

Глава пятая

С вечера Евсей Кузьмич вроде бы задремал, примостившись под полушубком на голбчике, потом неожиданно сон прошел, в голове стало четко и явственно, и он понял, что, как бы ни старался, забытье не придет.

Он поднялся с лежанки, оделся, побродил по пустой избе и вышел на улицу.

На темном небе, как капли росы на густой траве, искрились звезды. Над лесом плыла большая луна. Она озаряла пустую деревню мертвым матовым светом, и от ветхих домов, от деревьев и прясел тянулись по земле длинные черные тени. Казалось, что мир застыл, замороженный колючей предзимней стужей.

Чуткий слух старика за версту улавливал каждый звук. Вот где-то треснул подгнивший сучок. Вот прошуршала под лапами зайца сухая трава. Вот спросонья ворохнулась в гнезде сорока. А вот на реке ударилось тупо о корягу бревнышко-плавник, и вода в Шилке всплеснула, прожурчала звенящей струей.

Постояв у калитки и глянув под крышу повети, где в отличие от светлости лунного мира была беспроглядная темнота, Евсей Кузьмич закурил папироску и тихо побрел к реке, над которой белел холодный туман.

Туман был ровно живой. Он клубился, ворочался, перемещаясь то влево, то вправо, поднимался от воды в вышину, редея и сливаясь с теменью неба.

Евсей Кузьмич долго стоял у извоза, попыхивая папироской, а когда собрался идти домой, услышал вдруг в глубине Монастырского бора, с той стороны, где пролегала дорога, монотонный, непохожий ни на какие другие, звук. Звук приближался, густел, и Евсей Кузьмич даже вздрогнул от удивления:

— Никак машина едет?

То и в самом деле была машина. Рокот ее мотора слышался ясней и ясней, а вскоре между деревьев вспыхнули два желтых луча. Фарный свет приближался легко и проворно, выхватывая из серого лунного полумрака дорогу. Вскоре он уперся в первую избу деревни и, ощупав ее, отпрянул, выстлался точно вдоль улицы.

Евсей Кузьмич швырнул под берег окурок и скоренькой рысью затрусил к калитке.

Машина уже стояла. Фары потухли, мотор примолк. Из кузова один за другим спрыгивали люди. Потом хлопнула дверка кабины, и послышался бодрый голос Петры Феофаныча:

— Это кто тут полуношничает на холоде? Кто ходит-бродит во тьме по пустой деревне, а? Когда всем добрым людям на земле спать надобно?

— Вот то-то и оно, что — добрым, — подхватывая тон Коровина, ответил со смешком Евсей Кузьмич, подбежал к Петре Феофанычу, обнял горячо за плечи. — Вот то-то и оно, что — добрым! А вы-то, паря, к каким относитесь? Ась? За последние годы ни разу не было такого, чтобы в Вагино по ночам гости жаловали.

— Всяко случается с нашим братом — таежным бродягой, — тиская Евсея Кузьмича, бросил Петра Феофаныч. — Засветло прибыть думали, да забуксовали возле речки Смородинки. Вот и прихватила ноченька среди темной тайги… Как, ребятушки, не замерзли? — повернулся он к тем, что спрыгнули на землю из кузова и толпились, грея руки возле капота.

— Что ты, Петра Феофаныч! — лязгая зубами, ответил один из них. — Сейчас бы холодненькой водички, да с ледком!

Коровин захохотал.

— Ишь, каких орлов к тебе в гости привез! — похвастался, — Примешь — нет на ночлег такую ораву? Ни много, ни мало, а со мною ровно семь душ…

— Дак чего не принять-то! Чего не принять! — смеялся Евсей Кузьмич. — Давайте в избу, в избу скореича. Сейчас печку раскочегарим, горяченького сготовим — вся стужа с тела слетит.

Загорелся свет в доме Евсея Кузьмича, из трубы потянулась ввысь струйка дыма.

Пока старик бегал по избе, разыскивая припрятанные свечки в дополнение к семилинейной лампе, пока прилаживал на плите большой чугун с косачатиной, гости перенесли из машины вещи и харч, шофер слил из радиатора воду и теперь, широко расставив ноги, стоял у старенького самодельного рукомойника, звякал гвоздиком-клапаном.

Остальные, примостившись кто за столом, кто на лавочке возле стены, кто на голбчике, потирали холодные руки, тихо переговаривались.

Евсей Кузьмич делал дело, а сам нет-нет да и поглядывал на гостей.

«Полный дом людей! Давненько такого не было. Пожалуй, с той самой поры, как вагинцы переселились в Сполошный. Механизаторы и пастухи, те не в счет. Тех больше трех-четырех человек за раз не бывало… А этих-то, этих-то! Бог ты мой! Не-е-е-т! Не совсем еще Вагино сгинуло».

После шофера к рукомойнику по-хозяйски размашисто подошел Петра Феофаныч. Но вспомнив что-то, умываться не стал, повернул к голбчику, где лежал его зеленый рюкзак, извлек из него пузатую никелированную штуковину, с достоинством протянул хозяину.

— Вот! Еще в прошлый раз заметил, что рукомойник у тебя не того, скоро дырявым станет от старости. Новый привез, магазинный. Держи!

Евсей Кузьмич засмущался, зашаркал ладонями по бокам, обтирая, сказал:

— Да и не надо бы. Ни к чему. Расходы опять же, — но умывальник принял, огладил его блестящее зеркальное брюхо и бережно уложил на лавку. — Спасибо тебе, Петра Феофаныч! И вещь — смотреть любо-дорого, и забота твоя обо мне — приятна и лестна.

— Да чего там! — отмахнулся Петра Феофаныч. — За доброту твою добром и плачу, — широким шагом прошел к столу.

Евсей Кузьмич воспринял это как команду к началу трапезы и стал выставлять приготовленные загодя кушанья: соленые грузди и рыбу, моченную в меду клюкву, мед в сотах и разливной, заваренную в кипятке черемуху, квашеную капусту, огурцы. Тут и косачатина в чугуне упрела, наполнив избу густым мясным ароматом, Евсей Кузьмич вывалил ее в большую, как поднос, сковородку и поставил в центре стола. Потом сбегал в боковушку, принес четверть с желтой медовухой, протянул Петре Феофанычу, как старшему, пригласил всех к столу.

— Милости просим, гостеньки дорогие. Не обессудьте уж. Чем богаты — тем рады.

«Гостеньки» ждать себя не заставили. Пока Евсей Кузьмич шарил в шкафчике, собирая стаканы, кружки и ковшики, один из гостей, высокий и тощий мужик, выскочив из-за стола, стал развязывать холщовый мешок, в котором что-то булькало и позвякивало, но Петра Феофаныч остановил его, покосившись на старика:

— Не надо. Еще пригодится. А четверть эта — хоть первая, наверняка не последняя.

Евсей Кузьмич ничего не услышал. Подошел к столу, расставил посудины, налил в каждую до краев и с достоинством произнес:

— За встречу, ребята! За встречу и за знакомство! И за успех вашего дела.

— За встречу, за встречу! И за знакомство! И за успех! — подхватили приезжие.

* * *

А часам к двенадцати ночи ветхая изба старика содрогалась от песен. Табачный дым висел коромыслом, и в этом удушливом сизом мареве свечи и лампа часто-часто мигали, будто им разъедало чадом желтые огоньки-глаза.

Гости галдели, смеялись. То и дело тощий мужик задирал лицо к потолку и начинал выводить хрипловатым баском:

Сы-кы-тилась кы-леч-ка-а-а

Сы-пы-равай ру-кы-ы-ы…

— Ты меня уважаешь? — кричали. — Уважаешь? Да я… Эх! Ни хрена тебе не понять!

— Сыграл бы что-нибудь нам, хозяин, — предложил Петра Феофаныч.

— На чем сыграть? — не понял Евсей Кузьмич.

— На гармошке, на чем же больше.

— И-и-и! — спохватился старик. Он тоже был под изрядным хмельком. — Правда! Да ради такого случая я тебе не токо на гармошке, на чем угодно сыграю. Счас!

Он вскочил из-за стола, кинулся в боковушку и, достав из-под кровати пыльную, со слипшимися мехами гармошку, вынес к столу. Обтер аккуратно тряпицей, твердой рукой — куда и хмель подевался — приладил ремни, ударил пальцами по мелким ладам и с удалью гаркнул:

И глаза припучило,

И горюшко замучило:

Не моя ли чучела

Чечетку отчубучила?

За столом хохотнули.

А Петра Феофаныч так прямо зашелся в смехе:

— А ну-ка, Евсей Кузьмич, каку-нибудь общую, чтобы хором спеть можно было.

Но Евсей Кузьмич вдруг оборвал игру и трезвым голосом сказал:

— Будет!

Его за живое задел нехороший смех Петры Феофаныча. Стало тоскливо и неуютно.

«Что я тебе, скоморох?» — мысленно огрызнулся старик.

Отнес гармошку на место, спросил:

— Где же я вас всех спать-то уложу? Ить мотри, как осовели с дороги. Помягче бы вам да потеплей. А у меня кровать-то одна. И печка одна. А?

— Не беспокойтесь, — сказал рыжий паренек, который весь вечер сидел тихо и пил меньше всех. — На полу расстелем одежду и выспимся.

— Дак… Негоже на полу-то… гостей укладывать. Может, топчанишко с повети притащим да к кровати лавчонки приставим. А?

— Не надо, — махнул рукой Петра Феофаныч. — Сам на кровать ложись. Мы с Анатолием, — показал он на рыжего, — один на печке, второй на голбце устроимся. А остальная гвардия и в самом деле на полу переспит. Не привычны по перинам кататься. Так ведь, молодцы-удальцы?

Рыжий Анатолий поморщился.

А сосед его, неопрятный, заросший щетиной мужик, которого все называли Старовером, пробормотал: «Так, так, начальник», — и первый, тяжело опираясь о столешницу, встал со скамейки, шагнул в угол и кинул на пол старую шубу.

Анатолий поднялся и лег рядом.

Остальные еще сидели и пили. Петра Феофаныч разливал им щедрой рукой. Не забывал и себя. Когда Анатолий лег, он зло посмотрел ему в спину и скрипнул зубами. Но ничего не сказал, потянулся к сковородке с остатками косачатины.

Расстелив на полу старые шубы, Евсей Кузьмич подсел к Петре Феофанычу.

Тот подмигнул и снисходительно потрепал по плечу.

— Пить будешь? — спросил.

Старик покачал головой.

Ему страшно хотелось спать — так бы и рухнул сейчас на постель. Но ничего не поделаешь, надо сидеть, пока гости сидят. Это только в пословице говорится, что хозяин — барин, а на самом деле — он раб.

Чувство неуютности и недовольства не проходило. И чего Петра Феофаныч смеялся над ним? Вроде напоказ выставлял: «Смотрите на дурака». И это вот похлопывание по плечу. Зачем? К чему? Ложился бы лучше спать, трезвел помаленьку во сне. Да и мужикам пора бы угомониться.

Мужики по-прежнему пили, орали что-то, перебивая друг друга. А Коровин все подливал и подливал. Потом вдруг отставил четверть, ударил кулаком по столу и выкрикнул:

— Шабаш!

Мужики один за одним послушно потянулись к лежанке, которую приготовил старик. Коровин тоже повалился на пол, рядом со Старовером и Анатолием.

Евсей Кузьмич хотел было остановить его, позвал неуверенно:

— Петра Феофаныч! Да я тебе на кровати место сготовил. Или вон хоть на голбчик ложись.

Но Коровин лишь криво усмехнулся и бросил:

— Ладно. Перебьемся и тут. Негоже от масс отделяться, — и покосился на спящего Анатолия.

Подождав, пока мужики улягутся, Евсей Кузьмич потушил догорающие мигалки и пошел в боковушку.

* * *

А с утра в Вагино закипела работа.

Три дня мужики, облюбовав дом поновей и покрепче, подлаживали, утепляли его. Забивали ветошью щели, вставляли окна, перекладывали заново печь и сколачивали длинные нары.

С утра до вечера почти не приседал отдохнуть и хозяин заимки. То он бежал в тайгу, чтобы сшибить к обеду пару рябков, то плыл с сетями в Филюшкино улово, где, почуяв скорую зиму, собирался в омуте жирный чебак, то часами готовил для бригады «таежные блюда», то навещал мужиков и, схватив лопату, топор, пилу, — что попадалось и было нужнее в эту минуту, — начинал копать, мазать, тесать.

Ему говорили, что сами управятся, но он никого не слушал, работал, как молодой, шутил и смеялся.

За два дня он пригляделся к гостям и знал теперь каждого не только по имени, но и по натуре, по характеру.

Больше всех ему поглянулся Шабайкин Егор, высокий и тощий мужик с длинными прямыми ногами, на которых большущие, сорок последнего размера кирзовые сапоги болтались ровно кринки на кольях. Мужик был работящ и проворен, а главное весел, неугомонен и остер на язык.

Как-то во время перекура Петра Феофаныч пожурил мужиков, что они долго сидят, и сказал в заключение:

— Не теряйте славы рубщиков. Моя прежняя бригада гремела.

— Костями, — серьезно и коротко бросил Егор и первым поднялся с крылечка.

Все засмеялись, и Евсей Кузьмич засмеялся, а ему хоть бы что.

— Оно, конечно, все хорошо, — сказал. — Одна лишь беда. Контингент у нас в основном пьющий. Потеет после третьего взмаха. Ась? — и подмигнул Евсею Кузьмичу. — Я лектора слушал недавно. Про атомную войну толковал. До того дотолковался, бедняга, что заключил: одной белоголовкой город можно разрушить. Так-то, ребята!

Другие мужики тоже ничего, удалой народ были, но особенным чем-то не выделялись. За исключением Старовера да Гены-Иконы.

По-настоящему Старовера звали Венедикт Селиверстыч Юдейкин. Но такой уж обычай у русского люда: как прилепит какую-то кличку — скребком не отскоблишь. А лепит не с бухты-барахты, а с умыслом и точно то, что кому причитается.

Старовер брился, наверно, не чаще одного раза в полмесяца, отчего щетинистая его физиономия походила на колючий цветок репейника, мало говорил и вообще был серьезен и строг.

На второй вечер, когда ужин проходил с меньшей порцией медовухи и мужики, натопив пожарче печку, решили выспаться как положено, без верхней одежды, неповоротливый, задумчивый паренек Коля Трушкин, сняв брюки, пошел напиться в трусах.

— Спрячь голяги, спрячь голяги, паразит эдакий! — позеленев, заорал Старовер. — Терпеть не могу мужиков в трусах. Как падлы! — и отвернулся к стене, поддергивая широкие, с вязочками на щиколотках кальсоны, и поправил длинную, до колен, рубаху, которые от пота и бездомного образа жизни хозяина были цвета сажи, перемешанной с мокрым весенним снежком.

— Так его, язву, так! — захохотал Шабайкин Егор. — Не вводи во зло благоверных людей непотребным видом… А между прочим, ребята, от кого это кислятиной прет?

Гена Ростовцев, по прозвищу Икона, был лыс, с большущими, неподвижно-водянистыми глазами и отличался от остальных мужиков тем, что мог часами, скрестив на груди руки, стоять и смотреть то на веточку, то на какое-нибудь дерево, то на птичку. При этом он монотонно и нудно попискивал:

— Ах, какая пти-и-и-чка! Ах, какая пти-и-и-чка!

— Бери топор! — кричал ему Шабайкин Егор. — «Птичка»!

Гена-Икона вздрагивал, оборачивался и будто бы ничего не понимающими очами глядел теперь уж на Шабайкина.

— Боже мой! — гнусавил он чуть позже. — Какая дубина, какая дубина! Сам ничего не петришь в красе окружающей, хоть другим не мешай.

— Вот-вот, не мешай, — отзывался Шабайкин, — Я в армии не помешал одному. Уснул он возле костра и не почуял, как ожог второй степени получил. Так и ты достоишься, что тебе эта птичка в рот залетит.

Петра Феофаныч относился к Иконе почтительно и называл его порядочным, чувствующим мужиком. А Евсей Кузьмич, когда присмотрелся получше, так смекнул, что никакой он не чувствующий, а просто своей заумью беспросветную лень прикрывает.

Но вообще-то мужики ему нравились. Не в характере Евсея Кузьмича было выискивать в людях пороки. Да и обстановка не та.

Приезжие делали доброе дело. А это для старика было главное.

Еще с первого вечера обратил внимание Евсей Кузьмич на Анатолия Злобина, рыжего паренька лет двадцати — двадцати пяти, того, что не пошел по совету Петры Феофаныча спать на голбец, а лег вместе со всеми на пол.

Называл он Евсея Кузьмича весь вечер на «вы», по имени-отчеству, чего не делали остальные, и разговаривал с ним рассудительно и серьезно.

По его поведению и по тому, как относился к нему Петра Феофаныч, старик понял, что он тоже начальник. Не большой, наверно, не больше, чем Петра Феофаныч, но что не простой работяга — точно. И по всему видать, не из обычной деревенской семьи.

Спросить его об этом было неловко, но наутро, когда остальные мужики еще спали, а Евсей Кузьмич, встав пораньше, ощипывал под крышей завозни мороженых косачей, Анатолий подошел к нему, поздоровался и сказал:

— Вам поклон от Емельяна Ивановича Шохина. И от бабушки Рахимы. Постеснялся вчера при всех…

— Да ну! — Евсей Кузьмич привскочил. — Откуда ты знаешь их?

— По соседству живем с Георгием Камаловичем. В одном доме.

— Ишь ты, ишь ты, чо деется! Ну и как они там, Анатолий?

— Хорошо. Не жалуются вроде ни на что. Георгий Камалович человек добрый. И жена его добрая. Обижать не станут.

— Эдак, эдак, мил человек. Но я не об этом. По родине своей не тоскуют?

— Тоскуют, — улыбнулся застенчиво Анатолий. — Емельян Иванович говорит, что каждую ночь ему снится Ерзовка. Хотел на Седьмое ноября поехать туда, вас заодно навестить, да Георгий Камалович с женой к ее родителям в гости надумали.

— Во-о-он чо! — протянул старик. — Попался, значит, в ловушку. Уж и не властен исполнить свои помышления. Так оно и бывает, когда из родного дома в чужой переедешь. Плохо!

— Почему же плохо? Наоборот, хорошо. Семья! А в большой семье уважить друг друга куда приятней, чем выставить свою прихоть.

У Евсея Кузьмича от этих слов даже брови в стороны расползлись.

— Ишь ты, хвилософ какой сыскался! Опыт, ли чо ли, есть? Тоже семейный?

— Нет, не обзавелся еще. С матерью вдвоем живу.

— Откуда же рассужденья таки?

Анатолий пожал плечами, опять улыбнувшись.

— Сам-то таланский? Или дальше откуда? — спросил старик, помолчав.

— Из Красноярска. По направлению после техникума приехал в Таланск.

— У Петры Феофаныча служишь?

— Почему у Петры Феофаныча? Просто в одном с ним лесхозе. Он по лесной части, а я по машинной. Механиком.

— А-а-а! Ясно, брат, ясно. А в Вагино к нам по каким делам? По тем же, что и Петра Феофаныч? Иль по другим?

— По другим, — немного смутился Анатолий. — Отгул у меня недельный. Надоело книги читать. Решил прогуляться. На тайгу посмотреть, с вами поговорить. Емельян-то Иванович почти каждый день что-нибудь да расскажет о Вагино, о Ерзовке.

— Ну-ну, ну-ну. Спасибо, паря, тебе за теплые отношения…

После этого разговора Евсею Кузьмичу еще больше поглянулся добрый паренек. Да и тот не отходил от него ни на шаг. Евсей Кузьмич в лес, на рябка, и тот в лес, Евсей Кузьмич — в омшаник, и Анатолий туда же. Делать-то нечего, вольный человек, а вдвоем оно веселее. Евсею Кузьмичу было шибко приятно ходить с Анатолием, показывать дорогие места, рассказывать о былом.

Но тут выяснилось, что эта приятность кое-кому поперек пути.

На другой же вечер, когда они с Анатолием, наварив ведерный чугун ухи, пошли звать мужиков на ужин, Гена-Икона поманил Евсея Кузьмича в сторонку и прошипел:

— Чего ты греешь возле себя этого рыжего? Он же стукач!

Евсей Кузьмич недоуменно пожал плечами, повернул голову и встретился с холодным, злым взглядом Петры Феофаныча.

Все теплое, светлое в один миг было залито, будто в душу плеснули помоев.

Ночью как ни старался старик уснуть, не сумел. Все ворочался и гадал: отчего такое случилось? Что он сделал плохого? И вообще, что означает непонятное слово — «стукач»? Матерок какой культурный, ли чо ли?

Евсея Кузьмича беспокоило поведение Петры Феофаныча: как зверь посмотрел. Значит, был согласен с Геной-Иконой?

«Не то чо-то тут. Нет, не то, — думал старик. — И совсем не похож на Феофана Фомича этот молодец. Истинно в пословице говорится: сын мой — а ум у него свой. Точно — свой. Бывало, у Феофана Фомича душа нараспашку. А этот не поймешь, о чем думает. В тот раз, когда в Ерзовку с ним попросился, — побелел даже, испугался чего-то. Чего? Ни словом о том не обмолвился».

На другой день он услышал случайно разговор Петры Феофаныча с Колей Трушкиным.

Петра Феофаныч, позавтракав, выходил из дому, а Коля, отстав от бригады, которая направилась к бараку, поджидал его у калитки.

— Петра Феофаныч, — спросил угрюмо. — Когда за настоящее дело возьмемся?

— А тебе что? — резко остановился Петра Феофаныч.

— Как — что? Я приехал шест рубить, а не дома ремонтировать.

— Вон что! Значит, не нравится?

— Конечно, не нравится.

— А не нравится — можешь уматывать из бригады! — выкрикнул Петра Феофаныч и пошел, не оглядываясь.

Коля Трушкин с прищуром, пристально смотрел ему вслед.

Подошел Евсей Кузьмич, спросил:

— Он что у вас, всегда такой?

— Какой?

— Да грозный больно.

— А я почем знаю?

— Как не знаешь? — удивленно развел руками Евсей Кузьмич. — В одной организации робите.

— В какой одной? — невесело усмехнулся Коля. — В лесничестве, что ли? Век бы я не работал в этой шарашкиной конторе. Сезонники мы, отец, сезонники. Половина бригады.

— Как то есть сезонники? Шабашники, что ли?

— Ну пусть шабашники, — двинул плечом Коля и, заметив любопытствующий взгляд Евсея Кузьмича, пояснил: — У них кадровых рабочих по штату — раз-два, и обчелся, а дел и без гасильного шеста невпроворот. Вот и приглашают… «свободных» людей. Деньги дурные — как не пойдешь?

— И давно ты в бригаде?

— Первую неделю.

— А до этого где робил?

— В топографическом техникуме учусь. Каникулы у меня.

— А Шабайкин Егор?

— Шабайкин — грузчик из райпотребсоюза. В отпуске. Семья большая, чего дома сидеть, когда можно подзаколымить.

— А Гена-Икона? А Старовер?

— Эти двое из лесничества. Разнорабочие… Нашего брата не хватило, их подключили к рубке. — Коля повернулся в сторону барака и снова стал возмущаться: — Ему, Коровину, что? Все равно зарплата идет. А тут теряй дни ни за что ни про что, — парень махнул рукой и пошел прочь.

«Ну и ну, — вздохнул Евсей Кузьмич. — Вот это бригада ух — семеро за двух! Может, поэтому Петра Феофаныч такой нервный, непонятный? Я после войны тоже над бригадой шабашников по строительству риги начальствовал. Знаю. Они доведут. Дове-ду-у-у-т!»

Постояв в глубоком раздумье, Евсей Кузьмич пошел в дом.

* * *

После обеда Анатолий сказал, что через день-другой, как начнется рубка шеста, он с первой же машиной уедет в Таланск, а перед этим хотел бы сходить по клюкву.

Евсей Кузьмич всплеснул руками.

— Батюшки! Да пойдем, Анатолий! Пойдем хоть сейчас. Чего ты ране молчал?

Вышли.

Обогнули левую кромку Монастырского бора, небольшое полюшко, и углубились в густой березняк.

Одинаковый, словно подобранный кем-то по мерке, не толще двух обхватов ладоней, молодой и здоровый, он полоскал на ветру ветвями, звенел, как тысячи струн, и тянулся, тянулся широкой лентой в неоглядную светлую даль.

Дорога стала прямой, и подбежавшие к ней с обеих сторон деревья стояли ровно, ствол к стволу.

Бывают в тайге уголки, где не хочешь, да остановишься. Остановишься и вздохнешь глубоко. И оглянешься по сторонам, захваченный чудом, окутанный, как теплыми струями ветра, настроением праздничности и счастья. И станет удивительно хорошо от сознания, что ты просто живешь, что ты есть на земле и видишь эту красу. И куда-то далеко-далеко отойдут все печали и беды, и еще вчерашние людские споры-раздоры, насмешки и зло покажутся какой-то никчемной муравьиной возней.

Так одновременно подумали и Анатолий и его проводник, остановившись среди берез, и обменялись словами:

— Благодать!

— Да, благодать!

Постояли. И, только надышавшись вволю терпким белым настоем, шагнули дальше.

Березняк тянулся около полукилометра. А когда кончился, начались сосняки. Такие же молодые, стройные, невысокие. И теперь вместо белого вокруг шумел на ветру золотисто-зеленый бархатный цвет.

— Лебединая грива, — сказал Евсей Кузьмич. — Так этот молодой бор назывался встарь. — И через какое-то время добавил: — А ты знаешь, откуда взялось слово Вагино? Вагино — это вага. Когда пробирались в эти земли пращуры наши — казаки, через каждые десять саженей телеги вагами из болот выручали. Зато как подошли сюда — ахнули в удивлении.

— Да, места прекрасные, — вздохнул Анатолий. — И я понимаю вас. Бросить их трудно и больно.

— Хорошо, что понимаешь, паря.

Молча прошли Лебединую гриву, спустились с угора в низину, в редкие ельники и, миновав их, ступили на моховое болото.

Оно было бордовым.

Крупные, с добрую ранетку ягоды лежали на подмороженном, хрустящем мху одна к одной, и, кажется, их можно было грести лопатой. Болото уходило к горизонту, и до горизонта бордовели, бордовели мхи. Ни веточки багульника, ни травинки осоки — только ягоды, ягоды, ягоды…

— Вот это да! — выдохнул Анатолий.

Евсей Кузьмич посмотрел на него и с горечью усмехнулся.

— Все это, паря, так и останется здесь. Уйдет под снег и будущим летом сопреет.

— Неужели не придут собирать?

— Кто? — уставился на него Евсей Кузьмич. — Кто? Я по первости в совхозной конторе все пороги оббил, пока не дали от ворот поворот. «У нас план по молоку трещит. Падеж свиней. За яловость коров каждый день шею мылят. А ты с какой-то ягодой пристаешь». Я в райпотребсоюз, к заготовителям. У тех свой резон: далеко, несподручно. «Тьфу, — говорю, — не в дальности дело, а в вашей лени, потому что никто вам под задницу горяченького кипяточку не плеснул». Видишь, они по плану сверху работают. Спустят план на грибы — собирают. Спустят на орехи — заготовляют. А чтобы своими мозгами пораскинуть — нет. Не-е-е-т! Таким и беда — что с гуся вода. И до каких пор так будет?

Он наклонился, стал собирать и кидать в корзину ягоды большими горстями. Анатолий присел на корточки, поставил рядом ведро, и оно зазвенело под россыпью прокаленной на стуже, упругой лесной благодати.

Собирали почти не сходя с места. И удаляясь друг от друга не больше, чем на шаг-полтора. Кажется, и времени прошло — ничего, а в посудинах — по половине.

Сели перекурить.

— Да-а-а, — продолжая свою мысль, вздохнул Евсей Кузьмич. — Так и выходит. И все из-за того, что истинных хозяев на этой земле не стало, из-за того, что Вагино изничтожили… Ну скажи мне, Анатолий, почему все так вышло, почему вагинский народ должен был в Сполошное уезжать?

— Жизнь, Евсей Кузьмич, жизнь. Все движется, все меняется. И человек тоже. Скажем, вчера он был таким, а сегодня — другой. И жить по-другому хочет. Лучше. Чтобы и отдохнуть после работы было где, чтобы и дети находились при доме, а не в далеком интернате, чтобы и клуб, и больница, и садик был. Вот и собираются в крупных поселках и селах. А потом и работа теперь не та. Мне Емельян Иванович рассказывал: когда в Ерзовке образовали колхоз, он имел всего десять коров. А сейчас в нашем совхозе коров тысячи. Чтобы их содержать, мало прежних пригонов. Нужны целые животноводческие комплексы, централизованные силы: механизация, электричество, квалифицированные кадры с зоотехниками, ветврачами, учеными агрономами. А разве этого добьешься, не создавая крупные населенные пункты, не сливая деревни в одну?

— Подожди, подожди! Но надо смотреть, какие это деревни. Я понимаю, можно было снести Елань, можно было сселить в Сполошный Закемь, в которых издревле занимались животноводством. Но ведь Вагино — допрежь всего дичь, ягода, рыба. Понимаешь? А тут взяли и гребанули под одну гребенку, смахнули деревню с земли. Превратили коренных охотников в свинарей. Зачем? К чему? Чтобы им лучше жилось? Чтобы каждый день телевизор смотреть? Так эту радость и здесь можно было учинить… Чтобы только вот эту клюкву собрать, целый поселок ставить бы можно. Но об этом не подумали. Вот и пошло. А дальше в лес — больше дров. Оторвались люди от тайги и не только про нее забыли, но и на землю-то дедову плевать стали. Ты, конечно, все понимаешь сурьезно и, может быть, правильно. Но только с одной стороны. А другую сторону ты потерял. Саму суть потерял. Крестьянин — не проводник вагонный, что седин здесь, а завтра вон там. Он должен быть душой к земельке привязанным, к природе, среди которой родился. Я вот насмотрелся на своих земляков вволюшку и уразумел, чо к чему. Жили ране на месте, дак и холили поля, скажем, как свой огород. А сейчас приедут из Сполошного на неделю, расковыряют пашню, абы расковыряно было, кинут семена и до осени — чо бог пошлет. Не свое ведь и находится где-то там, за тридцать третьей излукой, как сказал директор… А то еще новую моду взяли. Прежде, помню, Феофан Фомич Коровин закрайки наших таежных полей лопатой вскапывать заставлял, потому что сам пешком по нескольку раз в день эти поля обходил. А сейчас с сорокаверстного расстояния механизаторами руководят. А механизаторы кажен год на закрайках по три сажени оставляют. Они оставляют, а осинник не дремлет, затягивает. В иных полях, где раньше по десять десятин было, дай бог, чтоб по пяти осталось. И никто даже бровью не поведет… А то еще хуже. Был я два года назад на Шабайке, что в пяти верстах от Сполошного. Смотрю, там машин сорок, да разных. И трактора, и бульдозеры, и грабли какие-то зверские, что березину, как соломину, под себя подминают. Крушат тайгу почем зря, только треск стоит. «Что делаете?» — спрашиваю. «Корчуем. Новые поля создаем под культурны пастбища». Слышишь? Новые поля! А у нас на Борисовке в третьем годе как бросили двадцать пять гектаров, так и зарастают они бурьяном. А ведь те гектары нашими дедами не на тракторах корчеваны. Пешим ходом. Руками да вагами. Как это все понимать прикажешь? Разве это не от объединений и комплексов разных там происходит, когда все гребут под одну гребенку?

— Нет, Евсей Кузьмич, не от этого думаю. От людей. А люди — всякие. И не только среди ваших механизаторов… Вот наше предприятие. Молодое оно, всего несколько лет от роду. И создано для охраны лесов, для контроля за правильным их использованием. А чтобы не убыточным было, кое-какие доходы давало, должно ширпотребное хозяйство вести: топорища делать, лопаты, метлы, дуги и сани, без которых тоже нельзя, и разную мелочь. Все учтено, все продумано очень правильно. А на деле не то получается. Директором попался не лесник по профессии, а эксплуатационник, лесозаготовитель короче, с хваткой шабашника. Сообразил, что на дугах и метлах много не заработаешь. Начал вагонную стойку и гасильный шест заготавливать. Дело выгодное, нехлопотное. В области хвалят за прибыль по валу, рабочие довольны — за каждый срубленный шест живые деньги. А леса по существу без надзора. Правильно это? Разве мы — леспромхоз?

— Дак чо же его не вытурят к едрене-фене?

— Хм, не так это просто. Он же не только плохое делает. Много хорошего. А за перевыполнение финансовых планов по валу его портрет на доске Почета висит в областном управлении. Прибыли — веская штука.

— Ну и к чему мы пришли? Так он и будет всем головы морочить всю жизнь? Так и будут наши мужички дедову землю пускать в разорение, пока от нее ни хрена не останется?

— Нет, конечно, Евсей Кузьмич, нет. Просто, на мой взгляд, до всего руки еще не доходят. Но дойдут, честное слово, дойдут…

— Дал-то бы бог!

Евсей Кузьмич засморкался, закашлялся и, отвернувшись, стал снова кидать горстями в корзину мерзлую, звенящую ягоду.

Что-то вспомнив, поднял голову.

— Смотрю я… Не больно вы ладите с Петрой Феофанычем… Почему? Какая кошка между вами пробежала? Ежели, конечно, не секрет…

— Какой же секрет? — Анатолий невесело усмехнулся. — По-разному мы с ним на жизнь, на дела нашего лесхоза смотрим. Не могу я смириться, что они с директором перегибают палку… с этими… прибылями… Отсюда и стычки. Ругань на каждом собрании.

— А-а-а! Ну-ну, — закивал Евсей Кузьмич. — Понимаю.

Возвращались домой по той же дороге.

И снова долго стояли в березняках.

— Да-а-а, — сказал Анатолий, повторяя свои же слова. — Покинуть такие места — от самого себя живой кусок оторвать. Вот все думаю, как бы я поступил, будь на вашем месте? Уехал бы из Вагино или нет?

— Ну и чо? — весь напрягся Евсей Кузьмич.

— Не знаю, — зажмурив глаза, покачал головой Анатолий. — Честное слово, не знаю.

— Милай! Это потому, что ты не видел как следует Монастырского бора, шилкинскую излуку у Самсонова мыса, Костенькина займища, Кукушкиных гарей… Эх, да что говорить!

Анатолий ничего не ответил. Вздохнул и задумчиво опустил голову, пошел по дороге. А перед самой деревней остановился, глянул цепко в глаза старику и тихо сказал, махнув рукой в сторону Вагино:

— А вообще-то вы тут присматривайте за ними, Евсей Кузьмич…

— Зачем? — не понял Евсей Кузьмич.

— Ну мало ли. Народ бесшабашный, бедовый. Выпить не дураки. Взбредет что-нибудь в голову…

Евсей Кузьмич и сам чувствовал после сцены у барака, когда Гена-Икона назвал Анатолия «стукачом», что ребятки — палец в рот не клади, могут ненароком и откусить, но запротивился, замахал руками:

— Да ну-у-у, Анатолий! Чего им взбредет? Люди за делом приехали. И пусть себе делают. А я уж, чем надо, завсегда помогу. А что касаемо прынципов разных, дак я не девка во внимание их принимать.

— Евсей Кузьмич! — Анатолий взял старика за локоть. — Если захотите увидеться, в любой час рад буду встретить в Таланске. Нужда какая постигнет — помогу… Знайте.

— Спасибо, сынок.

Возле дома их встретил Коровин.

Он стоял у калитки, широко расставив ноги в галифе и яловых сапогах, и, не вынимая рук из карманов, смотрел на Евсея Кузьмича холодно и сердито.

— Загулялся, загулялся, старик, — сказал.

— А чего не погулять? У меня времени — сколько хошь.

— Не о тебе речь. О нас. С обеда не жравши, а ужина нет.

Евсей Кузьмич вздрогнул. Закипело внутри.

«Да ты чо, совсем обнаглел! Я подрядился, что ли, кухарить у вас?» — чуть не бросил он в лицо Петре Феофанычу, но, увидя на крылечке усталых, понурых рабочих, сдержался, пересилил себя, поспешно шагнул в избу.

Глава шестая

Утром снова повалил снег.

Но уже не мокрый, не дождевой, как неделю назад. Сухой и шуршащий. И студено-колючий до щипоты. Зима подбиралась к Вагино.

Наступила хоть и недолгая, но самая благодатная пора для езды по застывшим проселочным дорогам, для вывозки леса. И Петра Феофаныч заторопился.

Он поднял рабочих еще затемно и затемно же отправил их на Кукушкины гари, где они рубили осинник.

А часа через полтора, когда развиднелось и над бором выплыло тусклое желтое солнце, машина, груженная свежесваленными жердями четырехметровой длины, подъехала к Евсееву дому, и старик стал прощаться с Анатолием.

— Ты поклонись, поклонись от меня Емельяну Ивановичу, — наказывал он. — Скажи, мол, жив и здоров я вам с Рахимой того же желает… Жалко только, что ты совестливым таким оказался, не принял моих подарков, обидел старого человека. Но ничего, бог тебе судья. А клюквицы-то передай Емельяну, обязательно передай.

— Приезжайте, как выдастся время, — говорил Анатолий. — Я-то не обещаю. Работа такая. Не всякий раз вырвешься. Поломки, ремонты, поиски запчастей и прочая суета…

А Петра Феофаныч шоферу Перетягину Глебу указанье давал:

— Так и скажи… Так и скажи Дмитрий Семенычу: пять машин, и не меньше. Заготовка, мол, полным ходом идет, а если через неделю выпадет снег коренной — шабаш без бульдозера. Пусть хоть из глотки вырывает машины у начальника автороты. А ты, как загрузишься, этим же часом обратно. Без тебя как без рук. Ну, понужай!

Анатолий вскочил в кабину, и машина покатилась по снежной дороге.

Петра Феофаныч вздохнул облегченно и засмеялся:

— Ну, что, Евсей Кузьмич, нос повесил? Жалко расставаться с дружком? Ничего-о-о! Без него оно как-то легче. Вольготней дышать. А? Ха-ха-ха!

Евсей Кузьмич ничего не ответил. Тогда Петра Феофаныч оборвал смех, постоял миг, вроде что-то обдумывая, положил руку ему на плечо.

— Евсей Кузьмич, не сердись за вчерашнее. Сгоряча я, с голодухи, с усталости. Конечно, ты не обязан варить нам. Но все же я попрошу тебя делать это. Большая роскошь для нас — отрывать человека из бригады на кухню. Понимаешь? Мы оплатим тебе. Все честь по чести.

— Да на кой леший мне ваша оплата! Коли надо для дела, я и так. Мне все одно.

— Ну вот и договорились. Спасибо! — одарил его улыбкой Петра Феофаныч.

Постояв у калитки, он подался в барак, как называли свое жилье лесорубы. Обычно был постоянно с бригадой, но сегодня почему-то остался один.

Евсей Кузьмич затопил печку, стал варить просяной, с бараньей тушенкой кулеш, жарить на постном масле пересыпанных мукой чебаков. Когда чебаков получилась подходящая горка, а кулеш упрел, он закрыл трубу и направился в барак, к Петре Феофанычу.

— Дак чо делать-то? — спросил от порога. — Нести харч-то робятам? Али сами придут?

Петра Феофаныч валялся на нарах.

Когда старик вошел, он поспешно поднялся, и по его красному разопревшему лицу в крупных рябинках, по шаткой походке Евсей Кузьмич понял, что он под хмельком. И когда успел?

А Петра Феофаныч уставился на старика бычьим стеклянным взглядом и никак не мог понять, чего от него хотят.

— Что? Обед? Какой обед? — Наконец-то дошло до него, спохватился: — Ах, обе-е-д! Да, пойдем, пойдем! Сегодня надо нести.

На Кукушкиных гарях вовсю кипела работа — только звон летел по осинникам. Мужики рубили подлесок сноровисто, споро. Один-другой взмах острого топора — валятся, валятся тонкие жерди. Чуть в сторонке лежало несколько больших ворохов, а разгоряченные, потные мужики, не обращая внимания на подошедших Евсея Кузьмича и Коровина, крушили, крушили…

Длинноногий Шабайкин Егор приговаривал нараспев:

— Как жердь — так девять коп. Как жердь — так девять коп. Сто одиннадцать сшиб — гони чистый червонец!

— Шаба-а-аш! — подал команду Петра Феофаныч. — Обе-е-е-д!

Мужики побросали топоры, подошли к потухшему костерку, который палили до солнцевосхода, взяли ложки и хлеб, стали торопливо хлебать еще теплое варево.

— Ай, молодец! Ай, молодец, Евсей Кузьмич! Уважил, уважил, — хвалил старика Шабайкин Егор.

— Да и вы не лыком шиты, — усмехнулся Евсей Кузьмич. — Вон сколько набухали. А главно, от вашей работки двойная польза: и простор для шипиги с малинником, и шест для завода.

— Это так. Так, Евсей Кузьмич, — сказал Петра Феофаныч и повернулся к ребятам. — А что, мужики? Не слишком ли это большая роскошь, чтобы Евсей Кузьмич, пожилой человек, носил нам обеды за несколько верст. Нехорошо это. Давайте так. Обед мы будем прихватывать с собой. А он лучше пусть ужины готовит поплотнее, если не против. Как смотришь, Евсей Кузьмич?

— Да и правильней бы так-то. Не молодой — с ведром да кастрюлькой по стольку вышагивать.

— Ну и добро!

Старовер чему-то ухмыльнулся в неопрятную бороду, Гена-Икона с безразличным видом уставился водянистыми глазами на ворох жердей.

* * *

Вечером, когда собрались в бараке и сели ужинать, вернулся из Таланска шофер Перетягин Глеб.

— Привет вам большой, Петра Феофаныч, от Дмитрия Семеныча Дюкина. Машины завтра прибудут. Без промедления.

— Вот и добро, — оживился Петра Феофаныч. Налил в стакан медовухи, протянул Глебу. — Что еще говорил? Смотрел мою новую схему?

— Смотрел.

— Одобрил?

— Еще как! — Глеб выпил медовуху залпом, как водку, утерся рукавом, расплылся в довольной улыбке. — Сказал, если мы успеем освоить, помимо всего, второй и третий объекты, пятьдесят тысяч рублей чистой прибыли будет лесхозу. А нам всем — двойная премия.

— Слышали! — Петра Феофаныч обвел мужиков торжественным взглядом, подмигнул Староверу и Гоше.

Те понимающе ухмыльнулись.

— А что это за объекты? — поинтересовался Евсей Кузьмич.

— Да… как их… осинники-то по Синей мочажине да те, что под Шорским увалом.

— Эко! — взмахнул руками Евсей Кузьмич. — Да туды ведь и на тракторе не доберешься, не то что на грузовике.

— То летом. А сейчас осень, подморозило все.

— Ну, ежели так, то, может быть, и получится. Хотя…

— Получится! — весело стукнул кулаком по столу Петра Феофаныч. — У нас все получится.

— Ну дай бог, дай бог! Ты ведь мужик — не промах.

— Вот это правильно! — захохотал Петра Феофаныч. — Я такой! — но быстро оборвал смех, опять обвел взглядом бригаду. — Ну, мужики! Теперь надо работать с двойной нагрузкой. Понятно?

— Да мы чего! Мы только рады, — откликнулись те.

* * *

Но никакой «двойной нагрузки» не вышло.

Пять тяжелых авторотовских грузовиков, которые направил в Вагино Дюкин, не успевали за мужиками, едва-едва управляясь делать в день по одному рейсу. У бригады, по выражению Егора Шабайкина, быстро образовалась большая «заначка».

А коль «заначка», то куда же спешить?

И мужики стали возвращаться из леса не поздно вечером, как в первое время, а сразу после полудня. Сперва вроде пробовали удить рыбу, ягоду собирать, валялись, опухали от сна на нарах, а потом ударились в пьянство. Да так, что в Вагино началась настоящая кутерьма. Безделье, оно никого до добра не доводит.

Вместо того чтобы нагрузить свою, лесхозовскую машину и отправить Перетягина Глеба в Таланск или куда там положено, Петра Феофаныч садился за руль сам и катил в Ерзовку за водкой.

Напившись, мужики колобродили, требовали у Евсея Кузьмича косачатины, сотового меду, один раз даже сдуру в омшаник полезли, зачем — непонятно, а то и вовсе забирались всем скопом в машину и, шарахаясь от обочины к обочине, от дерева к дереву, колошматя ее об ухабы, отправлялись в Каменку — «к бабам».

— Господи, господи! — качал головой старик. — Чо делают, баламуты!

Однажды после охоты на Костенькином займище, возвращаясь домой, он увидел след лесхозовской машины на глухой таежной дороге.

— Чего бы ей сюда-то попасть? — размышлял старик. — На охоту, что ли, Петра Феофаныч ездил?

А когда вернулся в деревню, случайно услышал из-за угла барака такой разговор Петра Феофаныча с Геной-Иконой и с шофером Перетягиным Глебом.

— Значит, два десятка Дмитрий Семенычу Дюкину завезете на квартиру. Пяток — инженеру. Ну, себе там немного, мне, а остальное через Аркашку Баранова — в заготконтору.

— А в заготконтору зачем?

— Зачем, зачем? А водку на что жрете? Да! Чуть не забыл. Скажи Дмитрий Семенычу, что рыбки после доставим. Ну, валите, ребята!

— Сейчас, поедим только.

Они зашли в барак, а Евсей Кузьмич заглянул мимоходом в кузов машины, которая стояла за углом, и как тогда, на охоте с Петром Феофанычем, не поверил глазам. В кузове опять стоял пестерь, наполненный доверху битой птицей.

Одним махом, будто молодой, он очутился на крыльце и распахнул двери.

В бараке было накурено, душно. Кто валялся на нарах, кто чинил одежку, шофер Перетягин Глеб и Гена-Икона направляли на стол, Петра Феофаныч стоял у окна.

— Да ты чо же это творишь? Чо творишь, сукин сын! — чувствуя, как перехватывает дыхание, хрипло закричал Евсей Кузьмич.

От неожиданности Коровин вздрогнул и побледнел.

— Кто? Я? — спросил, неестественно удивившись.

— Ты, ты! Кто же еще?

— П-позволь! — Петра Феофаныч взял себя в руки. — П-позволь, ты о чем?

— Ты чего прикидываешься? Чего прикидываешься? — тряс головой старик, наступая на него. — Чьи это косачи в машине лежат? Кто опять загубил столько птицы? Дядя?

— Ах, во-о-он ты о чем! — развел руками Петра Феофаныч.

— Так я и знал, так я и знал! — хохотнул Шабайкин Егор, поднимаясь с нар. — Значит, говоришь, полмашины косача, Евсей Кузьмич? Вот, значит, куда они ездили сегодня утром с Геной-Иконой! А, Гена? Ты ведь сказал, что в Каменку, к продавщице. А? У-у-у-хх, сволочуга! — неожиданно выбросил он перед собой растопыренные пальцы, будто собирался выткнуть Гене глаза, и передразнил: — «Ах, какие пти-и-и-ч-ки!»

— Отстань от него! Он ни при чем! — рявкнул Петра Феофаныч.

— А я и не сомневаюсь, — в упор посмотрел на него Шабайкин Егор. — Но только почему все тайком, почему все украдкой?

— Какое твое дело? Чего ты суешься? Все равно бы выручку на всех разделили!

— Так же, как за козла?

— З-а… за какого козла?

— За дикого! За дикого, Петра Феофаныч. За того, что вы с Геной в сосняках грохнули на прошлой неделе и в Таланск увезли. Козлятину ведь в заготконторе не принимают, даже через Аркашку Баранова… Умный ты, Петра Феофаныч, ух умный! Но почему думаешь, что вокруг дураки? А?

Шофер Перетягин Глеб и Гена-Икона спокойно, будто их ничего не касалось, сели за стол и начали шумно хлебать суп.

А Петра Феофаныч взъярился.

— Да ты… Да ты! Подкарауливать, стерва? Следишь? — сжимая кулаки и ворочая желваками, подступил к Егору Шабайкину. — Да я…

Ошеломленный, отупевший от гнева, Евсей Кузьмич все это время стоял безмолвно и только переводил глаза с одного на другого, а тут охнул, подумав, что сейчас вспыхнет драка, что Шабайкин Егор не выдержит и первым влепит кулак в сытую физиономию Петры Феофаныча.

Но тот вдруг как-то сник, махнул рукой и с усмешкой сказал:

— Ладно. Не петушись, Петра Феофаныч. Разобраться — какое мне дело? Я всего лишь наемная сила, калымщик. Мое дело денежки зарабатывать, а что делает начальство — плевать.

Потом наступила тягостная тишина. И в этой тишине все отчетливо услышали тихий голос Коли Трушкина:

— Так вот, значит, к каким лесничкам я на заработки попал! Вот в какую ударную бригаду определился! Сволочи. Ох и сволочи!

— Заткнись! — топнул ногой Петра Феофаныч.

— А ты не затыкай! — сонное лицо Коли Трушкина стало жестким, упрямым. — Не затыкай, говорю.

— Что-о-о?! Вон отсюда! Вон из бригады к чертовой матери! Сопляк!

— Да ты не ори! Я и без твоего крика, сам уеду.

В глазах Петры Феофаныча мелькнула растерянность. Он испугался чего-то.

— Я тебе уеду, — глухо сказал. — Не знаешь закона сезонников? Заработки тех, кто уходит из бригады раньше времени, — в общий котел. И им — шиш под нос.

— Плевал я на твои законы! Я не у купца работал — в организации.

— Цыть! — Петра Феофаныч сорвался на визг. Мгновение помолчал, жадно глотая воздух, круто повернулся к Евсею Кузьмичу. — А ты, дед, не баламуть мне бригаду! Подумаешь, развел антимонию из-за полусотни косачей, когда их миллионы в тайге. И не вякни где-нибудь про то, что видел здесь и слышал. Ничего не выйдет. У меня все начальство вот здесь! — сжал волосатый кулак.

— Эх ты-ы-ы! — покачал головой Евсей Кузьмич. — «Нача-а-а-льство»! А совесть твоя где? Ты бы хоть памяти батьки свово постеснялся. Обормот! — и не в силах больше говорить, повернулся, шагнул к выходу.

* * *

Наступило какое-то тупое, закостенелое ко всему равнодушие. Старик ходил по избе, что-то делал, что-то готовил, но все получалось бездумно, бесцельно, никчемно.

В барак к мужикам не ходил.

Когда к нему прибегали и что-то просили — давал. О чем-нибудь спрашивали — отвечал. И только. Ни больше, ни меньше.

Коля Трушкин и в самом деле уехал. На другой же день после ругани. Перед отъездом забежал к старику:

— Извини, Евсей Кузьмич, если что не так. Отправляюсь. Не могу больше смотреть на наглую рожу Коровина — у нас с ним чуть драка после тебя не вышла. Разняли. А потом и другое. Я приехал деньжат подзаработать, а тут постоянные пьянки.

Пьянки не прекращались.

Однажды перед вечером Евсей Кузьмич увидел из окна, как мужики приехали в Вагино с женщинами.

Всю ночь на взгорье, возле Демидова кедра, горел костер, там орали песни, визжали игриво, смеялись. Нет-нет да и слышалось хлопанье дверей барака.

— Вот бы девки-то школьницы на тебя сейчас посмотрели. Жена б посмотрела, — ворчал Евсей Кузьмич, думая о Коровине. — Тьфу!

Утром он собрался и пошел на охоту.

В лесу было уютно, вольготно, и Евсей Кузьмич на какое-то время отвлекся. Он ходил по заснеженным полянам и сограм, слушал неугомонный звон синиц, «цоканье» клестов и пересвисты пуночек, смотрел на неподвижные в безветрии, как бы уснувшие деревья, читал на снегу следы.

Вот мышка-полевка, словно стежок прострочила на холмике, пробежала прямо, потом повернула направо, к засохшему стебельку травы-пижмы, повертелась туда-сюда и юркнула в норку; вот ондатра из воды выходила, рассыпала по берегу бисер следов, а вон и заяц через елань проскакал, оставив на снегу глубокие вмятины от лап: одну-одну-две, одну-одну-две, — как длинную тонкую елочку протянул.

Зайчишка, видать, после дневной лежки ночью жировать бегал. Так и есть. Сломанная ветром талинка у застывшего ручейка обглодана. Под ней — крошки коры, а вокруг шарики помета, вытоптано все. Попировал, значит, косой на славу, никто не помешал, не спугнул, хотя лисий след вон он, рядом. Но — стоп. След-то свежий, утренний, совсем недавно здесь гостила кума.

Возвращался Евсей Кузьмич домой во второй половине дня.

В Кисличной забоке посчастливилось ему натыкаться на непуганый выводок рябчиков, и он в течение какого-то часа снял из него курочку и два петуха.

Это было неплохо, совсем неплохо, и Евсей Кузьмич повернул домой.

Заснеженная тропинка змеилась вдоль берега по кустарникам талины, боярки, черемухи, но вскоре вынырнула из них на широкую луговину, и Евсей Кузьмич увидел деревню. Притрушенная первой порошей, белая, она показалась издали вполне жилой, опрятной и даже праздничной.

Но странное дело… Непонятное чувство щемящей тревоги заставило старика остановиться. В деревне чего-то не хватало…

— Чего? — спрашивал себя Евсей Кузьмич, недоумевая. — Пустые дома — стоят. Хата моя и барак — вон они. Шилка — течет себе. Даже кусок поскотины торчит возле берега, как и ране. Чего это со мной? Блазнится, что ли?

И тут — увидел.

Не было Демидова кедра.

Все угорье сияло, как лысина, а за ним синел враз осиротевший, поникший Монастырский бор.

— Господи! — прошептал посиневшими губами старик и рванулся с места, побежал, задыхаясь, к деревне.

Кедр лежал на снегу.

Из Монастырского бора слышались смех и пьяные крики.

Мимо дома своего, мимо барака, мимо мертвого Демидова кедра Евсей Кузьмич побежал прямо на этот шум.

На небольшом отоптанном пятачке валялась бензопила, горел небольшой костерок. У костерка — разбросанные пустые бутылки, остатки еды, мусор. Петра Феофаныч сидел на пеньке и о чем-то рассуждал с шофером Перетягиным Глебом. А Старовер, Гена-Икона и Шабайкин Егор с хохотом изо всей силы раскачивали тоненькую пихту, пытаясь стряхнуть с макушки перепуганную белку.

— Ребяты! Ребяты! Чего вы наделали? Чего вы наделали?

Евсею Кузьмичу казалось, что он кричит во все горло, но на самом деле лишь хрипел. Подбегая, он запнулся, запутался в ветках и повалился на бок, забарахтался в рыхлом снегу, вскочил.

— Ребяты! Зачем это? Зачем?!

Петра Феофаныч повернул к нему тяжелую голову.

— Чего раскричался… оп-пять?

— Да ведь Демидов… Демидов кедр…

— Что — Демидов кедр?

— Почто свалили?

Петра Феофаныч тряхнул головой, плохо соображая.

— К-то свалил?

— Ну я! А ч-чего? — К костру подходил, пьяно осклабясь, Гена-Икона.

— А з-зачем? — спросил Петра Феофаныч, клюнув носом.

— А чего Старовер задрался: ни за что, мол, тебе не свалить такое толстое дерево? — Гена-Икона, качнувшись, театральным жестом раскинул руки. — А я сказал, что с-спилю!

— Спилил? — спросил Петра Феофаныч, не понимая толком, о чем идет речь.

— Спилил!

— М-м-м… Молодец! — сонно одобрил Коровин и, закатив глаза, свалился с пенька.

— Господи! — Старик судорожно глотнул воздух, схватился руками за голову и заплакал…

К нему подскочил Перетягин Глеб.

— Ну-ну! Не надо, не надо.

Он отцепил от пояса старика связку рябков, осторожно взял его под руку и повел по тропинке из бора.

* * *

Евсей Кузьмич слег.

На другой день перепуганный Петра Феофаныч съездил в Каменку и привез фельдшерицу.

Она сделала Евсею Кузьмичу укол, высыпала на стол горку таблеток, рассказав, как и по скольку их принимать, и заторопилась обратно.

Деваха она была молодая, по всему видать одинокая и, не стесняясь мужиков, вовсю кокетничала с Петром Феофанычем.

— А кто меня повезет домой? — гнула она дугой свои подведенные брови, часто хлопая зелеными веками. — Вы или ваш шофер? Ах, мне бы очень хотелось, чтоб вы!

Но Петра Феофаныч наотрез отказался, сославшись, что много работы.

Едва фельдшерица уехала, а мужики ушли в тайгу, Евсей Кузьмич сгреб со стола таблетки и бросил их в шайку. Не верил он этим больнично-аптечным премудростям. А больше всего вихлястой девахе не верил, у которой не больные, а здоровые мужики на уме.

С трудом передвигаясь по избе, он растопил печку и стал готовить настой из пустырника. Это от сердца — первейшее средство.

Потянулись унылые, тусклые дни. И рядом люди, да не побежишь за ними, не посидишь за столом. Правда, его навещали. Сразу же, как приходили из леса.

Евсей Кузьмич заметил, что после случая в Монастырском бору мужики изменились. Присмирели как будто.

Чаще всего к Евсею Кузьмичу забегал Шабайкин Егор.

— Ну как дела? — спросил однажды, стряхивая с фуфайки пушистый снег. — В среду встанешь?

— При чем тут среда? Каку холеру буровишь? — заворчал старик.

Егор смеялся.

— А это у нас сапожник в деревне жил. А у него обычай такой: принесут ему обутки чинить и спрашивают: когда приходить за ними? «У середу», — отвечает. Приходят в среду — а они не готовы. «Так когда же наладишь?» — «А у середу, как сказал». — «Но сегодня среда и есть». — «А-а-а! Ну, у следущу середу». И так ползимы, а то и до лета дотянет. Но это к слову пришлось, не подумай чего… Поправляйся скорее, отец, поправляйся. В твоем положении болеть нельзя. Скоро ведь мы уедем отсюда.

— С богом, — сказал Евсей Кузьмич.

Егоровы шуточки были ему совсем ни к чему.

В один из вечеров в дом пришли сразу все пятеро. Расселись чинно по лавкам, потупились.

— Ну что же, Евсей Кузьмич, — сказал Петра Феофаныч, — завтра мы тебя покидаем. Закончили свое дело, да и зима на носу. Поближе к тракту будем место искать… Может, встанешь? Приглашаем тебя в барак. Отметить надо отъезд. Как-никак не один день вместе прожили.

Евсей Кузьмич заворочался на лежанке, хмыкнул.

— Будет. Наотмечались. Так наотмечались, что втору неделю голова «с похмелья» болит. Слышал пословицу? — он глянул искоса на Коровина. — Посади, говорят, свинью за стол — она и ноги на стол. Так и у нас получилось.

— Фу-ты! — ерзнув на табуретке, подался вперед Петра Феофаныч. — Опять начинаешь? Не надоело? В жизни всякое случается. Пора уж понять.

— Правильно, всякое. Да токо случай случаю рознь. Это тоже уразуметь надо.

— Так ты пойдешь или нет? — перебив старика, капризно бросил Петра Феофаныч.

— Благодарствую. Давайте как-нибудь без меня.

Глаза Коровина недобро блеснули.

— Ну как знаешь… Как знаешь!

Он быстро поднялся и шагнул к двери. Но у порога остановился, ссутулившись. Повернулся, поглядел в упор на Евсея Кузьмича. Чувствовалось: его «точит червь» и он не может уйти просто так, не сказав чего-то очень важного для него.

— Повторяю, — выцедил наконец сквозь желтые зубы. — Не вздумай болтать языком. Бесполезно.

— Боишься? — усмехнулся Евсей Кузьмич. — Так-так. Криво сделанное и клеймом не поправишь. Эх, Петька! До чего ты дошел?

Коровин зыркнул на старика и пнул ногой дверь так, что она едва не сорвалась с петель.

Вслед за начальником неловко и хмуро потянулись из избы остальные.

Евсей Кузьмич с кряхтеньем поднялся и, закрыв дверь на крючок, снова лег.

Глава седьмая

Утром ему стало легче.

Он оделся и вышел на улицу.

От барака за деревню тянулись по белому снегу две свежие «нитки» — след лесхозовской машины.

«Уехали», — отметил Евсей Кузьмич и медленно побрел на Демидов угор.

— Вот так вот, — сказал он, опускаясь на поваленный кедр и поглаживая его шероховатый ствол ладонью. — Ждал спасителей, а пригрел разорителей. Да ведь без Демидова кедра мне еще тошнее будет теперича. И после всех их выкрутасов тоже… Господи! Ну пусть мужики не здешние, им все равно. А ведь Петра Феофаныч наш, вагинский. Батька его здесь колхоз зачинал…

Евсей Кузьмич поднялся. Увязая в снегу, обошел поваленный кедр вокруг, заметил шишку, сорвал, положил в нагрудный карман.

— Все, — сказал, наклоняясь над кедром. — Больше ты уж не вырастишь шишек. Не бросишь на землю свое могучее семя. Скоро и я вот… как ты… упаду.

От этой мысли Евсею Кузьмичу сделалось страшно и душно, и он поддел в ладонь горстку снега, приложил ко лбу.

Стало немного легче, боль в груди унялась.

Он снова сел, закурил. Посмотрел на свою пустую, запорошенную снегом деревню с покосившимися пустыми домами, и на какой-то миг, будто въявь, увидел ее прежней, тогдашней…

И зазвенели вдруг колокольцы резных коней, запестрели яркие платки девок и баб, ударил в нос густой запах рыбных пирогов, перемешанный с запахом мороза, снега и хрустящего сена, послышались веселые голоса… Праздник. Седьмое ноября. Колхозная контора — вся в алых лозунгах. Там у коновязи бьют копытами запряженные в легкие кошевки сытые жеребцы, кругом толпится народ. Ждут Феофана Коровина, который вот-вот выйдет на крыльцо и скажет речь.

На угоре шумят, веселятся детишки, катаясь на санках.

И вот Феофан Фомич выходит.

— Евсей, Евсей! — дергает его за рукав Даша. — Ну чего ты? Играй! Туш…

Евсей Кузьмич встрепенулся.

Вокруг — звенящая тишина. А внизу, у речки, — пустые избы.

* * *

В тот день, когда в деревню приехал директор совхоза и предложил вагинцам перебираться в Сполошный, его не было дома. Косил он соседу Федору Шпорину травы на Поповских лугах и потому ничего не знал ни о собрании, ни о разговоре на нем.

А когда, вернувшись, узнал, побелел, как прихваченный инеем лист, и долго не мог вымолвить слова. Лишь топтался возле конторы да переводил взгляд с одного человека на другого.

Потом прошептал:

— Да неужели то правда? Да неужели вы согласились?

Ему подтвердили, что правда, что все решено.

Литовка сама собой соскользнула с плеча, и, словно разбуженный ее тоненьким, жалобным стоном, Евсей Кузьмич воскликнул:

— Да вы чо, очумели все? Или я из ума выживаю? То ж страшнее предательства — покидать родимую землю!

Люди стали возражать, что никакого предательства тут нет, что предлагают им переезжать не за границу, а всего лишь в Сполошный, и что вообще, если разобраться по совести, давно настала такая пора. Кому охота прозябать в ненужной, полупустой деревне?

— Но ведь здесь деды-прадеды наши жили! Здесь отцы наши землю пахали! Здесь мы с вами в гражданскую воевали за лучшую долю! Неужели все это можно так вот, единым махом покинуть? Оставить на разор ветрам и дождям? Кто будет жить вот в этих домах? Они еще крепкие — сто лет простоят. Кто будет за кедрачами следить, за Шилкой? Кто вовремя Карасиное озеро очистит от хлама и упавших деревьев? Кто рыбу ловить станет, грибы собирать, ягоды? Ведь это же, это же… Новое село можно построить во всяком месте, но во всяком ли месте такие богатства, как в Вагино? Зачем же от добра-то добро искать? Ведь мы таежники, мы добытчики, лесом кормились всю жизнь! Кого же взамен себя оставляем хозяйствовать в нем? Никого! Понимаете? Никого!

Взлохмаченный, разгоряченный, в расстегнутой посконной рубахе навыпуск, он был непривычно яростен в эту минуту, и лишь глаза его горели какой-то тихой, но нечеловечески сильной глубинной тоской.

Поняв, что ничего сейчас не докажет, ничего не изменит, Евсей Кузьмич повернулся, поднял литовку и, сгорбившись, медленно-медленно побрел к избе.

А едва забрезжил рассвет, едва разбуженная разлившейся по темному горизонту синевой крякнула на Шилке молодая утка, умылся дождевой водой прямо из бочки, что стояла под крышей, и, никому не сказав ни слова, отправился в Сполошный.

В Вагино он появился лишь на второй день под вечер. Пьяный.

Не заходя домой, шатался по деревне от двора, к двору, кричал бессвязно:

— И-и-и-шь, образованные стали! Произво-о-одство! Доходы-расходы, выгода! Всем радиво стало нужно, телевизеры! Уж и по нужде на улицу выйти лень. Хотят, чтоб и сортиры, прости бог, рядом с кухонными столами стояли. У-у-у-хх! — и мотал головою, как конь, которого грызут пауты.

А спустя несколько дней начались переезды. Сперва робкие, незаметные, а потом все более людные, торопливые.

Дошла очередь и до последних хозяев, до соседа Федора Шпорина.

Когда пришли машины, Евсей Кузьмич не стал ему помогать, отошел в сторонку и лишь издали смотрел, как Федор с женою Натальей выносили из избы вещи.

— Вот ловко получится, — рассуждал он вполголоса, почему-то вспомнив о сыне Федора и Натальи, Леньке, который учился на курсах в райцентре. — Вот ловко получится, когда на каникулы в Вагино возвернется. Здравствуйте, папенька и маменька! Здравствуйте, земляки! А папеньки-маменьки вместе с земляками давно след простыл. Эх, язвило бы тебя!

Соседи справились со своими пожитками и теперь бесцельно топтались возле машины. Пора бы трогаться, шофер в кабине сидел, но они почему-то не торопились. Неожиданно Федор по-бычьи тряхнул головой и хмуро шагнул к старику.

— Ну, может, образумился, сосед? Может, с нами поедешь, а? Ить один останешься, учти!

Евсей Кузьмич будто того и ждал.

— С богом, Феденька, с богом! — отрывисто бросил и, резко повернувшись, пошел к лесу, прочь от деревни.

Когда он вернулся, машин не было. Вокруг звенела тонкая комариная тишина. Тишина эта сочилась из каждой распахнутой двери, из каждого пригона, из каждой ветки бузины за огородом и, казалось, вместе с поднятою недавно над дорогой пылью медленно оседала на пустую деревню.

Евсей Кузьмич вошел в избу, взял веник, аккуратно подмел полы, передвинул свою кровать от двери поближе к окну, сбил с углов паутину. Потом достал из подполья прошлогодней, дрябнущей картошки, намыл ее полкастрюльки, поставил на загнетку и вышел во двор за дровами.

Надо было жить. Надо было что-то делать.

* * *

— Да, жить, — повторил Евсей Кузьмич, закуривая папироску. — А как жить-то? Как?

Весь день он просидел на поваленном кедре.

А ночью поднялась пурга.

Подхватился ветер, поднял с земли тучи снега и с воем швырял его в Евсееву избу. Изба стонала, скрипела. Хлопали по крыше плохо прибитые доски, и звенели оконные стекла.

Кажется, кто-то живой раскачивал дом, намереваясь раскидать, порушить его.

Евсей Кузьмич лежал на теплой печи и, не в силах уснуть, вздрагивал от каждого звука. Порой ему чудилось, что в двери стучат и просят со стоном:

— Откро-о-о-й! Откро-о-о-й!

Евсей Кузьмич слезал с печи, в кромешной темени ощупью выходил на улицу, но там никого не было, лишь бурлило, клокотало черно-белое месиво.

Забылся он где-то в полночь.

И тут же увидел Дашу. Она стояла посреди избы, улыбалась и манила его рукой.

Евсей Кузьмич очнулся и ладонью вытер со лба холодный и липкий пот.

Дом содрогался и страшно скрипел. В углах его выло на разные голоса.

«Совсем из ума выживаю, — подумал старик. — Не надо больше ложиться на спину».

Он повернулся на бок, укрылся с головой полушубком и только задремал — опять: она!

— Господи, господи! — закрестился Евсей Кузьмич, хотя и отродясь в бога не верил, слез с печи, зашлепал босыми ногами к полочке, где стояла лампа, засветил.

Так и провел ночь при свете, впервые в жизни испугавшись коварной тьмы.

— Скорей бы утро, скорей бы утро, — шептал.

Утром он наскоро собрался и пошел по заснеженной дороге в Ерзовку. Хотелось поскорее увидеться с Шайхулой, поговорить о житье-бытье.

* * *

До Ерзовки он доплелся лишь к полудню. Голодный и страшно усталый. Натруженные по сугробам ноги гудели.

Евсей Кузьмич подошел к дому старого друга, протянул руку, чтобы открыть калитку, и вдруг услышал сбоку испуганный голос:

— Вы зачем?

Евсей Кузьмич обернулся, потом глянул на дом и замер, уронил плетями руки.

Дверь дома была заколочена крест-накрест старыми досками.

И окна — тоже.

Евсей Кузьмич немо посмотрел на бабу, которая с коромыслом на плечах стояла поодаль, а та повторила:

— Зачем? Ить видите же, что нет никого.

— А где… хозяин? — хрипло, с одышкой спросил старик.

— Я хозяйка этой домины теперь.

— Не о тебе говорю… О настоящем хозяине.

— Дак он в Сполошное на той неделе уехал. К сыну. Тосковал, тосковал в одиночестве и уехал.

— А-а-а! Ну, конешно, конешно… Как боле, как боле, — забормотал старик и, повернувшись, побрел за поскотину.

* * *

Все. И Шайхулы теперь рядом нет. И Шайхула поддался на уговоры.

Да разве и можно его за это судить?

В тот раз, когда они были у Мансура, Шайхула так и сиял от довольства и счастья.

Да и сам-то Евсей Кузьмич, прости бог, не остался равнодушным к тому, как устроился сын его друга на новом месте.

Домик Мансура был последним в ряду на новой сполошенской улице и своим палисадником упирался прямо в высокий, темный сосняк, который уходил за поселок. Это Евсею Кузьмичу поглянулось, и он сказал:

— Вот это по-нашенски. Рядом настоящий нетронутый лес. А то, когда строят, повалят под гребенку все столетние дерева, а потом под окнами черемуху содют.

— Вот видишь, — засмеялся Шайхула. — А ты ворчал, что в Сполошном и это не так, и то не этак.

Евсею Кузьмичу не терпелось поглядеть, каков этот дом изнутри, и он ступил на порог с волнением.

«Да-а-а, ничего не скажешь, — подумал, когда вошел и чуть огляделся. — Не чета прежним-то деревенским».

Был он не из двух половин — кухни и горницы — как представлялось старику, а из нескольких комнат, перегороженных не тесом, а бревенчатыми поштукатуренными стенами. Стены эти отливали белизной, косяки, рамы и двери покрашены в голубое, а полы — в медно-коричневое.

В доме пахло свежестью и все выглядело красиво и празднично, хоть и вещи были не разобраны и не расставлены по своим местам.

— Да-а-а, — повторил старик. — Не чета прежним-то деревенским. Что не чета, то не чета.

В одной из комнат сын Мансура Давлят с малолетней сестренкой копался в телевизоре.

— Показывает? — спросил Евсей Кузьмич.

— Сейчас налажу, попробуем.

— Беда с этим Давлятом, — засмеялся Мансур. — Не лучше Салимы. Не успели приехать и манатки распихать по углам, он одно: в сельмаг да в сельмаг. Пришлось раскошеливаться. Антенну-то поставил уже?

— Вчера еще. Разве не видел?

— Я и то видел, — улыбнулся Евсей Кузьмич, вспомнив, что еще при подъезде к Мансурову дому заметил на крыше длинную жердь с загогулиной…

И тут вспыхнул экран ярким светом, замельтешилось в нем что-то, а потом ударила громкая музыка, мельтешенье пропало, и появилась лесная поляна, а на ней стройные девушки в длинных сарафанах. Они поклонились поясно и, как лебедушки, поплыли в хороводе.

— Надо же! — ахнул старик. — Дак это ить… это ить… у нас раньше так плясали.

— Вот видишь, вот видишь, — повторил цветущий Шайхула. — А ты говоришь, что здесь все по-другому!

Перед отъездом выпили в честь новоселья.

В Мансурову избу набралось десятка два незнакомых Евсею Кузьмичу людей. Они поздравляли хозяина, давали разные советы: какую мебель лучше купить, где достать леса для стайки и всякое другое.

У Евсея Кузьмича после встречи с Устиньей Четыркиной и особенно с Сашкой Сузгиным настроение было хуже некуда, так и не выходило из головы это обидное слово: «в свое-е-е-м!» — а Шайхула сиял от радости и благодарности к окружающим за такое большое внимание к его сыну.

Когда все разошлись, Мансур сказал:

— Переезжал бы, отец, ко мне. Чего там будешь один сидеть? Вон и комната для вас с Давлятом — вроде по специальному заказу сделана.

— Да ну, — засмущался Шайхула. — Такие палаты не по мне. Даже ступить лишний раз где боюсь. Да и не смогу я без Ерзовки своей.

И вот — смог.

Смог старый Шайхула, прожив в родной деревне шестьдесят восемь лет.

* * *

Время тянулось длинною паутиной.

Прошло три недели. Четвертая началась.

В Вагино давно стояла зима.

Понамело сугробов. Глубоким снегом покрыло все луговины и взгорья. Мохнатыми шапками приплюснуло и до того низкие, наполовину ушедшие в землю дома.

Лес потемнел, застыл.

Шилка покрылась толстым и крепким льдом, и прорубь в ней приходилось оживлять каждое утро.

Чтобы не томиться одному в пустой избе, Евсей Кузьмич часто ходил на охоту, на рыбную ловлю или просто так на прогулку по лесу.

Однажды он решил посетить свою любимую Лебединую гриву, где последний раз был с Анатолием, когда они ходили по клюкву.

Стояло безветрие, и на белесом дымчатом небе вроде не было туч, но падал снег, блестящий и редкий, как изморозь.

Лес кутался в пушистый иней, и весь мир был молочно-белым, туманным и неподвижным.

Евсей Кузьмич шел не спеша, — куда торопиться? — на душе было легко и спокойно, как бывает только в зимнем лесу.

Старик не заметил, как взял Астахов подъем, как миновал густое мелколесье вдоль склона, как вышел на Лебединую гриву, где с Анатолием они любовались молодым березняком и подростками-соснами, и вдруг остановился, охнул и стал медленно опускаться на снег.

Впереди, насколько хватал взгляд, тянулась голая поляна, и на ней, как расставленные для игры в городки, торчали из-под снега ровными рядами пеньки.

Березняков не было.

Не было и юных, только набиравших силу, золотисто-зеленых сосенок…

Вокруг — тишина. Жуткая, мертвая, которую уже никогда не разбудит сладкий, как музыка, шелест берез.

Евсей Кузьмич не выдержал и как тогда, в Монастырском бору, заплакал. Заплакал безутешно и горько.

Его душила обида, и собственная беспомощность колотила и терзала его.

Как он проглядел, как? Как он мог поверить в болтовню о Синей мочажине и Шорском увале? Ведь с самого начала увидел он, почувствовал в Петре Феофаныче что-то нехорошее, хищное. О таких даже поговорка бытует: «Называет другом — а обирает кругом».

И в самом деле обобрал. Начисто обобрал.

А он-то, он-то! Как дурачок попервости носился возле него, расстилался половиком.

Словам Анатолия не внял. Ведь сказал Анатолий: следи! Правда, туманно, намеком сказал, но разве мог он загодя что-то предвидеть? И разве у него, Евсея Кондратьева, старого таежника, у самого недоставало чутья, чтобы сразу понять, какие ребятки «в гости» приехали и зачем.

Что ж, так ему и надо, простофиле!

Но если бы только ему… Он-то, может быть, еще найдет в себе силы встать. Но никогда больше не встанет и не зашевелит на ветру ветвями могучий Демидов кедр, не поднимется на Лебединой гриве белоствольный березняк, не порадует красотой, не вспыхнет золотом стройный сосняк.

Никогда! А Коровин будет орудовать в другом месте. Так же, как здесь. Проворно и быстро…

— Будет?! — вскричал Евсей Кузьмич, представив на миг, как где-то сейчас с лязганьем впиваются в дерево топоры и валятся вместо осин сосны, молодые березки. — Будет?! Нет уж, друг ситный…

Отчаяние сменилось чувством гнева и ненависти.

Старик встал.

Только бы хватило сил после такого удара дойти до Сполошного! А потом — в Таланск, к Анатолию.

Должно хватить. Обязательно должно!

Если не он, то кто же расскажет людям о лесном разбое Коровина?

Евсей Кузьмич заспешил к дому.

Оп слазил в подполье, вынул оттуда все кадушки с солониной и перенес в погреб, чтобы не замерзли, осмотрел и подладил омшаник, занавесил, окна дерюгами и стал собираться.

Повесив на двери большой амбарный замок, он закинул на плечи котомку, встал на широкие камусовые лыжи и пошел.

Шагов через двадцать остановился, посмотрел на свой вмиг постаревший, покосившийся дом. И вдруг понял, что вправду уходит. Навсегда.

Побледнев, старик опустил голову и тихо-тихо направился к кладбищу, что маячило крестами у берега Шилки, в правом углу Монастырского бора.

Он остановился у занесенных снегом могилок, осторожно стряхнул рукавицей с Дашиного креста хвоинки и сухие прутики, сорвал гроздь побуревшей рябины, положил на холмик. Потом снял шапку и поясно поклонился.

— Прости меня, Дарьюшка, — прошептал, — Простите вы, родные и земляки, за то, что вот покидаю вас, ухожу куда-то с земли нашей. Горько мне оставлять вас одних. Но и иначе не могу. Не могу! Простите…

Он надел шапку, повернулся и, стараясь не скрипеть лыжами, понуро побрел прочь.

Дорогу, по которой четыре недели тому назад возили лес, давно замело, и Евсей Кузьмич решил идти в Сполошный не по ней, а напрямую, через Большую елань, а после через Ерзовские пихтачи и Мурзакины пади.

Крепко подмораживало.

С деревьев сыпалась снежная пыль.

НА РЕКЕ ДА НА КЕТИ

Глава первая

Летом мы с Мишанкой Типсиным спим на стайке.

Необыкновенные у нас в Тогуле строят стайки. Не из бревен, не из тонкого елового тонкомера, как, скажем, в Волкове или Замараевке, а из горбыля, между стенками которого засыпают опилки, и высоченные-высоченные, обязательно в два этажа. На первом этаже скотина, на втором — сено или солома. В зависимости от того, какой хозяин.

У Типсиных скотины нет, поэтому внизу у них дрова — лесозаводская обрезь, посеченная топором, наверху — ненужное старье: кладовка. Здесь, в свободном углу, и стоит широкий, сколоченный нами на двоих топчан.

Утро. Я проснулся оттого, что сквозь щелку на крыше в кладовку проскользнул солнечный зайчик, упал прямо мне на лицо и защекотал нос, глаза. Я отодвинулся, перевернулся на бок и опять задремал бы…

Но тут, как назло, на крыльце дома забренчала гитара, засверлил уши дребезжащий с похмелья бас:

Очи черны-и,

Очи страстны-и,

Очи жгучи-и

И р-р-рас-п-р-р-рск-р-р-расны-и!

И пошло! Та-та-та… Сразу. Мужские, женские, детские голоса наперебой, будто целый табор появился на улице.

— Эй, крутобедрая! Куда идешь, куда торопишься, милая? Остановись, давай погадаю, красивого-раскрасивого парня приворожу-присушу. Такого красивого-раскрасивого — буйную свою головушку на веки вечные потеряешь…

— Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо…

Черт возьми, кому пришла в голову блажь поселить в наш дом этих цыган?! Ни днем, ни ночью, ни поздним вечером, ни ранним утром от них покоя нет… Семей двадцать недавно прибыло в Тогул. И сразу к директору лесозавода: «Принимай, начальник! Опостылела кочевая жизнь, на одном месте жить желаем, работать честно и ударно желаем». Приняли с радостью. На заводе всегда с кадрами туго, к тому же сам факт какой! И правда, многие сразу показали, что могут работать и честно, и ударно, никакого упрека нет. А вот наши… Больше барахольничают, пьют да поют, чем что-то доброе делают.

Позавчера жена самого здорового мордастого цыгана Спартака Кукушкина Рада Счастливая ездила в район на базар. Уехала ни с чем, а вернулась с двумя верблюжьими одеялами и нейлоновой кофтой. «Уметь жить надо, — хвалилась бабам, — уметь обеспечивать семью». А вчера к вечеру в «семье» не было уже ни одеял, ни кофты. Зато Спартак отнес в сельповский киоск два мешка пустых бутылок. Если это и называется умением жить, тогда понятно, почему у Радиных ребятишек на семерых одни штаны и полторы пары ботинок.

А шум и гам на крыльце того сильней. Только как-то уже необычно, с другими интонациями, и вроде в этот неспевшийся хор включился еще один голос. Участкового милиционера Федькина. Точно, его. Только о чем они, ничего не разберешь, сплошной гул. Хотя — стоп! Будто скрип коростеля, над этим гулом взлетают слова Спартака:

— Я честный человек! Слово будущего коммуниста!

Потом мгновенное затишье. Отрывочные фразы: «Одеяла… Нет одеял». Снова гул. Вопли. И топот множества ног в сторону поссовета.

Ну сегодня у Федькина будет денек. Хватит разбору до самого вечера. Только вряд ли к чему это приведет. Федькин не умеет так красиво и убедительно говорить, как Спартак. И кончится все тем, что Спартак с супругой и детками спокойнехонько вернется домой. А Федькин часа четыре кряду после этого будет сидеть в конторке, курить горький, как полынь, самосад, плевать в угол сквозь зубы и материться потихоньку.

После этого шума тишина кажется музыкой. Лежу, смотрю на солнечного зайчика, который уже давно спрыгнул с нар и теперь поблескивает на шершавой нестроганой доске пола. Нежусь. Хорошо в утренней тишине.

И вдруг — как бичом вдоль хребта. Да так, что прямо до костей, до мозгов всего скособочило.

— Ку-ка-реку-у-у-у!

Бог ты мой! Как я мог забыть еще об одном горлопане. Еще об одном недобром существе, не дающем людям покоя. О петухе бабки Шутеговой. До того поганый петух — спасу нет. Без палки мимо не проходи. Обязательно кинется и обязательно норовит долбануть в лицо. А уж голосок! Это он опять угнездился на свой кол, что торчит в плетне выше других у самой стайки, и будет орать без передыху, пока не охрипнет.

— Ку-ка-ре-ку-у-у-у!

Хорошо Мишанке. Вот уж кому позавидуешь! Посапывает себе, уткнувшись в мое плечо. Тому сейчас хоть из двадцатидюймовой пушки пали над ухом — без пользы. А мне каково! Вчера петух проорал двадцать один раз. Очко. Если сегодня все пойдет такими же темпами…

Но, к великому удивлению, петух, как-то испуганно кокнув и вроде захлебнувшись, захлопал крыльями, слетел с кола в картофельную ботву и умолк.

Странно. Что это с ним? Не иначе увидел тетю Олю — Мишанкину мать. Почему-то из всего нашего большущего дома петух боится только тетю Олю. Как огня. При одном ее виде им овладевает панический страх, он даже голос теряет и тут же спасается бегством.

Но тете Оле вроде бы еще не время вернуться с рыбалки. Хотя при чем тут время? Раз Шутежихин петух подавился на полуслове, значит, тетя Оля где-то рядом. И скоро придет будить Мишанку.

Я улыбаюсь и стряхиваю с себя последние остатки сна и сонной лени. Сразу становится свежо и весело, вроде добрым майским ветерком обдуло.

Проходит всего несколько минут. И вот тихонечко так, чуть слышно, шуршит волглая картофельная ботва, осторожно чавкают промокшие чирки, и снизу доносится бархатный тети Олин голосок:

— Миша-а-ан-ка…

Начинается. Традиционная утренняя побудка.

— Миша-а-ан-ка…

Мишанка сквозь сон всхлюпывает мокрыми губами, даже не шелохнувшись. Я тоже лежу не двигаясь. Мог бы толкнуть его локтем под бок, но по опыту знаю: это все равно что ловить щуку в озере голыми руками. Да и вообще мое вмешательство тут ни к чему, так сказать, не входит в программу.

— Миша-а-ан-ка…

Результат тот же.

Голос тети Оли утрачивает свою бархатную мягкость.

— Ми-ш-ша…

Тишина.

— Михаи-ил.

Мертвая тишина.

— Минька, паразит! — уже звенит металлом. — Исхлешшу!

В ответ, словно в насмешку, неожиданный взрыв хлюпающего храпа.

Длинная пауза. Потом слышно, как тетя Оля звонко хлопает по бедрам ладонями.

— От зараза! От дал господь дитятко, — гневно говорит она сама себе. — Но обожди, счас я за тебя возьмусь.

Резко хлопает калитка. Тетя Оля удаляется к дому. Но ненадолго. Совсем через малое время вновь слышатся ее шаги. Теперь уже торопливые, твердые. Жалобно скрипит лесенка, со звоном распахивается фанерная дверка. Откуда столь прыти берется в дородном и рыхлом на вид тети Олином теле? И вот она уже у нас на стайке, в шапке-ушанке, в мокрых чирках, как с рыбалки приехала, и… с большим ковшиком колодезной воды.

— Миша-а-ан-ка, — с ехидненькой ухмылочкой наклоняется она над топчаном, — я тебе, Мишанка, водички студеной принесла.

— А! — неожиданно трезвым, здравым голосом откликается Мишанка и пулей слетает с нар. — Водички, водички, водички, — скороговоркой тараторит он и таращит глаза, прыгая на одной ноге и целясь второй в штанину. — С уловом тебя, маманя, и с добрым утром. А это чо? — замечает он ковшик. — Водичка?

Тетя Оля вмиг как-то вся подламывается.

— От зараза! — выдыхает она и, плюхнувшись на край постели, прямо заходится в смехе. — От зараза! — захлебывается она, трясясь всем телом. — Вот артист из погорелого театра! Ну надо же так, а… Минька! Ну неужели это все всурьез, а не приставленье, а?

Тетя Оля смеется долго, до слез, потом, успокоившись уже, просто с интересом, с душевностью спрашивает:

— Минька, ну скажи по-честному: ну неужели это все всурьез, а не приставленье, а?

Удивительное у тети Оли лицо. Угловатое, скуластое, с жесткими мужскими чертами. И кожа на нем, обожженная солнцем и огрубевшая под студеными ветрами, до того смугла, что кажется просмоленной. К тому же выбивающиеся из-под шапки седые волосы матово-белы, как перезревший цвет пырея, и удваивают, усугубляют грубость черт. И все-таки от лица тети Оли исходит какая-то внутренняя, глубинная привлекательность. Особенно когда тетя Оля улыбается или смеется и поблескивает своими синими, по-девичьи острыми маленькими глазками.

— Ну неужели это все не приставленье, а? — в третий раз спрашивает она уже просто так, для себя.

— Вот еще, приставленье, — бурчит Мишанка, хмурясь. В отличии от матери этот малый всегда серьезен и не особенно разговорчив. — Како тако приставленье, если я только проснулся?

— И не слыхал, как я кричала?

— Вот еще!

— Рефлексец! — радостно говорит тетя Оля, уставя на меня поблескивающие синие глаза.

— Что за рефлексец, тетя Оля? Какой еще такой рефлексец?

— Да самый обыкновенный. Какой вы с Мишанкой в школе проходили, — ликует тетя Оля. — Хо! Все точка в точку попадат… Этот парнишшонка сызмальства меня сном своим донимал. В батеньку родимого храпун. Разозлил он меня как-то. Толкала, толкала — не берет. Схвати я ковшик воды да плюхни ему под одеяло. Ха-ха-ха! Веришь ли, в секунду был на ногах. С того случая вот уже двенадцатый год — бей, матерись, лаской улещай — глухо. А как намекнешь про водичку да булькнешь над ухом — моментом взлетает. Ить надо же так, а! — Тетя Оля в восхищении блестит глазами. — Двенадцатый год рефлексец держится, а?

Я откровенно хохочу: ну и тетя Оля, ну и выдумщица! Мишанка тоже улыбается. Длиннорукий и длиннолицый, некрасивый и медлительный, как журавль, он садится на ящик, берет с полочки обломок зеркала, гребешок и начинает неторопливо, с усердием расчесывать свои длинные, проволочно-жесткие рыжие вихры. Тетя Оля смотрит сперва на меня, потом на него и ни с того ни с сего, вроде мимоходом, замечает:

— А вы, поди, ребята, ночами-то сюда девок водите?

— Вот еще выдумала! — испуганно выпучивает большие, по-телячьи белесоватые глаза Мишанка. — Что городишь-то?

Тетя Оля не выдерживает и прыскает, сильно ширнув меня локтем под ребро. Как-то соседская болтушка Фенька Игонина рассказала тете Оле, что Мишанка еще ни разу даже не подходил ни к одной девчонке, что он боится их как черт ладана, за что и получил негласную кличку Монах. И вот теперь при случае тетя Оля подтрунивает над ним, чего он никак не может заметить.

— Чо городишь-то? — снова повторяет Мишанка.

— Батя! — говорит тетя Оля, хлопая себя по коленке. — Вылитый батя Онуфрий Ферапонтыч.

— Как улов-то? — спрашивает Мишанка.

— А-а-а… Сиредний улов.

— Чо скоро так седни?

— Хотела с поплавной сетью поплавать, да за карч задела, оборвала…

Тетя Оля блаженно вытягивает ноги в мокрых чирках, замолкает. Но лишь на миг.

— А утро седни было-о-о, — по-молодому бойко говорит она. — Изюм! Солнышко как шелк. А Ке-еть… Язви вас, и все-то вы проспали, засони окаянные! Вылазь давай из конуры, пошли на волю…

Тетя Оля легко встает с нар, направляется к дверце, молча спускается по лесенке в густую картофельную ботву.

* * *

Сидим на бревнышках возле прясла, потрошим рыбу. Рыбы этой — два березовых кузова, ведра по три каждый. Обычный тети Олин улов. В будни она управляется с ним одна, и довольно быстро, но сегодня воскресенье, у Мишанки выходной, я — в отпуске, поэтому орудуем втроем.

Работается в охотку. Рыба — в основном елец и чебак — жирная, крупная, как на подбор, и потрошить ее легко. Берешь за головку, кладешь на доску — чик! — готово. Чик! — готово. Распоротую рыбу — в бочку с рассолом, кишки — в прокопченный ведерный чугун. Через два дня бочка поедет на тележке в сельповский заготпункт, а чугун тетя Оля поставит на огонь и будет топить рыбий жир: «Только дураки выбрасывают потроха, в них-то и самая польза».

Время уже не раннее, по-летнему прыткое солнышко забралось повыше тополей, и на нашей улице оживление. Бренчат ведра, тюкают топоры, то из одного конца, то из другого летит озабоченный утренний говорок. Хотя «на улице» не совсем правильно, потому что дом наш — длинный, двенадцатиквартирный полубарак довоенного образца — с одной стороны подпирает высоченный дощатый лесозаводской заплот с колючей проволокой поверху, а с другой стороны… С другой стороны его опоясывают двухэтажные стайки, поленницы дров, зароды прошлогоднего сена, собачьи конуры, гаражики для мотоциклов, амбарчики для лодочных моторов, крохотные, чуть не в ладонь, но огороженные частоколом грядки под мелочь и прочее и прочее, плотно и беспланово налепленное одно на другое нашими хозяйственными жильцами. И лишь посредине этого светонепроницаемого горбыльного полукольца — так называемая улица, а точнее, довольно широкая и просторная, засыпанная от грязи толстым слоем опилок площадка, по краям которой два узеньких, стиснутых строениями прохода в мир, то есть в поселок, один — в сторону поссовета, другой — в сторону амбулатории и сельповского киоска.

И вот во всех уголках этой нашей необычной улицы сейчас утреннее оживление, стукоток, звяканье, голоса, но мы пока ни на что, кроме рыбы, не обращаем внимания. Сидим, склонив головы над дощечками, молча и сосредоточенно орудуем ножами.

Однако из кузова в бочку и чугун переброшено уже больше двух третей содержимого, неписаная норма на первый присест, и наконец после нескольких неопределенных вздохов тетя Оля откладывает свой нож и тянется, к ведру с водой, нараспев объявляя:

— Переды-ы-х…

Мы с Мишанкой распрямляемся.

А тетя Оля, сполоснув и обтерев руки, достает из-под фартука, откуда-то из потайного кармана, длиннющую самодельную трубку, неспешно набивает ее крупчатой махоркой из жестяной банки, раскуривает и, зажав трубку в зубах и попыхивая ею, как дымокуром, поднимает на нас взгляд, улыбчивый и веселый.

— Ну? — произносит она.

— Чо — ну? — хмыкает Мишанка.

— Ничо, — коротко вздыхает тетя Оля. — Вчера мимо Кедрового обрыва проезжала — веселье-е-е. Гармошка играет, пляс… Аж сердце защемило. Подъехать было хотела, да совестно что-то стало. Старуха, мол, а туда же, к молодым…

— Подъехала бы, чо ж, — бросает Мишанка с ухмылкой.

— Подъехала, подъехала, — передразнивает тетя Оля. — И чо вы, Минька, за парни с Колькой! Сидите, как сурки, ни танцы вам, ни девки ни к чему. Так ведь и состаритесь, половины жизни не изведав.

— Успеется, — говорю я.

— Еще бы не успелось, — подтверждает Мишанка.

— И-и-хх, господи! — В глазах у тети Оли снова вспыхивают острые искорки. — Мне бы ваши годы! И-и-хх, закружилась бы, закачалась бы, растопилась бы… А чо? — вдруг сразу охолонув, уже спокойно, с грустинкой говорит она. — Ведь взаправду половина жизни может мимо пройти так-то. Вот досидишься ты на стайке своей, вся ровня твоя, все девки взамуж повыходют. Схватишься, да поздно. И придется брать каку-нибудь тетерю с чужим выводком.

— Ну да, разбежался, — ухмыляется Мишанка. — Я уж если брать, то возьму такую… Никем никогда не троганную.

Тетя Оля меняется в лице.

— Дурак, — отрубает она. — Разве в этом суть…

Она хочет добавить еще что-то, покрепче, но в это время с левой стороны улицы, возле самой высокой и объемистой стайки, вдруг слышится истошный бабий крик, визг, ругань. А через малое время на середину двора с пустым ведром выбегает бабка Шутегова и мчится, раздувая юбку, к своему подъезду.

— Федот! — всхлипывая, голосит она на весь поселок. — Федот, змей сонливый! Оглох ли, чо ли, тварь старая! Опеть ведь все огурешные грядки обчистили. Начисто обчистили, цыганята проклятые! Вот паразиты навязались на нашу голову, чтоб у них рога на лбу повырастали, чтоб им пупы повыворачивало, чтоб все их потомки до девятого колена поносом изошли…

— Да, может, это и не цыганята вовсе, Семеновна, — тут же вступается тетя Оля. — Может, другой кто? Зачем же, не узнавши, такое на людей валить?

Справедливости ради надо сказать, что огуречные грядки у бабки Шутеговой обчищали и до приезда цыган. Летом вся молодежь у нас, начиная с пятилетнего возраста, спит на стайках и сеновалах, и ночные налеты на огороды у ребят что-то наподобие обязательного моциона перед сном у пенсионеров. Но взбешенную бабку Шутегову теперь ничем нельзя охолодить.

— А-а-а! — перебрасывает она весь свой жгучий гнев на тетю Олю. — И ты туда же! И ты с ними заодно! С черномазыми! Подкармливаешь их, привечаешь. Может, и на грядки вместе лазишь, речная тварь. Ну подождите, я вас всех к порядку приведу…

Она скрывается в подъезде, и еще долго оттуда слышатся ее брань и проклятия.

— От беспутная баба, — негромко говорит тетя Оля и плюется.

Что беспутная, это уж точно. Никто в нашем доме ее не любит. Вечно всех костерит на чем свет стоит. И чаще ни за что ни про что. То ей места под грядки мало, то другие дров больше ее Федота заготовили. А уж Федота своего довела чуть не до инфаркта, еле ноги передвигает… Дочка у нее была. Год назад родила без мужа. Так Шутежиха с первого дня выгнала ее с грудным ребенком. «Как нажила, так и корми, я не государство, у меня запасов нету…»

— От беспутная баба! — повторяет тетя Оля уже не так беспристрастно. — И откуль столь злости на людей в одном человеке набиратса? Подумаешь, ребятишки поозоровали. Так кто же в детстве-то не озоровал, а? Весь мир теперь из-за какого-то одного прыщавого огурчишка проклянет. А сама-то всю жизнь живет и хапат. Прямо тяжесть — жить рядом с такими людьми. Жалко, что я уже стара, неохота связываться, а то бы научила ее. Научи-и-и-ла бы… А чего! — Тетя Оля вдруг выхватывает изо рта трубку, угнездывается поудобней и, блеснув своими маленькими синими глазками, сразу как-то посветлев, говорит:

— Не верите, что проучила бы? А вот вы послушайте, какой я насчет этого скажу вам сказ!

«Сказы» у тети Оли находятся на все случаи жизни. И говорить их — для нее самое большое удовольствие. Особенно когда рядом такие слушатели, как я. Буду сидеть не шелохнувшись и час, и два. И хоть заранее знаю, о чем тетя Оля будет говорить дальше, потому что «сказов» этих у нее не так уж много и каждый из них повторяется чуть не дважды в квартал, всякий раз слушаю будто впервые, потому что всякий раз тетя Оля сказывает их по-иному, расцвечивая повествование новыми красками, и всякий раз подразумевает новую мораль. В зависимости от повода, по которому начат разговор…

«Вы вот, ребятенки, хоть смейтесь, хоть не смейтесь, а в молодости-то я бедо-о-о-вая деваха была. Парнишки, которые похилее, за версту меня обходили. Ага. Все мне было чо-нибудь подчудить. Не над добрым человеком, конешно, над худым. И хоть влетало мне за это почем зря, и сама я попадала в переплеты, а удержу не было.

Так вот. Захотелось мне как-то с черемухи прыгнуть. Огромная така черемуха у нас во дворе росла. Забралась на нее, изготовилась, раз! — и полетела.

Полететь-то полетела, но только другим фертом. Не успела ноги оторвать от сука, ка-а-к дернет меня кто-то сзади — и рассудок вон. Очнулась кое-как и понять ничо не могу: голова внизу, ноги вверху и твердого под собою не чую. Парю, значит, в облаках, как голубок. С перепугу орать давай. Спасибо тятеньке, недалеко был, поставил на ноги.

Оказывается, чо? В большом-то суку ишшо ма-а-ахонький такой сучок торчал. А платьев-то раньше девчонки не носили. Станинки были холщовые. Дли-ин-ные, до пят. Вот эта станинка и подвела меня под монастырь.

Ладно. Оклемалась я мало-мало после тятенькиного родительского благословения и думаю: неужто мне одной таку радость испытать довелось. Не-е-ет!

Жил через дорогу от нас купец Подхомутников. И была у него дочь Дунька, мне ровесница, вредна така девка, толстючая, как тыква, и жадюга. Никогда, бывало, пряником или там леденцом каким не поделится.

— Дунька, а Дунька, — говорю, — вот ни за что тебе с нашей черемухи не спрыгнуть, потому что ты телка и трусиха, а я вот прыгаю, хоть бы чо.

Дунька аж позеленела от злости и от зависти — и вперед меня. К черемухе. Я ей, конешно, подсобила забраться, растолковала, откуда и как полет начинать. Прыгнула и ка-а-а-к хряснется! Ни рожи ни кожи. Вместо носа лепешка одна осталась. Станинка-то у ей не холщовая была, а побогаче, ситцевая, вот и не выдержала весу, разошлась напополам от пяток до шеи.

Две недели после этого я в жару валялась. Тятенька вразумил.

Но не в том сказ… Жили мы об ту пору на Белом Яру. Есть такая деревня вверх по Кети. И счас-то дремуча, как медвежья берлога, а тогда и вовсе. Одни староверы. И был среди них праведник один — дед Михей. Злой, как тигра. Все, бывало, нам, ребятенкам, уши рвал. То шапку не снял при встрече, то поглядел не так.

Да ладно бы ребятенкам, старым проходу не давал. В грехах все мирских корил и судом праведным стращал. А себя апостолом, помощником божьим на этом суде пророчил…

За что он так людей ненавидел, до сих пор в толк не возьму. От рождения, наверно, это в нем было, как в Шутежихином петухе.

И вот как-то под Новый год слух пустил, что в ночь с тридцать первого на первое, это по старому ишшо стилю, всемирный пожар вспыхнет и все, кто хоть в чем согрешил, как поленья, сгорят. Это, мол, мне сам господь, как праведнику, накануне поведал.

И поверили. Народишко, особо кто постарше, под вечер с родными стал прощаться, исподнее чисто надевать начал.

А я тем временем в овраге за деревней парням, кто поотчаянней, свою диспозицию боеву в голову вдалбливала: как наказать божьего праведника за его зловредную брехню. Парни в голос: дело, мол, говоришь, давно пора. Молодежь-то, она и ране ни в бога, ни в черта не верила.

Дотолковались мы до всех тонкостей — и за дело. Сперли из Михеевой же скирды несколько снопов, вырубили четыре жердины и, как подошло время, — к его дому.

А ноченька черная-черная как смоль, аж мороз по коже. И тихая-тихая, вроде кладбище перед грозой…

Подкрались мы, по местам стали, приготовились: раз-два-три, — зажигай! А сами по-волчьи, с воем:

— У-у-у…

Как вспыхнули снопы на поднятых жердинах под небесами, как озарили багровым пламенем полдеревни, даже нас оторопь охватила. А Михей как был в одной рубахе и кальсонах, спал уже, видать, так и вылетел на мороз, в снег упал, с перепугу понять ничо не может… А Венька Мокин в это время с крыши загробным голосом блажит:

— За грехи твои, за злость твою непомерну, Михей Четыркин, и вправду надумал я пожарище учинить и первого тебя жарить буду, если не покаешься. Кайся, Михей Четыркин, во всех грехах своих…

— Каюсь, каюсь, боже милосердный! — орет. — И за то, что Маньку Стефанишину по молодости лет по глупости в копне изнасильничал, и за то, что супругу, тобой данную, с голоду уморил, деньги скапливая, и за то, что с Федотом Чавкиным на постоялом дворе ямщиков грабил, и за то, что людей ненавидел лютей зверей алчных…

Все выложил, милок, как у попа на исповеди, по снегу катаючись. Не верите, в штаны аж наворотил… И двух суток не прожил в деревне с той ночи. Уехал от сраму… Вот так их, праведников сутяжных, учить надо!..»

— Вот так и учить! — повторяет тетя Оля и улыбается.

Некоторое время молчим.

— А сказ-то ничо? — спрашивает она чуть погодя.

— Добрый сказ, — говорю я, — с умыслом.

— Ну и ладно. Тогда, значит, продолжим дело.

Тетя Оля вытряхивает из трубки пепел и остатки потухшего табака, прячет трубку в карман и берется за нож. Мы тоже. Передых окончен.

Но тут со стороны поссовета в улицу вливается целая колонна. Впереди Спартак Кукушкин, а за ним супруга И сзади гуськом все семеро цыганят.

Красива наша гавань и уютна-а… —

лихим фальцетом повещает Спартак свое появление, —

Там мы живем с Марусей, как в раю-у-у…

— Осиповна! — в восторге горланит он, увидев тетю Олю, и направляется к нам. — С добрым утром, Осиповна, работяга ты бессонная. С добрым утром, парни-пареньки!

Здоровущий, волосатый, с крупной опухшей физиономией, он стоит над нами, как демон, поблескивая белками черных глаз.

— Здравствуй, — усмехается тетя Оля. — Куда это с утра пораньше наведывался со всем семейством?

— У-у-у, Осиповна! — закатывает глаза Спартак. — Далеко был… С властями разговор большой вел, задушевный… Садись, Радка, посиди с хорошими людьми, и вы тоже, мелюзга, падай…

Все усаживаются на бревнышках, смотрят, не мигая, как мы работаем.

— Об чем ты беседовал с властями? — спрашивает тетя Оля.

— О правилах социалистического общежития, Осиповна, — серьезно и торжественно отвечает Спартак. — Так, что ли, Счастливая?

— Слушай ты его, Осиповна, — отвечает Рада. В просторной цветастой кофте, в юбке до пят, худенькая, простоволосая и неумытая, она совсем как девчонка-подросток. И лишь огромные, несоразмерные со всей щупленькой фигуркой тугие груди, нагло выпирающие под кофтой, да алые чувственные губы показывают, что она давным-давно вышла из девчоночьего возраста. — Слушай ты его, Осиповна, — крикливо повторяет она. — О тряпках разговор шел. В воровстве нас уличили, родимая, дай бог тебе здоровья и таланту…

— Эх! — шумно вздыхает тетя Оля, перебивая Раду. — Эх, люди-нелюди! — И с грустинкой, почти жалобно Спартаку: — Плохо ты живешь, Спартак!

— Почему? — оторопело таращит тот глаза.

— Да потому, что не так, как добры люди. Не работаешь, пьешь, бабу воровать заставляешь, да и сам не всегда на руку чист… Так ведь и в тюрьму угодить недолго…

— Осиповна! — со всхлипом вопит Спартак, потрясая кулаком. — Осиповна — мать моя! Пощади! Люблю тебя за доброту твою и прямоту. Пощади! Неправильно ты говоришь, Осиповна! Что пью — правда твоя. Что от работы виляю — правда. Но в тюрьму за что? Я честный цыган! И баба моя — из честных цыган. И дети честные. Кто тебя натравил на меня, родная? Что ты говоришь? Слово будущего дружинника — руки мои чисты как снег. Возьми свои слова про воровство обратно, Осиповна, иначе я зарыдаю…

— Ну ладно, ладно, — примирительно машет рукой тетя Оля. — Раз уж ты такой честный, скажи тогда, откуль Радка одеяла принесла?

— А-а-а! — радостно скалит зубы Спартак. — Вон ты о чем. Так то не воровано, Осиповна! То заработано честным, справедливым трудом.

— За который могут посадить?

— Что ты, Осиповна? Нас с женой никогда не посадят, потому как моя Радка лишь честный исполнитель своего дела, двадцатая спица в колесе, нештатный рядовой служащий потребительской кооперации.

— Чего-чего?

— Ничего, Осиповна! Думаешь, перед тобой темнить буду? Нет! В милиции ни слова не сказал, брату бы своему ни слова не сказал, а тебе скажу, потому что уважаю тебя, потому что ты человек. И Мишелю скажу, потому что он твой сын. И Миколке скажу, потому что он ваш друг! Вам скажу! Слушайте! Разве вы не знаете, что внутри нашей районной потребкооперации еще одна кооперация есть? С нерегистрированными кадрами. Так вот в этой кооперации моя жена служит толкачом. В чем суть, Осиповна? А вот в чем, родная моя! Слушай и не перебивай. Допустим, поступили в магазин верблюжьи одеяла по сорок три рубля. Так. Но их мало. Ой, как мало! Значит, Осиповна, зачем их продавать за сорок три рубля, когда русский ротозей купит их за семьдесят. И потому умный продавец не кладет товар на прилавок, а прячет подальше. Прячет и приглашает толкача. Толкач берет несколько вещей, волокет на рынок и из-под полы толкает покупателю. Потом снова берет одну-две и снова толкает. И что же получается, Осиповна? Хорошо получается, милая! К концу дня у продавца в кармане кусок, у толкача — тоже кусок, и покупатель доволен — он вещь носит.

— Постой-постой, — перебивает тетя Оля, — о каких кусках ты говоришь? Что за кусок?

— Кусок — это значит сотня рублей, — с достоинством разъясняет Спартак.

— И-и-и, — тетя Оля зажмуривается и смешно трясет головой, — боженька мой! Кусок-кусочек! Да мне этот кусок за месяц не отломить. А тут за день… И ты говоришь, что это не воровство, Спартак?!

— Для продавца — воровство. Для заведующего магазином — воровство, Осиповна. И я сам рад буду, если без моего ведома их прикокает ОБХСС. Но для меня — это честный заработок, потому как я слепой исполнитель чужой воли…

— От вывихнутая башка!! — качает головой тетя Оля. — Дак чо ж ты его в один день спустил весь этот заработок? Чо ж ты его в дело не произвел? Не жалко?

— Я так понимаю, Осиповна, — кричит Спартак, — как пришло, так и ушло. Цыган не привык жалеть.

— Эх, Спартак, Спартак, — вздыхает тетя Оля, — ну ведь хороший ты мужик, язви тебя. Нутром чую, хороший. А вывихнутый. Скажи, кто тебя вывихнул? Ну когда ты образумисся, а?

— Осиповна! — Спартак начинает страшно ворочать белками. Так и кажется, что из глаз его плеснут белые искры. — Верь мне, Осиповна! Перед лицом жены поклялся. И перед твоим лицом клянусь. Как только построю свой дом, начну жить как все. Работать примерно буду, картошку сажать буду, борова растить буду, детей на врачей-инженеров учить буду… Поможешь мне лес на дом приплавить, Осиповна?

— Фу-ты грех! Да неужто не помогу, — улыбается тетя Оля. — Заготовь сперва.

— Заготовлю, Осиповна! Слово будущего активиста — заготовлю, как только зима настанет. Не могу я жить в этом бараке, Осиповна! Почему Шутежиха на моих детей кричит? Почему все косо смотрят на цыгана? Почему весной ни сотки земли возле дома под грядки не дали? Я редиски хочу. Сам ее сеять и сам ее кушать хочу. Я в своем доме, с огородом и стайкой, честным хозяином жить хочу. И ни с какой кооперацией связываться не хочу.

— Ну, ладно, ладно, ладно, — тихонько успокаивает его тетя Оля. — Хватит, наверно, кричать. Я тебя чо хочу спросить, кооператор. Жрать-то дома, поди, опеть ничо нету?

Глаза цыганят вспыхивают жадным нездоровым блеском. Рада отворачивается, Спартак молчит.

— Ну! Я кого спрашиваю?

— Нету, Осиповна, — честно признается Спартак.

— Так я и знала… Кусками ворочаете, язви вас! На-кась вот… — Она хватает кузов, в котором еще килограммов пять-шесть чебаков, и протягивает. — На-кось вот на жареху… Да бери, бери! Ишь ты, благородный какой!

— Осиповна! — Спартак вскакивает и становится в позу. В глазах его слезы. Крупные, как горошины. — Осиповна! Чем благодарить тебя за сердце твое буду? Света всего мне не хватит, чтобы отблагодарить тебя…

— Да подь ты… — отмахивается тетя Оля. — Кузов потом принесешь. Сполоснуть только не забудьте, а то пахнуть будет. Ну идите, идите, жарьте, ребятишкам завтракать давно пора!

Спартак прижимает кузов к груди, как малое дитя. Молча идет к своему подъезду. Рада и цыганята за ним.

— Верю ему! — со вздохом тихо говорит тетя Оля чуть погодя не то сама себе, не то нам с Мишанкой. — Верю… — И вдруг вздрагивает.

И мы с Мишанкой вздрагиваем.

— Парази-и-ит! — сотрясает весь двор истерический вопль Спартака.

Не выпуская из одной руки кузова, Спартак отчаянно машет второй, весь изгибаясь, как в твисте. А вокруг него порхает разъяренный Шутежихин петух. В это утро, как и в другие не столь давние времена, вновь пути их скрестились. В двух шагах от крыльца.

— Парази-и-и-т!! — истошно вопит Спартак и вдруг, изловчившись, сильно и красиво, как футбольный мяч, поддевает петуха носком.

Описав в воздухе добрую дугу, тот тупо шмякается в опилки и с минуту лежит замертво, подергивая лапами, потом как-то сразу вскакивает, встряхивается, озирается по сторонам и, обнаружив, что вокруг уже никого нету, важно и гордо направляется к курам.

— Ха-ха-ха! — как маленькая девочка, подпрыгивает и хлопает себя ладошками по коленкам тетя Оля. — Ха-ха-ха! Вот это концертец! Это почто же так получается в жизни, ребятенки, а? Ну скажите, это почто же так, а? Какой хозяин, така и скотина. Вот хоть умри! Вы возьмите Гриньку Панькова. Сам как блаженный, и кобель у него даже воды не замутит. А этта… даже петушонко и то на людей бросается!

— Хорошо, что Шутежиха счас не подвернулась, — говорит Мишанка, — а то бы не такой концертец был.

— И-и-и, милай, — взвизгивает тетя Оля. — И не говори! Но Шутежиха счас спит без задних ног. Это уж такой человек. У нее тоже, как у тебя, рефлексец. Как наорется, так падает и полсуток храпит беспробудно… Ох, люди-нелюди! Даже в пояснице закололо от смеха. Хватит, однако. — Тетя Оля спохватывается и, кажется, только теперь замечает, что рыбы уже нету. — Ишь ты! Ловко мы… Минька! Давай-ка… Пока мы с Миколкой тут все приберем, дуй домой и собирай на стол. Игурчишек там да исетринки малосольной добудь. Завтракать счас будем. — И когда Мишанка беспрекословно уходит, мигает мне, как заговорщику. — Ничо ишшо не знат, балбесик. Я вам четвертинку ради воскресного дня припасла. — Некоторое время молчит, смешно поджав губы и поясняет: — А то мотрю, вы совсем заскучали, совсем разомлели чой-то, как пареная брюква, язви-то вас совсем…

* * *

А через несколько дней вдруг:

— Минька!

— Чо?

— Вали-ка ты завтра к Кондрашову.

— Чего?

— К Кондрашову, толкую, вали. Завтра же. Отпросись у него на денек-другой. Мол, я наказывала.

— Это зачем ишшо?

— Рыбалить поедем. Все вместе. Сети брать не будем, с бредешком по курьям пошастам. — Глядит, как медленно переваривает Мишанка ее неожиданные слова, и торопит. — Соображай, соображай быстрее. И вали завтре. А то, мотрю, некоторые у нас в отпуске прокиснут. И других проквасят. Ишь, с лица даже спал, когда полнеть надо.

Тетя Оля даже не смотрит на меня, но я сразу догадываюсь, в чей огород камешки.

Уже неделю болтаюсь я с грустной миной по ограде, как Печорин по кавказским дорогам, не зная, к чему приложить руки и куда себя деть. Никудышный получился мой первый в жизни отпуск.

Мать с утра до вечера на работе, в лесозаводской столовой. Сестренка днями пропадает с подружками в поле. Организовали там какой-то опытно-показательный ученический участок, выращивают всей школой на пяти гектарах сахарную свеклу, без отдыха и без выходных. В комнате все время тихо, как в пустыне, пахнет нежилым. Валяется там на полу наш штатный домосед кот Феликс, щурится на солнце и от безделья грызет половики. Сидеть с ним, если даже под руками добрая книга, нет сил.

Пойти некуда. Одно-единственное место развлечения у нас в поселке — клуб «Ударник». Но там только кино и танцы. А кино и танцы лишь вечерами.

Давно я окучил картошку на два ряда, прополол все грядки, нарубил на зиму дров, а дальше что? От безделья повадился было проникать через щель в заплоте на территорию лесозавода и бегать к Мишанке. Мишанка работает в пилоточке тарного цеха, а тарный цех прямо напротив нашего дома, в полсотне шагов… Поглянулось мне в пилоточке: жужжат станки, искрят наждаки, то и дело люди снуют: «Готовы циркулярки? Где комплект ленточных?» Посидишь так в шуме-гаме, поболтаешь в перекуре о том, о сем с мужиками и чувствуешь, что вроде сам что-то доброе сделал. Но…

Мишанка сперва радовался каждому моему приходу. Но как-то встретил меня в дверях цеха, опустил глаза и вежливенько намекнул, чтобы я… это самое… не появлялся больше на чужом рабочем месте и не гневил его начальство.

Тут я и скис. И тетя Оля это сразу заметила. А заметив, вмешалась.

— Вот так, роднуля. Никаких возраженьев и уросов, рыбалить поедем. На вольный дух! Там живчиком порастрясесся, интеллигентец.

— Тетя Оля!

— Чо — тетя Оля?

— Да это же здорово! Вы даже не знаете…

— Знаю. Все знаю… Только не закатывай глаза, как Спартак. Ни к чему. Беги лучше одежду собирай, кака поплоше. И отсыпайся заране. До свету поедем, а там от комарья не вздремнешь… Ну беги, беги…

Прохладная рань. Зыбкое лиловое предзорье.

Еще крепко спят со смеженными веками-ставнями то-тульские улицы, спит, закутавшись, как в пуховое одеяло, в туманы, неподвижная Кеть. А мы уже на берегу у Никитинской заводи, где, сгрудившись стайками, подремывают сплавконторские катера-газоходы, паузки и тупоносые толкачи, где возле каждого столбика или мало-мало тяжелой валежины веерами топорщатся десятки примкнутых на цепи лодок, баркасов и обласков, откуда начинают свое плавание большие и малые тогульские посудины.

Мягкая ватная тишь вокруг. Только слышно, как приглушенно вздыхают за высокими стенами лесозаводского заплота круглосуточные трудяги локомотивы да изредка, по-щенячьи испуганно и тонко взвизгивают циркулярные пилы. Но это так привычно с самого детства, как в комнате каждодневное тиканье ходиков.

— Давай-давай, ребятенки, живчиком! — поторапливает тетя Оля.

Сгорбленная и чуточку косолапая, как и все рыбаки-чалдоны, большую долю жизни проводящие сидя в лодке, она смешно шаркает чирками по гальке, суетясь и покрикивая на нас.

Она проворненько отвязывает от заиленной в берег коряжины свой пузатый и вместительный обласок, мы с Мишанкой погружаем в него бредень, кузова и другие манатки, предварительно примкнув к коряжине тележку, на которой было все это привезено, усаживаемся в обласок сами: тетя Оля в корме, я — посередине, Мишанка — поближе к носу, — и отпихиваемся от берега.

Всплескивает под веслами коричневая, как чай, кетская вода. Ходкий обласок быстро набирает скорость, врезаясь в рыхлый ватный туман. Тянет сыростью и обдает освежающим незнобким холодком. Пахнет живой рыбой, илом и моченой древесиной.

Я оглядываюсь на тетю Олю и улыбаюсь: хорошо! Хорошо! — кивает тетя Оля и тоже улыбается глазами. Она сидит, свернув ноги калачиком, чуть подавшись корпусом вперед, как тунгус на циновке, и… попыхивает трубочкой. Удивительно, когда только успела она закурить? И вроде между делом, играючи, помахивает гибким черемуховым веселком. Веселко беззвучно и мягко, как мутовка в тесто, входит в воду и так же плавно и без всплеска поднимается над ней. Но от каждого тети Олиного взмаха обласок будто сильной волной подталкивает вперед.

Чудно! Мы с Мишанкой на реке тоже вроде не новички, и в руках у нас тоже весла, которыми мы молотим не хуже заправского перевозчика, однако от наших усилий куда меньше проку, чем от тети Олиной «игры».

Завод далеко уже позади. Мимо проплывает баржевый причал лесозавода с высокими штабелями плах, с острыми стрелками кранов и лебедками, потом из тумана появляются и тянутся вдоль берега длиннющие плоты, кошели и запани с молевым лесом, темнеют ребристые болиндеры с опущенными в воду деревянными носами, потом снова высятся штабеля пиломатериалов, проплывает еще один лесозаводской причал с длинным и приземистым, как скотный двор, тарным складом, потом… крутой поворот — и наконец все обрывается.

Лесной работяга Тогул неожиданно и весь сразу остается за поворотом. И тут же Кеть свободно и вольно раздается вширь.

Откуда-то из-за мыска выпархивает ветерок. Туман быстро редеет и тает. По воде, сперва понемножку, едва заметно, а потом все обильней и безудержней, начинает растекаться малиновый сок зари.

Река вспыхивает, искрится ослепительно ярко.

В этой утренней яркости берега кажутся далекими-далекими и призрачными.

С одной стороны рдеют золотисто-дымчатые, отлогие пески с продолговатыми, барханно-ребристыми наплывами и косами, с бесчисленными заливами-отмелями, в которых копошатся крикливые кулики, белыми кочками на воде маячат неподвижные птицы мартыны; с другой — зеленеет, переливаясь, многоярусный прибрежный лес. У самого берега, опустив тонкие нити-ветки в воду, теснятся желтоватые бледнотелые тальники, за ними — сплошной стеной тучные, темнолистые ракиты, плакучие ивы и еще дальше тянутся ввысь изумрудно-зеленые островерхие осокори.

И как-то незаметно эти леса и пески меняются местами. То желтовато-дымчатые косы стригли реку справа, а вот они уже оказались по левую сторону, а напротив, вместо них — переливчатая зелень тальников, тополей и ракит.

Течет, струится, пожурчивая на перекатах, покручиваясь на бездонных омутах, убегает в далекую синеву река. И нет у нее края в этой синеве, как нет края у неба.

А над головою кружатся чайки. Они то медленно парят, распластав замершие крылья, то вдруг складывают их, камнем хлюпаются в воду, потом со свистом взмывают, снуют под облаками и кричат, кричат что-то пронзительно и непонятно.

От заревой яркости, от захватывающей дух речной бесконечности и береговой шири становится радостно до непонятной ликующей жути.

И тут я слышу рядом чей-то звонкий, страшно знакомый и совсем незнакомый голос. Взвивается над водой песня. Какой-то миг ничего не могу понять, но тут же удивленно затихаю: да ведь это же тетя Оля. Я замираю, лишь машинально махая веслом.

А песня звенит вольно и легко:

На реке да на Кети, на Кети,

Ох!

Мне ль отрады, мне ль отрады не найти?

И-эх!

В обласке я птицей-чайкой полечу,

Ох!

Я до моря, я до неба докачу.

И-эх!

Там я звездочку хрустальную словлю,

Ох!

По осколочкам всем счастье разделю.

И-эх!

Мы с Мишанкой оборачиваемся, удивленно глядим на тетю Олю, но она, кажется, не видит нас. Поигрывает небрежно веселком, поблескивает маленькими синими глазками и смотрит куда-то мимо нас, распевая.

Ни слова не знакомы, ни мелодия. И тетя Оля какая-то не та: и радостная, и одновременно вроде грустная.

На реке да на Кети, на Кети, —

взлетают над рекой последние слова этой песни, такой же чудно-восторженной, как все вокруг, и еще долго звенят где-то в вышине, а может, просто в сознании.

— И-эхх! — во всю грудь выдыхает тетя Оля. — А ведь и впрямь бы полетела, дай мне господь бог крылья. А? — И надолго замолкает.

Мы с Мишанкой тоже молчим. Бывают такие минуты, когда ни о чем не хочется говорить, когда молчание дает душе в тысячу раз больше, чем самая многословная речь.

Поплескивает вода. Покрикивают чайки. Ликует безоблачное солнечное небо. Сыплет в глаза алмазами, слепит нещадно блистающая водная даль.

В одном месте плоская, прямая, как доска, коса уплыла по течению реки почти на километр и раздвоила Кеть, отмежевав от нее длинную заводь-курью. Вода в курье тихая, сонная, затянутая стрелолистом и лопухами белой лилии, — самое щучье место.

— Вот тут, ребятенчишки, и дадим первую тоню для началу, — распоряжается тетя Оля и выпрыгивает из об-ласка прямо в воду на отмель.

Мы с Мишанкой вытаскиваем обласок, выбрасываем из него снасть, начинаем переодеваться. Натягиваем легкие брюки и рубашки, чтобы быстрее стекала вода, обуваем мягкие тапочки, чтобы и дно ступней чувствовать и ногу не напороть об карч.

— Кто во глыбь-то пойдет? — живо спрашивает тетя Оля. — Ты или ты? — и сбрасывает фуфайчонку.

— Пусть Микола, — говорит Мишанка меланхолично, — он плавает лучше.

— Микола дак Микола. А ты тогда, как притоняться будем, помогай за тетиву тянуть. Понял? И кузов таскай… А счас разматывай давай бредень. Мотню, мотню распрямляй! Вот так.

Приготовления заканчиваются быстро и споро.

— Ну, ребятенчишки, с богом, — машет рукой тетя Оля.

Я беру в руки держак правого крыла, закидываю через плечо веревочный привод и шлепаю в курью, волоча за собой длинный, саженей в пятнадцать бредень. Бредень неподатливо ползет в воду, сухой и липкий, он цепляется за каждую травинку, за каждый лопушок. Но вот грузила один за другим булькают ко дну, увлекая за собой нижнюю тетиву, а вслед за ней и частую дель; становится легче.

Студеная вода стягивает ноги, лижет колючим языком бедра, живот и спину, поднимаясь все выше и выше. Перехватывает дыхание. С непривычки я вздрагиваю всем телом, медленно и боязливо продвигаюсь вперед.

— Ничо, ничо, Миколаша, счас приобыкнешь, — подбадривает меня. — Давай заводи, заводи быстрей. Держак-то низом, низом и вперед, как штык. Подсекай и ходом, ходом вперед. А ты, Минька, чо стоишь? Булькай давай у берега, пужай рыбешку из травы, пужай, пужай ее, матушку!

Согнувшись в три погибели, по колена в воде, она бороздит вторым держаком по дну, суетливо хлюпает чирком по лопушнику, загоняя рыбу в бредень, и то и дело стрель, стрель глазами то в поплава, то в меня, то в Миньку, то в то место, где во взбаламученной воде волочится за нами невидимая мотня.

Потихонечку бредем, бредем вдоль курьи, захватив ее чуть не до середины. Я с трудом продвигаюсь вперед, весь опутанный какими-то корневищами и по горло в воде, одна голова торчит, и, кроме упругой тяжести набухшего, сгребающего с курьи все водоросли бредня, ничего не чувствую, но тетя Оля вдруг вскрикивает:

— Есть! Есть, родненька! Давай, Миколаша, кругом-кругом и к берегу. Поторапливайся, поторапливайся, милок. На ложбину, на ложбину вон на ту держи, притоняться будем.

Я обгоняю тетю Олю, подаюсь к берегу, разворачиваюсь так, чтобы возле ложбинки бредень враз обнял берег обеими крыльями.

— Минька, дуй на середину! — командует тетя Оля. — Верхнюю тетиву над водой, нижнюю ко дну. Живчиком, живчиком!

Минька шлепает в воду, хватает веревки, и мы бегом, бегом, скоренько-скоренько выволакиваем бредень на берег.

Мотня еще в воде, но уже видно, как там трепещет рыбешка. Теперь она уже никуда не уйдет. Мы выдергиваем мотню и торопливо выбираем улов: несколько щук-травянок по полкилограмма, два полуязка, десятка полтора окуней и чебаков.

— А ничо, а ничо, ты мотри-ка! — радуется тетя Оля. — Ничо, ничо для первоначалу. — И тут же подстегивает: — Давай-давай, заходи снова. Следущу тоню давать будем, пока само время…

Зноби уже не чувствуется: тело привыкло к воде, да и летнее солнышко греет изрядно. И мы забредаем вновь и вновь.

В самом конце курьи, шагах в пятнадцати от берега, — широкая промоина. Это чувствуется сразу, с первого взгляда, потому что тут нет ни одного стебелька какой-нибудь травяной живности. Одна вода, и все.

Я осторожно обхожу промоину и тут чувствую, что меня начинает сильно дергать назад. Что такое? В бредне что-то упруго ворочается, как поросенок в мешке. Толчок, еще толчок! Мотню мотает из стороны в сторону. Скорей-скорей, загребая одной рукой, я рвусь к берегу.

— Тих-ха! — останавливает меня тетя Оля страшным шепотом и вся сжимается как-то. — Тих-ха! Матерая!

Задом-задом она отодвигается к берегу, отрезая со своей стороны щуке путь к бегству.

— В обход и легонько! В обход и легонько! — шепчет она, стиснув зубы. — Легонько, язва…

А когда мне до берега остается каких-нибудь пять-шесть метров, почти падает в воду и загребает, загребает руками нижнюю тетиву.

— Давай, давай, давай! — уже во весь голос кричит она. — Бегом, бегом, Колька, бегом! Держак ниже!

Я стреноженным конем прыгаю почти на месте, не в силах единым махом сорвать с места бредень. И тут на помощь бросается Мишанка. Но вместо того чтобы схватить держак и подсобить мне, он летит по привычке к середине невода, пытаясь поймать тетиву.

Это его шумное вторжение приводит в неистовство и до того уже растревоженную щуку. Если миг назад она, опутанная с боков и сзади, еще надеялась на выход спереди и потому не шибко билась, теперь, поняв, что ее окружили, выскакивает из мотни и начинает ошалело мотаться по отмели у нас на виду.

— Минька, уйди! Минька, уйди! — визжит тетя Оля. — Уйди, паразит такой! Исхлешшу!

Но где там! Минька балдеет от одного вида здоровенной, как бревно, щуки, не слышит тетю Олю и дрожащими руками ловит, ловит, будто зайчика, неподатливую тетиву. И вдруг, сбитый с ног мощным телом сбесившейся рыбины, смешно взмахивает руками и плюхается животом в воду, подминая под себя и тетиву и поплава. Щука, мгновенно развернувшись и стебанув по воде хвостом, как торпеда, юркает мимо него и скрывается в глубине.

— Минька, уйди! Минька, уйди! — еще в запале вопит тетя Оля.

Но тут до ее сознания доходит наконец суть случившегося. Мне кажется, сейчас громыхнет гром. Тетя Оля схватит держак или какую-нибудь палку и обломает о Мишанкину спину. Я бы и то саданул под горячую руку этого растяпу. Однако реакция тети Оли на Мишанкино ротозейство непостижима уму.

Всего лишь мгновение она смотрит на сыночка, как на чудо морское, испуганно и растерянно и вдруг бессильно роняет держак и чуть не валится в воду сама.

— Ха-ха-ха! — закатывается она над барахтающимся Мишанкой. — Ха-ха-ха! Лови, лови его, Миколка, за хвост! Лови, а то уплывет вслед за щукой, язва. Ухх!

Она хохочет, забыв о потере и о том, что минуту назад готова была разорваться, чтобы не выпустить рыбину, и, только прохохотавшись, спохватывается:

— И-и-и! А шшука-то кака была, а! Таку оказию из-за своей дури отпустить, а? Эх ты, Минька!

Однако Минька и ухом не ведет. Спокойненько поднимается на ноги, отряхивается и начинает не спеша тянуть не вытащенный до конца бредень.

— Что теперь ухать-охать! — равнодушно говорит он. — Всю рыбу в Кети все равно не переловишь. Подумаешь, щука… Не обедняем без нее… Снасть-то полоскать ли, что ли? Всю курью прошли, два кузова рыбой набили, уху варить пора.

— От язва! — таращит на него глаза тетя Оля. — От бескорыстна язва! За что люблю этого парнишшонку, так это за слоновью выдержку. Хоть мочись в глаза, ему все божья роса. Вот уж батя. Вылитый батя, Онуфрий Ферапонтыч… Давай-давай, полоскай, растяпа, да пошлите, правда, уху варить. Будет, однако, итракционы друг перед другом отмачивать.

Непостижимый человек! Мне плакать хочется из-за отпущенной щуки, а ей смех.

— Брось мухрюниться, Миколашка, — говорит она, глянув на меня. — Отпустили, ну и отпустили, что теперь сделаешь? Потерянного все равно не вернешь, а настроенье испортишь. А чо его портить на рыбалке-то? Разве за тем приехали, а? Пойди-ка лучше в тальнички, крапивки поищи, рыбу обложить надо, чтобы и через сутки свежа, как из воды, была…

* * *

Потрескивает угольями догорающий костерок. А у костерка — закопченное ведерко с недоеденной ухой. Чуть поодаль на рогульках — сохнущий бредень.

Солнце, простор, тишь.

После сытной еды — покой и вялость.

— Эх-ха! — выдыхает тетя Оля, сбрасывает мокрые чирки, садится на песок, зарывает в него ноги и сладостно щурится, покуривая трубочку. — Ревматизма, язви ее, — говорит тихонько. — Как набродисся по воде — ломота, спасу нет, а подержишь вот так — отходит.

Мы с Мишанкой тоже зарываем ноги в песок, лежим, нежимся на солнышке. Песок мягкий-мягкий и теплый, как перина. А сколько его здесь! Целая равнина и вширь и вдаль. От воды до лугов и тальникового мелколесья, наверно, минут двадцать ходьбы. И оттого они видны неотчетливо, будто в мареве.

Но туда смотреть неохота. Я смотрю на реку. Она искрится, поблескивает на солнце, будто чешуей, волнишками, скользит потихоньку вдоль берегов, широкая, спокойная и плавная. И беззвучная.

Нешибко ее баламутят в этом месте своими винтами и лопастями колес суда. Нешибко беспокоят гудками и рокотом двигателей. Изредка-изредка только проползет мимо в клубах шипучего пара коричневый буксир, волоча длинный и извивающийся, как хвост бумажного змея, плот с лесом, и снова спокойно.

И только маячат вдали неподвижные силуэты обласков со сгорбленными фигурками рыбаков-чалдонов. Один, два, пять… Сколько их? И вроде вросли в Кеть. Но нет. Вот один, смотришь, задвигался, поплыл, вот второй. То в сторону Тогула, то дальше еще в солнечную синеву.

Здесь всегда так. Испокон веку.

С былинных времен Ермака и по сей день главное занятие коренных жителей Кети — рыболовство. И почти круглые сутки они на реке. Те с поплавными сетями, те с вентерями, те с переметами. Такая уж у них природа, такая страсть. Никакие леспромхозы, сплавконторы и лесозаводы, никакие сельхозартели с кирпичными свинарниками и тучными полями не могут прельстить этих людей. Для них Кеть с раннего возраста и до старости — работа и жизнь.

Вот и тетя Оля. Еще девчонкой бороздила сетями Кеть, не бросила этого занятия и в замужестве, а когда осталась вдовой-солдаткой, и подавно: кормиться надо было, Мишанку растить.

Могла бы, конечно, выбрать работу попроще, поближе к дому, той же бы посудомойкой в столовой, как, например, моя мать. Но нет. Какая может быть другая работа для тети Оли, кроме рыбалки, кроме Кети?

— Тетя Оля-а-а, — тихонько зову я.

— Ась, — живо отзывается она, не поворачивая головы.

— А кто это песню про Кеть сочинил?

— Какую песню? — не понимает она.

— Ну, которую вы пели…

— А-а-а, — улыбается она, выпуская изо рта густой сизый дымок. — Это где чайка-то?

— Во-во, где чайка.

— Дак это я сама придумала.

— Сами?

— Ну да. Это плывешь по реченьке в одиночестве, тишь вокруг, солнышко светит, простор. Ну и приходят на ум разные слова. Напеваешь, напеваешь их, глядишь, они в ряд выстроились, и песня получилась.

— Чудно!

— А чо тут чудного? Всегда песни вот так вот на свет нарождаются. Уйдешь душой в даль неоглядную, забудесся, будто слился с рекой и с небушком — вот и песня. Сама пришла, сама собой сочинилась… А к тому же я ведь, Миколаша, и вправду по Кети летала самой настоящей чайкой. Было тако дело.

— Это когда же?

Мне кажется, что тетя Оля шутит.

— В молодости, Миколаша, в молодости, — говорит тетя Оля без улыбки. — Когда же еще у людей бывают крылья? Да разве я вам с Минькой об этом не рассказывала? — оживляется вдруг она. — Нет? Ну-у-у, робята! Это что-то я совсем забывчивой стала. Слушайте-ка тогда, слушайте, парнишшоночки.

Она выхватывает изо рта трубочку, кладет ее на песок, поворачивается к нам всем корпусом.

«Дак оно ведь недаром в народе пословица-то живет: молодость летает пташкой, а старость ползет черепашкой. Ой, как недаром! Молодость-то, она уже своей молодостью весела. А?

Лет семнадцать, однако, на ту пору мне было. Девка уже на выданье, шшитай…

Девка-то девка, да не така, как други. Други-то, ровня моя, уже и походочки степенными сделали, и глазенки пушистыми ресничками прихлопывать при парнях начали, и вздыхать вечерами под окошком. А мне, как и ране, лишь бы поозоровать, почудить над кем-нибудь. Приедем с тятенькой с рыбалки, и пошла. То вечером веревку через дорогу протяну с ребятней, то какой-нибудь сплетнице колотушку под окно подвешу. Ага. Колотушка-то на ветру болтается, вроде стучит кто-то.

А время-то тогда чижо-о-олое было. Колчак как раз Сибирь по рукам и ногам спутал, над народишком честным изгалялся.

Не избежал этого сраму и наш Белый Яр. Целу роту к нам солдатни приставили на прокорм. Одних чебаков на жарево не мене десяти ведер надо было. Но чебаки оне чебаки и есть, бог с ними. Друго хуже было.

Не хватало мочушки смотреть на их бесчинства.

Как-то схватили Федота Стрельникова за гумном. За дровами надумал сходить на закате. До того избили, сердешного, еле выжил. Пять дней рубаху не могли от спины отодрать. Они, видишь ли, думали, что он с красными партизанами якшается, Федот-то наш…

А с партизанами что делали… Учинили как-то в апреле облаву. Привезли в деревню, как счас помню, пять человек. Раздели догола и двое суток водили босиком по кетскому льду, пока люди сами в льдинки не превратились. Верите ли, парнишшоночки, весь снег на Кети был алыми стежками прострочен, следами кровавыми.

А командовал этой солдатней поручик один. Тоненький такой, как глиста, вихлястый и с усиками. Ух и гад был! Все с улыбочкой, все с ухмылочкой, а в душе — дьявол!

Как-то летом уже прибегат ко мне подружка моя — Манька, лица нет. Губу закусила, на лбу капли холодны, а глаза как у загнанной лошади. Что тако? Так и так, мол, неделю назад брата мово схватил ни за что ни про что и в сарай запер, голодом морит. Я плакала, плакала и к поручику. Ваше благородие, отпустите, мол, брата, невиновен он перед вами. А он говорит: а чего же, могу отпустить, но для этого ты на одну ночь женой моей должна сделаться. И ухмыляется: разве, дескать, я не пригож?

Эх, да распроязви тебя в душу! Это чего же творится-то, а? Мало над мужиками издеваются, до девок наших теперь добрались.

Ну, думаю, погоди, зараза! Не будь я Олькой Типсиной, если я тебя за подружку мою Маньку не проучу. Ишшо не знала, конечно, как, но что проучу — и сумленья не было. Поручик-то у нас на квартире стоял, и видела я его каждый день.

А тут, как на радость мою, возьми он вечером да напейся. Так напился, что лыка не вяжет. Лежит в своей горенке в кровати и хрюкат. И морденки в пуховиках не видать, одне усишки торчат. И тут, парнишшоночки, осветила меня думка веселая. Как раз в доме-то никого, кроме нас двоих. Схватила я ножницы здоровы, которыми овец стригут, подкралась к кровати, прицелилась, чик! — и отхватила ему левый ус.

Чо было! Утресь-то он соскочил с кровати, фурашшонку надернул, ишшо ничо не знат, и на улицу: «Смир-р-на!» Говорят, кто был поблизости в это время, солдатишки там, наши деревенски — пали! Пали на землю от смеху и подняться не могут.

Ой, что бы он тогда со мной издела-а-ал! Спасибо тятенькиному легкому обласишке да широкой матушке Кети. Как взмахнула я белым веселком, как взвихрилась птицей — ишши меня, свишши по протокам и заводям. Отсиделась у бабушки Пелагеи в Типсине, а тятеньке плетей всыпали, едва выжил.

Но не о том сказ. Поручика этого прихлопнули вскоре. Однако с той поры я беляков возненавидела. Если ране просто озорство было, теперь друго началось. Уж как я обрадовалась, когда наши красны партизаны, силенки подкопив, с ними смертный бой повели.

Хотя победа-то, она, парнишшоночки, не сразу далась. Выпереть-то выперли, но те же тоже ушами не хлопали. Осели в Типсине, на родине моей, и начали отрядишки к себе стягивать.

И тут кто-то передал нам ихне намеренье, что, мол, как окрепнут, снова двинут на Белый Яр. А у нас силенок-то не ахти как. Чо делать! Думал-думал наш красный командир Гоша Копылов и придумал. Мне-то это, понятно, только после известно стало. Мол, чо мы будем сидеть и ждать, когда оне на нас нападут, надо сговариваться с Митрием Масловым и самим на их нападать сразу с двух сторон и в одно время. А Митрий Маслов — это командир другого отряда, что в деревне Бобровой, в шешнадцати верстах ниже Типсина, стоял.

Ага. Порешили, значит, так. А каким фертом пакет-от с планом Маслову по-быстрому доставить? Сухопутом не пройдешь, болота одне вокруг, есть гать, но она охранятся белыми, по реке ежли, опеть же Типсина не минуешь.

И тут возьми кто-то и подскажи: а вы, мол, Ольку пошлите. Сухопутом она, конешно, заплутается или сгинет, а уж на реке-то черт ей не брат, любого парня-бедолагу за пояс заткнет. Тятенька в слезы: мол, свихнет себе шею девка, едина дочь.

А я, как сказал мне Копылов Гоша об этом, аж загорелась вся. Ого! Уж где-то, а на Кети-то я любого вокруг носа обведу, не привыкать мне там от тятенькиного гнева и от поручиковой плетки скрываться. А тут ради об-чего дела тако важно порученье!

Ну, выбрали мне, значит, обласочек походче, снарядилась я — и айда.

Когда к Типсину-то подплывать стала, ноченька уже на Кеть опустилась. Ноченька-то ноченька, да лунна. Видать все за версту. А берега в том месте — и с одной стороны и с другой — высоки, голы, если глянуть на воду, кажду волнишку рассмотреть можно. К тому же Кеть совсем прямо узка, хоть и быстра.

Худо дело. Глянула я на небушко, думаю, может, тучка там кака есть, закроет луну, я в это время и проскочу мимо деревни. Но кака там тучка, даже облачка махонького нет, одне звезды, как волчьи глаза, зыркают и лунишка среди них здоровенная, жирна да гладка, как свинья в чистой луже.

Что делать? А, была не была! Думаю, ударю счас веселком попрытче, проскочу под тем берегом и никто не заметит. А если и заметит, то не успеет ничего сообразить. Так и сделала. Взмахнула рученьками и помчалась, только водичка за спиной взбурлила.

Мчусь и ничо не слышу, кроме этого бурленья, и ничо не вижу, кроме лунной дорожки на воде. И вдруг справа, из-под берега: «Стой, кто плывет?!» И тут же из-под другого берега: «Стой, кто плывет?!»

Ага, думаю, счас я вам остановлюсь: зубы стиснула, напряглась вся, и только руки с веселком мелькают. Вдруг слышу — хлоп! хлоп! — опеть — хлоп! хлоп! — вроде в хлопушку бумажну и по воде — жжук! жжук! — как жуки-плавунцы. А потом что-то по затылку — чирк! — будто плетью кто полоснул, и стихло все.

И вот тут-то, ребятенчишки, прямо чудо свершилось. Вроде кто на руки меня прямо с обласком как подхватит, как подбросит под небеса, и я ровно уже не руками, а крыльями — мах, мах!

Ничо понять не могу. То луна и звезды наверху были, то где-то глубоко-глубоко подо мной оказались, и река где-то в пропасти, широка-широка така и неоглядна, как океан. В голове звон, и все куда-то мчится, мчится назад, ровно на ветру. И дух захватыват.

Глядь: одна кака-то махонька звездочка оторвалась от бездны, полетела-полетела ко мне вверх и остановилась… И засверкала, и засверкала, только искры во все стороны. «Поймать, поймать ее надо! — кто-то будто говорит. — Поймать, а то утонет пакет!»

Я к ней. Она — юрк вперед и опеть сверкает. Я махаю-махаю руками, чтобы быстрей лететь, и все никак не могу ее поймать.

Уж и синеть все вокруг начало, сникать стала коротка летня ночь, и звездочка вроде потускнела, а я все гонюсь за ней…

Оказывается, то ребятенчишки бобровски костер на мысу палили, за конями приглядывая, и я на их огонек-звездочку и мчалась. Это я счас так своим умом думаю, потому что не помню, как до Боброва добралась. Говорят, утром видели, как издалека в обласке кто-то быстро-быстро плывет к берегу. Потом выронил весло и упал. И обласок завертело-закружило на омутах, понесло по теченью. Схватили масловски мужики лодку — и навстречу. Подплыли — я на дне обласка лежу, вся голова в крови и пакет в зубах стиснут.

Вот так я и летала…»

Тетя Оля приподнимает ушанку, откидывая второй рукой прядь белых-белых седых волос.

— Вот он, рубец-от, от моего лету. На всю жизнь метка осталась.

Мы с Мишанкой молчим. Молчит некоторое время и тетя Оля, задумчиво поглядывая на притихшую Кеть. Потом спрашивает:

— Ну, все понятно было в сказе-то?

— Как же… Конечно же, все, — отвечаю я.

— Ну и ладно тогда. И путем, значит, все, — говорит тетя Оля и поднимается. — Полежите тогда пока, ребятенчишки, отдохните, позагорайте на солнышке. Вечером снова бросим бредешок раз-другой… А я пойду, по веретям пройдусь от неча делать. Посмотрю, как там травка-муравка поспела.

Обувает чирки и шагает по песку к лугам, к тальниковому мелколесью. Долго-долго маячит фигура в пойменных кетских просторах.

Возвращается тетя Оля часа через два с большущей охапкой каких-то луговых цветов и трав. Охапка так и пышет дурманящим лесным духом.

— Ух ты, букет-то какой! — удивляюсь я.

— Ничо-ничо букетик, — смеется тетя Оля и осторожно кладет цветы на песок. — Проголодалась я, парни-пареньки. Давайте-ка за компанию доедим ушишку, а?

Мы подвигаемся к потухшему костерку, достаем ложки, хлеб. Хороша холодная ушишка на вольном воздухе! Потом тетя Оля идет к Кети, долго до блеска трет ведерко песком, а возвратившись, садится и начинает разбирать, раскладывать по отдельным кучкам принесенные с лугов цветы и травы.

— Ничо-ничо букетик, — повторяет она. — От таких-то букетиков скольким людям здоровье и радость возвращены. Это тебе не какие-то порошочки-таблетки — живое растение… Зима-то настанет, опеть из рыбачек в лекаря превращусь. А чо делать будет? Повязывай новые сетенки да настойки готовь…

Настойки готовить тетя Оля мастерица. Со всего поселка приходят к ней люди за лекарством. Даже местные врачи частенько посылают больных не в аптеку, а к ней. Раздает она свои снадобья с охотой и радостью, и всегда они помогают.

Лет пять назад, еще в школе, заболел у меня глаз. Что случилось, не знаю. Стал вдруг краснеть и как-то гаснуть. Закроешь другой, глянешь — весь белый свет будто во мраке. Что я только не делал, отчаялся уже совсем. А тетя Оля неделю покапала каких-то зеленых капель — и глаз вроде как и не болел.

— Тетя Оля, — спрашиваю я, — а тут от глаз есть трава?

— Не-е-ет, — улыбается тетя Оля. — От глаз еще не поспела. Тут от внутренних, — и не оставляя дела, начинает подробно пояснять: — Это вот донник желтый, от грудных болезней помогает. Ишь, каки махоньки цветочки кисточками. Заваришь из них чаек и попивай по ложечке каждый час… А вот эта пахуча травка с лиловыми цветочками — душица. Сделаешь из нее припарку — любу боль снимат. Ага. А та вот мать-и-мачеха. У ей листья шибко пользительны. И от кашля, и для аппетиту, и от желудка. А это пижма, или дика рябинка, тоже для желудка, разну живучу тварь выгонят изнутри и опять же при ревматизме хороша…

Я уже начинаю путаться во всех этих травках, а тетя Оля все говорит и говорит.

Разложив цветочки по сортам, по отдельным кучкам, она аккуратно заворачивает в тряпицу каждую и относит в обласок.

Возвратившись, спрашивает:

— Ну чо, ребятенчишки, отдохнули? Тогда поплыли, однако, ишшо каку-нибудь курейку найдем, побулькамся ишшо мало-мало-мало. А там и на ночь готовиться надо.

Весь остаток дня мы проводим в обласке и в воде. Заметив уютную заводь, закидываем в нее бредешок, прочесываем от начала до конца и плывем дальше.

Потом останавливаемся возле какого-то вдающегося глубоко в реку, высоченного и крутого, заросшего звенящим сосняком мыса и начинаем готовиться к ужину: чистим рыбу, натаскиваем большой ворох дров, устанавливаем рогульки под ведерко с ухой, заготавливаем тальниковых веток, чтобы мягко было сидеть, а если захочется, и полежать.

Всю ночь проводим у костра, не смыкая глаз. Не дают спать комары. Они тучами вьются вокруг и монотонно звенят, словно выпрашивают подачки. Чуть замешкаешься — раз! — и впился какой-нибудь. Чтобы комаришки не подлетали близко, то и дело бросаем в костер мокрую траву, от которой стелется густой ароматный дымок. Преодолевая дремоту, перебрасываемся словами, толкуем о всякой всячине. Больше о рыбалке. Посмеиваемся, как Мишанка ловил руками щуку.

Ночь тихая, безлунная и темная. Только возле костра кружок света. А чуть подальше — вроде плотная черная стена. И за этой стеной, где-то внизу побулькивает невидимая Кеть, а наверху, над головой, вполголоса что-то бормочет сосновый бор.

С вечера тетя Оля долго ходила по этому бору, не рвала никаких трав, не собирала цветов, так что-то приглядывалась, присматривалась и вот теперь ни с того ни с сего говорит:

— А хорошо бы в этом бору-то Спартаку делянку в лесничестве отвоевать. И сосняк добротный, звенит аж, и валить удобно, и скатывать к реке для сплаву — лучше не надо.

— Чо ты все носишься со своим Спартаком? — вдруг напускается на тетю Олю Мишанка. — Чо ты все стараешься для него? Кто он тебе, родня: сын, брат, да?

— Он человек, — отвечает тетя Оля.

— Ха, человек! Пьяница он и забулдыга, этот твой Спартак, а не человек. По-твоему, и бабка Шутежиха тоже человек, да?

— Ну чо ты равняешь, Минька? — как грудного младенца, успокаивает его тетя Оля. — Чо ты равняешь? Там от природы бабу ржа съела. А этому глянь в глаза: чистые они. И душа светлая. И стремится к добру. Кто виноват, что у него сызмальства так жизня сложилась. В скитаньях, в воровстве, в пьянках-гулянках? Но он все равно стремится к доброму и видит его. Как же тут не подсобить, не подтолкнуть человека к этому доброму?

— Ну ладно, ладно, ладно, — бурчит Мишанка. — Понесла, понесла опеть.

Где-то уже за полночь, когда на востоке начинают тускнеть звезды, из-за высокого мыса долетает тихий рокот. Рокот нарастает, нарастает, становится звучней, четче, и вот показывается одинокий катер. Его не видно, только заметны огни: желтые, красные, зеленые, синие. Они мерцают, переливаются, искрятся ярче, ближе и в грохоте и всплесках воды проносятся мимо нас.

— Во красотенка! — удивляется тетя Оля. — Кака красотенка-то, язви ее! Прямо чудо. А ходко-то как летят. Так бы и прыгнул вслед за ними… А ведь смешно сказать, ребятенчишки, всю жизнь на реке, всю жизнь на Кети, а кроме обласка, никогда ни на чем не плавала. Ни на каком даже махоньком катеришке…

Малое время молчит, потом с грустинкой сама себе:

— В свое время и сосна красна, время пройдет — краса спадет. Не заметишь, как промчится летишко, и зима придет, и матушка Кеть ледком приоденется. Тихо-тихо будет на ней и пусто. А? Коротко у нас все же летечко, как молодость человечья…

Глава вторая

Правда. Лето всегда пробегает как-то уж очень быстро. Вроде давно ли садили картошку, давно ли бегали смотреть на разлив Кети, давно ли собирали на гарях возле нефтебазы запашистую землянику и ели ее потом с холодным молоком, давно ли купались в Нечаевской протоке, изнывая от жары на раскаленном песке, а вот уж, глядь, — и за поскотиной осинки буреть начали, и пышная картофельная ботва почернела, одни будылья торчат, и утрами уже похрустывает под ботинками трава. Вроде вот оно, только сейчас было лето, и нет его. Пропорхнуло под окошком, будто пеночка-пересмешка, кувыркнулась, сверкнув зелеными крылышками, аленьким клювиком и солнечно-желтой грудкой, и — одна рябь в глазах, одни блестки слепящих красок, ничего не успел рассмотреть.

Зима — не то… Зима у нас поселяется спокойно, надолго и основательно. Она не слепит солнцем, не щеголяет, как модница, каждый день новыми нарядами, зато постоянно радует своей устойчивой, неизменной опрятностью, чистотой.

Рано начинает сыпать снег. Уже в ноябре. И сыплется-сыплется, будто из чьего-то щедрого лукошка, до самого апреля. Все засыпает он: и крыши домов, и огороды, и тротуары, и прясла, и поленницы дров. Все сравнивает в один цвет: не разберешь, где там была Шутежихина «постать», из-за которой она любого могла разнести вдребезги, где еще чьи-то владения; и даже сама бабка Шутежиха в спокойные и долгие зимние месяцы становится добрее и ласковей.

А снег летит, летит. Он насыпает прямо возле домов высокие суметы, целые горки, и с утра до вечера на этих горках барахтаются ребятишки. Оледеневшие, запорошенные, одни носы алеют.

Но особенно хороши морозные дни. Выйдешь на улицу, и дух захватывает: все неподвижно, прозрачно, будто хрустальное, и такая тишь, только слышен тонкий скрип снега под валенком.

В такие дни люблю я с Мишанкой возить воду.

В субботу мы прибегаем с ним с работы рано, еще засветло, и сразу же вытаскиваем из коридора санки с привязанной к ним деревянной бочкой-водовозкой. Она вся в ледяных потеках, в сосульках и кажется тяжелой и громоздкой, но везти ее легко — накатанные санки будто сами летят по снегу.

До колодца метров триста. Он у нас за амбулаторией и сельповским киоском, на площади, как раз напротив комсомольского общежития. Пока добежим туда, вволю набарахтаемся, накатаем друг друга, насмеемся. И откуда только игручее настроение приходит? Вроде как с неба сваливается.

Над невысоким в ледяной корке срубом два столбика. Между столбиками вал с гремучей цепью. Над валом палка-тормоз. Спихнешь бадью, чуть притормозишь палку — тух-тух-тух-тух! — замелькает, закружится вал. Потом — шлеп! — и все остановится. Это бадья стукнулась об воду.

Берешься за железные рукоятки и выкручиваешь ее. Потом обхватываешь двумя руками, тяжелую и студеную, и опрокидываешь над бочкой. Щелк-щелк! — пощелкивает на стенках бочки раскаленный на морозе ледок.

Возвращаемся медленно, осторожно, чтобы не опрокинуть. Дорога хоть и ровная и гладкая, но санки все равно качает, и вода из бочки выплескивается. Она падает свинцовыми шматками на обручи, веревки, и на них прямо на глазах вырастают сосульки. Остановившись, отломишь одну и хрустишь, как конфеткой-леденцом. До чего сладка!

А жарко, хоть пальто распахивай.

Первый рейс делаем к нашему подъезду. Берем ведра и начинаем таскать воду в дом.

Второй рейс — Мишанке.

В комнату влетаем в густых морозных клубах пара. Он валит из распахнутой двери, от нашей одежды, от студеной воды в ведрах.

— Ой, закуржавели-то! — встречает нас тетя Оля веселым криком. — Обледенели-то, бедненьки! — Она выскакивает из своего уголка, где вязала сеть, семенит к двери, захлопывает ее за нами, потом торопится к печке. — Давайте, давайте скорее кончайте со своей водой да разболакайтеся, отогревайтеся и пожалуйте-ка к столу. Пока суд да дело, я вам щец горяченьких счас поставлю. Это надо же, с работы прибежать и сразу по воду, когда перво-наперво об еде думать надо.

С морозцу, со студеного пылу хорошо в уютной горенке, аппетитны горячие щи!

Торопимся, хлебаем с Мишанкой, стараясь не отстать друг от друга. И обоим нам хорошо оттого, что мы вместе, оттого, что сидим за одним столом.

— Чудно на вас смотреть, — говорит тетя Оля, посмеиваясь, — ровно братья. Ишь, как льнете друг к другу. И никакой разницы в вас нету, несмотря что один работяга, второй интеллигентец, один неуч, второй грамотный. А?

Мишанка фыркает:

— Во. Понесла, понесла!

Он совсем не замечает в голосе матери шутки, хотя тетя Оля с этими «учеными-неучами» подтрунивает над нами при каждом удобном случае. А дело в том, что я в свое время закончил десятилетку, а потом заочно — экономический техникум, а Мишанка не осилил и девяти классов.

— Чего несешь-то? — продолжает Мишанка. — Работяга — не работяга. У каждого жизнь по-своему складывается. И учеба тоже. Одному она как по маслу, другому — ровно по наждаку. Чо попрекаешь?

— Прямо как по наждаку? — переспрашивает тетя Оля.

— Понятно. А чо же ишшо?

— Ой, Минька! — хлопает себя ладонью по бедру тетя Оля и качает головой. — Ой, уморисся с тобой! От научился человек рассуждать, а, Миколка! А ну-ка расскажи ему про наждак. Расскажи, расскажи, чтобы он не прикрывался разными рассужденьями.

— Может, не надо, тетя Оля? — улыбаюсь я.

— Нет, ты расскажи, расскажи, — настаивает тетя Оля и хитро поблескивает глазками. — Расскажи давай.

Мишанка смотрит на меня недоуменно.

И этот его диковатый взгляд сразу отбрасывает меня на несколько лет назад, совсем в другую обстановку.

— …Итак, значит, на прошлом уроке мы изучали сперматозоиды и яйцеклетки… — Это говорит наша школьная биологичка Анна Константиновна Белова, пожилая, степенная и добрая женщина: — Давайте повторим. Типсин! Идите к доске и расскажите, как происходит оплодотворения клетки у млекопитающих.

Мишанка делает вот такие же настороженные глаза, бледнеет в недоумении и не двигается с места.

— Тип-син! — повторяет по складам Анна Константиновна.

— Чо?

— Я вас прошу выйти к доске.

— А почо мне туда?

— Как это «почо»? Расскажите, как происходит процесс оплодотворения у млекопитающих.

В классе целомудренная тишина. И вдруг эту тишину молнией-бритвочкой распарывает тоненькое-тоненькое «Кх-и-и-и…»

Это Мишанка, уронив голову на парту и спрятав лицо, весь подрагивает от смеха. «Надо же!» Ему кажется, что старая учительница при всем классе, при девчонках разыгрывает над ним хитренькую шуточку. Да и как не покажется, если весь прошлый урок просидел и просмотрел в окно, считая, сколько штакетин в изгороди, а книжки не раскрывал уже добрых полгода. Еще в начальных классах было: как перевяжет их с осени ремешком, так и таскает через плечо до весны, не развязывая.

— Типсин, — жалобно говорит добрая Анна Константиновна. — Выйдите, деточка, из класса. И явитесь, пожалуйста, в школу с мамашей. Давайте, давайте, не задерживайте нас…

Мишанка добросовестно исполняет просьбу, приводит в школу тетю Олю, и ту приглашают на урок. Урок литературы.

— Типсин! — без обиняков, сразу вызывает Мишанку «русачка» Лидия Ивановна Прончатова, тоненькая, нервная девица. — Раскройте, Типсин, идейный замысел рассказа Тургенева «Хорь и Калиныч».

— Кольша! — ширяет меня Мишанка большим пальцем под бок. — Подсказывай! — и бодренько хлопает крышкой парты.

— Иван Сергеевич Тургенев, — одними губами шепчу я, — в своем рассказе «Хорь и Калиныч»…

— Иван Сергеевич Тургенев, — с пафосом начинает Мишанка, — в своем рассказе «Хорь и Калиныч»…

— Так, дальше, — бросает Лидия Ивановна и пронзительно смотрит мне в глаза. Мне ничего не остается, как плотно сжать губы.

— Эта-а-а, — продолжает после некоторой паузы Мишанка. — Значи-ит… В своем рассказе «Хорь и Калиныч» Иван Сергеевич… Эта-а-а. Товарищ Тургенев… Значи-ит…

— Что — значит?

— Вывел знаменитые образа, — выпаливает Мишанка.

— Что?

— Вывел знаменитые образа…

— Типсин! — взвизгивает, синея, Лидия Ивановна. — Вы что? Вы что, я вас спрашиваю! Не можете отличить классика русской литературы от церковного богомаза! Садитесь! Два! Два-два-два! И несмотря на присутствие вашей мамаши. Да!

— Да! — восклицает через перемену завуч школы и математик старших классов Алексей Никитич Хатилов, лично усадив тетю Олю на заднюю парту. — Да, дойти до девятого класса — это, конечно, не шутка. За восемь лет профессором можно стать. А скажи-ка мне, Типсин, парень ты неглупый, вот как, по-твоему, что больше: одна вторая или одна четвертая?

— Ну дак, — с ухмылкой говорит Мишанка (Алексея Никитича он любит). — Тут-то каждому ясно. Конешно, одна четвертая в два раза больше…

— …Ой-ой-ой! — трясет головой, закатывается тетя Оля и вытирает глаза ладошкой. — Ой, тошнехоньки мне, люди добрые! Минька! Да неужли ты забыл про все это, а? Ну скажи мне, ну неужли забыл?

— Пошто забыл-то, — бубнит Мишанка и скромно улыбается одними глазами, что означает: подобные воспоминания ему приятны и даже лестны. — Пошто забыл-то?

— Дак что ж ты про каки-то наждаки тогда толкуешь, а?

— Про чо мне ишшо толковать?

— И-их, язва! Ну приспособился, ну хвилософ!

Тетя Оля какой-то миг с восторгом смотрит на Мишанку и тут же другим, будничным голосом спрашивает:

— Чо делать-то счас будете?

— В кино пойдем, чо боле, — говорит Мишанка.

— На детско?

Глаза тети Оли снова вспыхивают веселым удивленным огнем.

— А чо такого?

— Фу-ты грех, а! Парни! Парни-парнишшоночки, холера вас возьми. Да вы сколь можете чудить-то, а? Во народ! Да вы хоть один девчонку заведите, мешки. Заведите, чтобы она вас чуть к доброму приучила, чтобы вы хоть не с малолетками в кино ходили… А, да чо с вами говорить! Леший с ей, прите на детско. Все равно вечером-от спать не дам, на люди выташшу. Ясно? Вот так-то, холостячки… А ты, Микола, мотри, после кина домой не вильни.

— Что вы, тетя Оля! Как же это я субботний-то вечер пропущу!

— Вот-вот, и я о том же…

Эти субботние зимние вечера!

Часов до двенадцати у Типсиных не тухнет свет, и здесь порой собирается столько людей, что просто диву даешься, как все вмещаются в комнатке.

Комнатка эта совсем крохотная, в одно-единственное окно, упирающееся в лесозаводской заплот. Благо что зимой стекла обындевевшие и щелястых и обомшелых досок не видно.

Прямо у окна — широкий, под зеленой клеенкой стол, слева от него тети Олина кровать с ситцевым цветастым ковриком на стене, рядом с кроватью кадушка под воду, за кадушкой квадратная русская печь с плитой вместо шестка, за печкой умывальник. По другую сторону стола пустой угол с табуреткой, с крючьями и гвоздями, вбитыми в штукатурку, место, где тетя Оля вяжет сети, ближе к двери Мишанкина узкая кровать, и у самой двери задернутая марлевым пологом вешалка.

Свободного места почти и нет. Если сесть на Мишанкину кровать и сильно вытянуть ноги — упрешься в печку, если взять и зачем-то отодвинуть стол от окна, то попадешь к бочке с водой.

Но когда собираются люди, этой тесноты не чувствуется, будто комната растягивается, как резиновая. Всем находится место. Едва мы с Мишанкой открываем дверь, как сразу же попадаем в уютное общество. Кто на кроватях, кто прямо на полу: сидят два брата Кутеповых — степенные неповоротливые здоровяки, больничный завхоз Митрий и сельповский заготовитель Денис, Рада Счастливая с подружкой Земфирой Ягодкой, старик Шутегов.

Никто на нас не обращает особого внимания, ровно бы мы никуда и не уходили, лишь тетя Оля мельком возвещает:

— А, киньщики вернулись!

Она сидит в своем уголку, проворненько помахивая, как трезубцем, широким деревянным челноком-иглой, и слушает Митрия Кутепова, слова которого до нас почти не доходят.

Мы с Мишанкой скидываем шапки и пальто, продвигаемся к печке и прижимаемся к ней спинами — под вечерок-то на улице еще зябче, пока добежали из клуба, пробрало до костей. Спину начинает гладить приятное тепло, морозный звон в ушах проходит, и я тоже прислушиваюсь к разговору.

— Дак говоришь, Осиповна, можно на Хвистаре вентеря карасинны ставить прямо под лед? — спрашивает Митрий Кутепов, видно уже начисто изложив все свои соображения по этому поводу. — Значит, стоит туда прогуляться прямо счас, не дожидаючись, когда снег сойдет и озерья вскроются?

— Можно, можно, Митрий Данилыч, еще как можно-то, — не отрываясь от сети, кивает ему тетя Оля. — Это я счас не стала в морозы-то с санками туда бегать, стара уж, а помоложе-то была, всегда бегала… И добывала.

— Ага… Значит, стоит снарядиться как-нито?

— Стоит-стоит…

Я не могу удержаться, закусываю губу и отворачиваюсь. Какое-то чудо морское, а не мужик этот Митрий Данилыч. Сколько знаю его, вечно у него один разговор — про рыбалку, про сети и вентеря, а сам удочки ни разу не держал в руках и за всю свою жизнь не поймал даже паршивого ершика. И на реке или на озере не бывал. Только еще собирается. Однако по разговору — прямо закостенелый речник-чалдон.

— Надо-надо как-нито снарядиться, — толкует он. — Местов-от токо путных с лета не приметил.

— Ну, это не беда, — успокаивает тетя Оля, — тут ведь как попадешь. Примечай не примечай, а в глыбь се одно не заглянешь. Просто рысковать надо.

— Да ну?

— А ты как думал. Пришел, поставил и пымал, да? — тетя Оля вдруг ловко перехватывает сеть и иглу в одну руку, поворачивается к Кутепову всем телом. И, как всегда при воспоминании чего-то интересного для нее, вся светлеет, озаряется изнутри. — На этом самом Хвистаре дело было. А уж я ли его не знаю! Бросила как-то под лед десяток вентеришек в самы лучши места и задумалась. Одиннадцатый у меня ишшо был, старенький-престаренький. Бросать его, не бросать. Ладно, мол, приткну куда-нито наобум для очистки совести, не ташшить же его обратно, раз приперла… Ага. Поставила, значит. А через два дня прихожу: к первому — ни шиша, ко второму — ни шиша. И так все десять. По два, по три малявоньких трепыхатся, и все. К тому, старому, уж и подходить неохота, пристала. Но все ж таки подошла, снасть, как же. Веришь ли, битком-битком набито, как в мешке. И карась — в лопату. Мне бы, дуре, подташшить вентерь к проруби да и вычерпать из него рыбешку сачком, а я растерялась. Растерялась и давай его переть на себя. До середины не подташшила, ка-а-ак треснет он снизу и сразу из каменного ровно пушинкой стал. Эх, да распроязви тебя в душу! Такой улов в один момент ровно коту под хвост. Я чуть сама в прорубь не сиганула. Вот уж правда: знал бы где упасть, соломки бы подстелил.

— Да-а, карась — рыба мудреная, — глубокомысленно изрекает молчавший до сих пор старик Шутегов, скромненько посиживая на кровати. — С ходу-то и не прикинешь, что он думат и какими тропами когда гулять собиратся.

— Это так, — соглашается тетя Оля.

— Ишшо ба, — как истинный знаток дела бросает Шутегову Митрий Данилович, и к тете Оле: — Да я к чему весь этот разговор-от вел, Осиповна. Я ведь сурьезно снасть надумал покупать и сурьезно решил в будущу субботу на Хвистарь податься, да вот братка меня подводит. Захворал, язви его, и сорвет, однако, все мероприятие.

— Чо тако с ним?

— Дак он вот, здеся. Пусть сам тебе все поведат.

Бородатый, толстый и здоровый, как сентябрьский медведь, «братка», то есть Денис Данилович Кутепов, с кряканьем поднимается с полу, где сидел на корточках, опускает ручищи по швам.

— Как бы это… поскладней высказаться-то? — медленно говорит он, сутулясь. — Слабость как-то напала в последнее время, прямо хоть плачь.

— Аппетит пропал, ли чо ли?

— Да нет. Аппетит нормальный.

— Чижолое подымать не можешь?

— Да я вроде шибко-то чижолое никогда в жизни не подымал.

— Может, голова по вечерам кружится? Тошнит?

— Да не… Как бы это половчее-то объяснить. В обчем, такое дело. Вся организма какая-то не такая стала. К примеру, раньше выпьешь четверть первача, и хоть бы хны, а ноне возьму бутылку «Московской» после бани, и на второй день до обеда дрожь пробират, прямо хоть плачь.

— Оссподи, боже ты мой! — машет рукой тетя Оля и хохочет. — Да таку-то болезню в один день вылечить можно. Самому.

— Что ты говоришь? — светлеет ликом Кутепов. — Как, Осиповна, скажи?

— Да не брать «Московскую, и все.

Денис Данилыч аж давится и долго переминается с ноги на ногу.

— Дак ить как ее, милую, не брать. Кака без ее жизни, кака радость. Можеть, ты, Осиповна, как-нибудь по-другому подсобишь, а? Ты ведь лучше доктора во всех этих делах. Может, травка кака есь от дрожи, а?

— Травка? — переспрашивает тетя Оля и усмехается одними глазами. — Есть така травка. Шибко хорошо помогает. Только ее опеть же ровно полгода надо принимать. И полгода в рот не брать «Московскую.

Денис Данилович не задумывается.

— Ну, полгода — это не вся жизня. Можна! Можна выдюжить. Давай, Осиповна, твою травку.

Тетя Оля откладывает вязанье, проворненько семенит к кровати, выдвигает из-под нее большущий фанерный ящик со снадобьями и подает Кутепову пучок сухой травы.

— Вот, — говорит она. — Заваривай ее как чай. И каждый день по две столовые ложки. Утром и вечером. Только не больше, а то худо будет.

— Ну, чо он глупый, ли чо ли, — отвечает за брата Митрий Данилович. — Спасибо тебе, Осиповна, спасибо, соседушка, дай бог тебе здоровья… Дак, говоришь, стоит, значит, податься на Хвистарь? Значит, пымам мы там карася?

— Пымате, пымате, даже и сумневаться не стоит, — машет рукой тетя Оля.

— Ну и ладно, пошли мы, значит. До свиданьица.

— Да посидите ишшо, чой-то вы, совсем ведь еще рано.

— Рано-то рано, да завтра вставать еще ране, за сеном ехать. Так-то.

После ухода Кутеповых в комнате становится просторней, и мы с Мишанкой устраиваемся на табуретках за столом.

Тетя Оля снова садится за сеть, посмеиваясь чему-то своему. И Рада посмеивается и Земфира. Наверно, над Денисом Кутеповым. Кто их поймет, этих женщин.

— Ну, дак чо, парни-пареньки? — спрашивает тетя Оля весело. — Как кинишко-то?

— Да ничо кинишко, — бросает Мишанка. — Можно посмотреть.

— Вы бы хоть это, как-нито деда Федота, чо ли, сводили бы с собой. А то, мотрю, совсем дед чой-то смурной стал. Даже не разговариват как-то путем. А, Федот Макарыч?

— Эх, Осиповна-а, — не замечая в ее голосе шутки, тянет из своего уголка на кровати дед Шутегов. — Чо там кино! Вот если б ты моей карге како-нибудь снадобье сготовила, чтоб она чуть помягче стала, это было бы да!

Большеголовый, лысый и худой, он сидит в своем уголке и щурится, как кот.

— Э-э-э, Федотушка! — качает головой тетя Оля. — Тут, паря, мои снадобья ни к чему. Тут ты — всему царь и бог.

— Какой я там царь, — отмахивается старик.

— Ну, не царь, так мужик. А в семье мужик должен руководить, а не баба. Сколь уж разов тебе об этом говорила. А ты все как тряпица полова, — отчитывает она старика и вдруг спохватывается на полуслове. — Ой, господи! Да чо же это я седни! Про чай-от, про ужин совсем забыла. И вы никто не напомните. Ить столь уж сидим. И все, как соловьи, баснями кормимся.

Она проворненько соскакивает с табуретки и семенит к столу, смахивая с него, быстренько нарезает хлеба, ставит стаканы под чай, вытаскивает из печки сковородку с жареной картошкой.

— Пожалуйте, пожалуйте, гостеньки, к столу, — приглашает. — Все пожалуйте.

Никто не отказывается. Рада с Земфирой так, кажется, давно уже ждали этого приглашения. Только дед Шутегов мнется.

— А ты чо? — удивляется тетя Оля и опять спохватывается. — Ой, совсем забыла. Тебе ж чебачков малосольненьких надо. Ты ведь без чебачков-от как те чебачки без воды.

Тетя Оля семенит к лавке, достает из-под нее трехлитровую банку и вываливает в здоровенную, как мазовский скат, миску пряную, в рассоле рыбу.

— Да чего ты суетисся, Осиповна! Не надо мне чебачков, — отказывается дед Шутегов, пододвигаясь к столу, но отказывается так, что даже младенцу, будь он здесь, стало бы понятно, что чебачков ему надо.

— Ишь ты, какой прихотливый, — усмехается тетя Оля, тоже приспосабливаясь на уголок.

За столом всем тесновато, но ничего, устраиваемся. Некоторое время молчание, только позвякивают о сковороду вилки. Лишь старик Шутегов что-то бубнит-бубнит потихоньку, посматривая заискивающе то на тетю Олю, то на Мишанку, то на Раду, не забывая, между прочим, о еде. Он ловконько так поддевает из миски чебака, несколькими движениями спускает кожицу, подносит его ко рту — раз-раз-раз! — будто губной гармошкой скользнул по губам, — и от чебака один хребет. Старик откидывает этот хребет на стол, поддевает вилкой копну картошки, кусает хлеб и за нового чебачка. И таким же манером разделывается с ним, быстренько и играючи.

— Ты чо там бубнишь-то? — спрашивает тетя Оля. — Говори толком, ничо не понять.

Старик так же маслено поглядывает на тетю Олю, но не торопится говорить. Раскрасневшийся, чуть захмелевший (почему-то всегда хмелеет от еды), он успевает проглотить еще пару чебачков и еще пару навильников картошки и только после этого, обтерев рукавом рубахи губы, подает голос, внятный и вразумительный.

— Ах, чебачки, ах, чебачки! — икнув, взахлеб толкует он. — Вот царска еда! И вобче все как-то ровно из золота: и картошка, и хлеб. Как только ты умеешь так готовить, Осиповна? А моя карга как заварганит чо, в рот не лезет, честно мое слово.

— Эк какой, эк какой! — таращит тетя Оля глаза на Шутегова. — Понес, понес! Да ты чо это, старый? Ты чо же бабу-то свою конфузишь на народе? Ты это, парень, брось. У нас так не делатся. Ты лучше ей самой об этом скажи, а нам это ни к чему. Ишь, разошелся!

— И скажу! — хорохорится опьяневший от сытости дед. — И про друго скажу. Ты чо думать, я ее боюсь, ли чо ли? Пенсию кто получат? Я. С самой молодости кто деньги в дом мешками таскал? Я. Все скажу ей, старой ведьме, и таку встрепку задам…

— Федо-от! — В этот самый миг слышится из сенцев голос бабки Шутеговой (она никогда не заходит к Типсиным и всегда зовет деда через двери). — Федо-от, падла старая! Домой! Ишь повадился под старость шуры-муры крутить. Это надо же, до полуночи черт-те где пропадат! А ну, живо чтоб здесь был!

Дед роняет вилку и остекленевшими глазами смотрит на дверь, как лягушка в пасть гадюки. Потом соскакивает со стула и трух-трух-трух, беспомощным кроликом, к выходу — куда и запал весь девался: вроде ветром сдуло. Был дед и нет деда, только крик в коридоре стоит.

— Ха-ха-ха! — не выдерживает тетя Оля и прямо-таки наваливается на стол, подминая под себя и куски хлеба, и рыбью шелуху. — Вот это концертец, язви ее! Почишше, чем в кино.

Но остывает тетя Оля всегда так же быстро, как и загорается.

— Эх, жизня! — вздыхает она. — Это у нас на Белом Яру тоже одна старуха жила. Сурьезная-пресурьезная. Така же была, как Шутежиха. Дак вот под конец великого поста по три дня деда своего голодом морила. Тот, бедняга, до того истомится, что, бывало, на пасху с утра и до обеда только тем и занимаетса, что ест и ест. Дак другой раз до того наестса, что с обедни идет из церкви, шапка у него падет на землю, он ее поднять не может. Так, бедняга, и пинат ее до дому или до тех пор, пока кто-нибудь не встретитса. Ага… Ну, чай, ли чо ли, пить будем? Кому с сахаром, кому с конфетами, а? А я вот почему-то ни с сахаром, ни с конфетами пить не умею. А почему-то пью его с солеными карасями. Ага.

После ужина маленько посидели молча. Тетя Оля снова вяжет свою сеть, мы поглядываем.

— Во! — говорит тетя Оля. — Дожились, Кутеповы с Шутеговым скрылись и вроде толковать не об чем, а? А ну, парни-пареньки, рассказывайте, об чем там ваше кино было.

— А будете слушать? — спрашиваю я.

— Еще бы! — поднимает руку тетя Оля. — Давай-ка, брат Миколаша, давай-ка.

Я было начинаю прикидывать, с чего начать, но тут раздается короткий стукоток в дверь, и не успела еще тетя Оля откликнуться, как в комнату ветром влетает соседка Фенька Игонина.

— Здрасьте!

В распахнутой шубенке, в сбитой шапке, горячая, красная, вроде бежала откуда-то сломя голову, она бесцеремонно пролетает в передний угол и хлопается на табурет.

— Здрасьте!

— Здравствуй, здравствуй, Фенюшка! — сразу вся посветлев и оживившись, кивает тетя Оля. — Откуль это ты так?

— Осиповна! — не обращая внимания на ее слова, а тем более на всех нас, вскрикивает Фенька. — Твоя девичья фамилия как, Осиповна?

— Типсина, — сверкнув глазами, улыбается тетя Оля.

— А по мужу?

— Типсина!

— А в какой деревне ты родилась?

— В Типсине!

— А какого сельсовета?

— Типсинского!

— А какого района?

— Типсинского!

Востроглазая, бедовая Фенька делает подобие улыбки и так же отрывисто вскрикивает:

— Так вот, гражданка Типсина из деревни Типсино Типсинского сельсовета и Типсинской губернии, твой однофамилец седни опять не явился в кино, сукин он кот.

— Да ты чо?

— Голову на отруб.

— Ах, да распроязви его, это чо же он, а? Фенюшка! А?

— Вот тебе и «ах-ах»! — кричит Фенька, будто не явился в кино не какой-то однофамилец, а сама тетя Оля. Несмотря на то что Фенька девушка, а тетя Оля — пожилая женщина, ведет она себя с тетей Олей как с подружкой. — Вот тебе и «ах-ах»! — повторяет она. — Ты вот мне скажи… А! — тут же машет рукой. — Чо ты можешь сказать! — и волчком поворачивается ко мне. — Вот кто мне скажет. Колька! Ты мужик. Хоть, правда, еще сопля против меня, но мужик. Вот ты скажи: красивая я или нет?

Я с откровенным восхищением смотрю на Феньку. Глазищи черные, жгучие, лицо круглое, с ямочками на щеках, волосы рыжие, как медь, фигура сбитая, плотная, ноги в капроне, едва прикрытые выше колен коротенькой юбочкой, полные, точеные, здоровые, и вся она какая-то открытая, прямая, сам черт ей не брат, и выдыхаю:

— Красивая! Честно…

— А какого ж хрена ему надо?! — кричит Фенька.

Беда с этой Фенькой. Девке уже двадцать семь лет, а она еще не замужем. Влопалась без памяти в какого-то сплавконторского прораба, не то Федьку, не то Митьку Типсина, а он уже пятый год водит ее за нос — и ни тпру и ни ну. И вроде отпускать не отпускает от себя и определенного ничего не говорит. Придет в две недели раз, переночует и опять виляет, как мышка от кошки. Назначит встречу, наговорит семь верст до небес, а сам не придет.

Фенька ничего этого не скрывает, и весь наш дом болеет за нее, как на затянувшемся футбольном матче. Одно время, года три назад, Фенька даже просила меня сочинить от ее имени Федьке любовные стихи, и я добросовестно промаялся в знак соседской солидарности две ночи, родив «шедевр» поэтического творчества:

Я помню чудное мгновенье,

Когда увидела тебя,

И с той минуты, от рожденья

Ты в моем сердце навсегда, —

за что и получил от Феньки альбом для фотографий с бархатными корочками и надписью: «Настоящему другу Коли от настоящего друга Ф.».

— Так какого хрена ему еще надо? — спрашивает Фенька уже тетю Олю.

— Фенюшка, — ласково говорит тетя Оля и вся подается вперед. — Брось беситься. Все обойдется. Может, он и не из-за того еще не пришел, что чего-то там, может, у него просто время не было.

— Ты думашь? — уже спокойно спрашивает Фенька.

— Конешно.

— А почему позавчера не пришел?

— Ну мало ли…

— А-а-а. Мало ли! Ты вот ничо не знаешь, а я знаю. В прошлую субботу я во вторую смену была, а он на танцах весь вечер с какой-то десятиклассницей протанцевал. Видишь ли, молоденькую захотел, грамотную, а я что, станочница обыкновенная, да еще старуха. Так-то!

— Да откуль ты все это знашь?

— Знаю. Люди сказали.

— И-и-и, люди! Люди разны бывают. Други такого наплетут, за всю жизнь не расплетешь. Ты людей не слушай, ты сердца свово слушай. Да неужли он тебя на каку-то десятиклассницу променят? Феня! Брось даже думать. Говорю тебе: все путем будет. От увидитесь, поговорите, и все выяснится, и сама поймешь, что никого там у него не было и нету.

— Это ты серьезно?

— От наивный человечек! Дите, да и только. Я ведь не с твое пожила. Получше, наверно, тебя-то разбираюсь кое в чем.

— Ладно. Спасибо тогда, — пружинисто поднимается Фенька. — Хоть я и верю твоим увещеваниям, как кобыла волку, все равно успокоила ты меня. Хоть ненадолго, но успокоила. Спасибо. Спать пойду. Общий привет всем!

Фенька исчезла стремительно.

— Во девка! — проводив ее сверкающим, почти завистливым взглядом, в восторге говорит тетя Оля. — Да будь я мужиком, я бы жизни не пожалела ради такой девки. Двух жизней не пожалела бы, будь они у меня. Терпеть не могу тихонь. Тихони, они такое по-за углами отчубучивают, уши вянут. А у таких вот — все на виду. И из таких вот жены получаются: преданны, верны и заботливы. И почему им так не везет?

— Фенька-то и на самом деле — человек что надо, — со смешком говорит Мишанка. — А вот ты-то, маманя, что-то в Луку-утешителя превратилась.

— В кого, в кого? — настораживается тетя Оля.

— В Луку-утешителя.

— А чо это за Лука? — почти с детским любопытством глядит на Мишанку тетя Оля.

— Ну… это… — теряется вдруг Мишанка, потому что и сам не знает, что это за Лука: слышал где-то, но не разобрал толком, что к чему.

— Человек такой был, — выручаю я Мишанку.

— Где? В Тогуле, чо ли?

— Да нет. Это у Максима Горького. В пьесе.

— У Максима Горького? А ну-ка, ну-ка. Расскажи-ка, чо это за человек.

— Да ну, тетя Оля, как-нибудь в другой раз.

— Нет-нет-нет, — отложив вязанье и быстренько повернувшись ко мне, говорит тетя Оля. — Никаких разов. Начал, договаривай. Ишь ты, какой хитренький, хочешь, чтобы я всю ноченьку не спала, раздумывала, чо да к чему.

Делать нечего, волей-неволей приходится рассказывать про Луку, а заодно и содержание всей пьесы «На дне». Тетя Оля слушает внимательно и не перебивает до самого конца.

Потом, помолчав еще в задумчивости чуток, говорит:

— А ты, Миколка, дурачок. Я думала, ты умней.

— Это почему?

— Да потому. Потому что мы с твоим Лукой — как небо от земли. Лука, он чо говорил, а? Он говорил: терпи. Так?

— Так.

— А я чо говорю? А? Я говорю: верь. Потому как я так жизню понимаю: обрежь коршуну крылья, лиши рыбу воды — сгинут. Не могут они жить: один без неба, друга без воды. А человек без веры жить не может. Человек без веры — та же птица без крыльев. Ага. Ты вот послушай, какой я насчет этого сказ скажу. Шибко внимательно послушай, потому как ты молод ишшо и в жизни твоей это пригодится. Кто ее знает, как она, жизня, у тебя еще сложится. Ага. И Мишанка пусть послушает, и все.

Тетя Оля вынимает из ящичка, что тут же в уголке, трубку, набивает ее махоркой, раскуривает, делает несколько глубоких затяжек и вдруг озорно и ярко улыбается всем своим добрым лицом.

«А начну я, родненьки мои, свой сказ с ворожбы. Ага. С самой обнаковенной ворожбы, которой мы, деревенски девки, по молодости лет ши-и-ибко баловали.

И хоть стыдно вроде было, мол, время-то уже друго, ново, и предрассудки древни долой, а все равно баловали. Как наступит предрождественска ночь, и пошли: то в подпол с колечком лезем, то в баню золы насыпам. И все ворожба-то была об женихах. Каждой девке охота знать, какой ей муж достанется: старый или молодой, злой или славный, жадный или щедрый. А больше, конешно, красивый или некрасивый, богатый или бедный.

Ну, ворожба с колечком — это не так интересно. Бред один, а верней, кто лучше из девок соврет, похвастатся перед другими, чо увидел, когда сидел в подполе при единой свечке и смотрел через зеркало на кольцо в стакане с водой. А чо увидишь в этом кольце, окромя пустоты, ежли, конешно, ты в здравом уме?

А вот в бане с золой — совсем друго дело. Там кое-что и увидеть можно. И тут уж не соврешь, что тебе на ум взбрело, потому что все видют. Ага. Все видют. Чо смеетесь? Погодите смеяться, опосля посмеетесь.

Ох и ндравилась мне эта ворожба! А потому, что там подчудить можно было. Я ведь, парнишшоночки, не исправилась и опосля того, как невестой уже стала. Уж чо-чо, а подчудить для меня само перво дело и тогда было. А потому я и подбивала всех девок ворожить не с кольцом, а на золе.

И вот, значит, как наступит предрождественска ночь, так мы все идем в баню с мешочками золы, и кажда у полка насыпат свою горку. Страх ину пробират, что даже в обчестве чуть в обморок не падат, а все равно идет и насыпат. Как же! Интерес.

А в саму полночь из-под каменки вылезат нечиста сила и на кажду горку ногой наступат и оставлят след. По этому следу после полночи и определить можно, какой у кого жених будет: богатый или бедный.

И вот отведу я девок после насыпки в дом, а сама вроде по нужде на улицу — ни чертушки ведь не боялась, така бедова была — схвачу под крыльцом обувку, заране приготовленну, и в баню. Чья это горка? Манькина. А Манька хороша девка или плоха? Хороша. Раз на ее горку тятенькин новый сапог и припечатала! А это чья? Это Феклина. А Фекла? Нехороша Фекла: зла и психовата, и к тому же сильно завистница и сплетница. Тут я уж не плошаю, старым каким-нито, ветхим лаптишком хвать по горке и ходу из бани.

Ух, что потом бывало-о-о! Прибегаем это после полуночи, и пошла кажда со своей свечкой вокруг своей золы ползать. И куда только страх весь пропадат. Кто смеется от радости, кто плачет, кто руками размахиват: мол, где это в жизни правда и справедливость? Но ни у кого и сумненья нету, что это подвох.

Я, понятно, и о себе не забывала. Себе я всегда от обнаковенного чирка след оставляла. Потому что верила в этот чирок. А еще потому, что был он для меня, краше любой самой что ни на есть золотой царской туфли.

Ворожить-то мы ворожили, смеялись и даже плакали, гадаючи, а в жизни-то у нас у каждой на примете уж паренек был. Был такой паренек и у меня. По фамилии Типсин — оно ведь пол-Белого Яра и все Типсино — Типсины, а по имени Онуфрий Ферапонтыч, значит, — Мишанкин отец. Тоже, как я же, рыбак был, тоже дневал-ночевал на Кети.

Дак вот дружили мы уже с ем по ту пору. Крепко дружили. К свадьбе дело приближалось. Слова заветны сказаны были уже друг дружке.

А тут возьми да приди блажь в голову тятеньке Ферапонту — отцу-то Онуфрия. Надо сказать, блажной был старик этот тятенька Ферапонт и крутой больно. Ни с того ни с сего призвал как-то Онуфрия и говорит:

— Слыхал, Онуфрий, лесной промхоз какой-то открывают в Тогуле, мужиков здоровых туда собирают, заработок большой сулят.

— Как не слыхать, тятенька, — отвечает Онуфрий, — слыхал, слыхал.

— Дак вот, — говорит, — сыночек родной. Езжай-ка ты туда. Там, толкуют, настояща жизня начинатся, государственна, а у нас здесь вроде коммуны каки-то хотят сколотить и все обласишки, сетенки и вентеришки в одну кучу свалить — обчим сделать. И уху, толкуют, хотят заставить рыбаков хлебать из обчего котла. Не жизня, мол, нова, а срамота кака-то сюда идет. Езжай, езжай и не задерживайся.

Онуфрий было туда-сюда, завилял перед отцом: и не стоило бы, мол, и здесь мне жизня ндравится. Да где там! С Онуфриевым ли характером против Ферапонтова решения устоять!

Чо делать? Простились мы с ним у Кети. Бросил он торбу в обласок и поплыл в Тогул. Мол, так и так, не горюй шибко-то, это он мне, как только налажу жизню мало-мало, посмотрю, как и чо там, сразу приеду за тобой и свадьбу сыграем. Жди, мол.

Наревелась на берегу вволюшку и стала ждать.

Месяц жду — нету, три жду — нету, год жду — тоже нету. Уж и осень и зима прошла, ново лето началось, а он вроде сгинул. Чо с ним? Места не нахожу, хоть топись. Не вытерпела и пошла к тятеньке Ферапонту.

— Скажите, — толкую, — Ферапонт Кузьмич, вам никакой весточки не было от Онуфрия?

— Да как же, — отвечает, — не было, Оленька! Были, были. Кажен месяц пишет. Не беспокойся, все у него хорошо. Работает табаровщиком, комнату в бараке получил, женился вот недавно.

А сам так остренько-остренько, с прищуром на меня поглядыват, даже голову набок склонил от удовольствия. Наслаждатся. Это я еще по молодости, по глупости обозвала его как-то пакостливым козлом за то, что вентеря в нашем улове понаставил, и на всю жизнь себя лютым врагом его сделала.

— Женился, женился, а как же иначе молодому человеку, — воркует ласково тятенька Ферапонт и никак не может сдержать злого ликования.

Не поверила я ему.

Захохотала прямо в лицо и дверью хлопнула. Но не поверить-то не поверила, а в душе — ровно кто шайку помой выплеснул. Чо и делать — не знаю.

А тут зимой собирается в Тогул обоз с рыбой. Бог ты мой! Я к тятеньке своему с мамой:

— Тятенька, маменька, милы вы мои, отпустите ради Христа в ямщину. Серавно зимой дома делать нечего.

Тятенька ни в какую, хватит, мол, бесшабашить, совсем неженско это дело — ямщина. А мама, та посердешней, повнимательней глазом, сразу поняла, в чем тут соль, и, хоть тяжко ей было меня отпускать, тоже давай: да чего, мол, старый, тут особого, пусь-ка съездит, прогулятся по морозцу маленько.

Отпустили. Приехала я в Тогул, отыскала Онуфриев барак и его комнату, а меня и впрямь не он сам, а его молодуха встречат. Ох ты, горюшко мое! Да чего ж ты, думаю, такое наделал, а!

Наши рыбу в два дня продали, понабирали чо надо и домой уже собрались, а я ни в какую. Не хочу ехать обратно в Белый Яр, и хоть убей. Вроде заклинило у меня чой-то внутри.

Так ведь и осталась. Поселилась у бабушки одной, устроилась в рыбокоптильню, стала, значит, жить-поживать да на Онуфрия свово поглядывать.

Тогул-от тогда был всего две улицы, где дом-от наш счас — тайга вовсю росла, где ж тут разминуться двум человекам. Онуфрий-от как встретил меня первый раз, думала, умрет от разрыва сердца, глаза вытаращил, побелел весь и стоит ртом воздух ловит, как кетский чебак. Но нашел все ж в себе силенки улыбнуться, хоть и жалобно, и мимо пройти. А я виду не подала, вроде это и не Онуфрий вовсе, а пень березовый.

Так вот и пошла наша жизнь. Он белет, как стена, при каждой встрече, а я будто и не замечаю его, хоть и в глазах мутится и белый свет кругом идет. И все же прорвало его как-то, заговорил. С коптильни я однажды возвращалась и его встренула на берегу. Схватил он меня за руки, стиснул, аж пальцы хрустнули, глянул так, что у меня эти пальцы враз ледяными сделались, и говорит:

— Дак как же это так? Да что же это? Ведь мне тятенька отписал, что ты за приезжего смолокура замуж вышла. Сразу, как я из Белого Яра отбыл. А ты одна…

— Эх ты! — крикнула я ему, вырвалась и бежать. Губу закусила, рот ладонью сжала, чтоб не реветь, и бежать.

А он с того вечера ровно ополоумел. Как с работы, так ко мне, как свободна минута, так ко мне. И ни бабки моей, ни людей не стыдится, на што уж тихоня застенчивый был, а тут все трын-трава.

С полгода я его не подпускала, рвалась моя душенька на части, как у пойманной птахи, а не подпускала: «Женился — живи».

Потом как-то июньской ноченькой не хватило моих силенушек, сама к нему побежала. Косили они в ту пору под Ангой сено промхозовским коням, и ночевал он на лугах в балагане.

Ох и звездочек в ту ноченьку было в небе! Крупных, горячих да слепящих, как жарки на солнечной елани!

А луна плескала светом, будто бездонное золотое озеро.

Онуфрий все шептал мне:

— Не верю. Не верю, что это ты.

— Эх ты! — снова тогда сказала я ему. — Не веришь… А я в тебя все это время, с самой первой минуточки верила и даже не сумлевалась».

— Ага. Так и сказала: верила и не сумлевалась, потому что так оно и было, — повторяет тетя Оля и долго ласкает нас улыбчивым синим взглядом. Потом прячет в стол потухшую трубку, снова садится за сеть и спрашивает тихонько, со скромностью: — А сказ-то ничо, а? Можно послушать?

Мы молчим.

Мы сидим и молчим, посматривая на тетю Олю. Думаем…

Почему-то мне представляется тетя Оля в молодости такой, как Феня. Точь-в-точь…

Тихо в комнате.

И во всем доме тихо. Так тихо, что, кажется, слышно, как вкусно всхрапывает за толстой сосновой стеной дебелая бабка Шутегова.

И вдруг эту тишину, как шилом, прокалывает острый гортанный фальцет:

Сижу на нарах,

Как король на именинах,

И пайку серого

Стараюсь получи-и-ить…

И в тот же миг дверь распахивается широко и шумно, и на пороге, как восточный джинн, ворочая черными, сверкающими глазами, появляется улыбающийся во все лицо Спартак Кукушкин. Он в теплой шапке, в ватной тужурке и ватных брюках, в больших серых валенках и весь с головы до ног в мелких-мелких и белых, как мука, древесных опилках. От него густо пахнет смолой, распаренным хвойным настоем, луком и водкой.

— Привет честной компании! — выкрикивает он и торжественно выбрасывает руку вперед, сильно покачнувшись в сторону. — Сидите, значит, да?

Его шумное и бесцеремонное вторжение взбаламучивает задумчивую тишину, смешивает и гасит горячие мысли, рожденные тети Олиным сказом. Я чувствую себя так, ровно кто-то нарушил мой сладкий, предутренний сон. Мишанка тоже хмурится и отворачивается.

А тетя Оля, оторвавшись от работы, как ни в чем не бывало, весело и хорошо глядит на Спартака.

— Привет-привет, Спартачок! С прибытием, значит, тебя, — говорит она и улыбается.

— Осиповна! — не слушая ее, кричит Спартак. — Ты почему мою бабу от себя не гонишь? В натуре! Это что же такое! Хозяин идет с работы, он голоден как волк, а баба гуляет. А? Дети одни…

— К черту такого хозяина! — взрывается вдруг молчавшая весь вечер Рада, соскакивает с кровати и начинает махать перед носом Спартака руками. — К черту такого хозяина! Добрые люди в три домой пришли, а тебя до одиннадцати где-то бес носил. Что, разве без моего ужина еще не нажрался?

— Цыть! — цыкает Спартак, отодвигаясь от Рады и заискивающе ухмыляется. — Цыть, красивая моя! Когда мужчина говорит, женщина должна почтительно слушать. Ишь, фрайера! — Сильно ткнувшись в сторону и чуть не брякнувшись на пол, Спартак выравнивает положение и начинает тупо мутными глазами оглядывать всех по очереди. — И-и-и, Фира-расфуфыра! И ты здесь? А где же Миса?

— А я откуда знаю про твоего Мису? — стреляет бешеным взглядом в Спартака Земфира. — Откуда я знаю, где его черти носят! Все вы одинаковы. Только пить, да гулять, да сутками шляться по свету.

— Ах, как складно! Ах, как ладно! Прямо стишок! — прицокивает Спартак и расхохатывается, и подмигивает тете Оле и нам с Мишанкой, дескать, вот они какие, жены, вот они какие, бабы, что с них возьмешь? Чудной он пьяный. Не злой. Другие напьются и начинают скандалить, задираться, а то и хуже того — в драку полезут, а этот, как клоун, только гримасничает и язык чешет.

— Ах, как складно! Ах, как изюмно! — издевается он над Земфирой. — Осиповна! А ты чего молчишь, мать моя! А ты почему не приструнишь разбушевавшихся баб? Почему они так разговаривают с трудовым цыганом?

С самой осени Спартак честно и аккуратно ходит работать на лесозавод, где ему дали должность штабелевщика пиломатериалов, и теперь при каждом удобном случае старается подчеркнуть свою «трудовую биографию». Теперь он уже не кричит: «Даю слово будущего активиста», а говорит: «Клянусь честью трудового пролетария».

— Ну? — нетерпеливо повторяет Спартак. — Почему они так разговаривают с трудовым цыганом?

— А как же им с тобой говорить, Спартачок? — смеется тетя Оля. — Как же им с тобой говорить, если ты домой вовремя не приходишь? Выпиваешь где-то, блудишь…

— Осиповна! — таращит глаза Спартак. — И ты туда же? Да как ты не можешь понять! Я что, враг сам себе? Должен я был или не должен поставить мастеру своему в честь субботы полбанки? А? Скажи: должен или не должен?

— За что это?

— Как за что! За то, что он мастер. Мастер! Человек, который в конце месяца наряды закрывает, да. Я — ему, он — мне.

— Да чего ты городишь! Чего ты городишь! — кричит Рада. — «Мне — ему»! Что ты от него получил? Только собственные денежки пропиваешь, и все.

— Правда, однако, — говорит тетя Оля. — На кой ляд тебе сдался этот мастер? Лучше бы на дом копейку сберег.

— Ха-ха! — хохочет Спартак. — Сберег! Цыган не умеет копейки беречь. Он умеет щедро разбрасывать копейки, и эти копейки возвращаются к нему рублями. В глубину, в самое нутро смотреть надо, Осиповна! Иначе никогда не поймешь жизни.

— Где уж мне, — притворно вздыхает тетя Оля. — Ты лучше вот что мне скажи, раскрасавец: когда в тайгу поедешь? Трепался, трепался насчет леса, билет тебе выправила что надо, а ты и ногой не дрыгнешь.

— Что ты, Осиповна! — кричит Спартак. — Как не дрыгну? Все идет как по маслу. Лесок и без меня уже рубится вовсю.

— Это как тебя понимать?

— А вот так и понимай, Осиповна! — весь сияет Спартак. — Ты не Радка и поймешь меня. Всю мою тактику-практику. Ты думаешь, цыган будет зря пропивать копейки? Ты думаешь, я и сегодня зря вот таким изделался? Ну да! У меня умысел. Расчет, Осиповна! Полбанки — она, матушка, горы сворачивает. Плах на пол привезли? Привезли. Рамы уже изделали? Изделали. Шифера в ЖКО дают? Дают. И лесок на стены скоро будет готов. Лесник это дело в свои руки взял. Зачем мне зимой самому ехать в тайгу, бррр, я весной поеду. С тобой. Когда солнце будет, когда разлив будет и тепло. Чтобы приятствие в душу вдохнуть.

— Язва ты, — щурит глаза тетя Оля. — Не человек, а язва. Самый что ни на есть хитрючий делец.

Это точно. Все у него делается с удивительной легкостью. Летом еще только в первый раз заикнулся про дом, а уже с осени в нашем дворе нет-нет да и стали появляться какие-то люди, машины: то одно подвезут, то другое. Одной только олифы сейчас в сарае стоит три фляги.

— Делец, не делец, — ломается Спартак, — а вот что мужик изворотливый и пробойный — это точно. Я не жду милостей от природы, да… Но ты, Осиповна, еще не знаешь моих всех способностей. Ой, не знаешь. Ведь я еще и артист, Осиповна! Когда весной за лесом поплывем, я с собой гитару возьму. Концерт на плоту ставить буду. У-у-ух! Полетим мы, запорхаем по Кети… Не передумала еще, Осиповна? Не откажешься в трудную минуту? У меня ведь вся надежда на тебя. Никто не знает лучше Кети, чем ты. Никто не приплавит плот так, как ты.

— Брось-ка ты меня улещать, миленький, — нарочно хмурится тетя Оля. — Я не девка молода, чтобы меня улещать. Я и без улещений — раз дала слово, значит, не откажусь.

— Во! Это мужской разговор, Осиповна! А мы и Радку с собой возьмем. Для красоты. А? Радка, поедешь с нами?

— Дурак! — вытягивает вперед свое черное сердитое лицо Рада. — Я и безо всякой красоты никуда от тебя не отстану. Хошь не хошь, а оставлю ребятишек с Земфирой — и ни на шаг.

— Осиповна! — сверкает глазами Спартак, не обращая больше внимания на Раду. — Вот здорово будет. Ансамбля! Цыганской песни и пляски. Ух!

Очи черны-и,

Очи страстны-и,

Очи жгучи-и

И распрекрасны-и-и…

Спартак хочет пуститься в пляс, но его сильно заносит, и он влипает спиной в печь.

— Спартачок, Спартачок! — соскакивает с табуретки тетя Оля. — Будя, будя, однако, шуметь-то. Давай-ка, парень, спать, спать. Чижолый ты шибко седни. Иди-иди, отдохни.

— Осиповна! — сразу весь как-то обмякнув, покорно говорит Спартак и прижимает палец к губам. — Иду, иду… Счастливая! Ты не идешь со мной спать?

— Подь к черту, баламут! — бросает с кровати Рада и не двигается с места. — Смотреть не могу на пьяную рожу. Добрые люди с женами пьют-гуляют, а ты один наворочался. А спать дак меня зовешь. Вали, вали, давай потихоньку, укладывайся один. Ничего.

Ко всеобщему удивлению, Спартак беззвучно направляется к двери. Утомился мужик…

— Чо ж ты его не проводила-то? — спрашивает тетя Оля у Рады. — Ишшо начудит чо-нибудь.

— Ничего он не начудит, — говорит Рада. — Счас как упадет на кровать, так захрапит. — И вдруг вспыхивает, начинает дергать плечом. — Не могу я его терпеть пьяного, Осиповна! Не хочу раздевать-разувать. Я вольная цыганка и хочу до конца вольной быть.

— Ну-ну-ну, — усмехается тетя Оля. — Не горячись. Ты и так, мотрю, шибко-то себя не утруждашь… А сердиться на него не надо. Ишь, он ведь не где-то там чего-то, а для дела выпил. Вот построит свой домишко и образумится, бросит пить.

— Дожидайся, Осиповна, — сверкает глазами Рада. — Вон Миса. Никакой дом не строит, а тоже — что ни день, то пьянка. До сих пор вот где-то нету. До сих пор Земфира страдает, бедная, томится вся. Он-то для чего пьет?

— Ну мало ли… Одного человека к другому тоже равнять нельзя. Один, может, и так, без цели, а у другого — цель.

— Кому она нужна, эта цель? Уж если на то пошло, зачем мне его дом? Разная суета с этим домом зачем? Он сумасшедший, и я должна сумасшедшей стать, да? Ему же русским языком директор сказал: будешь хорошо работать — казенную не хуже квартиру дадим. В новом доме! А он? Затеял каку-то раздерягу и сам не знает зачем.

— Зна-а-а-ет! Знает, Радушка, — наклоняется к ней тетя Оля. — У каждого свое в жизни, родненька. Каждый к чему-то стремится. Один к почету, другой к должности, третий к доброму делу, а четвертый — просто к собственному дому. Ты же вот мне сама рассказывала, что вы всю жизнь по базарам, по кибиткам да шалашам скитались, вот человеку и захотелось в хорошем доме пожить. Да не в казенном, а в собственном. Понимаешь, не балаболкой какой-то, а хозяином настоящим пожить.

— Да какой из него хозяин? — усмехается Рада.

— А чо! Добрым хозяином будет, говорю тебе. Он ведь у тебя мужик-от совсем неплохой. Я стара уж, людей-то сразу насквозь вижу и потому говорю тебе, что мужик он как мужик. Так что, Радушка-ладушка, ты уж не поворачивайся к нему шибко круто. Ничо это не даст тебе, окромя вреда. Правда, правда, миленька моя. Ты давай-ка, ласкова, беги, беги. Беги, толкую, приветь, уложи мужика как следовает.

— Так я что, — поднимается Рада. — Я пойду. Ради тебя, Осиповна, ради слов твоих пойду…

— Ишь ты! Ради тебя! — усмехается тетя Оля, когда Рада с Земфирой уходят. — Ради тети чужой идет к собственному мужику. Вот люди-нелюди!

Сидит несколько минут в задумчивости и поворачивается к нам с Мишанкой.

— Ну а вы чо, парнишшоночки! Чем тут занимаетесь? Не уморились ишшо? В шашки-пешки-то седни играть не думаете? Или спать захотели? Я дак чо-то совсем спать не хочу, и вас отпускать ко сну неохота. А?

Но и мы про сон еще не думаем. Какой может быть сон в субботний вечер, когда завтра выходной, на работу не идти и можно часов до двенадцати понежиться в постели?

— Может, правда, сыграем? — спрашиваю я у Мишанки.

— А чо, давай, — соглашается Мишанка и достает из стола коробочку с шашками и картонку с черно-белыми клетками.

Раскладываемся.

Тетя Оля нас больше не тревожит. Сидит, согнувшись, на своей табуретке, снует трезубцем-иглой по ниткам, плетет свою частую и крепкую сеть-чебачовку.

Бесшумно передвигаются по картонке шашки. От лампочки льется ровный, не шибко яркий свет. На окнах незаметно чеканит мороз новые и новые узоры… Тишина, уют, душевное спокойствие…

И кажется, что время вытягивается в длинную-длинную голубую нить, вытягивается в бесконечность.

Глава третья

В эти долгие зимние вечера мне казалось, что разговоры Спартака с тетей Олей насчет сплава леса — веселая, безобидная шутка. Во-первых, потому, что Спартак — этот оборотистый и пробойный, хоть и забулдыжный цыган — не только нарубить, но и приплавить лес умудрится чужими руками, легко и просто, без тети Олиного вмешательства. А во-вторых, потому, что тетя Оля… Ну, какой из нее все-таки плотогон?

А разговор они об этом ведут просто так: Спартак подзадоривает тетю Олю, тетя Оля подзадоривает Спартака. А ну-ка, мол, какой ты, что ты за человек? Сделаешь задуманное, не сделаешь? Подсмеиваются незаметно друг над другом. Ведь говорила же как-то тетя Оля, что человек для того и живет, чтобы веселиться, радоваться самому и веселить и радовать других.

Но я ошибался.

Как ни тянулись долгие зимние вечера, им пришел конец. Сколь не наметала пурга снега в сугробы, они в конце концов растаяли.

И ушли холода. И наступила весна.

А с наступлением весны кончились наши веселые посиделки у Типсиных, и тетя Оля со Спартаком и Радой и в самом деле стали собираться на Кеть, под Костенькино, где Спартаку местный лесник заготовил лес, но сплавлять его отказался…

Мы проводили их рано утром. Беспечным, молодым майским утром. Проводили весело, с добрым напутствием и пожеланием возвращаться скорее.

Они отчалили от Черного мыса (от того самого Черного мыса, где мы летом провели свою бессонную рыболовную ночь) утром. Отчалили вчетвером. Тетя Оля, Спартак, Рада и Спартаков приятель со шпалозавода — цыган Артур.

Трое мужиков, нанятых в Костенькине для сплотки леса, еще с вечера ушли в свою деревню пешком…

— Эка-а, Спартачок! Каково легко-то, а? То мы бревна катали, а теперь они, сердешные, нас покатили, а! — радовалась тетя Оля, когда выведенный из тихой заводи плот подхватило упругое тело весенней Кети. — А благодать-то вокруг, мама родная! Зря, зря ты не взял свою гитарчонку. Побренчал бы счас под всплеск-от воды.

Утро выдалось ровно специально для этого случая.

Стояло голубое безветрие. В пронзительно-ярком солнечном свете тонко пела над широким разливом реки звонкая весенняя тишина. И в этой солнечной тишине, в этом ослепительно замерзшем безветрии разлив Кети казался еще шире и раздольней, желтый затопленный вербник по далеким приплюснутым берегам — еще более далеким и призрачным.

Хорошо было парить по этому раздолью на большом, добротном плоту.

Еще с вечера настелила тетя Оля на этот плот досок, заставила мужиков натаскать на них побольше земли, заготовить дровишек, приспособила рогульки, и теперь в центре его весело потрескивал костерок, кипела в подвешенном за дужку ведерке уха, побулькивала, попыхивала аппетитно и ароматно.

Женщины на крайних бревнах потрошили рыбу, которую тетя Оля умудрилась поймать брошенной между делом в заводь сетенкой; Спартак с ложкой и кожаной сумкой с приправами копошился у костерка, взявшись самолично угостить всех ухой по-цыгански. Артур, примостившись на расстеленной между двух лесин фуфайке, досматривал перед завтраком не досмотренный ночью сон.

А плот, с дымящим костерком, с примкнутым сбоку обласком, с развешанными на жердинках портянками походил на ковчег. Плавно и легко несло его по Кети в сторону Тогула.

— А чо, Спартачок, — рассуждала между делом тетя Оля, — шшитай, чуть не половина работы сроблена и домок-от твой уже не мечта, а быль. К вечеру-то, наверно, уж дома будем. Перед Тогулом-от Кеть узка, стреж в наш берег бьет, как раз в запань попадем. А из запани-то сплавщики заводски помогут лес вытаскать. А там за плотниками дело, и все тебе. Неплохо получается, а?

Спартак ухмылялся. Играла, переливалась бликами в его глазах веселая, насквозь пропитанная солнцем Кеть, и ему казалось, что этой солнечной радости нет границ, и она будет сопровождать его до самого конца плавания.

То началось перед обедом.

Неожиданно из-за поворота брызнул студеный ветер. Он чиркнул по реке, и река в какой-то миг из гладкой и сияющей стала свинцовой и рыхлой, будто ее кто-то взбороздил бороной.

Зашевелилось, заворочалось неподвижное небо. Откуда-то вдруг сразу наплыли синюшные облака, стали собираться стаями, сливаться, делаясь темными тучами, и вот уже не стало видно ни солнца, ни голубизны, и небо превратилось в рыжий закопченный потолок предбанника.

— От не было печали, так черти накачали, — забеспокоилась тетя Оля, — хуже нет, когда ветер встречь течения да еще в половодье. Счас таких бурунов насобират, не возрадуесся. И плот остановит. Шиш мы теперича и к вечеру домой-от попадем.

А ветер ровно сдурел. Он все крепчал и крепчал и вскоре стал таким тяжелым, что приплюснул, раздавил огонь в костре, заставил съежиться и натянуть фуфайку даже такого крепкого и горячего человека, как Спартак.

Река уже была не просто рыхлой. Она походила на серо-белое месиво, которое шипело, выло, ворочаясь как живое. Высокие, толстые, с острыми гребнями волны перекатывались вдоль по реке, то обгоняя друг друга, то опрокидываясь одна на другую, а между ними взад-вперед сновали другие волны, поменьше, их крутые бока рябились от ветра, словно по ним беспрестанно пробегал озноб.

Иногда большие волны сталкивались, наскакивали друг на друга, и тогда снопами летели брызги, а пена, будто шматки серой грязи, шлепалась на мокрые бревна плота.

Тяжелый, неповоротливый плот стало раскачивать, как детскую коляску. Его развернуло и, кажется, поперло в обратную сторону. Скрипящий бревнами, шевелящийся, он стал зыбким и ненадежным.

Все четверо сгрудились в центре на «пятачке», где раньше был костер и куда пока не доставали брызги. Спартак и Артур со страхом смотрели на бушующую реку; трясущаяся, как в лихорадке, Рада спрятала лицо Спартаку в колени, и только тетя Оля была, кажется, спокойна.

— А не тако ишшо бывает, Спартачок, не тако, — громко говорила она, пересиливая ветер и шум воды. — Это пройдет. Пройдет, толкую, вот-вот.

Но ветер все крепчал. Он, как мешалкой, баламутил небо и реку, волочил хвостатые, рваные тучи над самой Кетью, и они почти касались своими лохмотьями волн, застилая горизонт. Стало так темно, что впереди нельзя уже было увидеть грань, отделяющую воду от неба, казалось, вода заливает весь белый свет.

И Спартак не выдержал.

— Осиповна! Лопается моя нервная система от такого! — заорал он. — Что делать будем? На берег надо!

— Как на берег! — полоснула его глазами тетя Оля. — Как на берег, а? Ты чо, язви ее? Мужик! Рази ты не видишь, что нас по самой середке прет? Сиди давай и жди. Что тебе на плоту-то сделается?

И тут впервые плот ударила такая волна, что водяные брызги перехлестнули его, как одно бревнышко, окатив всех четверых с головы до ног. Спартак, Рада, Артур вскочили на ноги, отфыркиваясь, застучали зубами.

— А-а-а! — тонко заголосила Рада. — А-а-а…

Но ее вопль заглушил сильный треск.

Когда все обернулись на этот треск, то увидели: две жердевые перемычки, что стягивали бревна плота в единый пучок, враз лопнули, как натянутая резинка, и плот стал разваливаться прямо на глазах. Будто спички, посыпались, посыпались из него толстые сутунки, то ныряя в волны, то задирая на гребнях желтые тупые носы, в один миг плот стал походить на веер, стянутый лишь одной перемычкой у основания, и в этом веере становилось все меньше и меньше лепестков.

Перевернулось и забулькало в воду ведро из-под ухи, как языком слизнуло кузов с рыбой, проскользнули вниз между ощерившихся бревен Спартаковы бродни, топоры, пила и мешок с продуктами.

Хлюпая ногами, все бросились к основанию плота, где мотался привязанный за перемычку обласок, и оцепенели.

Но это оцепенение разорвал тонкий и неожиданно сильный голос тети Оли:

— Рразувайсь! В обласок! Живо! Спартак, в корму, на весло! — Все трое очутились в обласке, сами не поняв, как и зачем.

— Спартак! Весло… Весло в руки! Держи все время встречь волны! Носом, носом в волну!

Спартак рванул весло, гребанул и только тут увидел, что тетя Оля не в обласке. Она была на плоту. На его обломке. По колена в воде, растрепанная, с непокрытой головой, наверно, ветер сорвал шапку, в распахнутой фуфайке, одна. Скорчившись, семеня на прыгающих бревнах и держась одной рукой за перемычку, она второй отвязывала болтающийся, как пробка, обласок.

— Греби, греби, зараза! Перевернет! Перевернет — греби! Стречь волны, стречь волны, слышишь? — хрипло кричала она. — А в случай чего, фуфайку распахивай. Удержут полы на воде.

Лишь только обласок был отвязан, его сразу отшвырнуло от плота метров на пять.

— А-а-а! — раненым зверем завыла Рада. — А-а-а!

А Спартак забыл про страх. Он не видел ничего вокруг, кроме обломка плота и одинокой тети Оли на нем.

— Осиповна! А ты? А ты-ы-ы?

— Греби стречь волны-ы-ы… К берегу-у-у!

— Осиповна!

— Не могу…

— К берегу!

— Не-е-е-т!

Обласок швыряло с волны на волну, он то щукой зарывался в воду, то необъезженным конем вставал на дыбы и, казалось, задевал, бороздил мокрые лоскутья рваных туч над головой. Из-за грохота, визга, воплей трудно было услышать даже собственный голос.

Махая впопад и невпопад веслом, попадая и не попадая то во вздымающуюся, то в ухающую куда-то в пропасть воду, Спартак неумело направлял обласок обратно к плоту:

— Осиповна-а-а!

— Дурак! Что ты делаешь? — зазвенел тети Олин голос. — Утонем все вчетвером, сволочь! Нас же всех… Ух! Не выдержит обласок! Назад!

Мокрая с головы до ног, с обвисшей одежкой, тетя Оля прыгала на бултыхающихся бревешках, размахивая руками, как канатоходец балансиром.

— Назад, язва!

— Не-е-ет! Лучше я останусь, ты езжа-а-ай!

— К берегу, зараза паршивая!

— Я же как рыба плаваю, а ты?

— Не-е-ет!

— Спартачок! Ягодка моя! Золотиночка… Одумайся. У тебя же малые дети. Спа-а-ар-так! Не обо мне, об них думай… Их растить надо, растить, родимыы-ы-ый. Спарта-а-ак! К берегу. Я уже стара, мне все едино. А вы-то все… Ухх!

— Не-а-ет!

И тогда, подхватив подброшенный к плоту волной кусок жердины от перемычки, тетя Оля взмахнула им над головой, как дубиной:

— Убью-у-у! Убью-у, гада, если приблизисся хоть на метр! Наза-а-ад! По-во-ра-чива-а-ай!

И Спартак повернул.

— Так, так! — хлестало ему в спину. — Так, хороший мой! Стречь волны, стречь волны, режь ее но-со-о-ом! Чаще веслом, чаще веслом. С двух сторон. Мо-ло-де-е-ец!

Каким-то чудом, едва-едва умеющий управлять обласком Спартак все же сумел добраться до берега.

А тетю Олю мы нашли только на четвертые сутки.

В Еловом заливе. Среди щепок и бревен, в затопленных тальниках.

И вот с того дня прошло ровно два года.

Отзвенели два лета, отзолотились две осени, отбелели тугие снежные суметы, и вот опять в Тогуле весна.

Снова вечерами на весь белый свет горланят на болоте, за огородом бабки Шутеговой, лягушки, снова круто замешивает воздух дурманом черемуха, и снова, начиная от Нечаевской протоки, от дамбы, что отгораживает лесозаводской склад пиломатериалов от русла реки, и до беспредельности серебрится-серебрится полая весенняя вода.

Снова все тальники и ракитники на Ангинских пожнях кажутся с Кедрового яра далекими островами, снова они роняют желтый пух с распустившихся верб на воду, и за их промокшие зеленовато-бурые стволы рыбаки привязывают свои сети.

Снова разлилась Кеть по сорам, затопила кочкастые низины и суходолы-верети, подняла боны на тогульском рейде под самые окна домов сплавщиков, сравнялась с высокими причалами лесозавода. Снова вытянулись по ней шевелящимися ужами запани, собирая сорванный с верховьев лес, а вместе с ним и мусор, набухший таежный валежник, обломки сорванных мостов и смытых лежневок.

В эти короткие майские ночи на Кедровом яру почти до зари звенит тальянка. То жалобно, с переливами, то разудало и разухабисто.

На широкой утоптанной поляне под неподвижными старыми кедрами до первых петухов веселится молодежь.

Свалив под каким-нибудь деревом в одну кучу велосипеды, парни натаскивают валежнику, разводят огонь и всю ночь палят костер, курят, рассказывают друг другу байки, гогочут, подтрунивая над безотказным гармонистом Матюхой Самусенком. Всегда молчаливый, какой-то скорбно-печальный, Матюха Самусенок уже пятый год как женат, имеет двух детей, а вот никак не может отвыкнуть от вечерок, каждый раз аккуратно приходит, ровно до сих пор холостяк, и ни на минуту не выпускает из рук гармошку.

А девчата танцуют и пляшут, да играют частушки.

Ой, миленок, ой, миленок,

Ой, миленок, обумис:

После ягоды-малины

Подошел рябину ис, —

выводят на голоса молодые чалдонки.

Иногда кто-нибудь из рыбаков, проплывающих под яром с Чугунских соров, не выдерживает, останавливается и подплывает к берегу.

— Эх, молодухи, — кричит он простуженным голосом, — вали сюда, покатаю-у-у!

И тут несколько девчонок с визгом несутся по откосу вниз, к мягкой кетской воде.

А чаще всего парни сами добывают с вечера несколько обласков или пару больших лодок.

Далеко, до самой Нечаевской протоки, уходят лодки, и уже оттуда, из-за затопленных веретей, из-за желтеющих тальниковых островов звенят в лунном сиянии воды девичьи голоса:

Меня милый прокатил,

Всю до нитки окатил,

Я сказала: не балуй,

Не получишь поцелуй.

А на яру полыхает костер. И, оставшись на время в одиночестве, Матюха Самусенок, который почему-то больше всего на свете боится реки, с переборами играет страдания.

В такие ночи я лежу на типсинской стайке, на своем жестком топчане, с открытыми глазами, слушаю и думаю, думаю. Мне не верится, особенно в такие ночи, что тети Оли уже нет. Так и кажется, вот-вот стукнет калитка, прошуршат в картофельной ботве чирки и послышится ласковое и насмешливое:

— И чо ты сидишь здесь, как сурок? Ни танцы тебе, ни девки ни к чему. Так ведь и состарисся, половины жизни не изведав.

Так и кажется, вот-вот блеснут синие, веселые и внимательные глаза и скажут:

— А я-то в молодости бедо-о-о-вая была! Ух-х!

РАССКАЗЫ

СВЕТКА — СИНЯЯ БЕРЕТКА

Над Обью опускалось солнце.

Огромное и ярко-красное, как сок костяники, оно почти касалось воды, запалив на ней у горизонта алый костер, и казалось, что наш белый, празднично-нарядный теплоход, бегущий прямо на этот костер, вот-вот настигнет его.

Но река повернула левее, потом еще левее и круче.

Погас костер на воде, погасли жаркие блики на стеклах капитанской рубки, и само солнце, ушедшее вправо, как-то разом поблекло, уменьшилось и вдруг пропало за синей кромкой тайги.

Я поудобнее облокотился на бортовые поручни и стал смотреть в зеленовато-серую даль реки, с которой веяло терпкими запахами вербы, камышей, ила и буйного цвета распускающейся черемухи.

Где-то там, за этой дальнею далью, на таежной реке Парабели — левом притоке Оби — стояло село… Я знал, что до него еще плыть да плыть, что свидания с ним еще ждать да ждать, но мне почему-то казалось, что вот сейчас, в эту минуту, вынырнет из-за поворота, окаймленный темными кедрачами, песчаный мыс, и я увижу рассыпанные по нему кряжистые, по-чалдонски высокие избы моего Луговского.

Моего ли? Ведь я не был там двадцать лет. Оторвался от дома мальчишкой и больше не приезжал. Да чего там — не приезжал! И вспоминал-то не слишком часто…

Я вздохнул, оторвал взгляд от реки, потянулся к столику за спичками и в десяти шагах от себя снова увидел ее.

Кутаясь в шуршащий плащ, она стояла у перил и задумчиво смотрела на бурлящую в носу теплохода пенную воду.

Я поспешно отдернул руку, забыв и про спички и про сигарету, сел на скамейку, пытаясь отвлечься, но ничего не получилось. Делая вид, что задумался, я стал украдкой смотреть на нее и заметил, что изредка и она отрывает взгляд от воды, чуть поворачивает голову, и тогда ее внимательные, с грустинкой глаза вроде невзначай скользят по мне, и в их пронзительно-чистой синеве вспыхивает не то насмешка, не то укор, не то любопытство.

Так же внимательно-быстро глядела она на меня и утром, когда мы сидели за соседними столиками в судовом ресторане, и несколько раз днем, когда в окружении каких-то молоденьких парней и девчат прохаживалась по палубе.

Я не знал, что делать? Подойти познакомиться? Вот просто так подойти и сказать: «Добрый вечер. Я такой-то такой-то»? А дальше? Эту женщину я вижу впервые, и ее взгляды могли мне просто почудиться. Но и уйти неудобно. Наверное, не зря она оказалась рядом со мной.

На палубе появился невысокого роста, коренастый, с казачьими усами мужчина лет сорока — сорока пяти, с которым она утром сидела за одним столиком в ресторане.

— А, вы тоже не спите! — воскликнул он, запросто дотронувшись рукой до ее плеча, и после короткого обмена незначащими фразами они заговорили о какой-то «элите», о первых и вторых репродукциях, о поздних в этом году всходах.

Я постоял немного, прислушиваясь к их голосам, и пошел прочь. Когда уходил, непроизвольно оглянулся и опять поймал на себе взгляд женщины, в котором был откровенный укор.

В каюте было душно.

Мои попутчики: лысый, сухопарый лектор областного общества «Знание» Андрей Андреевич Сальников и кругленький старичок инженер из Норильска, решивший на склоне лет провести отпуск в родных нарымских местах — пили кофе с сухим печеньем.

— Все гуляете, молодой человек, все гуляете? — усмехнулся норильчанин. — Не познакомились ли с кем-нибудь из представительниц прекрасного пола? Тут одна белокурая с самого утра заглядывалась на вас. Ничего мадамочка, при-вле-ка-тель-ная!

Мне было не до шуток, и я промолчал. Снял костюм и стал устраивать постель на своей верхней полке.

— Видать, учительница, — не унимался старичок инженер. — Ребятишки что-то возле нее…

— Агроном она, — бросил Андрей Андреевич, прихлебывая кофе из чашки.

— Вы ее знаете? — Я откинул одеяло и свесился с полки.

— Нет. Недавно о ней в областной газете писали. Портрет был. По нему и узнал.

— Что писали в газете? — не мог унять я себя.

— Как вам сказать. — Андрей Андреевич пожал плечами. — О том, что она способный специалист, что в ее совхозе высокие урожаи, что внедряет какой-то новый сорт пшеницы. Ну и, как обычно в газетных очерках, биография соответственно, жизнь. Росла без родителей в каком-то нарымском детдоме, потом училась в Томске. Мне даже имя-отчество ее запомнилось почему-то. Светлана Семеновна. А вот фамилию, простите, забыл.

— Смирнова?!

— В-вроде. Или нет, простите, другая… Забыл…

Вид у меня, наверно, был такой необычный, что старичок инженер забыл про еду.

— Боже! Уж не в самом ли деле вы того-этого?

Я молча откинулся к стенке и закрылся одеялом, чтобы не слышать рассуждений попутчика. Но инженер с лектором вскоре сами угомонились. Прибрали на столике, потушили свет и стали укладываться. Каюта наполнилась их густым беззаботным сопением.

А я лежал и смотрел в пустоту. Свет судовых огней пронизывал каюту даже сквозь опущенные жалюзи, колыхался на стенах волнистой рябью, слепил, и в этом свете стояло передо мной лицо женщины с большими голубыми глазами, в которых я видел теперь что-то до боли знакомое. «Росла в детдоме… Зовут Светлана…» — повторял я слова Андрея Андреевича, и горячий комок подкатывал к самому горлу.

— Господи! — шептал я. — Да это же Светка! Светка Смирнова! Как я сразу ее не узнал?

Я вспомнил. Вспомнил все четко и ясно, до мелочей.

* * *

Это было весной 1943 года.

Однажды во время урока дверь нашей классной комнаты широко распахнулась, и вошел старенький директор школы Иван Семенович Шевцов с какими-то незнакомыми девчонками.

— Татьяна Борисовна, — сказал он учительнице, — извините, но в детдом привезли пополнение — четыре третьеклассницы. Определите, пожалуйста.

Детдом в нашем селе возник еще в сорок первом году, «пополнения» прибывали частенько, и слова директора никого не удивили. Удивило другое: все девчонки.

— Фи! — толкнул меня в спину Петька Сорокин, сидевший сзади. — Нет, чтоб парней привезти. Посылают разных синиц.

Девчонки и в самом деле походили на испуганных птичек. Худенькие, глазастые, в коричневых сатиновых платьях и грубых «фезеушных» ботинках, они жались в углу и глядели вокруг настороженно и тревожно.

Но Татьяна Борисовна, едва вышел директор, стала торопливо рассаживать их. Двух она устроила на заднюю парту крайнего ряда — парта как раз пустовала, третью — к Соньке Морозовой, а с последней — белокурой синеглазкой — замешкалась, потому что свободных мест больше не было.

— А вон мальчик один за па-а-а-ртой, — пропела синеглазка и показала на меня.

— Как — один? — подскочил я. — Со мной Степка Хромкин!

— Медведев, как тебе не стыдно? — покачала головой Татьяна Борисовна и, взяв девчонку за локоть, ласково улыбнулась. — Правильно, иди садись пока с Медведевым. Хромкин все равно болеет. Когда придет, что-нибудь придумаем.

Я набычился и, фыркнув, подвинулся к самому окошку. А девчонка — этакая примерная паинька — спокойно протопала по проходу своими тяжелыми ботинками я, пригладив платье, чинно уселась на краешек парты. Я посмотрел на нее искоса и решил, что после уроков обязательно отлуплю. Но для начала надо было выяснить, с кем придется иметь дело, и я, толкнув девчонку в бок, прошептал:

— Ты! Как звать?

— Свет-та, — вытаращила на меня девчонка большущие удивленные глаза. — А почему ты дерешься?

— Хм, дерешься! Задеть нельзя… Из Парабели приехала?

— Да. Сперва из Томска, а сейчас из Парабели. А вообще-то из Ленинграда.

— Отку-у-у-да?

— Из Ленинграда.

Девчонка отвернулась и стала слушать учительницу, а я глянул на нее еще раз и притих, в один миг позабыв о своем намерении. О героическом Ленинграде нам рассказывали часто, и мы знали об этом городе много. Я даже сам читал со сцены стихотворение Джамбула «Ленинградцы, дети мои» и, когда читал, чуть не плакал, а в зале, не стесняясь, всхлипывали. И эта девчонка, оказывается, оттуда! Она сидит рядом со мной! И я могу смотреть на нее, разговаривать с ней.

Какая она худая и тоненькая! Острые плечи торчат из-под просторного платья, как клинышки, лицо бледное. Может, она голодна? Детдомовские ребятишки часто жаловались, что им не хватает пайка, и просили нас, «поселковых», принести что-нибудь из дома поесть.

— Светк! — прошептал я. — Хлеба хошь?

Она повернулась и опять уставилась на меня не по-детски серьезными глазами.

— Хочу-у-у. Я всегда хлеба хочу. А что?

Я схватил свою тряпичную, сшитую матерью из старой отцовской рубахи сумку, вытащил краюшку, которую не съел за обедом и припрятал для детдомовца Тольки Силяева, протянул незаметно Светке и покраснел — краюшка была черная, как слипшийся ком земли.

— Ты это… Хлеб пополам с картошкой и сушеной лебедой, — пояснил я.

— Спаси-и-и-бо! — Светка спрятала хлеб в парту и посмотрела на меня просительно. — Можно, я потом разделю его с девочками?

— Конечно! — разрешил я.

Когда прозвенел звонок и все выбежали в коридор, она почему-то осталась на месте. И я не решился встать. Мне было приятно сидеть рядом со Светкой. И хотелось сделать для нее что-нибудь хорошее. Видно, Светка испытывала то же самое и, покопавшись в кармашке, вынула крохотную, в пол-ладошки книжечку, протянула мне.

— Хочешь посмотреть?

— Ага! — обрадованно сказал я и взял книжечку. Это был маленький календарик. На его корочке красовалось изящное каменное здание с колоннами и было напечатано крупно «Ленинград. 1940», а в середине на страничках расписаны дни каждого месяца.

— Папин, — тихо сказала Светка. — Это все, что у меня от него осталось.

— А где твой папа?

— Погиб. — Возле Светкиных губ появились складочки.

— А мама?

— Мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

Я хотел утешить ее: ничего, мол, как-нибудь, у меня вон тоже папку убили, а мама болеет, война всем наделала горя, надо крепиться, но тут в класс влетел Петька Сорокин и с криком «Тили-тили тесто — жених и невеста!» подскочил ко мне, выхватил календарик и побежал по проходу к доске.

Светка сперва онемела. Только глядела на Петьку испуганно да глотала ртом воздух, а потом заревела:

— Отдай сейчас же! Отдай!

Я махнул прямо по партам, догнал Петьку, сбил с ног, и мы сцепились. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы не подоспел самый старший и сильный в нашем классе детдомовец Толька Силяев — мой защитник и опекун.

— Что?! На Леньку Медведя? — закричал он и отвесил Петьке увесистый подзатыльник.

Когда я с книжечкой в руке вернулся на место, Светка плакала навзрыд.

— Ну чего ревешь! — буркнул я, и Светка вдруг уткнулась в мое плечо и затихла.

В этот день я не оставлял ее одну до конца занятий. А после уроков первым вылетел на улицу, спрятался за тополем и стал ждать.

Детдомовские девчонки вышли на крыльцо одинаковые в своих «фезеушных» ботинках, грубых бумажных чулках и казенных фуфайках, но Светка все равно выделялась — на ней была синяя беретка. На всех красные, а на ней почему-то синяя.

Сейчас-то я знаю, что вышла простая случайность. Попалась такая во время раздачи именно ей. Но в то же время мне почудился в этом особенный смысл. Синий цвет так шел к ее белым косичкам!

— Светка — синяя беретка! — прошептал я и рассмеялся.

Всю ночь мне снился один сон.

Будто рвутся снаряды, гудят сирены, рушатся здания, а мимо них мчится грузовик, который уносит нас со Светкой из этого ада. Навстречу выскакивают немцы, размахивают гранатами, и Светка закрывает глаза руками, плачет. Но я вскидываю автомат, и немцы валятся мешками на дорогу, как в том кино, которое недавно показывали в клубе.

Утром, когда я проснулся, с тоскою подумал: вдруг сегодня в школу придет Степка Хромкин и тогда нас со Светкой рассадят.

И Степка пришел. И занял свое прежнее место, согнав Светку. Она не сопротивлялась и до начала уроков простояла в проходе. А потом пришла Татьяна Борисовна и велела Степке перейти к Ваньке Бурындину и Федьке Сазонову — у них самая широкая парта и можно разместиться втроем, — а Светку посадила снова со мной.

Я видел, Светка обрадовалась, но виду не подала. А едва начался урок, прошуршала чем-то в своей сумке и, глядя в сторону, смущенно сунула в мои колени две конфетки; конфет я не видел давным-давно и удивился, как чуду.

— Это… кому?

— Тебе. Давали вчера на ужин, я две съела, а две оставила, — и покраснела…

Прошло несколько недель. Растаял на улицах снег, зазвенели ручьи, вскрылась река Парабель, стало солнечно и тепло, и мы теперь виделись со Светкой не только в школе, но и на улице.

Мы играли вместе с другими мальчишками и девчонками в мячик, строили на ручьях водяные мельницы. Но Светка больше всего любила сидеть на прогретой солнцем школьной завалинке и молча смотреть на лес, на широкие поля, что начинались сразу за школой. Часами могла сидеть и молчать. Иногда плакала, смахивая слезы ладошкой. А если неожиданно раздавался какой-то шум или грохот, вздрагивала.

Я догадывался, что в такие минуты в ней просыпается ее прошлое, и старался развлечь, как умел.

— Светк, хочешь саранок?

— Хочу-у-у, — тянула она, все еще находясь где-то там, в своей беде, и я брал ее за руку и тянул в лес.

Однажды под выходной я поставил в Забоке силки и поймал куропатку. Это было здорово, и на другой день я позвал Светку к себе домой:

— Мамка такой суп сварила, о-ёй!

Светка вроде и обрадовалась и растерялась. Пошла. Мы сидели за столом, а мать разливала по чашкам суп.

— Охотничек! — хвалила меня. — Весь в батю. Батя-то его был потомственный промысловик.

— А мой папа был инженером, — сказала Светка.

— Знаю, доченька. Ленька про тебя все уши прожужжал, — закивала мать и пригорюнилась. — А вот хлебца-то нет к такому вареву. Худо.

Я шмыгнул носом, а Светка опустила голову и долго не поднимала.

— Ничего, — продолжала мать, — переживем как-нибудь. Лишь бы война поскорее кончилась. А там и вы, глядишь, подрастете, сами начнете жизнь налаживать. Ленька вон пароходами бредит. Смотришь, и вправду когда-нибудь до капитана дорастет. Посадит меня в каюту и увезет в город к самому лучшему врачу. — Она вздохнула и спрятала под фартук свои больные, исковерканные ревматизмом руки.

— А я не хочу капитаном, — сказала Светка, подперев щеку ладошкой. — Я буду сеять хлеб. Много-много хлеба. Чтобы его всем хватало и люди никогда не думали об еде.

Мать тихо всхлипнула.

— Наведывайся к нам почаще, — попросила она. — Всегда будем рады.

Светка стала бывать у нас часто.

Но случилось событие, которое все перевернуло. Зная о болезни матери, брат отца дядя Федя, живший на реке Чулым в деревне Осиновке, все время писал письма и звал нас к себе, а тут вдруг нагрянул в Луговское и, не рассуждая долго, уговорил мать продать дом, взял в узлы пожитки и погрузил на попутный катер.

В этот день, когда катер должен был отправиться вниз по Парабели, я даже забыл предупредить Светку. Но она сама прибежала на берег, растерянная, бледная, схватила мою руку, сжала в холодной ладошке и так и стояла молча до тех пор, пока меня не окликнули.

— Ты только не переживай, Леня, только не переживай! — заговорила она торопливо, когда меня окликнули. — И не думай ни о чем. Конечно, мне будет плохо без тебя, без мамы твоей, но я выдержу. Я крепкая!

Я мотнул головой и помчался по извозу к катеру, потому что там уже убирали трап.

Пока тайга у кривой излуки не скрыла от меня моего Луговского, я видел на берегу тоненькую Светкину фигурку в коричневом ситцевом платье.

Больше мы с нею не виделись.

В Осиновке жить оказалось еще труднее, чем в Луговском. А потом я уехал в ФЗУ… Потом техникум, армия, заочный институт, переезды и пошло и пошло.

И если первое время я вспоминал Светку почти ежедневно, то после в сутолоке забот и волнений образ этой светловолосой голубоглазой девчонки стал тускнеть, расплываться и… растаял, как тает дым от костра, поднимаясь все выше и выше.

* * *

Я лежал на полке, считая минуты. Прошлое вспыхнуло, вызвездилось в памяти четко и ясно…

И вдруг перед утром забылся. Забылся беспокойным, тяжелым сном. А когда проснулся, каюта была пуста, и в щелях жалюзи сиял яркий солнечный свет.

Я мигом соскочил с полки, умылся, вынул из чемодана белую рубашку, самый красивый галстук и, собравшись, выбежал на палубу.

Теплоход, лениво разворачиваясь, отходил от какой-то пристани. Пассажиры, столпившись у бортов, глазели на берег. Но что мне было до какого-то берега! Я искал Светлану.

Ее не было ни в салоне, ни в ресторане, ни среди стоявших на палубе.

Совсем отчаявшись, я побежал вдоль теплохода по второму кругу и на корме столкнулся с усатым мужчиной, похожим на казака. С непокрытой головой, в расстегнутой косоворотке, он весело улыбался и махал кому-то рукой.

Я глянул на берег. На высоком яру в окружении парней и девчат стояла Светлана и тоже махала рукой… моему спутнику.

Я рванулся к поручням, свесился чуть не до пояса и, рискуя свалиться за борт, закричал во всю мочь:

— Света-а-а!

Но пароход дал гудок, и мой вопль потонул в его басовитом и самодовольном реве.

«Казак» ничего не заметил и, когда пристань скрылась за островом, повернулся ко мне.

— Вот женщина! Вот человек, я понимаю! — сказал запросто, будто мы были знакомы.

Я немо уставился на него.

— На областной слет юннатов наших школьников возила, — пояснил он. — Сама. Хотя это могли сделать учителя. Ну, свозила, ребятишки довольны. А Светлана Семеновна на обратном пути опять загорелась. В этом селе, что сейчас останавливались, опытная станция семеноводства нашей зоны, так решила завернуть на денек-другой, чтобы ознакомить школьников с ее работой. Замучила ребятишек! Дома по два раза в месяц собирает агрономический кружок. Все к земле приучает. И скажу вам, до чего детвора ее любит, что в летние каникулы готова целыми днями быть с ней на полях.

— А вы откуда знаете Светлану Семеновну? — спросил я.

— Да как же мне ее не знать, когда она в нашем совхозе, в селе Луговском, главным агрономом работает!

Недавнее отчаяние сменилось такой горячей, такой неожиданной радостью, что я рассмеялся по-мальчишески легко и счастливо. Значит, я увижу Светлану! Дома увижу, в своем Луговском!

Я спросил попутчика как можно спокойней и непринужденней:

— А вы, наверно, директор совхоза?

— Парторг, — ответил попутчик. — Директор у нас Анатолий Петрович Силяев, муж Светланы Семеновны…

УЧИТЕЛЬ ЩУКА

1

Мы невзлюбили его с первой встречи, которая оказалась хуже некуда.

Накануне в полдень председатель сельсовета Шура Хряпов самолично обошел осиновские дворы и под расписку родителей приказал всем ребятишкам от семи лет и старше наутро с коробками и мисками явиться в заготзерно.

Наступило утро. Приглушенно гудящей ватагой мы привалили на территорию складов, и нам сказали, что из хранящейся там «фондовой» ржи нужно отобрать спорынью.

Рожь тонким слоем рассыпали на брезенты, посадили нас по краям, и работа пошла. А когда к вечеру все было сделано, и мы хотели разойтись по домам, прихватив с собой и подаренную спорынью, которую по хорошей цене принимала аптека, оказалось, что ржи не хватает.

Целых сто шестьдесят килограммов.

В заготзерно поднялся переполох. Понабежали к весам сторожа, кладовщик; сидевший до этого в конторке Шура Хряпов и тучный директор со смешной фамилией Песик.

— Это все они! Они, варнаки! Безотцовщина голопупая! — закричал кладовщик Афанасий Мордвин.

Нас построили, как на школьной линейке, заставили вывернуть карманы, снять сапоги.

Ничего там, понятно, не было, да и быть не могло, потому что воровать нас никто не учил, а сами мы до этого никогда б не додумались.

— Съели! — ахнул кладовщик Афанасий Мордвин. — Точно съели, мать их так!

Тогда Песик стал подходить к каждому из нас, брал за грудки, сверлил холодными белесыми глазами и спрашивал:

— Ел?

— Н-нет!

— Врешь. Ел!

— Да нет, дяденька, не-е-е-т…

Рожь мы, конечно, ели. Ели втихомолку весь день. Было лето 1946 года, дома, кроме картошки и лебеды, — ничего. Как тут удержишься? Но мы и думать не думали, что ржи столько много уйдет и все обернется так круто.

Мы стояли, пришибленно швыркая носами, теребили заскорузлыми пальцами подолы рубах и со страхом соображали: что же будет теперь?

А Песик не унимался.

— Крохоборы! Чревоугодники! — брызгал желтой слюной. — Разве за этим вас послали сюда? Разве для этого оказали доверие? Чем теперь прикажете возмещать убытки? Кто ответит за них?

Нам было стыдно и горько.

Подскочил Шура Хряпов что-то делавший у весов.

— Деев, Сидоров, Ваньгин! — приказал сторожам. — Оповестить все дворы! Позвать сюда матерей!

Но оповещать было лишне. Осиновка — не шибко большая деревня, и заготзерно стоит в середине ее. Кто-то услышал шум и поднял на ноги всех.

Наши матери уже вбегали в заготзерно. У некоторых в руках поигрывали хворостины.

— Чо стряслося? — кричали они.

— Ково опять набедокурили, паразиты?

Ждать хорошего было нечего, и потому, толкнув под бок Вовку Рыкова, я нырнул под ноги Хряпова Шуры, а потом с разбегу махнул через высокий забор.

2

И вот мы сидели на берегу реки под яром и пережидали грозу.

Она не стихала.

Со стороны заготзерна слышалось то и дело:

— Запорю-у-у! Запорю-у-у, поросенка! Проси прощения у дяденьки!

И воздух полосовал такой дикий рев, что по спине мурашки ползли.

— Да что ты делаешь, Дарья! — звенело. — Неужто поверила? Да где это видано, чтобы двадцать парнишек и девок съели столько зерна. Полтора центнера ржи! Это ж рассказ на дурных.

— А что, я его съел, по-твоему? — рокотало с угрозой.

— А может, и ты, кабан краснорожий! Ишь, прореха не сходится.

— Я тебе покажу прореху! Вот составлю акт — полжизни не хватит рассчитаться за своего сопляка.

— У этого сопляка отец на фронте погиб!

— А ты, Медведева, помолчи. К тебе с Рыковой особая статья приложена будет. Где ваши сорванцы? Гляди-ка, умнее других!

— Это про нас! — схватил меня Вовка за руку и вытаращил глаза.

— Про нас, — согласился я, и у меня заныло внутри. — И зачем мы, дураки, побежали! Что вот будет теперь?

— А что будет… Засудят, и все.

— А если я не хочу в тюрьму?

— Будут тебя спрашивать. Турнут и пошел.

— Что делать-то, Вовка?

— Смываться отсюда, покуда не поздно.

— Куда?

— В Томск хотя бы, — выпалил Вовка. — В ремеслуху аль в ФЗУ.

— А деньги где?

— Зайцем проедем на пароходе.

— На пароходе?

Я на миг представил ходивший по Чулыму коричнево-желтый «Норд» — больше у нас пароходов не было, — и мне сделалось тоскливей, чем раньше.

«Норд» был крохотный, грязный-прегрязный и такой кособокий, что с одного борта его плицы барахтались в глубине по самую маковку, а с другой молотили по воздуху; корма, как уткин хвост, была задрана кверху, а нос зарывался в воду сохой, и от парохода почему-то за версту воняло смолой и уборной.

Но главное было не в «Норде», а в его капитане.

Шибко строгий был капитан.

Здоровенный и неповоротливый, будто глыба, он стоял на низеньком мостике с трубкой в зубах и грозно сверкал глазами на весь белый свет.

— Ты куда прешь, ты куда прешь?! — грохотал он раскатисто, когда пассажиры с мешками и сундуками, давя друг друга, чтобы захватить место у трубы, потеплее, врывались на сходни. — Это не база-р-р-р! Это фло-т-т! — и прикладывал такой заковыристый матерок, что деревенские девки, стоявшие на берегу, начинали икать.

Нет, с таким капитаном в Томск не уедешь.

Если поймает, выбросит за корму, как щенка.

— Не хочу… Не хочу ни в ремеслуху, ни в ФЗУ, — прошептал я. — Мамку жалко одну бросать. Да и без документов куда?

— Ма-а-а-мку! Титьку! — передразнил Вовка. — Ну и вали в кутузку тогда. А еще как путний — первым полундру сыграл из заготзерна. Эх-х! — И, пошмыгав носом, вдруг рассудил: — А вообще-то без документов шиш где пробьешься. Давай лучше в лес удерем!

— Давай.

— Ненадолго, конечно, — уточнил Вовка. — Пока Песик с Шурой Хряповым угомонятся и забудут про нас.

В заготзерно все еще воевали. И прислушавшись, я вздохнул:

— И когда они кончат? Ведь пока не уйдут, из-под яра не вылезешь. Закурить бы сейча-а-а-с!

— Слабо! — оживился Вовка. — У меня есть три ахнарика.

Он вывернул карманчик-пистончик старых отцовских штанов, где добрые люди носят часы, стряхнул на ладонь подобранные где-то окурки и крошки горелого табака вместе с сором и пылью, извлек клочок газетки, пару спичинок с огрызком от коробка и стал сворачивать папироску.

— Тяни.

Над нашими головами заструился синий дымок. Но не успев сделать и по три затяжки, мы онемели, увидев его…

Он шел, видать, не по верху, не по яру, а по дну оврага, и поэтому появился перед нами из-за глинистой осыпи в каких-нибудь трех шагах.

Худущий, глазастый и длинный, в неуклюжих солдатских ботинках и в дождевике поверх какого-то серого и лохматого, как половик, пиджака, он стоял перед нами незнакомый, таинственный, нисколечко не похожий ни на одного из малочисленных осиновских мужиков.

— Мальчик, — произнес он хрипло и глухо, обращаясь к Вовке. — Вытащи руку из кармана — сгорят штаны.

От неожиданности Вовка вскочил, выдернул руку, и окурок шлепнулся на песок.

— Затопчи, — сказал незнакомец и отвернулся, выбирая место, где бы приспособиться для рыбалки. В руках он держал несколько удочек и банку с червями.

Это было так непонятно и страшно, что мы с Вовкой глядели друг на друга, как истуканы. Не приструнил, не стал уши рвать, не потащил в деревню напоказ матерям, а только посоветовал не сжечь штаны и отвернулся к реке. Нет, лучше бы он уши нарвал, как делал в таких случаях дед Егоров.

А незнакомец между тем размотал удочки, наживил на крючки червей — не по половинке, а по целому, у нас никто так не делал, забросил лесы на глубину, воткнул удилища в песок, сам присел на валежину сбоку и стал смотреть на вечерний Чулым, над которым у берегов начинали ползти туманы.

За поворотом слышалось усталое тарахтенье катера, который тащил, видно, целую связку паузков, и спокойная гладь воды тихонько вздрагивала из-за этого тарахтенья, как стальная плита, по которой дробно стучат молотком.

Одно из удилищ закачалось, и незнакомец, ловко сделав подсечку, выдернул на берег увесистого ельца. Закинув удочку снова, он вынул из кармана складень, распотрошил ельца, посолил его из газетки и… стал есть.

Точно так же он поступил и со второй рыбиной, и с третьей…

— Щука! Натуральная щука — рыбу сырую жрет! — выдохнул Вовка. — И бельма не человечьи. Здоровущие, в полмурла. Как у хищника!

Когда клев ослабел, незнакомец закурил папироску и обернулся к нам.

— Это не вас ищут по всей деревне? — спросил, будто только сейчас вспомнил о чем-то.

— На-а-а-с.

— Понятно. — Он сделал глубокую затяжку. — Я так и думал. А зачем вы, собственно, убегали?

Мы лишь носами швыркнули.

Я чувствовал, как Вовкины коленки стучат друг об дружку, а у меня пятки подпрыгивают над песком, утаптывая его.

— Ну, так чего вы молчите?

Он ждал от нас какого-то ответа. И Вовка не выдержал, загнусавил:

— Не винова-а-а-ты мы-ы-ы…

— А я и не виню вас. Я только хочу сказать, что по-своему умный кладовщик всегда всю беду на мышей свалить может. Если, конечно, мыши трусливы и разбегаются при первом же шорохе. Знаю, сейчас вы сидите и соображаете, куда бы удрать. Так мой вам совет: не делайте этого. Идите домой. Ничего не бойтесь.

Мы не двигались.

— Идите же! — прикрикнул он.

Тогда мы вскочили и побежали. И только на яру остановились, чтобы перевести дух.

3

Наша деревня Осиновка стояла на левом берегу реки Чулыма, окруженная с трех сторон густыми осинниками да волглыми пихтовыми глушняками, не имея ближе десяти верст ни одного соседнего селения.

В деревне не было ни радио, ни телефона, однако новости распространялись быстро.

Наутро о незнакомом странном человеке, который приехал в Осиновку на попутном катере-газоходе и поселился у школьной сторожихи Маркелихи, знали все.

— Учитель это, бабоньки. Новый учитель Иван Елисеич Анохин, — рассказывала она у магазина. — Арихметике будет учить ребятишек. — И, сделав небольшую паузу, тихонечко, на ушко, добавляла: — Чудно-о-о-й, чуд-но-о-о-й мужичок-от! Все приглядыватся, приглядыватся ко всему, ровно, из-за границы какой приехал. А у самого, окромя штанов, плашша да ловушек удочных — ничегошеньки. А уж тошшой! До того тошшой, что возьми через колено, как палку, и переломится. Спрашиваю, почто дожил до такой худобы, отчего одни мощи остались — молчит. Потому, говорит, что судьба такая ему довелась. Ничо понять не могу… Вечером сварила ведерну чугунку картошки, не поверите, ни единой не оставил на дне. Чудно-о-о-й, чудно-о-о-й мужичок!

Больше Маркелиха ничего сказать не могла — самой неведомо было.

Не добавилось подробностей ни на второй, ни на третий день. Сам учитель на народе почти не бывал. Больше сидел на Чулыме, рыбачил. А спустя неделю неожиданно отправился в колхозную контору к председателю Перцеву. О чем они там говорили, никто не знал, только после этого он купил в магазине топор, наточил его в кузнице, топорище приладил и подался в бригаду плотников коровник рубить. Вместе с деревенскими мужиками Исаем Игнатьевым, Федором Мокиным и Деевым Митрием. Это было непонятно и странно, потому что наши учителя, даже физрук Геннадий Петрович Иванников, работавший до войны простым учетчиком, — никогда так не поступали. Другое дело сходить на воскресник, лекцию прочитать в бригаде, но чтобы взять топор да в бригаду — нет, не бывало. И взрослые люди, не меньше нас, ребятишек, терялись в догадках:

— Что за учитель? Откуда такой?

А учитель ходил по деревне задумчиво, сумрачно, разговаривал редко и, казалось, боялся людей. Встретится с кем, особенно с женщиной, поздоровается, опустит глаза, отвернется.

Это еще сильней удивляло.

Наши деревенские мужики, оказавшиеся по воле судьбы среди бабьего царства, как редкие сосны на лесовырубке в окружении густого осинника, вели себя совсем по-другому. Ух, как смело, по-хозяйски вели! Какая там застенчивость, какая боязнь, когда из окошек на одного проходящего сразу десять пар ласковых глаз смотрело. Да что там ласковых, обещающих и зовущих…

— Чудной, чудной человек, — повторяли бабы слова Маркелихи.

Вскоре случилось событие, которое многое прояснило.

Как-то в наш деревенский магазин привезли фуфайки, и в нем набралось полно народу. Покупателей было, правда, немного, зато наблюдателей и советчиков хоть отбавляй. Тогда галоши купить — и то большое событие было. Толкались за печкой и мы с Вовкой Рыковым.

В самый разгар примерок и приценок в магазин вошел в своем неизменном офицерском кителе, в военной фуражке, только без звездочки, наш школьный директор Яков Иванович Звягин, по прозвищу Протез.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался он со всеми, опираясь на тросточку и поскрипывая искусственной ногой. — Дусенька, как освободитесь, подойдите, пожалуйста, отпустите мне, что положено по карточкам.

Продавщица Дуся мигом, будто только его и дожидалась, бросила покупателей и метнулась в другой конец магазина, в продуктовый отдел.

— Сию минуту, Яков Иванович.

А мы с Вовкой забились подальше за печку, примолкли.

Боялись мы пуще огня своего директора, потому что лют он был страшно. Не всегда, конечно, — когда психовал. В доброе-то время человек — лучше не надо: улыбчивый, обходительный. Но психовал он по каждому пустяку и так неожиданно, что никто и опомниться не успевал.

— Это он после войны, после ранения такой стал, — услышал я как-то от матери, которая разговаривала с Рыковой тетей Лидой. — Раньше-то тише воды ниже травы был. Да и то. Мальчишкой ведь, считай, ушел на позицию, только педучилище кончил, не успел поработать. Сейчас ему двадцать пять, а тогда сколько было? Девятнадцать? Поневоле станешь психоватым, когда еще без ноги. Зря его, однако, до школы, до детей допустили. Пускай бы поостыл, пообмяк после этакой страсти…

— Сию минуту, сию минуту, Яков Иванович, — повторила Дуся. Она взяла у директора карточки и проворно начала отвешивать, что положено. Яков Иванович улыбался, говорил Дусе какие-то шутливые слова, отчего девичьи щеки так и полыхали румянцем.

И вдруг Дуся растерянно всплеснула руками.

— Ой, Яков Иванович, а сахару хорошего нет. Только сырец остался.

Был в те времена такой сахар-сырец, красный, влажный на вид и пахнущий свеклой.

— Как нет?

— Только что продала последний килограмм Хряповым, а со склада еще не получила.

— Но какое мое дело, Дусенька! — Яков Иванович продолжал улыбаться. — Вот карточки, вот деньги. Раз положено, будьте добры. Почему это тыловик Хряпов должен есть настоящий сахар, а я, фронтовик, сырец?

— Но что же я сделаю, Яков Иванович! Придите, пожалуйста, завтра.

— Но я, простите, не юноша и… не это самое… не на двух ногах, чтобы каждый день порхать в магазин. — В глазах директора уже вспыхивали какие-то жуткие огоньки. — Я требую! — сказал он жестко.

— А я говорю, что нету! — Дуся начинала сердиться.

— Вы должны были оставить в конце концов!

— Один вы у меня, да?

— Ах так!

Схваченные счеты, описав дугу, молнией жикнули в воздухе и, врезавшись в полку, рассыпались вдребезги.

Отшатнувшись, Дуся, белая как бумага, прижалась к стене.

А директора трясло. Трясло его как-то по-чудному, сверху вниз, от чего казалось, что он подпрыгивает.

— Через пять минут чтобы сахар лежал на прилавке! — заикаясь, кричал он. — Я инвалид… должен тут… из-за какой-то девчонки…

В магазине было тихо, как в пустом подвале. Все стояли, не шелохнувшись. Нет, никто не испугался, такое случалось не впервой. И никто не осудил Звягина за вспышку. В глазах баб было полное понимание: «Вот Дуська, гладкая телка, так тебе и надо. Будешь знать, с кем как обходиться. Это тебе не деревенский придурок Гришаня Сопатый, которого и вытурить можно». Замолкли все от ожидания, что будет дальше? Где возьмет сахар Дуська? Не к Хряповым же побежит отбирать?

И вдруг все услышали хриплый, простуженный голос учителя Анохина:

— Как вам не стыдно!

Когда он вошел — вгорячах никто не увидел.

— Как вам не стыдно! — повторил Анохин, сверкая серыми глазами на худом костистом лице. — Сейчас же извинитесь перед женщиной, педагог. Я уж не называю вас мужчиной.

— Что-о-о? — Яков Иванович метнулся от прилавка к Анохину. — Что-о-о?

— Что слышали!

— Да… Д-да как ты смеешь! Да как ты смеешь, я спрашиваю? — директор снова начал подпрыгивать. — Ты… ты, пленник несчастный, мне, советскому офицеру и коммунисту? Я в танке горел! Я ногу под Киевом потерял… за них вот за всех… А ты… ты в это время на немцев работал! Может… твоим снарядом ногу мне разнесло? Вон! Вон отсюда, не то покалечу! — И он замахнулся тросточкой.

— Хорошо, — Анохин побледнел и стал отступать к двери. — Я уйду. Но не потому, что боюсь остаться калекой. И не потому, что вы «развенчали» меня. Люди впоследствии разберут всех: правых и виноватых. Я ухожу оттого, что мне противно это циркачество. Когда-нибудь вам станет стыдно за себя, если, конечно, у вас осталась хоть капелька совести. И не вздумайте еще раз обидеть девушку. Я буду писать в облоно.

Анохин вышел.

Вслед за ним прямой, как столб, подался и Яков Иванович, так и не получив сахара.

Чувствовалось, что ему стыдно перед людьми, но людей сейчас занимало другое.

— Пленник! — пополз шепоток. — Вон оно что! Значит, он всю войну у немца провел. Та-а-а-к!

— Сразу сказал, что это хищник какой-то! — шептал мне Вовка.

4

Прошло несколько дней.

В то утро я полол грядки. Сидел себе в борозде, выщипывал пальцами травку между тоненьких стрелок лука да песенку напевал. Настроение было куда с добром. И вдруг голос матери со двора:

— Ленька! А ну подь сюда.

Глаза матери были заплаканы, а в руке поблескивал прут.

— Вот тебе, вот тебе, зерноед окаянный! — поймав меня за плечо, крикнула она со слезами и начала хлестать меня по ногам и по заднице.

Я взвился и заорал не столько от боли, сколько от обиды: такой жестокой расправы со мной у матери еще никогда не случалось. За что?

А мать отбросила прут, бухнулась на крыльцо и заголосила:

— Господи! Это за какие грехи навязался на мою голову сыночек такой! За какие грехи? У всех дети как дети, а ты! Какой тебя леший надоумил тогда убежать? Ведь нашли рожь, у кладовщика нашли! Забрали его, И никому ничего. А нас с Рычихой — в сельсовет! На всю деревню ославили за то, что вырастили таких хулиганов. Позорище-то, позорище-то какой!

Мне стало жалко мать, я хотел подойти к ней, покаяться, но тут увидел, как по тропе через огород идут к нам председатель колхоза Перцев и новый учитель Анохин.

Сердце упало. Это они, наверно, насчет курева идут меня прорабатывать. Одно к одному… Теперь конец. Теперь по всем правилам достанется на орехи.

«У-у-у, немецкая морда! — покосился я на Анохина. — Нашел время ябеду разводить!»

Увидев неожиданных гостей, мать стала торопливо вытирать глаза платком.

А председатель Перцев, посмотрев внимательно сперва на мать, потом на меня, спросил:

— Что тут у вас?

— Да ничего, ничего.

— Ну коль ничего, так сразу и к делу.

Анохин подался вперед.

Я сжался: «Все. Начинается». Однако…

— Вот что, Люба-голуба, — сказал председатель Перцев. — Ты всегда меня выручала. Уполномоченный там приедет, инструктор какой. Выручи и теперь. Приюти вот товарища, Ивана Елисеича. Отказала ему Маркелиха. А жить где-то надо.

Мать поднялась с крылечка, постояла растерянно, пожала плечами:

— Что ж, надо так надо.

Она работала в колхозной конторе уборщицей и отказывать Перцеву не умела.

— Только понравится ли у нас? — повернулась к Анохину. — Посмотрите сначала наши палаты.

— Ни к чему.

Я впервые увидел, как улыбается Анохин. Хорошо улыбается, по-человечески.

— Ни к чему, — повторил. — Лишь бы крыша была, я ведь к палатам и не привык.

— Ну и ладно тогда. Милости просим.

— Спасибо. — Анохин опять улыбнулся и, как-то сразу осмелев, обратился к матери просто, по-свойски: — Извините, что вмешиваюсь. Но я слышал-сегодня проработку, которую устроил вам с Рыковой Хряпов. И чувствую, у вас с сыном сейчас был большой разговор насчет этого, — он мельком взглянул на валявшийся прут. — Не огорчайтесь, бывает. А мальчик у вас добрый. Он еще в тот вечер все осознал. Вместе скрывались под яром…

«Скажет или не скажет?» — ждал я.

Не сказал. Повернулся ко мне.

— Ну что, давай знакомиться по-серьезному.

Я пожал ему руку.

«Лиса», — подумал. — Наверное, не хочешь при мне. Потом нашепчешь. Но ладно. Поживем, увидим, что ты за тип.

Когда Анохин ушел за вещами, председатель Перцев погладил мать по плечу, сел на крылечко, усталый.

— Только не сердись на меня, доченька…

Он был старенький, председатель Перцев, и наедине всегда называл мать доченькой.

— Не сердись. Куда я его поселю? Что у них получилось с Маркеловой, не знаю. Вроде отказала потому, что бывший пленный, а сама, поганка, по всей деревне такое треплет про мужика… Тьфу! А может, и Яков Иванович присоветовал. Невзлюбил он Анохина. А за что? — председатель говорил тихо, с одышкой. — За что, говорю? Человек он мировой, работящий. Взялся плотничать до начала учебного года за одни лишь харчи. Говорит, окрепнуть надо до первого сентября. Специально из райцентра попросился сюда, поближе к хлебушку, к рыбе. Вот что, Люба-голуба, — председатель встал, построжел. — Сегодня он принесет продукты со склада, готовь ему без оглядки, сколько попросит. Аппетит у него — узнаешь сама.

Перцев говорил что-то еще, но я не стал слушать, дальше было неинтересно, и, нырнув в дырку прясла, побежал к Вовке Рыкову, чтобы рассказать обо всем.

5

Теперь я видел и слышал Анохина каждый день. И странное дело, чем больше сходился с ним, тем больше не понимал.

Еще страшнее он мне казался, чем на берегу Чулыма, когда ел сырых ельцов.

Придет с работы, сядет и молчит. И час молчит, и два молчит, глядя в окно. И будто нет нас с матерью дома, будто мы не люди, а воздух, который он не видит, не чувствует.

А то вдруг ни с того ни с сего засмеется, начнет взахлеб рассказывать что-нибудь. И тогда весь преобразится, помолодеет, и глаза у него начнут поблескивать.

Рассказывал он больше про рыбалку. И случалось это, когда улов выходил хороший. Как-то в воскресенье ушел он на Чулым, на Ближние пески, где у него стояли переметы. Ушел перед обедом. Мы думали, вернется поздно, а часа не прошло, глядим — бежит. Да быстро-быстро так бежит и что-то тащит за спиной. Подбежал к крыльцу и шлепнул на доски чуть ли не полуметровую щуку.

Глаза горят, ноздри подрагивают.

— Любовь Петровна, Любовь Петровна! — закричал он матери. — Жарьте! Всю!

— Всю? — мать всплеснула руками.

— Всю! — повторил он и хищно захохотал: — Ого-го-го-го! Поедим!

6

Видеть, как он ест, я не мог и, когда садился за стол, выходил из дома. Он чавкал, урчал, трясся, и, казалось, задень его в эту минуту случайно, он накинется на тебя. Так едят голодные собаки да еще котята, когда им даешь сырое мясо.

Через день после того, как он поймал щуку, мы с матерью, поджидая его, готовили ужин. Развели в ограде большой костер, намыли полуведерный чугун картошки — постоянная норма Анохина, — замесили для себя в котелке затирухи.

Анохин что-то задерживался, и мать вспомнила, что у него в сенях стоит добрая чашка свежих ершей, наловленных прошлой ночью.

— Неси-ка сюда, сынок, — попросила она. — Изжарим. Пропадут до утра. А жареные-то они хоть неделю будут держаться.

Мать наладила ершей на сковородку, посолила, залила водой, поставила на таганок и велела мне следить за ним, а сама тем временем занялась картошкой и затирухой.

Ерши вскоре закипели, покрылись тягучей слизью (ерш страшно сопливая рыба), и я решил слить эту слизь. Зацепил сковородку ухватиком, наклонил и вдруг… услышал от дома взбешенный голос Анохина:

— Леонид! Что ты делаешь? Это же рыбий жир! Ты понимаешь, рыбий жир, очень полезный для организма!

Анохин, подскочив, голыми руками выхватил сковородку, поставил обратно на таганок.

— Вы знаете, Любовь Петровна, почему я задержался сегодня? — бойко стал рассказывать матери. — Я репетиторство взял. Ваня Исаев остался на осень по математике, и родители его пригласили меня. Ух, как я наелся у них сейчас! Была горошница, был овсяный кисель!

— Господи! — мать обиженно опустила руки. — Что же вы не предупредили? А мы приготовили ужин.

— Да? — Анохин, кажется, растерялся, но тут же весело махнул рукой. — Ничего, Любовь Петровна, осилим!

И осилил. И ершей с «рыбьим жиром». И картошку — до дна.

А после ужина снова подсел к окну и замер немым истуканом.

Мы с матерью вышли во двор затушить, костер.

— Мама, — спросил я, — почему он так много ест? Мне страшно становится. Живоглот какой-то.

— Не говори так, сынок, — мать обняла меня, прижала к себе. — Говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся и людей не суди за это. Есть такая болезнь, которая терзает человека после долгого голода. Я пережила ее в тридцать первом году… Понимаешь, сколько бы ни ел, все есть охота. Ешь, ешь, воз можешь съесть, а сытости не приходит.

— И долго будет с ним так?

— Кто знает. Смотря сколько он голодовал… Может, с год, а может, и больше.

— А почему он такой угрюмый, даже людей не видит?

— Горе у него, сынок.

— А разве у нас нет горя? Папку убили. Но мы не такие.

Мать вдруг стиснула меня крепко-крепко, зажмурила глаза и стала часто-часто целовать в лоб, в голову.

— Маленький ты еще. Совсем маленький, — сказала она. — И тебе ничего не понять.

7

Через несколько дней в нашей Сосновке состоялось большое торжество — вручение медалей «За победу над Германией».

Народу собралось — полный клуб, потому что вручали медали не только тем, кто воевал, но и тем, кто хорошо работал в тылу.

Шура Хряпов, нарядный, торжественный, стоял посередке сцены и выкрикивал по списку фамилии, а сельсоветская секретарша Соня раздавала коробочки.

После каждой выданной коробочки, в которой поблескивала бронзой новенькая медаль, все долго и радостно хлопали в ладоши.

Первому вручили награду директору школы Якову Ивановичу Звягину, младшему лейтенанту запаса, инвалиду войны, второму — счетоводу Даниле Ермолину, а там пошло. Даже мою мать, простую колхозную уборщицу, и ту пригласили на сцену.

— А Щуку наградят или нет? — шепнул Вовка Рыков.

Я пожал плечами и оглянулся на Щуку.

Он сидел на заднем ряду напряженный, прямой и, вытянув шею, смотрел на сцену. Смотрел чудно, как бы всем телом, не только глазами. Так смотрят дети в фотоаппарат, если им скажут, что из него вот-вот вылетит птичка.

Список кончился. Все похлопали в ладошки еще раз и стали подниматься с мест.

Но тут на сцену вышел председатель Перцев.

— Минуточку, товарищи!

Он внимательно поглядел в зал, по-стариковски прокашлялся, вытер платком лоб.

— Минуточку, товарищи… Сегодня у нас торжественный день. Родина отметила и щедро вознаградила всех, кто участвовал в великой борьбе с фашизмом, в борьбе за наше счастье. Но борьба за счастье не кончилась. Она идет и по сей день. Она в каждом нашем добром деле. И очень хорошо, что в колхозном производстве участвуют не только крестьяне, но и наша советская интеллигенция. Недавно у нас произошло большое событие. Да, именно большое, — уточнил он, — ибо в течение всей войны мы ничего не строили. И вот сдан в эксплуатацию новый животноводческий объект. Самая большая заслуга в этом принадлежит нашему уважаемому Ивану Елисеевичу Анохину. Он не постеснялся взять в руки топор и показал, что умеет работать по-настоящему, по-мужски. Позвольте мне от имени правления колхоза вручить ему Почетную грамоту и ценный подарок.

Всплеснулись несколько хлопков и потухли. Люди, видно, устали аплодировать. А может, позавидовали подарку. Шутка ли — отрез на костюм человеку, живущему в деревне без году неделю. Люди сидели тихо и напряженно.

И в этой тишине четко слышались шаги Анохина, когда он шел на сцену. Порозовевший, растерянный, смущенный такой неожиданностью.

— Спасибо, — сказал он чуть слышно и, повернувшись, медленно пошел на место, ни на кого не глядя.

— А ведь пригожий, дьявол! — на весь зал вздохнула Фроська Дроздова, разбитная и бесстыжая деваха, которую бабы не раз лупили скопом за своих благоверных.

— Толку-то, Фросюшка, — ответила ее подружка Маркелиха. — Он ведь того… вроде мерина облегченного.

— Как вам не стыдно, кобылы задастые? А ну замолчь! — оборвал их старик Егоров.

Но тут грохнул густой, раскатистый голос директора Звягина. Он хохотал, откинув голову назад, то и дело хлопая себя по коленке.

— А может, веселье оставим на после, — крикнул председатель Перцев и, лишь мельком, как на что-то неодушевленное, глянув на Звягина, направился в зал.

Звягин смутился и оборвал смех. К нему сердитый и грозный ковылял дед Егоров.

8

Мы с Вовкой Рыковым играли возле магазина в пристенок.

Наступали сумерки, та пора, когда в деревне особенно благодатно. Спадает жара, усаживаются на насест надоедливые куры, которые весь день кудахтали и порхали под ногами, замолкает тележный скрип, поросячий визг, и посвежевший воздух удивительно пахнет сразу и лесом, и рекой, и навозом, и придорожной пылью, и парным молоком.

У крыльца магазина послышались мужские голоса, среди которых выделялся прокуренный бас деда Егорова.

— Послушаем? — поднял голову Вовка.

— Ну.

Деда Егорова мы любили, хоть он не раз рвал нам уши, уличив в шалости. Любили за мужицкую суровую рассудительность, которой нам, безотцовщине, так не хватало, за спокойную строгость, а еще за то, что он хорошо рассказывал, как воевал в японскую и германскую, как партизанил, борясь с Колчаком.

Он работал сторожем на зерноскладе, и мы частенько прибегали к нему, чтобы послушать его «бывальщины». Правда, после того как в сорок пятом, почти перед самым концом войны, у него погибли два сына, он стал забывчивым и подолгу просиживал молча и отрешенно, вспоминая какой-нибудь случай, но нам все равно было интересно.

Мы быстренько обогнули магазин.

На крыльце и на лавочке возле сидели почти все наши деревенские мужики. Был здесь и директор Звягин.

Увидев его, мы с Вовкой отступили за угол, но не ушли. Как уйдешь, если взрослые и те слушали деда Егорова.

А он-строго и гневно басил, повернувшись к директору Звягину:

— Грамотен ты, никто не скажет, грамотен. И воевал, видать, не худо. Но разума житейского не набрал. И ведешь себя, прости бог, не лучше той Фроськи, что языком своим как подолом вертит…

— Но п-паз-звольте! Я же объяснил еще в клубе, что вышло глупое совпадение! Сосед мне что-то смешное сказал. — Директор заерзал на лавочке, застучал по земле тростью и хотел было подняться.

Но дед Егоров приостановил его жестом.

— Погодь, погодь! Я постаре тебя. Да и все здесь, пожалуй, тоже… Не кипятись! Потому как мы из-за тебя, бросив дела, собрались. Это тебе не перед бабами и ребятишками фокусы выкидывать. Я сам три войны прошел.

— Знаю, — потупился директор.

«Ничего себе!» — переглянулись мы с Вовкой. Яков Иванович был для нас повелителем, и нам казалось, что и для всех так же.

— Я сам три войны прошел, — повторил дед Егоров. — Георгия имею. Саблю именную от командира красного отряда. А ты знаешь, что в германску я год в плену у немца провел?

Директор смотрел на него исподлобья.

— Дак чо я, подлец какой, сволочь, чтоб на меня задираться? — продолжал дед. — Жисть-то ишь как обернулась. После плена-то я и в гражданскую успел навоеваться, пользу принесть.

— Кто на вас задирается?! — снова чуть не вспылил директор.

— Ты кумекай, о ком говорю! — повысил голос дед Егоров. — Не обо мне речь, об Иване Елисеиче. Ты это дело оставь! Не дадим. Тебе, может, до него тянуться да тянуться. Переживи, сколько он!

— Между прочим, — повернулся к Якову Ивановичу счетовод Данила Ермолин — партиец. — На днях, когда был в райцентре, спрашивал про Анохина. Знали там его до войны. В Усть-Уре работал, у хантов. Сам попросился, где потрудней. До сих пор вспоминают добром. Как свой, говорят, хоть и родом из-под Новосибирска.

— Он и здесь, как свой, — вставил кто-то.

— Да что толковать! — от волнения Деев Митрий даже с крылечка поднялся. — Разве мы не видим, какой он! Ты, конечно, Яков Иванович, не подумай чего, не в укор тебе, но он понимает людей. И любит! А что до работы, так седни Кузьма Мартемьянович лучше не надо о нем сказал.

— Слышь, чо народ толкует о человеке! — поднял палец дед Егоров.

Яков Иванович сидел насупившись, курил папиросы «Казбек» одну за другой. Потом встал и, не сказав ни слова, пошел.

— Дак ты подумай, подумай, Яков, о чем тебе сказано! — крикнул вдогонку дед Егоров.

Мужики тяжело вздохнули. Осуждали директора.

9

Я проснулся рано-рано, соскочил с полатей и кинулся в горницу.

— Мама!

И замер.

Посередине горницы стоял Щука, не похожий на себя — сияющий, молодой. Был он в коричневом костюме, в белой рубашке, при галстуке. Красивый. Никогда б не подумал, что он может быть таким красивым и молодым. Это замызганный пиджак и плащ так старили его. Я залюбовался Щукой.

Но восторг тут же прошел. Почему он в нашей горнице? И почему улыбается мать? Что они тут?

— Мама!

Мать поднялась со стула, подошла ко мне.

— С праздником, сынок! Посмотри, какой нарядный у нас сегодня Иван Елисеич.

Я дернулся из-под ее руки.

— С каким еще праздником?

— Сегодня первое сентября, Леня! — улыбнулся мне Щука. — Разве забыл?

— Фи-и! — сделал я рожицу и отвернулся, хотя именно из-за этого проснулся так рано и заспешил в горницу к матери.

— Умывайся, сынок, собирайся, — заторопила она. — Через час надо идти.

10

Бывают же такие совпадения!

На линейке Яков Иванович объявил, что классным руководителем нашего шестого класса будет Иван Елисеевич Анохин…

Он вошел в класс торжественный и сияющий, каким был дома утром, шагнул к столу, положил журнал, просто сказал:

— Здравствуйте, друзья.

— Здра-а-а-сьте! — вразнобой ответили мы.

— Знакомиться, я думаю, нам ни к чему. Мое имя вам объявили, я тоже знаю вас всех. — Он внимательно осмотрел класс, пробежав глазами по лицам, и повторил: — Да, знаю всех.

Мы ждали, что будет дальше. Всегда таинственен первый урок.

А он отошел от стола, прислонился спиной к доске, помолчал.

— Я долго думал, как начать наш первый урок математики, — улыбнулся и чуть покраснел. — Отвык. Прошло много лет… И вот решил начать его от земли. Ибо любая наука: будь то история или астрономия, география или физика — идет от земли. От той земли, по которой мы ходим, которая нас кормит и поит. И каждая наука обогащает ее, эту землю. Но крепко ли мы любим нашу землю, нашу Родину? Всегда, ли мы понимаем, а для чего нам надо учиться? Для чего? — спросил неожиданно. — Скажи, Петя Деев.

Петька хлопнул крышкою парты, вскочил.

— Для того, чтобы грамотными стать, — выпалил он.

— А для чего надо грамотными стать, как думаешь, Люся Потапова?

— Для того, чтобы все знать, — взахлеб затараторила Люська. Уж эти девчонки! Хлебом не корми, лишь бы выпендриться. — Чтобы знать, что такое земля, что такое небо, отчего пароход сам собой, без весел идет, чтобы грома не бояться, как бабка Сарыгина, чтобы в бога не верить…

— А зачем нам надо все знать? Ответь на вопрос, Леня Медведев.

Меня вроде ошпарили кипятком: «Во дает, Щука проклятая! Не мог кого другого спросить». Но ничего не попишешь. Не дома, а в школе.

Я поднялся с прохладцей: что бы там ни было, а все-таки знай наших.

— Дак… — небрежно промолвил. — Люська уже сказала.

— Сказала, но не совсем правильно. Ты-то как думаешь?

— Н-не знаю, — пожал я плечами.

— А кто знает? Поднимите руку.

Никто не поднимал.

— Мы учимся для того, — начал проникновенно Щука, — чтобы на основе полученных знаний делать жизнь еще красивей и лучше. Если бы человек не стремился к лучшему, незачем было учиться. Можно было до сих пор жить в пещерах и добывать пищу каменным топором. Мы учимся для того, чтобы, получив знания, упорным трудом самим приумножать эти знания и дать возможность следующему поколению идти дальше в улучшении жизни. Вот в чем загадка. А посему я и говорю, — оживился он, — что каждая наука связана с землей. Вот математика. Кажется, сухая, отвлеченная дисциплина. Но не будь ее, люди бы не только не придумали пароходов и тракторов, они бы обыкновенного колоса не вырастили. Вы знаете, сколько дней зреет ржаной колос?

Никто не знал.

— А сколько в обыкновенном колосе зерен?

Это для нас тоже было загадкой, хоть мы не раз шелушили колосья, стараясь, чтобы с ладошки не сдуло ни одной зернинки.

— А сколько в вашем колхозе из одного центнера семян вырастает хлеба? А сколько его надо на год одному человеку? Одной семье? А всей деревне? А государству?

Мы таращили глаза на Анохина. О таких вещах с нами никто никогда речи не вел.

— Так вот, — Анохин подошел к столу. — Повторяю, что я долго думал, с чего начать первый урок, и решил начать от земли… Прошу вас встать и одеться. Сейчас мы пойдем в поле, учетчик колхоза нас ждет.

Мы вскочили и гурьбой помчались к двери. Кому охота корпеть в душном классе!

Вернулись в школу только к обеду, взбудораженные, чуть обалдевшие от впечатлений. Оказывается, рядом столько интересного, удивительного, а мы и не знали.

Анохин всех нас научил работать саженью, высчитывать площади квадратных полей, среднюю высоту колоса по трем разным колосьям и даже по нескольким выкопанным кустам картошки определять, какой урожай выйдет со всего огорода. А сколько еще рассказал разного!

Мы шли и продолжали спорить, считать, а учитель не переставал улыбаться, и глаза его сияли от возбуждения.

И тут в школьном коридоре нас встретил директор Звягин.

— Это что, саботаж? — подступил он к Анохину. — Я вас спрашиваю, саботаж?

— Какой саботаж? — пожал плечами Анохин, все еще улыбаясь.

— Вы сорвали целых три урока! Преподаватели написали докладную!

— Ой! — Анохин схватился за голову. — Забыл! Совсем забыл! Простите, Яков Иванович, увлекся. Ведь это первый урок! После такого перерыва!

— Ну знаете! — взорвался было директор, но пересилил себя, сказал спокойнее. — Представьте объяснительную. И — поскорее.

Глаза Анохина сразу потухли. И весь он как-то сжался, сгорбился, шагнув по коридору к учительской.

Мне впервые, стало жалко его.

Но вскоре я понял, что он в этой жалости совсем не нуждался.

11

В школе организовали диспут. Назывался он «Что такое подвиг?», и прийти на него были обязаны не только мы, ученики пятых — седьмых классов, но и учителя.

— Итак, что такое подвиг? — начала вступление старшая пионервожатая Галка Космынина, когда, стаскав всю школьную мебель в широкий коридор, участники и приглашенные как-то устроились. — Я считаю, что подвиг — это порыв, это взлет человека, когда он жертвует всем, даже жизнью, ради других. Когда человек не боится смерти и презирает ее. Подвиг — это удел героев, и не каждому дано свершить его. Примером тому — недавняя победная война. Воевали миллионы людей, но не каждый стал Матросовым и Гастелло…

— Постой, постой!

С места встал грузный, страдающий одышкой учитель географии Семен Иванович Замятин, с орденом Боевого Красного Знамени на груди.

— Постой, постой! — повторил он. — Это что же, девочка, выходит, по-твоему, каждый солдат должен был падать на пулемет, что ли?

— Почему? — опешила Галка. — Конечно, не каждый. Но я же говорю о подвиге.

— Так подвиг подвигу рознь, — продолжал Замятин. — А народ?

— Подождите, Семен Иваныч, — перебил его Звягин. — Не мешайте говорить человеку. Продолжайте, Космынина.

— А я все… Пусть другие теперь…

Галка покраснела и села.

— Так тебе, мымра! — проворчал Вовка Рыков. — Не будешь болтать о том, чо не знаешь. Наши с тобой отцы, значит, не герои, если просто так, в обычном бою потеряли головы.

— Да подожди ты! — пихнул я его.

К столу выходил Замятин.

— Вот ты, Галина, толковала тут, что подвиг — когда человек презирает смерть. А как ее можно презирать? Это же смерть! И жизнь всего одна. Не знаю, кто как, а я в том бою, за который орден получил, больше всего смерти боялся… Пять танков на меня одного — не то что в землю зароют, с пылью смешают, даже пуговиц не найдешь. Попробуй попрезирай!.. Не верьте, ребята, никогда не верьте, что у людей, совершающих подвиг, нет страха. Кто так говорит, тот либо ненормальный, либо знает о войне понаслышке, либо просто хвастун и трепач. Суть не в том, чтобы не иметь страха, а чтобы вопреки ему выполнять свое боевое дело. И если так выпало, суметь умереть с достоинством.

— Ну, что-то вы, Геннадий Иваныч, совсем в другую сторону подались. — Яков Иванович скрипнул протезом. — Орденоносец, бывший боевой командир и вдруг какие-то страхи, философия разная…

— Разрешите мне, — руку подняла молоденькая учительница Галина Егоровна. — Я думаю, что подвиг — это не только геройство на войне. Подвиг может быть и в мирных делах. Вот Кампанелла…

— Что за Кампанелла? — тряхнул головой Яков Иванович.

— Просветитель. Тот, что написал «Город солнца».

— Но при чем здесь ваш солнечный город, когда мы говорим о войне?

— Ах, о войне! А я думала о подвиге, — поджала губы Галина Егоровна и села.

Яков Иванович покраснел.

Говорили долго, а когда наговорились, стали просить, чтобы выступил Звягин.

Директор хотел было встать, давно был готов к этому, но в самый последний момент вдруг передумал, коротко бросив:

— Я согласен с Космыниной.

Пристали к Анохину, но и он смущенно отнекивался.

— Да перестаньте вы терзать человека! — взмолилась сердобольная физичка Анна Кузьмовна. — Он и так…

— Что «и так»? — Анохин вскочил. Бледный, прямой. — Пожалуйста, без «и так». Они мне совсем не нужны. Сов-сем! А что касается мнения, скажу. Помимо прямых человеческих побуждений есть еще обстоятельства, есть еще просто судьба. Но! — он поднял указательный палец. — Но я верю в подвиги. Верю! Честные, благородные — я повторяю, честные и благородные — люди своим делом, просто своей жизнью делают их на каждом шагу.

12

Я не узнавал Анохина.

Как только начался учебный год, он совсем изменился. Начисто забросил рыбалку, стал есть, как все люди, а порой и вовсе забывал в суете про еду и с утра до вечера пропадал в школе.

А когда наступал выходной день, шел в колхоз: на скотный двор, на поля, где жали хлеб, в конюховку.

В нашей деревне колхозная конюховка — любимое место мужиков. Здесь пахнет кожаными хомутами и конским потом, накурено так, что от самосадного дыма глаза щиплет, и вообще вся обстановка, располагающая к неторопливым, раздумчивым разговорам о жизни.

Частенько теперь слышался из конюховки раскатистый смех Анохина.

Дома он тоже стал другим. Не сидел больше у окна, не глядел угрюмо и отрешенно в пространство. Забегал в избу после работы и сразу спрашивал:

— Ну, Любовь Петровна, чего сегодня делать прикажете? Воды с реки натаскать? Это мы разом. А дрова наколотые еще есть? Леонид! Я с конюхом опять договорился. Лошадь дает. Поехали завтра в лес. Я такой сушняк в прошлый раз усмотрел!

— Да есть же дрова, есть, — махала руками мать. — Вы меня прямо в краску вгоняете. Ничего не даете самой делать.

— Да ну, Любовь Петровна, чего там! А дрова не помешают. Зима-то длинная. Чем потом по снегу бродить, лучше сейчас, пока у меня дружба с конюхом. Так поедем, Леонид, или нет?

И назавтра вечером мы ехали за дровами.

— Давай вот эти осины пилить, — соскочив с телеги, глядел он на макушки высоченных сухих деревьев. Почему-то ему больше всего нравились осины.

Однажды я спросил у него: почему?

— Чистое дерево. Копоти не дает, — коротко ответил он и задумался.

За несколько недель мы набухали с ним столько дров, что в ограде негде было пройти. И все между делом, вечерами, после школы — благо лес был рядом, прямо за деревней.

Ложился он поздно. До полуночи просиживал при коптилке над книгами или, заложив руки за спину, расхаживал по кухне: наверное, новый урок обдумывал.

Уроки он проводил — заслушаешься. Всякий раз рассказывал что-нибудь интересное и даже очередную формулу или задачу умудрялся вдолбить нам с помощью какой-нибудь бывальщины, примера из истории, а чаще — из нашей колхозной жизни: недаром пол-лета скотный двор рубил, а теперь заседал с мужиками в конюховке.

Да и на переменах он не оставлял нас. Другие учителя в учительской, а он всегда в коридоре, всегда с ребятишками.

13

В то воскресенье с утра мы, ученики пятых — седьмых классов, работали в поле. Собирали в кучу снопы, грузили их на телеги и возили на быках к риге.

За полдня навозили снопов целую гору, получалась высоченная кривобокая кладь — до ползимы молотить.

Подошел обед. Кто уехал в деревню, кто подался на полевой стан — просторную теплую избушку в стороне от риги, — молодые учительницы с девчонками разбрелись по окрестным ельникам собирать бруснику, а мы с Вовкой Рыковым да еще с десятью — двенадцатью парнишками уселись под кладью и стали рассказывать страшные сказки.

В риге никого не было. Только около нее расхаживал, скрипя протезом, Яков Иванович, да невдалеке сидел на сломанной жнейке Анохин, что-то вычерчивал в блокнотике.

Дул ветер, и кладь шуршала, покачивалась.

— Бабы, они бабы и есть, — по-мужичьи грубовато сказал Вовка Рыков. — Снопы и те как следует сложить не могли, все сикось-накось, и высоту набуровили до небес, как только дотягивались. Развалится все к черту до молотьбы.

Но тут Петька Деев начал новую сказку, и мы замахали на Вовку руками: заткнись.

Кажется, ветер стал чуть сильнее, кажется, снопы в клади шуршали звонче, — мы ничего не слышали. Мы унеслись далеко-далеко и от риги, и от поля, и от деревни, и от всей нашей нелегкой жизни и бродили где-то по волшебным замкам, в которых жили прекрасные принцессы, благородные принцы и злые волшебники.

И вдруг нас захлестнул страшный, до дрожи испуганный голос директора Звягина:

— Уходите! Уходите оттуда!

Мы замерли, повернули головы, ничего не понимая и находясь еще где-то там, за пределами знакомого мира, а директор как-то смешно, по-куриному подпрыгивал на протезе и размахивал тростью.

— Уходите, уходите скорее!

И в тот же миг мы увидели рядом Анохина. Он подлетел к клади, уперся плечом в колючую, зубастую стену и, синея от напряжения, прохрипел:

— Быстрее, быстрее отсюда! Во-о-о-нн!

Мы порхнули в стороны как воробьи.

А когда обернулись, кладь была в два раза ниже, и там, где мгновение назад мы сидели, громоздился здоровенный, бесформенный ворох тяжелых снопов.

— Скорее, скорее!

Белый, с перекошенным лицом, директор подковылял к вороху и первый стал разбрасывать снопы.

Мы обдирали руки, натыкались друг на друга. Снопы летели в разные стороны. И вот наконец показалась земля.

Анохин лежал как-то боком, отвернув голову в сторону, будто отстраняясь от опасности, и из носа и рта его текла тоненькими струйками кровь.

— Иван Елисеич, Иван Елисеич! — закричал директор, приложился ухом к груди и стал торопливо раскидывать руки учителя в стороны и складывать на груди.

Мы смотрели на него с нетерпением: ну что, ну что?

Сперва Анохин открыл глаза, потом тряхнул головой, потом спросил: «Где я? Где?» — и медленно стал подниматься.

— Иван Елисеич, Иван Елисеич! — повторил директор. — Живой! — и, закрыв ладонью лицо, отвернулся.

БЕРЕЗОВЫЙ ДУХ

Кузьма Никитич Федотов не мог уснуть всю ночь.

Лежал на голбчике под овчинным тулупом, вздыхал тихонько и костерил на чем свет стоит окаянную зиму, которая рожает такие длинные ночи.

Еще с вечера он не находил себе места, не мог дождаться следующего дня, даже спать лег пораньше, чтобы забыться и убавить расстояние между вечером и этим следующим днем, а сон, как назло, взял и не пришел. И Кузьма Никитич не знал, что ему делать.

— Это куда же годно, — ругался он, — по шешнадцать часов в сутки хоть глаз выколи, а!

Наконец в промозглой оконной черноте проклюнулась чуть заметная синь.

Кузьма Никитич проворно соскочил с голбчика, щелкнул выключателем, сощурился от веселой электрической яркости, прошлепал прямо босиком к рукомойнику, брызнул в лицо ледяной водички, вздрогнул от ее освежающей приятности:

— Эх-ха! Доброта!

Достал с припечка пимы, надернул их на босу ногу, накинул прямо на исподнее полушубок и выбежал из избы. Вернулся скоро, в морозных клубах пара, обындевевший, с охапкой дров.

— Холодище! — проворчал. — Аж конские котяхи на дороге подпрыгивают.

Бросил дрова в угол, скинул полушубок, стал растапливать печь.

Примерно через час, когда в печи допыхивали угли, а на шестке шипела сковородка с жареной картошкой, Кузьма Никитич взглянул нетерпеливо на ходики, потом на дверь, что вела в горницу, сказал сам себе:

— Будить, поди, надо Митрия. Пора. — Но тут же и передумал. — Успеется. Пущай поспит. Молодому утренний сон слаще меду.

Однако сын Дмитрий сам проснулся — время. Вышел из горницы, щурясь от света, улыбнулся отцу, шагнул к рукомойнику.

— Хо! Водичка-то огонь!

Раздетый до пояса, плечистый и крепкий, он умывался неторопливо, основательно, по-сибирски, постанывая и покрякивая от удовольствия.

Кузьма Никитич долго и любовно смотрел на него и сам себе улыбнулся. Да и как не улыбнешься, глядя на такого-то. Любил он сына Дмитрия, уважал. Не то что других своих детей, которых у него было четверо и которые, кроме Дмитрия, по мнению Кузьмы Никитича, оказались беспутными и никудышными: ни в мать, ни в отца, а, как говорят, — в проезжего молодца.

Старшему сыну Федору еще в школе запала блажь в голову артистом стать. Сколь раз говорил: брось, не мужицкое это дело, несурьезное. Куда там. Послушает нынешняя молодежь родительского совету. В Кемерово сейчас где-то, в театре областном скоморошничает, людей потешает, дурак.

Младший Никита, хоть и пошел в путевый институт, на агронома, опять же все обернулось не как у добрых людей. Кончил и не в колхоз поехал, как следовало бы, а в Москву. Труд там какой-то написал, степень какую-то получил, сам теперь студентов учит, как хлебушек ро́стить. И чему он их может научить, если сам никогда в жизни за плуг не держался.

Дочь Лизавета — та вообще, в голове ветер. Едва школу кончила, выскочила за приезжего офицера. Сидит сейчас где-то на Дальнем Востоке, от безделья кружева плетет.

И только средний сын Дмитрий уважил отца. Кончил лесной техникум и приехал в родной поселок, туда, где вырос, где ходить по земле научился. Техноруком работает на лесопункте, нужное и серьезное дело делает. Оттого и в почете, в добрых мыслях людских.

Правда, только не женится почему-то, вздохнул Кузьма Никитич, все еще глядя на сына. Это плохо. В семейном человеке всегда солидности боле. Да и хозяйка в доме нужна. С тех пор как жена Авдотья Макаровна умерла, здесь как в заезжей: ни порядку, ни уюту… Но опять же и с другой стороны — как судить. Женитьба — дело не шутейное. Тут тоже торопиться нельзя. Поспешишь — людей насмешишь. А бояться за Митревы годы пока еще рано. За такого-то парня любая деваха побежит, не оглянется.

— Ну, — подал наконец голос Кузьма Никитич весело, когда сын утерся, надел рубаху и сел за стол, — ись, что ли, будем?

— Ага.

Ели молча, чтя дедов обычай: не терять даром время, побольше работать ложкой, поменьше языком. И лишь когда стали убирать посуду, разговорились.

— Погода установилась! — первым начал старик. — Только и вывозить лесок. Ни одна машина не забуксует.

— Это точно, — отозвался Дмитрий, — вчера полторы нормы дали в первую смену.

— Не кончили еще в Медвежьем Логу-то рубить?

— В понедельник, однако, кончим.

— Потом куда?

— В тридцать восьмой квартал.

— Чего так?

— Пока зима, надо оттуда лесок взять. Болота. Летом не доберешься.

— Это с умом, — похвалил отец. — Дорогу-то сделали?

— Три раза клин запускали.

— Во-во. Разъездов только поболе расчишшайте. А то без разъездов-то на долги расстоянья — хана.

Помолчали.

Заметно было, что отца подмывает спросить еще о чем-то, но он никак не решается, конфузится вроде бы.

Но когда Дмитрий оделся и собрался идти на работу, все же не выдержал, спросил, дрогнув голосом:

— Дак, говоришь сёдни… это самое… пускают новый объект?

— Сегодня, сегодня, — ухмыльнулся сын. — Я ж тебе вечером сказал, что сегодня.

— Да я… — засовестился Кузьма Никитич. — Забыл чой-то. Память, едри ее, совсем никудышняя стала… Дров-от в котельную сухих привезли?

— Самых что ни на есть. Листвяжных. С Бобровской гари.

— Березовых бы лучше. Ну да ладно, чего уж теперь. Ступай давай, ступай. Задержал я тебя. Чего доброго, на разнарядку еще опоздаешь.

* * *

Когда сын ушел, к Кузьме Никитичу снова вернулось ночное томление. Сел было починять начатый вчера пим, но не починялось, не сиделось на месте. Вышел в сени, покопался в старом большом ящике, что стоял в углу, нашел пару заготовок на топорища, повертел в руках, занес в избу, сделал на одной пометки карандашом и начал строгать. Но тоже выходило как-то без интереса, вроде насильственной еды без аппетита. Бросил, ругнув себя:

— Как девка молода на выданье, якорь ее. Из рук все валится, внутри дребезжит. А ведь все одно еще рано.

Глянул вроде небрежно на ходики. Так и есть. Было только без четверти девять. Походил по избе, похрустывая пальцами, все же заставил себя сесть, взяться за работу.

Когда обе стрелки сошлись на двенадцати, Кузьма Никитич поспешно отложил топорище, помыл руки и стал собираться. Достал из зеленого, обитого крест-накрест железными полосами сундука гимнастерку с тремя медалями — память о боевых днях, — надел новые суконные штаны, обулся в мягкие чесанки с галошами. Подумал немного, вынул из шифоньера полосатый вязаный шарф, дочерин подарок, обмотал им шею, натянул полушубок, осмотрел себя внимательно и придирчиво — «Вот так!» — и только после этого направился из избы.

Высокий, прямой, он шел по улице поселка неторопливой, важной походкой человека, хорошо знающего себе цену. Не оглядывался по сторонам, смотрел строго перед собой, на приветствия прохожих отвечал сдержанно: «Здоров, здоров, паря», — но каждый раз чуть приподнимал шапку.

Так прошел он мимо десятка-другого жилых домов, мимо рабочей столовой и лесопунктовской конторы, потом свернул в проулок и оказался возле нового, только-только отстроенного и еще пахнущего свежеотесанным деревом здания, на одной из деревянных колонн которого красовалась вывеска «Баня».

Кузьма Никитич остановился и долго разглядывал здание с фасада, потом неторопливо обошел вокруг, осмотрел внимательно со всех сторон и направился к небольшому, стоявшему чуть поодаль низкому строению, над крышей которого дымила высокая железная труба.

— Здоров, Гаврюша! — прикрыв за собою дверь и обив у порога снег с чесанок, гаркнул он тщедушному, лысому мужичку, копошившемуся у топки пузатого котла. — Шуруешь?

Тот от неожиданности даже ойкнул, выронил что-то из рук:

— Никитич, холера… Чуть рассудка не лишил. Всегда вот так, с налета людей пужаешь. Проходи давай и будь здрав. Попроведовать, что ли, надумал?

— Насос-от нормально робит? — не отвечая, строго поинтересовался Кузьма Никитич. — Путем воду набират?

— А как же, — развел руками Гаврюша и улыбнулся с хитринкой. — А ты чо это? Опять на работу заступил? Строжисся.

Кузьма Никитич снова ничего не ответил, обошел неспешно котельную, глянул в жаркую топку, на гору сухих листвяжных дров в углу, на манометр, показывающий давление пара, хмыкнул ласково, поднял глаза на Гаврюшу:

— А как там?

— Как надо! — доложил Гаврюша.

— Сходим?

— Ну. Погодь только малость, счас сын Петька должон прибечь. Укажу ему, чем займаться, после и туда.

* * *

По пути «туда» Кузьма Никитич сохранял равнодушное спокойствие. Но на крыльце заволновался, остановился ненадолго, вроде оглядеться, шумно перевел дух и… рванул дверь.

В глаза брызнула яркая голубизна блестяще и гладкокрашеных стен предбанника. Густо пахло олифой, свежестью, от ребристых батарей тянуло домашним теплом. У окна уютно примостился на табуретке начищенный, как самовар, бачок с водой, вдоль стен стояли поскобленные, промытые до восковой желтизны скамейки.

На одной из этих скамеек сидела, позевывая, банщица тетка Степанида.

— Здравствуй, Степанидушка, — поклонился ей Кузьма Никитич. — Ждешь уже?

— Ой, Кузьма Никитич! — встрепенулась та, расплылась в улыбке, зачастила, как приветливая хозяйка. — Милости просим, милости просим, дорогой гостенек! А я-то? Жду, жду, хоть и рано. Оно ведь не заметишь, как времечко подойдет и клиент соберется.

— Ишь ты, «клиент»! — усмехнулся Кузьма Никитич. — Слово-то како раздобыла! Не человек — кли-ент…

Подсел к Степаниде. Но ненадолго. Так, для вежливости, переброситься словом-другим, потолковать о том, о сем.

Уже через пару минут он открывал следующую дверь, шагая впереди семенящего за ним Гаврюши. Неторопливо, но и не задерживаясь, он прошагал раздевалку с высокими, покрашенными тоже в голубое кабинками и с перевернутыми вверх дном тазиками наверху, потом моечное отделение с расставленными в ряд деревянными лавками и остановился в парной.

Здесь было белым-бело и от некрашеных брусчатых стен, и от строганых досок полка, и от жаркого пара, что с шипением бил из железных труб и клубился под потолком.

Хорошо было! Кузьма Никитич потоптался чуток на месте, опять хмыкнул и повернулся к Гаврюше.

— Ну?

— Чо — ну? — не понял тот.

— Путем вроде все, толкую?

— Само собой.

— Вот что, Гавря, — построжел старик. — Дуй-ка к Степаниде, притащи десяток веничков.

— Зачем ишшо?

— Надо, раз говорят.

Гаврюша послушно направился в предбанник, но вдруг остановился, ухмыльнулся хитро.

— Никитич, не пойму я тебя. Опеть на работу вышел?

— Замолчь, — незлобиво оборвал старик. — Замолчь, Гаврюша, и не каркай, как старый ворон, ежли ничо не понимаешь. Дуй давай.

Когда Гаврюша со Степанидой принесли веники, Кузьма Никитич каждый из них встряхнул слегка и стал раскладывать на трубы, из которых бил пар. Разложил и, ни слова не говоря, вышел из парной в моечную, сел на лавку, задумавшись.

Гаврюша со Степанидой тоже вышли и тоже сели, молча, как на чудака, поглядывая на Кузьму Никитича: что он сделал и зачем сделал — не догадаться.

Но вскоре из парной потянуло таким сладким, таким солнечным лесным запахом, что оба они переглянулись и понятливо заулыбались.

А Кузьма Никитич принюхался, поводил глазами вокруг, опять хмыкнул, кажется, недовольно и вдруг спросил:

— Степанидушка, знашь, как прямой дорогой к моему дому попасть?

— Да как не знать, Кузьма Никитич, как не знать! — всплеснула та полными руками.

— Вот и ладно. Сбегай-ка тогда по-молодецки. Ключ у двери под ведерком лежит. Откроешь и слазь в подполье. Там у меня под лесенкой туесок с березовым соком стоит. Принеси.

Дородная Степанида не по весу легким мотыльком выпорхнула из моечной.

А примерно через полчаса Кузьма Никитич в расстегнутой на все пуговицы исподней рубахе колдовал с березовым соком над вениками. Лил желтоватую влагу на разопревший лист, на прутья, потом побрызгал остатки на трубы, на полок, постучал по дну пустого туеска ладонью и скомандовал:

— А теперь, Гаврюша, дуй в котельную самолично. Счас ты там должон быть, а не Петька. Жарь на всю ивановскую, чтобы пар винтом шел, чтобы трубы гудели. — И вслед за Гаврюшей вышел из парной.

* * *

Когда наступил быстрый зимний вечер и потихоньку, один за другим в «новый объект» стал собираться поселковый люд, Кузьма Никитич в своей гимнастерке, при всех медалях сидел на скамейке в уголке предбанника и, вроде ни на что не обращая внимания, небрежно потягивал из кружки густое коричневое пиво. Этим пивом, что специально привезли в двух бочках из районного центра по случаю открытия в поселке новой бани, бойко торговала столовская буфетчица Фрося Мижаева.

— Пиво «Таежное»! «Таежное» пиво! — громко оповещала она. — Пользительное не только после баньки, но и до баньки!

А у двери суетилась Степанида, привечая «клиента».

— Милости просим, милости просим, гостеньки дорогие! Проходите, проходите! Билетик не забудьте — двадцать копеек. Веничек надо? Тогда еще пятнадцать прибросьте. Венички добрые, из молодых побегов готовленные!

Кузьма Никитич сидел в своем уголке незаметно, но его узнавали сразу.

— А, Кузьма Никитич, доброго здравьица! — приветствовали его, и почти каждый добавлял: — С праздничком вас!

Кузьма Никитич отвечал на приветствия, кивая головой, даже улыбался нешибко, а сам нет-нет да и поглядывал на двери в моечную. Никто оттуда еще не выходил. Долгонько не выходил, пора бы.

Наконец один показался. Мастер нижнего склада Сорокин.

Красный, как свекольный клубень, распаренный и разомлевший, он вывалился в предбанник, ни слова не говоря, подошел к Фросе, одним махом осушил литровую банку пива и только после этого выдохнул:

— Ух-х! Вот это банька! В жизни не знавал такой баньки. И откуда такого пару добыли? Будто на лесных ветрах настоянный. Не пар, а чисто весенний березовый дух. Вот это я понима-а-а-ю!

Кузьма Никитич слушал и нарочно медленно тянул пиво, запрокидывая кружку так, чтобы не видно было лица. Не любил он показывать людям свое душевное состояние, которое можно дважды два разгадать по глазам.

Из котельной прибежал Гаврюша, тоже взял кружку пива, сел рядом. Молча отхлебнул несколько глотков, тихонько спросил, вроде ни с того ни с сего:

— Дак сколь лет-годов ты, говоришь, в банщиках проходил?

— Без малого двадцать лет, — помолчав маленько, так же тихо ответил Кузьма Никитич. Он чуть-чуть захмелел и теперь не был строг, как обычно. — С сорок шестого года, считай, и пока на пенсию не вышел.

— И все ведь в старых банях, Никитич, — льнул к нему Гаврюша. — То в купцовской ишшо, то в той, что из старого постоялого двора переделали. А это-то какова, а!

— Я, может, никогда банщиком и не был бы, — продолжал Кузьма Никитич, — если бы не ранение… До войны-то я, сам знаешь, лес валил.

— А я всю жизнь с котлами…

Оба они сидели и рассуждали сами с собой, но от них не ускользали и те слова, которые говорились помимо их. А говорилось вокруг об одном и том же:

— Вот парок так парок! Да с такого парку любую хворь как рукой снимет!

— Еще бы! После такой баньки душа светлее становится.

— Я Ивана насилу вытащил. Выходить не хотел, лешак.

Гаврюша тронул Кузьму Никитича за локоть:

— А это правильно они толкуют насчет пользительности парка. У меня крестник, покойничек Африкан Автономович Ковыркотов, в шапке и в рукавицах парился в баньке и квасом каменку поливал. Парится, парится, выскочит на морозище, бултых в снег и катается. Потом вернется на полок и опеть. В семьдесят лет на ведмедя ходил, оглоблю руками ломал.

— С кваса пар — не пар, — возражал Кузьма Никитич, — одна видимость. Вот с березовки — это да. Да еще с душницы — полевой травы. Сёгоды некогда было в достатке заготовить этой благости: топорища подсочникам ладил, а на будуще лето обязательно припасу.

Потом они взяли еще по кружке.

* * *

Домой Кузьма Никитич уходил поздно.

И пошел он не прямой дорогой, как днем, а в обход, лесовозным трактом. Мимо нижнего склада со штабелями хлыстов, с эстакадами и кранами, мимо шпалозавода с его приземистым корпусом и длинными болиндерами.

Смотрел на яркие огни, что горели на столбах и освещали весь, до самой реки, нижний склад, территорию шпалозавода и даже часть поселка, на далекие фигурки копошившихся возле лесовозов людей, слушал привычный визг пил, рокот дизелей и то и дело сбавлял шаг, сам не понимая, почему его потянуло именно этой дорогой и почему ему не хочется торопиться, как не хотелось уходить из бани.

Дома его поджидал Дмитрий. У шипящего самовара.

— Ну? — с веселым любопытством спросил он отца, оторвавшись от книги.

Кузьма Никитич неспешно снял полушубок и шапку, повесил их на гвоздик, размотал с шеи шарф, тоже повесил, стянул с ног чесанки, с чесанок — галоши, чесанки поставил на припечек, галоши сунул за голбчик, потом раздобыл с печи валяные опорки, обулся и только тогда ответил:

— Все путем.

— Ну раз путем, — опять улыбнулся сын, — садись чай пить. Заждался тебя.

После чая, когда убрали посуду, говорили о разном.

— Ты-то почто не пошел мыться сёдни? — вроде ненароком полюбопытствовал Кузьма Никитич, хотя доподлинно знал, что Дмитрий не пошел из-за него, чтобы не мешать отцу, не смущать его.

— Не успел, — отмахнулся Дмитрий. — Завтра схожу.

— Завтра женска.

— Ну послезавтра.

— Я тоже послезавтра, — сказал Кузьма Никитич, хотел пояснить, что сам сегодня не смог бы помыться, не до этого было, но вовремя спохватился: к чему говорить то, что известно обоим.

А когда укладывались спать, вдруг громко, с усмешечкой, крикнул в горницу:

— А ведь я, Митрий, прошлу-то ноченьку ни на капелюху глаз не сомкнул.

— Знаю, — ответил Дмитрий.

Сын медлил. Он хотел было прямо сказать, что знает по себе, что у него в точности батькин характер, что месяц назад, когда пускали новый кабель-кран, тоже не мог дождаться утра, думая, как там без него да что там без него, хотя со стороны-то и маяться вроде не из-за чего — совсем не он отвечал за кран. Но не стал этого говорить Дмитрий. Он лишь коротко произнес:

— Дело — оно есть дело.

— Это так. Это истинно так, — согласно кивнул Кузьма Никитич, поправил подушку, укрылся получше теплым полушубком и тут же уснул.

ЦВЕТЫ ЧЕРЕМУХИ

Отяжелевшие ветки черемухи тонули в белом. Рясные цветочные гроздья, кажется, не выдыхали, а выбрызгивали в вечерний воздух крутой запах сотового меда и весеннего солнца, и на дворе стоял такой хмельной дурман, что кружилась голова.

Елена засмеялась и закрыла глаза.

Хорошо-то как! Так хорошо, что просто не знаешь — явь это или сон. Хотелось подбежать к черемухе, обнять ее, зарыться лицом в духмяный цвет и слушать, слушать, как бродит в ветках жгучий весенний сок.

«Чудная, — подумала о себе Елена. — Ровно девчонка. Ровно и не сорок шесть, а семнадцать».

Как-то разом нынче выплеснула свой цвет черемуха. Вчера его еще не было. И сегодня утром Елена ничего не заметила. Потому что утро было обычным, будничным и думалось о другом. Надо было доить корову, бежать с бидоном на молоканку, готовить завтрак, прибирать в избе. Потом, поскольку Максиму дали выходной, они заторопились в поле огородить картошку и пробыли там почти весь день.

Вообще, сколько она помнит, ей никогда не хватало времени. Семья, работа, заботы. Вырастить пять сыновей — не шутка. К тому же получали они с Максимом не так уж густо. Правда, семья сейчас поубавилась. Старший сын Леня окончил институт, работает. Другие — кто в техникуме, кто в училище, дома остался только младший Ваня. Но опять же каждому помогать надо, да и Леонидовых детишек они к себе пока взяли. Леня с женой оба инженеры, только начинают жизнь, трудно им. Вот тут и их с Максимом коровенка кстати, и свинью держать надо, и лишняя сотка посаженной картошки впору, да и когда своей капусты, огурцов, грибов вдоволь, тоже хорошо — лишняя копейка сэкономится, придется к делу.

Поэтому сильно не распразднуешься. Зато уж как выдастся свободная минутка, Елена умеет ее ценить.

Она все стояла, улыбалась и, не отрывая глаз, слушала музыку пчелиного звона, вся как бы растворяясь в безудержном весеннем ликовании. Потом тряхнула головой, поправила складку на синем шелковом платье, позвала:

— Макси-и-и-м.

— Иду-иду, — послышался из сеней глухой басок мужа.

Он вышел через минуту в белой вышитой рубашке, в темно-коричневом выходном костюме, в начищенных хромовых сапогах, гладко выбритый, помолодевший.

— Я готов, — сказал он и проворно спустился с крыльца.

— Ванюша! — крикнула Елена. — Выдь, пожалуйста, на минутку.

На крыльцо вышел рыжий паренек лет шестнадцати с книжкой в руке, спросил недовольно:

— Ну чего, мам?

— Мы пошли, — сказала Елена. — Не забудь ребятишек покормить. Картошка в печке, молоко в кринке я на стол поставила. Варенье в кладовке. А будете спать ложиться, к Петиной кровати стулья приставь — свалится сонный.

— Ладно, — ответил паренек. — Счастливо вам.

Елена кивнула ему, взяла мужа под руку, и они вышли на улицу.

Улица, как и палисадник Елениного дома, утопала в черемуховом цвету. Даже старые потемневшие избы, кое-где покосившиеся прясла и после стаявшего снега сильная грязь на обочине дороги не могли затенить радостной весенней красоты улицы.

Елена шла и думала: «Надо же! Такой вечер. И как кстати все пришлось: и черемуха, и Максимов выходной, и это новоселье у Ивана Егорова».

Интересный Иван. Максим сперва стал отказываться от приглашения: мол, некогда, весна, дел невпроворот. Иван разобиделся: «Да я гулянку к чертовой бабушке отменю!» Кое-как уговорили, чтоб не сердился, если чуть-чуть припоздают. Вдруг не управятся вовремя с городьбой, а в другой раз времени не будет. Согласился. Только чуть-чуть, наказал.

Елене было приятно. Все-таки уважают Максима в колхозе. Что бы у кого ни было, он всегда первый гость.

Она коротко взглянула на мужа, сжала локоть его сильнее.

— Ты чего? — скосил он глаза.

— Так, — сказала она.

А чего там «так». Муж всегда был для нее пригож. Но вот когда она видела его в выходном костюме, в белой вышитой рубашке, чувствовала к нему еще большую нежность. Другим он становился. Мягчел лицом. Хорошел. Для нее и выходы-то в гости, может, из-за этого становились вдвойне праздником.

И ей хотелось, чтобы и другие поскорее посмотрели на него вот такого. Люди-то, как и она, больше привыкли видеть его в стареньком запыленном пиджачишке, озабоченного, уставшего, порой даже и небритого. Ведь что ни говори, нелегкая бригадирская должность.

— Максим, — попросила Елена, — пошли побыстрее.

— Чего так? — Максим удивленно посмотрел на нее. — Не терпится погулять?

— Да нет, — засмеялась она. — Опаздывать неудобно. Гляди, солнышко где.

Большое, по-весеннему малиновое солнце задевало краем дальние крыши домов.

Максим прибавил шагу, и вскоре они свернули в проулок.

* * *

В новом пятистенном доме колхозного тракториста Ивана Егорова вовсю шумело застолье. По разопревшим, разгоряченным лицам можно было сразу догадаться, что выпили уже не по одной.

— А, вот они, опоздавшие! — закричал Иван, высокий, лысый, с крупным горбоносым лицом. Он выбежал из-за стола, распахнул объятия. — Почему долго?

— Извини, Иван Дмитрич. — Максим поклонился хозяину. — Уговор был. Ведь первый выходной за всю весну — работки по хозяйству накопилось изрядно.

— Извиним? — вроде на собрании потребовал хозяин всеобщего мнения.

— Извиним, извиним! — зашумело застолье. — Штрафную им.

— Это само собой, — ухмыльнулся Иван и повел Елену с Максимом за стол. — А ну-ка, гостеньки дорогие, гуляйте поближе к вину и закуске, к водочке и селедочке. Ты, Максим Кузьмич, вот сюда, к мужикам, потеснитеся-ка, люди добрые, а ты, Елена Евсеевна, вот сюда, к бабам поближе.

— Это почему же к бабам? — удивилась Елена. — Что за порядки такие? Может, я с собственным мужем хочу посидеть. — И протиснулась рядом с Максимом.

— Ишь, как держится за мужика! — хохотал хозяин, подавая Максиму стакан. — Одобряю! Тебе чего, Елена Евсеевна, портвейну, яблочной?

— Мне тоже водочки, — попросила Елена. — Только чуть-чуть.

— Во молодец! — похвалил хозяин. — Знай наших деревенских! Что на работе, что за столом — наравне с мужиком… Ну, гостеньки дорогие, за новый дом, за то, чтоб он простоял двести лет, как старый, в котором жили дед и прадед и прадедов прадед.

Прошло совсем мало времени после того, как Елена поставила стопку и пожевала соленых груздей с луком, а вот уж почувствовала, как все вокруг начинает покачиваться: и горница, и стол с закусками, и гости, и три богатыря на стене. «Ой!» — засмеялась она, удивляясь приятному ощущению легкого опьянения и прозрачной радости, пришедшей еще во дворе дома, радости, которая сейчас вспыхнула с большей силой, так, что от нее просто некуда было деваться.

— Ой, Максим, — прошептала она, — как я опьяне-е-е-ла!

— Ну! — улыбнулся Максим. — Так уж сразу. Все вон сидят как огурчики.

Елена оглядела застолье. И впрямь «огурчики». Разрумянившиеся бабы шептались о чем-то друг с другом, хихикая и не обращая ни на кого внимания, старик Емельянов нажимал на жареного гуся, запивая квасом, механик Цветков через стол рассказывал что-то фельдшерице Элеоноре Фетисовой, отвернувшись от своей невесты Вали Чуриловой; Валя сидела поджав губы, а хозяин с хозяйкой все потчевали да потчевали застолье.

— Эй, Иван Дмитрич! — крикнула Елена через стол. — Что ты все кормишь гостей? А где веселье твое, музыка где?

— Спит музыка в соседней комнате, язви ее, — развел руками хозяин. — Музыка пришла к нам уже навеселе, добавила чуток и сковырнулась.

— Так разбуди! — не унималась Елена.

— Пробовал уже, — оправдывался Иван. — Мычит только, а не встает наша музыка.

«Музыкой» в селе называли Николаху Тарабрина, гармониста Дома культуры, знаменитую в своем роде личность, потому что личность эта, владевшая баяном, была на все село одна. Николаха был добрым и безотказным парнем, но частенько, особенно в праздничные дни, он обслуживал сразу несколько гулянок, перебегал от одной компании в другую и порой приходил на вечер в таком виде, что едва находил дверь и, попиликав малость, заваливался в постель, любезно предоставляемую хозяевами дома.

Так, видно, получилось и сегодня.

— Ничего, обыгается — сам встанет, — успокоил Иван Дмитрич. — А пока, гостеньки, выпьем еще…

Музыка грянула, когда ее меньше всего ждали, в соседней комнате. Николаха, видать проспавшись, решил наверстать упущенное и без предупреждения заиграл «Подгорную» с перебором.

— Ур-ра-а-а! — возликовал хозяин. — Антракт! Сдвигай столы, круг давай, плясунов привечай!

Все повскакивали, засуетились, раздвинули к стенкам столы, убрали стулья, усадили Николаху на почетное место, сгрудились, освобождая круг.

— Максим, спляшем? — крикнула Елена, хоть муж и стоял рядом.

— Спляшем! — отозвался тот. — Какая гулянка без пляски. Начинай…

Елена постояла чуток, схватывая такт, и, подбоченившись, плавно пошла по кругу, постепенно ускоряя и ускоряя темп. «Быстрее!» — полоснула она взглядом Николаху и завертелась волчком, выбивая отчаянную дробь.

В горнице зазвенел ее высокий, чистый голос:

Приезжали меня сватать

На гнедой кобыле,

Барахло мое забрали,

А меня забыли!

И тут, как косач на токовище, бочком обходя Елену, рванулся в круг Максим.

Эх, милка моя,

Семячко рассадно,

Обещала — не пришла.

Думашь, не досадно? —

выговорил он, требуя немедленного ответа. Елена не заставила себя ждать и тут же ответила с жеманным лукавством, отвернувшись от Максима к гармонисту:

Ты, гармошка, ори

Эх до самой до зари,

Целовала я другого,

Никому не говори!

— Молодец, чертовка! — умилился хозяин. — Вот это отбрила для начала!

Но не такой был Максим, чтобы сдаться. Пройдясь по кругу вприсядку, он снова подступил к Елене.

Где твои семнадцать лет,

Куда они девалися?

По вечеркам много шлялась,

Там они осталися!

Елена снова ответила, не задумываясь. И началось. Частушки полетели одна за одной, ими кидались, как ракеткой, все убыстряя и убыстряя темп пляски, как бы соревнуясь в выносливости и остроумии.

Пол ходил ходуном. Никто не мог устоять против такой пляски. Притопывали, прихлопывали, ахали, гикали. Больше других шумел хозяин.

— Молодец, Ленуха! Давай, Максим! Вот она, русская душа!

Первой уморилась Елена. Она пошла по кругу плавней, тише.

Мой муж — арбуз,

А я его дыня,

Закружусь, повалюсь,

Кто меня подымет? —

как бы оправдываясь перед кем-то, прочастила она и прямо с круга выбежала из горницы.

Пляска продолжалась.

* * *

На улице была плотная темь. После шумной горницы здесь показалось тихо-тихо. Сырая прохлада приятно остужала тело.

— Как хорошо-то! — сказала Елена, шагнув к завалинке, и почти столкнулась с Валей Чуриловой. Валя стояла, уткнув лицо в ладони, и тихо всхлипывала.

— Ты чего это, девонька? — опешила Елена.

Валентина повела худеньким плечиком и всхлипнула громче.

— Ну вот тебе раз! — удивленно развела руками Елена. — Люди веселятся, а она плачет. — Потом решительно взяла Вальку за плечи, усадила на скамейку. — Перестань. Обидел кто? Не таись тогда, откройся. Легче станет. Я ведь баба, пойму.

— Никто меня не обидел.

— Чего ж ревешь?

— А что он, — вздрагивая, залепетала Валька. — Что он весь вечер на эту медичку глаза пялит? Коне-е-е-чно! Она красивая… веки зеленым намазаны. Вот и пялит…

— Это Петр-то, что ли?

— Кто ж больше. Аж моргать перестал.

— А ты и убежала?

— А что мне делать было? Глаза медичке царапать?

— Приласкалась бы к Петру, отвлекла.

— Еще чего! Перед всем застольем унизиться…

— Эх, Валентина-а-а! — Елена покачала головой. — Молоденькая ты еще и зеленая. Ты послушай меня, зрелую бабу. Да ведь от твоей ласки, от твоего подхода к Петру вся твоя будущая семейная жизнь зависит. Ты думаешь, мужику красота рисованная нужна? Глаза, зеленой тушью обведенные? Как бы не так! Это он по пьянке да от безделья балует порой. А в жизни-то ему душа бабья нужна. Есть эта душа — он шелковым делается, нету — черт-те каким может стать. Ох, и глупая ты, Валька! Прямо говорю, глупая. Слышишь?

— Слышу, — прошептала Валька, шмыгая носом.

— Чудно получается. — Елена усмехнулась чему-то своему. — Мы вот, бабы, часто про женскую гордость треплемся. А то, что этой гордостью считаем — брык и пошла, это не гордость, а дурь. Гордость, она, милая, в том, чтобы стать лучше, чтобы заставить мужика смотреть на тебя, как на королеву. Он ведь, мужик, еще почему порой на другую бабу смотрит? Потому что в ней есть что-то такое, чего в тебе нет. А ты разгадай. Ты не прыгай, потому что допрыгаться можешь, а разгадай. И разбуди в себе это или другое, посильнее. Не только он тебя, сама себя больше уважать станешь… Вот у нас с Максимом как было. Сошлись с ним, смотрю, на гулянках плясать любит, с частушками. А я не то чтобы плясать, ногой на кругу шевельнуть не могу. Ничего, научилась. Это чтобы мой мужик на гулянках перед другими бабами гоголем ходил, а на меня смотрел, как на бесплатное приложение? Благодарствую. Зато как теперь получается! У него аж глаза блестят. Знаю, что я для него не только в работе, не только дома, а даже здесь — лучше всех и красивей всех.

Валька снова всхлипнула.

— Ну-ну, чего ты право, как дите, — Елена обхватила руками Валькину голову, положила себе на грудь. — Да перестань ты, перестань, неразумная.

Потом сама уткнулась лицом в Валькины волосы, задумалась. Правильно ли она тут все говорила? Поняла ли ее эта девочка? Едва ли, наверно. Этому жизнь учит. А что она знает? Ну кончила школу. Ну два года поработала дояркой. Едва оперилась — вот он, парень, да, может, не один. Выбирай любого, который по душе.

Счастье, да и только, и никакой заботушки, никакого горюшка, никаких думок, разве только глупая обида иногда, когда избранный с другой невзначай пустым словом перебросится. А уж и слезы, и выговоры, и бега…

Откуда Вальке знать (и не приведи бог знать), что такое одиночество. Откуда ей знать, что такое страх за будущее и мертвая тоска по мужику. Откуда ей знать, что в жизни нет ничего лютей этого.

Вальке-то всего лет девятнадцать, а они уже поговаривают с Петром о женитьбе. А ей, Елене, было уже под тридцать, а она еще не знала мужицкого поцелуя. А когда ей было столько же лет, сколько Вальке, она вообще не видела вокруг никого, кроме стариков, ребятишек да баб. Другие, постарше, хоть ждали. А ей и ждать-то некого было. Не успела никого приглядеть, не до этого было — война шла. А с войны много ли вернулось?

— Елена Евсеевна, — подняла голову Валентина, — а вы уже сколько лет с Максимом Кузьмичем живете?

— Много, доченька, — не сразу ответила Елена.

— А вы долго с ним… ну… гуляли до свадьбы?

— Да… Как тебе сказать… Не шибко долго.

Елена после своих дум трудно возвращалась к действительности.

— А как вы с ним познакомились, Елена Евсеевна? — не унималась Валька.

— Как познакомились? Да… просто познакомились. Я что-то даже и не помню уже…

Елене стало как-то стыдно, что покривила душой, сказала, что не помнит. Как же о таком-то не помнить?

* * *

Он приехал в их село, этот новый бригадир, из деревни Сивер. Ранней весной. С пятью ребятишками. Без жены.

Сказывали, померла жена после долгой болезни, он тосковал шибко и попросил, чтобы перевели на новое место.

Елена с другими бабами как раз стояла в тот вечер у колхозного заезжего дома, когда он разгружал машину, в кузове которой, кажется, было больше присмиревших карапузов мал мала меньше, чем манаток.

— Ой, горемычный! — вздохнула какая-то баба. — И как он с ними справляться будет? Как обстирывать, обихаживать, одевать, обувать? Жениться ему надо незамедлительно, помощницу брать… Но опять же кто пойдет на такую ораву?

«Кто пойдет?» — повторила про себя Елена. Она-то знала… Даже ее сверстницы, такие же горюньи, как она, кажется, навек обойденные счастьем, — когда, случалось, сватались детные вдовцы — отказывали. Выходили за стариков, привечали совсем молоденьких, а на чужих детей не шли. Серьезное это дело, трудное.

Новый бригадир, а звали его Максим Кузьмич, оказался мужиком толковым и работящим. Быстро вошел в дела, о своих трудностях не говорил никому, бодрился, другим еще помогал, чем мог, и вскоре жалостливые разговоры вокруг него утихли.

Забыла о том вечере и Елена. Она встречалась с Максимом Кузьмичом почти каждый день: в конторе, где убирала, на складе, куда ходила веять семена. Встречалась мельком, по работе и обращала на него внимания ровно столько, сколько положено обращать на бригадира.

Но вот однажды… Поздним вечером она мыла в конторе полы. В кабинетах никого уже не было, и только в общей комнате, где обычно проводилась разнарядка, сидел за столом бригадир. Он щелкал на счетах, что-то записывал огрызком карандаша в блокнот, жадно курил…

Елена уже домывала эту общую комнату, остался только один уголок, где сидел бригадир.

— Посторонитесь-ка чуток, Максим Кузьмич, — попросила она.

Он поднял голову.

И тут что-то случилось такое… Она впервые увидела его близко-близко, в мгновенье схватив женским взглядом все: и утомленное, со скорбными морщинками у губ лицо, и синие открытые глаза с глубокой затаенной болью, и седину, и грязный воротник рубашки, и дырку на потертом пиджаке.

— Ой! — краснея неизвестно отчего, Елена сказала то, о чем не думала. — Максим Кузьмич, снимите-ка костюмчик… Заштопать надо…

Он покорно и поспешно снял пиджак и передал Елене. Она взяла его и пошла в коридор, забыв про пол. Нитки и иголку она взяла в столе у бухгалтера и долго штопала рукав, стараясь сделать поаккуратнее. Когда все было готово и она вынесла пиджак, Максим Кузьмич сидел на прежнем месте. Пол был домыт, ведро и тряпка убраны.

Елена молча отдала ему пиджак и торопливо вышла.

Ночь она не спала. Ложилась и снова вставала, начинала ходить по избе, садилась к окну, растерянно глядела в звездную темь и то улыбалась чему-то, то начинала плакать.

А утром, когда уже все были на работе, пошла в заезжий дом, собрала бригадировых ребятишек и привела к себе.

Максима Кузьмича она встретила вечером у подтоварника, когда тот на ходке возвращался с поля. Она попросила его остановиться, подошла близко и сказала:

— Вот что, Максим Кузьмич. Вы уже человек не молодой. И я не девка. Не девка уже, хоть и бабой стать не успела. А потому у нас разум быть должен… В обчем, ребятишек ваших я к себе забрала. И вас приглашаю. А чтобы вы не сомневались, молва там какая или что, давайте заявление в сельсовет подадим.

Он долго удивленно смотрел на нее, потом молча подвинулся в ходке, приглашая сесть.

* * *

— Ой, Валька-Валюха! — вдруг вскрикнула Елена, очнувшись. — Это что же мы с тобой творим? Засиделись-то как! Нас, наверно, потеряли. Бежим-ка скорее, стыд-то какой.

Она схватила Валентину за руку, и они взбежали на крыльцо.

Все снова сидели за столом. Усталые, квелые. Кто ковырял вилкой в тарелке, кто что-то рассказывал соседу.

Петр Цветков, увидев Валю, улыбнулся радостно и рванулся из-за стола.

Елена села рядом с мужем, взяла его руку.

— А что, бабоньки! И мужики тоже! — крикнула весело. — Может, споем?

— Споем так споем, — отозвалось несколько человек. — Давай, Лена, начинай какую.

Елена глотнула вина, села поудобнее, подумала немного и тихонько, осторожно начала:

Под окном черемуха колышется,

Распуская лепестки свои…

И тут же подхватило застолье:

За рекой знакомый голос слышится

И поют всю ночку соловьи.

На втором куплете Елена повела песню высоко, звонко, раздольно. Песня была в общем-то грустная, но Елена вкладывала в нее какой-то свой тайный смысл, свою задумку, и песня звучала мягко, нежно и светло. Может быть, такое впечатление было оттого, что Елена пела красиво, не напрягаясь, легко. Губы ее трогала улыбка, а взгляд словно стремился вслед за улетающей песней.

После «Черемухи» спели еще несколько песен, попили чаю со стряпней, которой обильно заставила стол хозяйка, и гости потихоньку стали собираться домой.

* * *

Елена и Максим Кузьмич тихо шли по улице.

Над селом колыхалась от мягкого ветра хмельная майская ночь. Где-то в бездонной небесной выси легкими мотыльками трепетали звезды, где-то за околицей ошалело скрипел коростель, а здесь рядом цвела черемуха. Ее парную молочную белизну не могла скрыть даже темень, а медово-терпкий запах в ночном чистом воздухе стал еще острее и тоньше.

— Максим, сломай мне ветку, — вдруг попросила Елена.

Он свернул к какому-то палисаднику, сломил теплую, усыпанную цветами ветку и подал ей. Елена бережно приняла ее и прислонила к лицу.

Максим Кузьмич взял жену под руку. Елена прижалась плечом к его плечу и шла, не отнимая ветки от лица.

В тот день, когда они справляли свадьбу старшего сына, ей так же было хорошо и легко, в тот день тоже цвела черемуха. И в ее руках тоже были цветы… В тот самый момент, когда молодым готовились дарить подарки, Максим Кузьмич вдруг выбежал на улицу и вернулся с целой охапкой черемуховых веток.

— Это, мать, тебе. От всех нас, — сказал он, передавая цветы Елене. — У нас не было свадьбы. Но свадьба сына — это вроде и наша свадьба.

С того дня цветы черемухи для Елены наполнились особым смыслом, особым значением.

Эх, думала Елена, не ей ли надо сказать спасибо и мужу и всем ребятам. За то, что они все вместе подарили ей счастье.

Сегодня был такой радостный праздничный вечер! А разве завтра будет менее радостный будний день?

Она, как всегда, встанет рано-рано. Умоется студеной водой и пойдет доить корову. Потом станет готовить завтрак Максиму, покормит его, проводит на работу. Потом проводит в школу Ивана. А там проснутся внучата Андрюша с Петей, и весь дом, как скворечник, наполнится их щебетанием. Она будет поить их свежим утренним молоком, а напоив, пойдет с ними в огород поливать грядки. Потом будет стирать их штанишки и рубашонки, которые приходится менять через каждый час, и делать еще много незаметной и нужной работы. А когда придет из школы Иван, побежит убирать в конторе. Потом будет торопиться домой, чтобы встретить мужа, чтобы покормить его ужином, посидеть часик-другой со всей семьей, послушать радио, посмотреть телевизор.

Что может быть выше для нее этого простого, земного, самого обыкновенного бабьего счастья!

Муж что-то говорил ей, о чем-то спрашивал, но она не отвечала. Она шла с ним плечо к плечу и никак не могла оторвать лица от ветки черемухи, так и шла, прижимаясь к теплым цветам губами, и все улыбалась, улыбалась.

ЧАСЫ ДЕДА ПРОНЬКИ

После обильного снегопада и крутых метелей, которые нагребли трехметровые суметы, скрыв поленницы дров, заборы и палисадники, приплюснули тяжелыми белыми шапками дома и пригоны, наступило вёдро. Дни стояли тихие, прозрачные и обжигающе-студеные, как родниковая вода, а ночами небо обсыпали крупные, ярко-колючие звезды.

В белом безмолвии утопали и село, и Омеличевские кедрачи, и тайга за полями, и все казалось неподвижным, будто оледеневшим. Даже дым из труб не рассеивался над крышами, не таял в вышине, не клубился, а висел над селом, в матово-белесом небе золотисто-голубыми коромыслами-радугами.

Снег стал сухим, скрипучим и даже под мягкими валенками звенел тонко и чисто.

Пришла самая чудная зимняя пора — пора промысловой охоты. Далекая тайга так и манила своей таинственной, волнующей синевой, и дед Пронька засобирался. Несколько вечеров заряжал патроны, потом договорился с начальником лесопункта об отпуске и вот вчера вечером стал на лыжи и направился в сторону Медвежьего лога. С двумя собаками, со всем охотничьим снаряжением, с котомкой провианта, надолго.

Это у него обычай: каждый год брать отпуск в разгар промыслового сезона и идти соболевать.

— Счастливо оставаться, — помахал он мне из-за прясла, когда я выскочил его проводить. — Жди недельки через три-четыре. Раньше не вернусь.

«Где уж там через три-четыре, — подумал я. — Все пять пробудешь при такой-то погоде. Кого-кого, а уж тебя-то я знаю. Не впервые».

И вот на другой день вечером прихожу с работы — дед дома. Лежит на кровати, молчит. Ружье, котомка — в углу. За семь лет такое случилось впервые. Было, правда, однажды, что вместо четырех-пяти недель он провел в тайге всего полторы: соболь тогда откочевал в другие места. Но чтобы вернуться на второй день — не было.

— Случилось что, Прокопий Петрович? — испугался я.

— Да ничо. Так… — Дед раздраженно махнул рукой.

— Заболел?

— Да нет. Не егози, — и отвернулся к стенке.

Я заметался по горнице, ничего не понимал и не знал, что же делать…

— Может, чаю вскипятить?

— Не надо. Спать давай.

Беда. Сколько живем со стариком, всегда разговорчивый, всегда одинаково ровный, улыбчивый.

— Ну и характерец! — удивлялся я. — Тебя, наверно, никакими передрягами не заставишь, нахмуриться.

— А чего, — с ухмылкой отвечал старик, — человек сам настроение создает. Держаться надо. Распустишь нюни — хана…

И вот — пожалуйста.

«Не буду тревожить», — решил я, разделся, потушил свет и лег в постель, хоть и было раным-рано. Но уснуть ни сразу, ни потом не сумел. Лежал с открытыми глазами, думал. В промерзлое окно глядела на меня тусклым немигающим взглядом холодная луна. Было неуютно, знобко…

Дед Пронька был для меня не просто хозяин квартиры, которую я снимал. Он много для меня значил.

В тот далекий вечер, когда я спрыгнул с попутного катера на полузатонувший пустынный дебаркадер Казачьего Луга — села на Енисее, куда был направлен после института, — он был на берегу. Сидел чуть поодаль на чурбачке, рыбачил. И прямо перед ним, и слева, и справа висели на рогульках воткнутые в песок с полдесятка удилищ.

Я подошел, поздоровался.

— Доброго здоровьица, парень, — откликнулся он, не отрывая взгляда от поплавков. — В командировочку?

— Работать в районной газете.

— Вон чего!

Дед живо обернулся и посмотрел на меня с интересом.

— И издалека?

Я назвал город в соседней области.

— Вон аж откуда. — Дед перебросил ноги через чурбачок, оказавшись лицом ко мне и спиной к удочкам. — Это у вас там река Обь?

— У нас.

— Слыхал, как же. Правда, бывать не бывал, а слыхал. Рыбная, говорят, река.

— Еще бы! — Я даже захлебнулся от избытка чувств. — Разве может такая река быть не рыбной. Да у нас, что ни прибрежная деревня — то промысловый колхоз, а в городе даже свой рыбоконсервный завод. Во каких язей, нельм и щук, — стал показывать я, — приходилось мне видывать!

— Ишь ты! — удивился дед, позабыв о своих удочках. — Это добро… Ну, а вобче, как там? Чего еще люди делают окромя рыбалки? Хлеб сеют, зверя добывают? — В глазах его светилось любопытство бывалого человека.

Сам собой завязался разговор. Правда, пошел он однобоко, потому что больше говорил я, а старик лишь расспрашивал, но не навязчиво, с умом, ловко цепляя один вопрос за другой. Говорить с ним было приятно. Я поставил чемодан на песок и подсел к старику поближе…

Сумерки наступили незаметно. Золотисто-лиловая на закате река потускнела и замерла, будто остывающий металл. Над потемневшими тальниками, над черным, словно обуглившимся, яром плавно и беззвучно вздымалась пышная голубовато-белая пена тумана.

С берега потянуло теплой влагой, запахло листьями и парным молоком.

— Вот засиделся, — спохватился я. — Идти же надо, устраиваться. Скажите, как попрямее попасть в гостиницу?

— Женат, холост? — вдруг спросил дед.

— Холост. А что?

— Знаешь, — он тронул меня за плечо, — пойдем ко мне жить. Ты один, я один. Вдвоем веселее будет. В избе у меня простор.

Меня несколько удивил такой неожиданный поворот, но я с готовностью ответил:

— Спасибо. Давайте тогда познакомимся.

— Дело говоришь, — живо отозвался старик, поднимаясь. — По паспорту я именуюсь Прокопий Петрович Головин, но называй меня просто — дед Пронька.

Невысокий, большеглазый, кряжисто-угловатый — истинный сибиряк. Подумалось: такого и ураганом с ног не свалить. Лицо скуластое, обветренное, грубое, а вот глаза. Глаза теплые, голубые, мягкие и доверчивые.

— Но почему же Пронька, а не Прокопий Петрович?

— А это такой обычай, — ухмыльнулся он. — Обычай жителей Казачьего Луга — называть себя попроще да поскромней. Видно, это от наших предков — казаков Ермака Тимофеича. Молодцы они были на этот счет. А то мода пошла: приедет двадцатилетний сосунок, в жизни еще как баран в Библии, а уже требует, чтобы его величали: Ричард Поликарпыч или там Жорж Митрофаныч. Смешно!

Не знаю почему, но мне стало неловко.

— Но-но, — взяв меня за руку, сказал старик. — Ты же не такой. По глазам вижу, что не такой.

Он привел меня к себе в дом, предложил всю горницу.

— Мне ни к чему, — пояснил. — Все одно дома мало бываю. — Добавил, помолчав: — Вдовствую. Старуху похоронил в прошлом годе. Сын был, погиб на койне. Дочь на Сахалине, за моряком.

Вскоре я сам убедился, что дома старик бывал действительно редко. Работал он в леспромхозе. Разгружал лесовозы на нижнем складе, в пяти километрах от Казачьего Луга, уходил из дому рано, прихватывая рыболовные снасти, а под осень и ружье, и на обратном пути заворачивал в тайгу. Под выходной уезжал на лодке подальше, с ночевкой.

В доме всегда полно было рыбы и дичи, которую старик охотно раздавал соседям, знакомым. Денег не брал.

— Я ж не для корысти в тайгу хожу, для души.

Он и меня предупредил в первый день знакомства:

— Только не вздумай, паря, в конце месяца совать мне рубли. Не затем позвал тебя, чтобы драть деньги. Мне человек нужен, с которым можно посидеть вечерком, переброситься словом-другим.

Переброситься словом-другим дед любил. После ужина он обычно садился к печке на голбчик, доставал ящичек с охотничье-рыболовными принадлежностями, раскладывал на крышке пододвинутого сундука. Чего тут только не было! Коробочки с дробью и капсюлями, баночки с порохом, гильзы, всевозможные мерочки, катушки с жилками, наборы поплавков, блесны. Особенно много было блесен. Наверно, сотни полторы, начиная от малюсеньких заглотышей и кончая крупными, в ложку, обманками, рассчитанными на матерую щуку.

— Вот ведь железка обыкновенная, — начинал дед разговор вроде с пустяка, полируя шкуркой блесну, — а начистишь, пустишь в воду, шевельнешь — рыба и рыба. У щуки на что глаз вострый — не отличает… Летось я вот на эту железку такую оказию выволок — страшно стало. Да-а… Спиннинговал под Белым Яром, ну и зацепил щучонку граммов на восемьсот. Только это стал подводить ее к берегу, ка-а-а-к шарахнет что-то, буром вода пошла. И ни лески моей, ни блесны. Один только обрывок в руках… Вот это аргумент! (С той поры, как я стал приводить в дом друзей, дед Пронька нет-нет да и вставлял в свою речь какое-нибудь заковыристое слово.) Стою, глазами хлопаю. Потом только дошло. Это другая щука мою рыбину схрумкала вместе с блесной. А какая она, ясно, если восемьсот грамм сглотнула, как пельмень. Ну, думаю, не уйдешь, дьяволовка, добуду. Чаще навещать то место стал. Блесну поядреней выбрал, вот эту, матушку, жилку покрупней калибром. И вот как-то задела… Помучился же я с ней! Чуть сам не утоп. Не щука — зверюга. Чуть не с оглоблю длиной. Хребет мохом подернулся, а в брюхе одних только крючков больше двух десятков насчитал и старую блесну нашел… Вот она. А щуку ту я в колхоз на свиноферму отдал.

Подобные истории сыпались из деда Проньки, как горох из мешка. За шестьдесят четыре года, из которых добрых три четверти прошли в тайге, много он повидал. К тому же память у старика была отменная.

Особенно разговорчивым был дед Пронька, когда возвращался с соболевания. Приходил он обычно под вечер. Шумно вваливался в избу обветренный, заиндевевший, пахнущий снегом и хвоей, сбрасывал котомку, ружье, подсумки, падал на стул и громко объявлял:

— Шесть!

Это означало — добыл шесть соболей.

Я помогал ему разобрать снаряжение, ставил на стол заранее припасенную поллитровку.

— Неужели ради меня? — притворно удивлялся старик, и глаза его теплели.

— А ты помолодел, — замечал я, нарочно пропуская мимо ушей его слова.

— Точно! — соглашался старик. — Зимний лес за один месяц пять лет скидывает.

Мы садились за стол, ужинали, потом уж старик доставал соболиные шкурки, и мы начинали перебирать их, прикидывать, какая каким сортом пойдет, на сколько процентов выполнил дед Пронька взятый на себя в заготконторе план. А перед сном он долго рассказывал, как добыл каждого соболя, как вообще прошла охота, в которой всегда были какие-нибудь приключения.

— Старая сучонка стала — Майка моя, — сетовал он, уже засыпая. — Прямо беда с ней. Разлаялась как-то в пихтачах. Лает и лает. А отчего, на кого — не могу сообразить. Думал, на соболя. Но, смотрю, ни следов никаких нет и на деревьях вроде спокойно. «Сбесилась, что ли, чертовка», — думаю. Повернулся и пошел. Взял у Данилова его Рыжего, опять туда. Рыжий — умняга пес, с ходу подвел меня к нужному месту и чуть не мордой ткнул. Оказывается, медвежья берлога. Хорошо, что Михайла Иваныч уже крепко спал, а то бы была потеха…

Я любил такие уютные теплые вечера. Все в них было хорошо, просто, ясно, добротно, как сам дед Пронька, душа которого всегда была для меня открытой.

И вот сегодня… Вдруг как-то разом оборвалось привычное и неизвестно почему.

Я лежал в постели и думал, думал, не в силах уснуть. И до того длинная зимняя ночь вытянулась для меня в бесконечность. За окном гулко стреляли на морозе тополя. Лишь за полночь тревожный зыбкий сон начал медленно туманить мое сознание.

И вдруг:

— Никола, а Никола.

— Что? — Я подскочил.

— Не спишь?

— Нет.

— Я тоже.

Молчание. Дед Пронька заворочался.

— Ты знаешь, почему я возвернулся?

— Откуда мне знать.

— Не сердись на меня за мой норов. Я ж часы дома оставил, старый дурак. Думал, потерял. Никогда не оставлял, а тут оставил.

Опять молчание. Я затаил дыхание: не бредит ли? Насколько я знал, отродясь у деда Проньки не было часов. Компас постоянно носит, а время определяет по солнцу.

— Какие часы? — наконец не выдержал я. — Откуда они у тебя взялись?

— Всегда были, — с хрипотцой ответил старик. — Просто я тебе не говорил. В войну командир мой лейтенант Поспелов мне их вручил. Ладно. Теперь уж взаправду спать. Завтра вставать рано. Еще раз прости. Сердитый я был с дороги.

Дед Пронька засопел.

А я таращил глаза в темноту. Непонятно: как же я не видел этих часов? То, что дед Пронька не говорил о них, ясно: они связаны с фронтовым командиром, а про войну старик вообще говорить не любит, хотя сам дошел до Польши и имеет орден. Сколько я ни просил его рассказать хоть какой-нибудь эпизод, он всегда:

— Зачем? Старую рану ковырять — в десять раз больней боль делать.

Но вот почему я эти часы ни разу не видел? Значит, просто дед Пронька их никому, в том числе и мне, не показывает и на самом деле время определяет не по солнцу, а по ним.

Но ладно. Что судить старика.

Какое-то время я еще лежал с открытыми глазами, потом накрылся с головой одеялом и постепенно уснул.

Разбудил меня осторожный толчок. Дед Пронька уже одетый, в таежной «форме» стоял у меня в изголовье. За окнами едва синел рассвет.

— Встань, заложись, — как обычно ласково проговорил старик. — Пошел я обратно. Вернусь, значит, недельки через три-четыре, как и условлено было.

— Счастливо, — щурясь спросонья, сказал я. — Опять часы не забудь.

— Нет, — дед Пронька построжел лицом. — Теперь уж не забуду, потому как за вчерашний день всю жизнь терзать себя буду… Он ведь умер на моих руках, лейтенант Поспелов. Всегда, говорит, помни обо мне Прокопий, если живой останешься. Я ведь мальчишка еще совсем. Так жить охота…

Старик вынул из-за пазухи часы, задумчиво подержал их на ладони.

Я взглянул на эту ладонь и… недоуменно уставился на деда.

Часы эти я видел не один раз в коробке с охотничьими припасами, но никогда не обращал на них внимания, считая бросовыми. Часы были ржавые, без стекла, с обшарпанными цифрами и, судя по виду, стояли уже многие-многие годы.

Content

Демидов кедр

ПОВЕСТИ

РОССЫПИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ДЕМИДОВ КЕДР

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

НА РЕКЕ ДА НА КЕТИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

РАССКАЗЫ

СВЕТКА — СИНЯЯ БЕРЕТКА

УЧИТЕЛЬ ЩУКА

БЕРЕЗОВЫЙ ДУХ

ЦВЕТЫ ЧЕРЕМУХИ

ЧАСЫ ДЕДА ПРОНЬКИ