Кон Джиён

Суровое испытание

Печатается с разрешения автора и литературных агентств KL Management, Barbara J Zitwer Agency и Prava I Prevodi International Literary Agency.

Издание осуществлено при финансовой поддержке Корейского института литературного перевода.

Copyright© 2009,2019 by Ji -Young Gong

All rights reserved.

© Кузина C. B., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1

В тот самый час, когда, погрузив в машину свой незамысловатый скарб, Кан Инхо покидал Сеул, город Муджин погружался в туман. Мгла пришла из моря, словно огромное белое чудовище. Лапы его, покрытые мириадами влажных ворсинок, размашисто шагали по суше. И все вокруг превращалось в нечто неразличимое, неосязаемое, отдавалось во власть водяного пара, как смирившиеся со своим поражением солдаты. Высящееся на прибрежной скале четырехэтажное каменное здание интерната «Чаэ» тоже начало погружаться в туман. И когда желтый мерцающий свет, пробивающийся из столовой на первом этаже, стал бледнеть, приобретая майонезный оттенок, издалека послышались удары колокола.

Было воскресенье. Поэтому, скорей всего, звонил церковный колокол, оповещая о начале утреннего богослужения. Звук разнесся по всей округе. Ведь единственное, что может преодолеть туман, — это звук.

2

Мальчик шел по железнодорожным путям. Туман еще не поглотил всю сушу полностью, однако, раскидывая свою тончайшую сеть, постепенно, один за другим стирал очертания предметов. Заросли раньше срока распустившихся космей по обочинам железнодорожной насыпи, увязнув в паутине тумана, казалось, дрожали от страха.

Мальчишке было десять лет. Но по сравнению со сверстниками он был до крайности малорослым и щуплым. Его светло-голубая полосатая футболка насквозь пропиталась туманной влагой.

Мальчик шел по рельсам. Казалось, с ним что-то не так: он прихрамывал, подволакивая ногу. Однако вскоре наползающий с моря туман окутал его силуэт, сделав почти невидимым. А затем и окончательно поглотил. Рельсы под ступнями мальчика начали равномерно подрагивать. И он ощутил это.

3

Воскресное богослужение церкви Великой Славы, расположенной в самом центре Муджина, началось в десять утра. Церковный двор уже полностью погрузился в туман. Со стоянки то и дело раздавался скрежет — то сталкивались машины припозднившихся прихожан. Свет фар был бессилен: плотное белое одеяло накрыло всё и вся. Хор голосов под сводами церкви читал Священное Писание: никогда Тьма не одержит победу над Светом, — а туман продолжал всасывать в себя трепещущие огни. Охранник на стоянке невзначай уронил на землю ключи и теперь, согнувшись в три погибели, безуспешно пытался их найти. Наконец, с трудом нащупав связку в непроглядной пелене, он недовольно пробормотал:

— Проклятый туман… черт ногу сломит.

Звуки хора в сопровождении органа заглушили его ворчание.

4

Рельсы задребезжали. Мальчонка обернулся. Поезд, мчавшийся по пологой дуге, приближался на полном ходу. Парнишка широко раскинул руки ему навстречу. На его лице мелькнула то ли слабая улыбка, то ли слабая гримаса… А через секунду раздался вопль. Не поддающийся описанию дикий крик, в котором нельзя было разобрать отдельных звуков. Поезд загудел. И тело мальчишки взлетело в воздух, невесомое, как попкорн, и влажная земля окрасилась алым. Но туман все скрыл. Поезд унесся, и вокруг установилось глубокое затишье, будто глубоко под водой. Веки мальчика в последний раз дрогнули и замерли, зрачки слепо уставились в молочно-белую мглу.

5

Когда Кан Инхо остановился отдохнуть, зазвонил сотовый. Это была жена. Не прошло и часа, как он выехал из дома. И хотя именно она решила, что останется с дочкой в Сеуле, а в Муджин он отправится один, в ее голосе чувствовалось сожаление.

— За рулем?

— Нет. Остановится передохнуть.

Непохоже, что она звонила по делу. Видимо, только после того, как он погрузил свою нехитрую поклажу в машину и уехал, она осознала, что его долго не будет рядом. Внезапно нахлынули жалость к жене и досада на обстоятельства, что ему пришлось вот так оставить семью.

— Куришь, поди? Теперь вдали от меня и пилить будет некому…

— Да ладно тебе, не накручивай. Глядишь, следующей весной переберетесь ко мне в Муджин. Устроим Сэми в местный садик.

В трубке послышался смех:

— Да-да, только для начала пусть тебя назначат штатным преподавателем.

Пока в Муджине ему предложили временную ставку. Да и об этом, не будь у жены связей, не стоило и мечтать. Случай свел ее с однокашницей по женской высшей школе, у которой в родне как нельзя кстати оказался кто-то из управляющих интернатом «Чаэ», и жена, умеющая хорошо ладить с людьми, видимо, попросила подругу похлопотать за мужа. После окончания университета Кан Инхо какое-то время преподавал, однако вскоре вместе с приятелем занялся небольшим одежным бизнесом. И если бы не прошлогодний экономический кризис, накрывший весь мир, кто знает, возможно, этим воскресеньем он летел бы самолетом на их фабрику в Китае. Вспомнила про его преподавательский опыт опять-таки жена. К тому времени он уже шесть месяцев сидел без работы, и любым способом нужно было выкарабкиваться и искать хоть какие-то средства к существованию. Слава богу, перед окончательным крахом бизнеса они успели закрыть фабрику. Чудом было и то, что их квартира в пригороде Сеула не пошла с молотка. Однако срочные вклады с внушительными сбережениями уже давно пришлось закрыть, а также расторгнуть страховки.

Когда жена после встречи с одноклассницей впервые заговорила об этом, он на время потерял дар речи.

— Преподаватель? Преподаватель в спецшколе, говоришь? Еще и глухонемых детей! После университета у меня на руках корочка обычного преподавателя. Сто лет уже прошло; как я смогу кого-то учить?

Жена, глядя на него, расхохоталась:

— Все-таки у тебя напрочь отсутствует гибкость…

Остаток фразы — мол, именно потому и погорел его бизнес — она пробормотала невнятно, будто бы про себя. Но вспомнив, в каком подавленном состоянии в последнее время пребывает ее муж, она добавила уже гораздо мягче:

— Это же частная школа. Подруга сказала, если есть протекция со стороны генерального директора, проблем не будет. Мол, все таким образом сначала устраиваются, а потом на вечерних курсах при магистратуре повышают квалификацию. Она меня уверила, что все будет нормально. И зарплата хорошая, и график работы не сказать чтоб напряженный — ну где еще такое райское местечко отыщешь? Но ты все-таки в любом случае постарайся получить постоянное место преподавателя. А там, глядишь, может, появится шанс перевестись в Сеул, — с улыбкой на губах подытожила жена.

6

Машина Кан Инхо снова устремилась на юг. Сам-то он родился в Сеуле, и ему пока не представилось случая пересечь центральную часть полуострова. Поэтому он совершенно не представлял, как живут люди в тех краях. Знал лишь, что говорят они на характерном, несколько резковатом диалекте и добавляют в пищу много приправ — вот и все, поэтому юг страны он воспринимал как далекий географический объект. Однако с Муджином дело обстояло немного по-другому. Он вспомнил рассказ Ким Сынока «Путешествие в Муджин», и это пробудило нежеланные тени прошлого, о которых хотелось забыть. С тех пор как жена заговорила о городе под названием Муджин, воспоминания всплывали одно за другим, становясь все четче, — так корабль, приближаясь к гавани, постепенно вырисовывается в тумане.

— Знаете… Когда вы только стали нашим учителем и познакомили нас с рассказом «Путешествие в Муджин», я сразу поняла, что когда-то непременно настанет этот день, — проговорила Мёнхи, внезапно нагрянув к нему в часть и настояв на ночевке. Затем, под одеялом, она порывисто притянула его к себе, пока он мялся, не зная, как поступить. Приблизив свое лицо к его лицу, она спросила: — Та женщина, Ха Инсук. Как вы думаете, что с ней стало, когда главный герой уехал, не сдержав обещание, и она осталась в Муджине одна?

От тела Мёнхи веяло едва уловимым ароматом персика. Она была его ученицей в женской школе, где он какое-то время преподавал после окончания университета, так как повестка в армию запоздала. И вот Мёнхи появилась перед воротами его части. Неумелый макияж явно говорил, что она хочет казаться старше своих лет.

— Не бойтесь, у меня это… не в первый раз.

Не она, а он трясся как осиновый лист. Мёнхи же, положив его замершие в нерешительности руки на свою обнаженную грудь, кажется, звонко рассмеялась. В ее смехе ощущалась некая развязность бывалого подростка, который многое повидал в этой жизни и уже успел распроститься с идеалами юности, но его, Кан Инхо, это в принципе не касалось. Поэтому, отправив ее домой, среди бела дня он надрался до чертиков в автобусном терминале и вернулся в часть, что находилась неподалеку. Так он смог избавиться от угрызений совести, что назойливыми мошками донимали его. Не будь этих встреч с Мёнхи, нечастых, но доводящих до исступления, он, возможно, наставил бы на кого-нибудь дуло. И кто знает, не стал бы этим кем-то он сам.

Когда пришло время демобилизоваться, связь с Мёнхи прервалась. А вернувшись в Сеул, он узнал, что несколько месяцев назад она покончила жизнь самоубийством. Тогда у него в голове промелькнули ее слова:

— Та женщина, Ха Инсук. Как вы думаете, что с ней стало, когда главный герой уехал, не сдержав обещание, и она осталась в Муджине одна?

7

Вот и развилка с указателем «Муджин». Кан Инхо свернул — город ожидал его там, за перевалом. Однако с вершины ему открылось лишь необъятное море облаков, сбившихся в один огромный белесый ком, окутавший Муджин. Туман шевелился, будто белоснежные морские водоросли. Кан Инхо въехал в облако, словно в туннель с призрачными белыми стенами. Машину опутали тончайшие седые нити, похожие на космы ведьмы. Отчего-то ему вспомнилось, как давным-давно на летней рыбалке он чуть не утонул. Это ощущение чего-то склизкого и вязкого от опутавших его голые ноги водорослей, когда он занырнул в водохранилище, чтобы вытащить упавшую в воду удочку. Он перестал барахтаться, пытаясь выплыть сам, и кликнул на помощь приятеля, что рыбачил вместе с ним. Казалось, путы из водорослей высосали из него все соки. Силы разом оставили его. И хотя он неплохо плавал, тут все было бесполезно. Ему стало не по себе от этих воспоминаний, навеянных туманом. Даже шея внезапно задеревенела от необъяснимого зловещего предчувствия, что любая неосторожность может привести к гибели. От напряжения пересохло во рту, он врубил аварийные фары экстренного торможения. Раздалось равномерное тиканье стоп-сигналов. Навигатор отдал распоряжение: «Зона густого тумана. Через километр поверните направо!»

Он послушно свернул.

8

Интернат «Чаэ» был окутан туманом. Проехав через главные ворота и намереваясь припарковаться, Кан Инхо увидел, что синяя иномарка, явно стоившая бешеных денег, собирается тронуться с места. Он хотел опустить стекло и заговорить, однако водитель синего авто, не обращая на туман абсолютно никакого внимания, вдавил педаль газа и на всей скорости скрылся за белой завесой. Единственное, что удалось рассмотреть сквозь стекло, так это облысевший затылок. Осторожно, почти на ощупь Кан Инхо припарковался на стоянке, окутанной туманом. Иногда с побережья налетал бриз, туман чуть-чуть редел, и смутно вырисовывались контуры огромного каменного здания интерната, однако почти сразу оно вновь исчезало в белой пелене.

Он вышел из машины. Затекшие плечи ломило, и виной тому была не четырехчасовая дорога до Муджина, а последние двадцать минут в городе, что заставили напрячь все его внимание. Он поднял правую руку и сделал несколько махов, после чего закурил. В это время неподалеку послышалось какое-то похрустывание, постепенно оно становилось ближе. Вскоре показалась фигурка маленькой девчушки. Коротко остриженная, невысокая и щуплая, с огромным пакетом в руках, она приближалась к нему из тумана, хрустя чипсами.

— Эй! Послу… — обратился он к ней.

Но девочка была поглощена чипсами. Его вдруг осенило, что ведь это интернат для глухонемых детей. Ему стало смешно и неловко оттого, что он пытался заговорить. Но пока все это проносилось в его голове, девочка, видимо, наконец обнаружила его присутствие. Хруст чипсов постепенно смолк. Несколько неуклюже, на языке жестов, который начал осваивать перед поездкой, он попробовал поздороваться с ней:

— Привет, рад тебя видеть!

Он не успел опустить руки, как в глазах ребенка отразился неописуемый ужас, а изо рта вырвался нечленораздельный вопль, после чего девочка развернулась и бросилась прочь.

Он оцепенел и мог лишь провожать удаляющуюся фигурку взглядом. Вскоре туман поглотил ребенка, не оставив и следа. И только в ушах продолжал звучать жуткий, непередаваемый крик.

9

— … Похоже, из-за тумана.

Инспектор Чан выслушивал донесение патрульного Кима, когда его сотовый завибрировал: пришло сообщение. Инспектор, вполуха слушая доклад, покосился на телефон и пробежал глазами сообщение: «Милый! Как ты мог? Я же говорила, что надо поскорее!»

Инспектор Чан, сам того не замечая, расплылся в улыбке, вспомнив белые бедра Мисук из кафе «Дикий цветок», — его пальцы до сих пор хранили ощущения от прикосновения к ним.

— Он же глухой, вот и не услышал гудок и, по всей видимости, не заметил приближение поезда.

— Это да… Туман и вправду стоял жуткий… — Поддакивая Киму, Чан усиленно стучал по кнопкам телефона: «Ну потерпи несколько дней. Хотя, что говорить, горячность тебе к лицу… Хочешь, сегодня после работы угощу тебя саннакджи?»[1]

Когда он наконец нажал кнопку «Отправить сообщение», у патрульного Кима на губах промелькнула усмешка. Инспектор Чан неторопливо вернул сотовый на стол и, зная, что Ким смотрит на него, несколько наигранно, с задумчивым видом обхватил голову руками.

— Ничего подозрительного не нашли?

— Несчастный случай же, что там может быть… Правда, в кармане брюк мальчонки обнаружили вот это…

Патрульный Ким выложил на стол перед Чаном запечатанный полиэтиленовый пакет, а внутри, судя по всему, — вырванный из маленького блокнота листок, испачканный в крови.

— Там записаны имена — Ли Гансок и Пак Бохён. А поверх все перечеркнуто крестами.

Внезапно уголки глаз инспектора Чана, погруженного в воспоминания о Мисук из «Дикого цветка», дрогнули. Все-таки он был ветераном в своем деле. И его опыт расследований, опирающийся уже по большей части на инстинкты, позволил уловить в словах Кима какой-то запашок. Чан внимательно вгляделся в окровавленную записку, упакованную в пакет. Ли Гансок — это директор интерната «Чаэ». А Пак Бохён, если ему не изменяет память, являлся куратором по внешкольному образованию в общежитии того же заведения. Однажды он видел его на каком-то междусобойчике. Они приехали вместе с Ли Гансоком, и этот человек со скользким взглядом и мрачным лицом, несмотря на открытое пренебрежение со стороны Ли Гансока, беспрестанно кланялся и угодничал, так что Чан тогда еще подумал, до чего мерзкий тип. Именно поэтому он врезался ему в память. Да, точно, его звали Пак Бохён!

— Хорошо, можешь идти. Я сам свяжусь с интернатом.

Провожая взглядом Кима, он снова стал тыкать кнопки сотового: «Я все улажу, подумаешь, каких-то три миллиона вон…»

Инспектор Чан внезапно почувствовал умиротворение. Недаром жена как-то обозвала его большим везунчиком — это действительно так. Когда возникала нужда, обязательно что-нибудь да происходило и оборачивалось для него выгодной стороной. Перед его глазами всплыл труп воспитанницы интерната «Чаэ», что упала в море с обрыва на краю стадиона в прошлом месяце, когда туман был особенно непроглядным. Поезд и обрыв — за два месяца уже двое. Падение с обрыва оформили как несчастный случай, и нынешнее происшествие, скорей всего, попадет в подобный разряд. Ведь всему виной этот проклятый муджинский туман. Бросив взгляд за окно полицейского участка, он расплылся в улыбке. Туман потихоньку рассеивался, и во дворе начали проступать очертания машин. Что ж, иногда даже этот осточертевший туман играл на руку. Вот так и в жизни: если действовать осмотрительно, то что угодно может пригодиться.

10

Хоть поклажа была и небольшая, но переезд — это переезд. Пока все на своих местах, то вроде бы и ничего, а стоит вытащить наружу — хлам, да и только. В Муджине Кан Инхо поселился в съемной квартирке площадью в сорок квадратов и теперь разбирал свое скромное хозяйство: кастрюля, кружка, стакан и пара тарелок — вот и вся утварь. Расставив все аккуратно в буфете и установив ноутбук на кухонном столе, он наконец реально ощутил, что уехал из дома и начал новую жизнь. Настроение, навеянное простотой и новизной, было приподнятое, как в студенческие годы, когда он заглядывал к приятелю на съемную квартиру.

Раздался звонок в дверь. Как он и ожидал, пришла Со Юджин.

— Надо же, и вправду приехал! Кто знал, что увижу тебя вновь, да еще и в таком месте! Рада встрече!

Она протянула ему руку, опуская на пол пакет со стиральным порошком и другими мелочами, что принесла в подарок. Некоторое время они стояли, держась за руки и улыбаясь. В университете она училась курсом старше. Еще в Сеуле от однокашника он узнал, что Со Юджин осела в Муджине. Кан Инхо сначала списался с ней по электронной почте, потом они стали обмениваться сообщениями по телефону, и именно она выхлопотала для него это жилье. Однако лицом к лицу они встретились впервые за почти десять лет после выпуска. Он пытался отыскать в ней ту хрупкую студентку с короткой стрижкой, какой ее запомнил. Однако от прежней Юджин ничего не осталось — перед ним стояла женщина средних лет, на ее лице отразилась вся череда испытаний, через которые ей пришлось пройти.

— Со Юджин развелась. Одна поднимает двоих детей. Говорят, младшая чем-то серьезно больна. Несладко ей приходится… — рассказывал однокашник, который в свое время страдал от неразделенной любви к ней. Он напился вдрызг и сетовал, чуть не плача: — До чего нелепо! И почему только красивым, умным, хорошим женщинам непременно попадаются какие-то придурки, чтобы потом мучиться всю жизнь…

— Эй, старик! Ты на свою жену посмотри, вот уж кому действительно не повезло!

В конце концов Кан Инхо перевел все в шутку, на самом деле эмоции захлестнули его — кого угодно расстроят подобные невеселые новости, и уж тем более от однокашника. Поражение мужа на политическом поприще, появление на свет ребенка с врожденным пороком сердца и, как следствие, постоянная нехватка денег. Ему было неведомо, каким образом она оказалась здесь в Муджине. Однако вот она перед ним, в чужом городе, на пороге нового жилища. Он смотрел на ее миловидное лицо с тонкими и правильными чертами, и неожиданно в памяти начал вырисовываться образ той юной и свежей девушки со студенческой скамьи. Благодаря ее присутствию Муджин стал немного ближе и понятнее, беспросветный туман уже не так давил на психику, и постепенно уходили напряжение и скованность.

— Я переживала из-за кромешного тумана — семь потов, поди, сошло, пока доехал? Имей в виду, к туману в Муджине надо привыкнуть. Вон, гляди, потихоньку рассеивается.

Она подошла к окну и замерла, скрестив руки на груди. Глядя ей в спину, он вдруг осознал, до чего же она миниатюрная.

— Моя квартира вон там! Под самой крышей, где горит свет, — проговорила Со Юджин, кивнув на дом напротив.

В воздухе еще клубился туман, и видно было смутно, однако он примерно понял, где находится ее квартира. Неожиданно для самого себя Кан Инхо задался вопросом, сколько всего окон в ее квартире. Когда-то в прошлом чистенькая белая многоэтажка успела кое-где облупиться, а окон было всего два.

— Мы вчетвером живем, с мамой и детьми. Родители золовки тоже в Муджине, вот брат и перебрался поближе к ним, начав свое дело, а я хвостиком увязалась за ним. Надо было, чтобы кто-то присматривал за матерью. Да и из Сеула хотелось сбежать подальше.

Последние слова она произнесла нарочито бодрым тоном, и он понял, что в нынешних обстоятельствах как минимум из вежливости ему стоит поверить в это ее «я не несчастна».

— Ты ведь не ужинал? К нам пойдем или куда-нибудь?..

Они встретились впервые за много лет, и, по идее, полагалось пригласить старого университетского товарища домой, однако размытая концовка вопроса выдала ее неуверенность.

— Давай куда-нибудь сходим. Заодно и город посмотрю.

Похоже, его ответ снял груз с ее сердца — она широко улыбнулась, на одной щеке появилась ямочка. Он сразу вспомнил эту ее особенность и, пускай всего лишь на какие-то доли секунды, представил, будто Со Юджин — его девушка, заглянувшая к нему, двадцатилетнему юноше, в гости на съемную квартиру. Настроение у него заметно поднялось, и он решил, что не такое уж мрачное будущее ожидает его здесь, в Муджине. К тому же его охватил некий трепет, которого он не испытывал уже долгое время. И ему не хотелось упустить это сладостное ощущение легкости и радостного предчувствия, овладевшего им в этот момент.

11

Они вышли на улицу. Стоило отойти друг от друга на три-четыре шага, как пространство между ними заполнялось туманной мглой — уже не такой густой и непроглядной, скорее похожей на слабый дымок от затухающего костра. Был ранний вечер, но казалось, что город только-только пробуждается ото сна, приходя в движение. То там, то здесь зажигались огни, однако от этого улицы не становились наряднее. Надо всем витал дух ветхости и какой-то безнадежности, унылые здания вдоль побережья больше напоминали времянки, готовые вот-вот рухнуть под ударами морской стихии. Показалась шумная стайка девчонок лет шестнадцати-восемнадцати в мини-юбках и довольно откровенных кофточках с глубоким вырезом, в длиннющих ботфортах не по сезону. Громко щебеча, они спускались по лестнице в цоколь здания с вывеской «Караоке-бар». Бродячая кошка выискивала съестное в драном мусорном пакете, но, почувствовав взгляд, настороженно выгнула спину. В конце проулка у стены полоскало в стельку пьяного юнца.

В этот момент какая-то девушка крошечного роста, с длинными, явно ненатуральными локонами и выставленной напоказ грудью подошла к Кан Инхо и потянула за рукав:

— Эй, парень! Не хочешь чуток развлечься?

Шестым чувством он понял, что девчонке от силы лет пятнадцать, и молча высвободил руку. Он зашагал вперед, потом остановился и обернулся, ощущая на себе взгляд Со Юджин. Снова тронулся с места, однако девчонка опять преградила ему дорогу. Ее черные, чуть косоватые глаза странно блестели, источая необъяснимую плотскую чувственность. И хотя макияж был чересчур броским, дурнушкой она не казалась. Он попытался обогнуть ее, но она уткнулась лицом ему в грудь и принюхалась. Он хотел оттолкнуть ее, но девчонка проговорила:

— Ух ты! А от тебя попахивает Сеулом. Свежо и приятно.

Она гоготнула, и Со Юджин с каменным лицом подошла и, схватив его за полу пиджака, увлекла за собой в сторону проспекта.

— Прости. Думала, ты голодный, и решила сократить путь — вот и завела тебя сюда, — кусая губы, сказала Со Юджин.

Она сконфузилась, словно вынесла на всеобщее обозрение нечто постыдное из собственного прошлого. Кан Инхо понимал, что это характерная черта многих скромняг-отличников, которые в своем простодушии полагают, что всегда за все в ответе. А также поймал себя на мысли, что наверняка именно наивность послужила одной из причин ее нынешних мытарств.

— Чего ты извиняешься? Ты что, владелица всех борделей и кабаков на этом свете? — шутливо поддел он ее, и она рассмеялась в ответ, убирая за ухо выбившиеся волосы.

— В Муджине ничего не производится. Конечно, это звучит: город с богатой историей. И что с того, что когда-то в прошлом он был Меккой демократического движения? Сегодня это всего лишь пришедший в упадок захолустный городок. Что толку молодым от прошлого, если после окончания университета некуда податься?

Уже когда они сидели друг напротив друга в ресторанчике, где жарят самгепсаль[2], он почувствовал: она жалеет, что пришлось осесть в этом месте. Но ведь и он оказался здесь потому, что больше некуда было деваться. Его лицо на мгновение омрачилось. Она же протянула ему визитку. Перед именем была указана должность Со Юджин: штатный администратор муджинского центра по правам человека.

— Чего смеешься? — спросила она, заметив, как он разглядывает визитку.

— Да просто сто лет не слышал этого сочетания: «права» и… «центр».

Внезапно на Кан Инхо навалилась усталость. Неужто это тоже можно назвать профессией, подумалось ему, и одновременно перед глазами промелькнули узкие окна-бойницы в обветшалом доме Со Юджин — всего два в ее квартире. От легкого трепета, что он испытал при первой встрече с ней, не осталось и следа. И на ее вопрос, почему он решил стать учителем в школе для глухонемых, он с иронией ответил: мол, хочу принести хоть какую-то пользу этому миру. Однако она, похоже, не уловила в его словах издевку: посмотрела с уважением и одарила поощрительной улыбкой, словно младшего брата, которым она гордится.

— Ты молодец! Кстати, помнишь, эта девица сказала, что от тебя пахнет Сеулом… Стыдно признаться, но сегодня, когда я увидела тебя впервые, у меня пронеслась подобная мысль. За три года жизни здесь я успела превратиться в провинциалку, — простодушно улыбнулась Со Юджин, разливая соджу[3] по рюмкам.

Он вдруг подумал, хорошая ли была идея поселиться с нею в одном жилом комплексе.

12

В свой первый рабочий день в коридоре он столкнулся с мужчиной в коричневой куртке, тот выходил из директорской, куда как раз направлялся Кан Инхо в сопровождении зама. Их глаза встретились, мужчина моментально прозондировал новичка с головы до пят. Только Кан Инхо подумал, какой необычно цепкий взгляд у этого типа, как зам принялся радушно приветствовать «коричневую куртку»:

— О! Какие люди! Неужто сам инспектор Чан? А я как раз с утра директору докладывал. Дети наши, понимаете ли… Говоришь им по воскресеньям не покидать стен школы без разрешения, так ведь не слушаются. Вот и результат… Что тут поделаешь? Мы-то со своей стороны предпринимаем все усилия, смотрим за ними, а им хоть кол на голове…

Тирада зама прозвучала несколько наигранно, напоминая речь актера из мыльной оперы. Кан Инхо не очень понял, что он имел в виду, но расценил монолог так, словно зам открытым текстом заявил: «Да, за это должен отвечать я, но на самом деле это не моя вина».

— Да что толку говорить? Они же все равно ничего не слышат!

И оба, будто от весьма остроумной шутки, разразилась хохотом. Смех тоже прозвучал несколько натянуто. Кан Инхо молча стоял в сторонке. Судя по всему, речь шла о здешних воспитанниках — достаточно было соотнести слова «дети» и «не слышат», — но он засомневался. Пусть даже ты заведуешь подобным учреждением не из побуждения принести хоть какую-то пользу этому миру, как он выразился во вчерашнем разговоре с Со Юджин, все же реплики звучали довольно оскорбительно.

— Вот я и прилетел на всех парусах, понимая, как переживает директор.

— Особых трудностей, надеюсь, не возникнет? Я хочу сказать, лишние проблемы нам не нужны… — произнес зам, почесывая лысую голову.

Пока Кан Инхо без особого интереса следил за диалогом, у него вдруг пронеслась мысль: уж не зам ли, случайно, тот самый лихач из синей иномарки, что нырнула на всей скорости во вчерашний туман?

— Вы уж уладьте все как надо. А то у нас и без того голова пухнет от бесконечных проверок да комиссий.

— Да чего там улаживать-то? Несчастный случай же! Туман был хоть глаз выколи, даже сам машинист, похоже, не понял, что произошло. А ежели машинист, находившийся непосредственно на месте происшествия, и тот не заметил, то как вы, учителя, смогли бы это предотвратить? Вот так мы на это и смотрим. Не переживайте! В прошлом месяце я же все уладил, не правда ли?

На последних словах инспектор Чан многозначительно улыбнулся, а зам вдруг побледнел, но тут же, хохотнув, ляпнул ни с того ни с сего:

— Да уж, только благодаря вам мы и можем спать спокойно!

Кан Инхо подошел к двери с табличкой «Директор Ли Гансок». Директор обтирал руки носовым платком — видимо, только что вышел из туалета. Он тоже был лысоват. Кан Инхо непроизвольно обернулся к заму. Ему почудилось, что один и тот же актер исполняет две разные роли — до того их лица были похожи! Эти двое — директор Ли Гансок и зам Ли Ганбок — были однояйцовыми близнецами.

13

За спиной директора с портрета в огромной позолоченной раме какой-то мужчина, сидящий вполоборота, взирал на Кан Инхо. Подпись гласила: «Основатель интерната "Чаэ", уважаемый педагог Ли Джунбом (псевдоним Пэсан)». Значит, Ли Джунбом — это основатель и генеральный директор интерната, а близнецы Ли Гансок и Ли Ганбок — его сыновья.

И хотя они были на одно лицо, впечатление производили совершенно разное. Может, потому что директор был облачен в темно-коричневую тройку, а его зам носил простую серую трикотажную кофту. Разумеется, с годами род занятий человека отпечатывается на его внешности. И когда Кан это осознал, наконец стал воспринимать их как двух разных человек.

— Как я понял, моя племянница из Сеула приходится близкой подругой твоей жене.

Речь директора была ровной и, в общем-то, как и ожидалось, высокомерной. Хотя нет, даже сверх ожидаемого: он процедил фразу, почти не глядя на посетителя, перелистывая газету на письменном столе. Обращение на «ты» можно было трактовать по-разному, но Кан Инхо расценил тыканье как презрительное: мол, приехал тут невесть кто, ухватившись за связи благоверной… Однако он вспомнил, что утром во время бритья дал себе слово довольствоваться размеренной жизнью обывателя, который из месяца в месяц живет в ожидании получки. Он мысленно вернулся в те времена, когда затеял хоть и небольшой, но все же свой бизнес в Китае. Каждый раз, когда приближался срок выдачи жалованья работникам, он страшно нервничал. По идее, сейчас ему следовало бы возблагодарить судьбу за шанс жить относительно спокойно, как бы унизительно это ни звучало. За все надо платить, в том числе за право работать здесь. Кан Инхо смиренно склонил голову и выдавил нечто наподобие улыбки.

— Дотации на соцобеспечение с приходом нового правительства постоянно сокращаются, а нам и без того-то тяжело — на детей много уходит…

Директор постучал свернутой газетой, которую толком и не просмотрел. Зам тут же поднялся с места и взглядом дал понять Кан Инхо, что пора на выход. Он в замешательстве встал вслед за замом. Его именем не поинтересовались и даже не пожали руку… Он почувствовал себя уязвленным. Директор, глянув на часы, нажал кнопку вызова секретаря и несколько раздраженно проговорил:

— Скажи учителю Чхве из компьютерного класса, чтобы поскорее принес, что я просил. Мне до обеда выезжать, так что поторопи его!

Видимо, произошло что-то экстраординарное. Кан Инхо решил списать дурное расположение духа начальства именно на это.

Когда они вышли в коридор, зам, подойдя к окну, развернулся лицом к Кан Инхо и, подождав, пока тот приблизится, выставил большой палец. Ответом ему был лишь недоуменный взгляд снизу вверх. Зам показал расправленную ладонь. Предполагая, что таким образом пытаются протестировать его знание языка жестов, Кан Инхо, запинаясь, пробормотал:

— Видите ли, я так понял, что вроде бы необязательно в совершенстве владеть сурдоязыком… Но я приложу все усилия, чтобы научиться. Для начала буду общаться с детьми в письменной форме.

Рот зама перекосился.

— Ну надо же, какой выискался — с двух раз не понимает! Обычно требуется одна большая бумажка, но раз супружница твоя в тесной дружбе с сеульской племянницей, то обойдемся пятью маленькими. В течение месяца принесете в мой кабинет. Банковские чеки не принимаются.

К лицу тридцатитрехлетнего Кан Инхо резко прилила кровь.

14

В общем-то, он знал, что стоит лишь проглотить пилюлю унижения, начинается настоящая жизнь. Однако после встречи с братьями Ли Гансоком и Ли Ганбоком он испытывал непередаваемые смятение и стыд, как в ночном кошмаре, где голышом расхаживаешь посреди многолюдной улицы. И непонятно почему ему вдруг показалось, что от стоящего напротив Ли Ганбока несет чем-то зловонным. Ему мерещился то ли отвратный дух загнанного зверя, то ли затхлый запах ржавчины от затонувшего судна, извлеченного с морских глубин. Стало страшно от предчувствия чего-то варварски грубого, что навалилось на него этим утром, которое вообще-то должно было знаменовать начало новой жизни.

— Что ж, а теперь в класс! Пойдемте!

Он пошел вслед за замом. Внезапно ему припомнилось, что некогда о чем-то подобном полушепотом говорили устроившиеся в частные школы однокашники. Кажется, это пафосно обставляли как «фонд развития школы». В памяти всплыли и слова жены:

— Говорю тебе, я сама все улажу. А тебе главное — добиться места штатного преподавателя.

В курсе ли жена, что «улаживание» предполагает взятку? Шагая по длинному коридору, он спросил у себя, а подходит ли это место для него. Молодой Кан Инхо ответил, что приехать сюда было слишком поспешным решением. Старый Кан Инхо ворчливо возразил, что на съем квартиры в Муджине уже потрачена немалая сумма, а значит, вернуться в Сеул будет не менее позорно, чем вручить «пять маленьких бумажек». Кан Инхо нынешний заявил, что это был единственно возможный выбор. Старик подытожил: так поступают все, чтобы выжить, — раз нет возможности унаследовать императорскую корону и обширные земли…

Неожиданно ему показались слишком громкими его собственные шаги, гулко отдающиеся от стен в коридоре. Ах да! Просто в школе слишком тихо. Точно. Здесь нет звуков.

Ему почудилось, что он погрузился глубоко под воду.

— Они хоть и семиклассники, но знаний ноль. Главное, следите, чтобы не набедокурили, а обучение — дело второстепенное, — процедил сквозь зубы зам перед дверью с табличкой «7 класс».

С самого начала он через раз то тыкал, то выкал, но, судя по всему, это было проявлением не грубости, а скорее невежества и неумения различать речевые стили. Но как можно напутствовать вновь прибывшего учителя словами, что важно не обучать, а следить, чтобы не бедокурили?.. Вообще, события этого утра, начиная со встречи с директором, привели Кан Инхо в замешательство. Перед тем как зайти в класс, он набрал побольше воздуха.

Зам открыл дверь. Ребята не заметили вошедших: собравшись в кружок, они что-то оживленно обсуждали на своем языке. Приглядевшись повнимательней, Кан Инхо увидел, что они обступили одного ученика: тот плакал, уткнувшись головой в парту. Зам потянул за шнур возле доски, и тут же под потолком, словно дискотечная цветомузыка, закрутилась красная лампочка. Дети разом обернулись. Из-за красного освещения казалось, что глаза их налиты кровью. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Кан Инхо уловил на лицах вздымающуюся волну ненависти. Непроизвольно ему захотелось отступить на шаг.

Зам крупными буквами написал на доске: «Кан Инхо». И снизу подписал: «Классный руководитель, корейский язык». Лица ребят, глядящих на него, ничего не выражали, напоминая застывшие белые маски.

15

— Добрый день! Рад встрече. Меня зовут Кан Инхо, — с расстановкой, на бедном языке жестов заговорил он, как только вышел зам.

В классе он заметил вчерашнюю девочку с чипсами, которая повстречалась ему у школы и так стремительно убежала.

Когда ребята увидели, что он пусть и неумело, но все же пытается говорить с ними жестами, по их каменным лицам будто пробежала волна. Неплохое начало. Мысль о том, что дети — они и в Африке дети, в какой-то степени разрядила его напряжение. Он написал на доске стихотворные строчки:

Во мраке поджигаю спички три:

И первая — в желании разглядеть твое лицо.

Вторая — разглядеть глаза твои,

А третья — всмотреться в губы…

Чтобы потом в кромешной тьме

Обнять тебя и вспоминать все черточки родные.

Жак Превер. «Париж ночью»

Затем вытащил из заранее приготовленного спичечного коробка три спички и, зажигая их по одной, зачитал стихотворение на языке жестов. Каждый раз, зажигая спичку, он руками показывал на лица, глаза и губы ребят, отчего их застывшие лица постепенно стали проясняться, как будто отмывали мутное стекло, и на щеках потихоньку заиграл румянец, словно изображение на экране из черно-белого превращалось в цветное. Кажется, эта небольшая поэтическая инсценировка, которую он приготовил на всякий случай, значительно сократила дистанцию между ним и детьми. В нем начала расти уверенность, что он сможет поладить с ребятами, и зловещие предчувствия, навалившиеся на него с утра, стали понемногу отпускать. Он присмотрелся к мальчишке, который только что плакал за партой. Зрачки были чернее ночи. Кан Инхо улыбнулся ему. Но мрак в глазах парнишки не рассеялся. Он вдруг задвигался, словно под гипнозом, и что-то показал на языке жестов. Его движения, сначала медленные, постепенно убыстрялись, мальчик яростно жестикулировал и издавал пронзительные высокие звуки, отдаленно напоминающие взвизгивание. Бледное лицо пошло красными пятнами, выражение отчаяния росло с каждой секундой. Но это единственное, что Кан Инхо смог разобрать со своими скудными познаниями языка жестов. Когда на лице учителя отразилось сожаление, руки паренька замерли в воздухе — видимо, до него дошло, что учитель не понимает его. Промелькнувшая на мгновение в глазах ребенка искорка надежды снова потухла. Мальчишка низко опустил голову, по осунувшемуся лицу стекали ручейки слез, и Кан Инхо, не отдавая себе отчета, приблизился к нему и протянул платок. Мальчик не пошевелился. Тогда Кан Инхо сам промокнул мокрые щеки. Глаза, полные слез, устремились на учителя. Но в них уже не светился отчаянный призыв — осталась лишь черная бездна.

Кан Инхо вернулся к доске и встал спиной к классу. И тут произошло удивительное! Неожиданно он ощутил, как дети позади него перешептываются на языке жестов. Это тоже было своеобразное восприятие звуков. Он написал следующее: «Простите меня. Пока что у меня плохо получается, но даю слово, до наступления зимних каникул я буду свободно общаться с вами на языке жестов!»

Когда он развернулся к ребятам, одна ученица подняла вверх белый лист бумаги. На нем было огромными буквами написано: «Вчера погиб его младший брат». На лице девочки сквозило опасение, правильно ли она поступает. Он не успел что-либо ответить, как другой ученик поднял лист бумаги: «Мы знаем, кто убил его».

16

— Смерть под колесами поезда. Иногда, когда туман особенно густой, такое случается, — пояснил ему в учительской преподаватель Пак.

— Но ведь… ведь ребенок погиб, а в школе слитком уж…

Он хотел сказать «тихо», но умолк на полуслове. Нет «тихо» не подходит. Он призадумался, как же можно выразить это ощущение: чересчур спокойно? Умиротворенно? А может, жутковато?.. Да, правильно, здесь как-то жутковато. Он внезапно осознал, что именно это определение более всего подходит к интернату «Чаэ».

— Знаете, дети говорят странные вещи. Что погибший вчера ребенок, как бы это сказать… Что это не был несчастный случай, а…

— Вы, помнится, говорили, что это ваш первый опыт в подобном заведении? — прервал его учитель Пак.

Вопрос был задан вроде бы нейтральным тоном, однако во взгляде читалось неприкрытое презрение и одновременно жалость. Стоп, так не пойдет. Он приехал в Муджин только вчера и уж слишком болезненно все воспринимает. Нужно думать в позитивном ключе. «Сила позитива!» — мысленно произнес он любимую приговорку жены. И неожиданно для самого себя изобразил на лице самую что ни на есть дежурную, натянутую улыбку.

— Со временем, поработав здесь, вы поймете, что по сравнению с другими инвалидами у глухонемых крайне выражен синдром жертвы. К тому же они ко всему относятся настороженно — доверяют только своим. Если считать народом тех, кто говорит на одном языке, то глухонемые — это народ, говорящий на языке жестов. Да, на лицо они не отличаются от нас, но это другой народ. Понимаете? Иная культура! С чуждым нам языком и отличными от наших нравами… Кстати, имейте в виду, что вранье — это их любимое занятие.

В голосе Пака чувствовалась ледяная враждебность, как если бы ты протянул руку для приветствия, а ее резко оттолкнули. По спине пробежал холодок, как и вчера, когда он внезапно оказался в тоннеле со стенами из тумана. Лицо Пака заслонили черные как ночь глаза мальчишки, устремленные в самую душу. И снова на доли секунды в них вспыхнула отчаянная мольба.

— Я слышал, вы приехали из Сеула на должность временного преподавателя, а раз так, то отработайте положенный срок и возвращайтесь подобру-поздорову. Мне кажется, вы здесь не приживетесь.

Пак говорил это, уставившись в монитор компьютера, кликая мышкой и перескакивая в интернете с одной страницы на другую. На последних словах он окинул взглядом Кан Инхо, и в его глазах можно было прочитать, что он не шутит. Кан Инхо опешил и невнятно пробормотал:

— Ну не знаю, раз уж оказался здесь, то…

В пазах Пака отразилась жалость.

Зазвонил его телефон. Это была жена. Приложив трубку к уху, Кан Инхо вышел из учительской. Ребята, уже успевшие переодеться после уроков, стайкой расселись на скамейках у края спортивной площадки. Кан Инхо, оставив учебный корпус позади, направился в самый конец стадиона.

— Ну как? Урок хорошо прошел? Хоть не зря дома упражнялся в языке жестов?

Жена была настроена благодушно. Выдавив из себя «ага», он вспомнил, как последние шесть месяцев каждый божий день она покупала соевые ростки и, разделив их на две части, из одной варила суп, а оставшиеся добавляла к рису на ужин; на следующий день повторялось то же самое. Он подумал, что после всего этого не сможет заикнуться о «пяти маленьких бумажках». Как вдруг жена сама заговорила об этом:

— Тебе, наверно, уже сообщили о фонде развития школы? Я попросила родителей подсобить и сегодня отправила тебе на книжку.

Кан Инхо уже пересек стадион, упиравшийся прямо в отвесную скалу. У подножия этой нерукотворной крепости протянулась широкая полоса морской отмели, а за нею, должно быть, раскинулось море. Сейчас из-за отлива его не было видно, но раз говорят, что оно есть, значит, где-то там вдали оно непременно существует.

Прежде чем ответить жене, собираясь с мыслями, он окинул взглядом прибрежную полосу. Она напоминала панцирь огромного пресмыкающегося, а оставшиеся местами лужицы поблескивали на солнце, словно фольга.

— Когда ты узнала… что нужно вносить такие деньги? — спросил он, изо всех сил стараясь не повышать голос. От этого вопрос прозвучал приглушенно, и в нем сквозило явное раздражение, которое резануло даже его.

— Я собиралась сказать тебе перед отъездом…

В голосе жены послышались плаксивые нотки, однако он так вымотался, пытаясь избавиться от чувства стыда и унижения, преследовавшего его с самого утра, что ему было совсем не до ее обид.

— Почему ты не поставила меня в известность? Если бы я знал о таком условии, то вообще бы не согласился приехать сюда.

Жена не сразу ответила. Где-то в груди он почувствовал жжение, словно от жгучего пластыря. Он уставился на раскинувшуюся до горизонта морскую отмель, стараясь сосредоточиться на солнечных лучах, отливающих серебром в лужицах воды, на зарослях тростника. Он с усилием сглотнул.

— А у тебя были какие-то другие варианты, кроме этого места? — на удивление спокойным голосом спросила жена.

Если бы она заплакала или взвизгнула, взяв на октаву выше, как это обычно делают женщины, бросаясь в атаку, то, возможно, он вступил бы в перепалку и вылил на нее весь тот стыд и унижение, что испытал в кабинете директора утром. Однако после ее невозмутимой реплики он почувствовал, как его охватило полнейшее бессилие.

— У меня к тебе претензий нет. Да, шесть месяцев ты просидел без работы, но ты прекрасно справлялся с ролью мужа. И был хорошим отцом. Однако порой мне нелегко смириться с твоей излишней щепетильностью в обыденных вопросах. Ну прямо-таки наставник-моралист. Вклад в фонд развития школы — что в этом плохого? Будь у нас деньги, кто знает, возможно, мы бы по своей собственной инициативе оказывали помощь детям-инвалидам. Почему бы и не вложить деньги в подобный фонд? К тому же, один раз закрыв глаза и заплатив некоторую сумму, разве ты не выигрываешь много приятных бонусов? Неужто ты думал, что в нашем мире так просто заполучить место преподавателя?

У него защипало в глазах. Слушая жену, он по-прежнему смотрел на отмель, сморщившись, словно от слепящего солнца. Если они продолжат в том же духе, то, сто к одному, в конце концов закидают друг друга жалкими колкостями и обвинениями, как неразумные дети. Встав на самом краю отвесного утеса, он с расстановкой произнес:

— Прости. Я думал только о себе.

Он почувствовал, как жена замерла: слишком внезапно он капитулировал. А через некоторое время послышались всхлипывания.

— Пожалуйста, больше не заставляй меня терпеть унижения… — Хлюпая носом, она добавила: — И еще. С завтрашнего дня Сэми будет ходить в детский сад. Я устроилась на работу. Не спрашивай куда. И не спрашивай зачем. Нет, это не панель, и это не противозаконно.

Он снова взглянул вниз с утеса. И подумал, что это очень подходящее место, чтобы умереть.

17

Учителя, закончив работу, разошлись по домам, а Кан Инхо все сидел в учительской. Он открыл папку с личными делами учеников, чьим классным руководителем был назначен. Из двенадцати двое приходили в школу из дома, остальные жили в интернате.

Глухонемых детей можно разделить на две категории: дети, у которых хотя бы один из родителей глухой, и дети, у которых оба родителя не страдают глухотой. В первом случае глухота является наследственной, во втором — приобретенной в результате различных заболеваний, которые приводят к повреждению слухового нерва или среднего уха. Он отыскал личные данные паренька, что сегодня плакал.

ФИО: ЧОН МИНСУ,

2‑я группа инвалидности по слуху

Данные о семье:

Отец — 1‑я степень олигофрении

Мать — 2‑я группа инвалидности по слуху, 2‑я степень олигофрении

Младший брат Чон Ёнсу — 2‑я группа инвалидности по слуху, 3‑я степень олигофрении

Место жительства: маленький удаленный остров. Из-за труднодоступности воспитанник даже во время каникул практически не бывает дома. Требуется особая опека.

Теперь он, кажется, начал понимать, отчего гибель ребенка не наделяла шума. Перед его глазами снова возник полный призывного отчаяния взгляд Минсу. Надо бы попросить учителя Пака перевести, что пытался сказать ему ребенок. Если и в самом деле произошел несчастный случай, нужно оградить детей, считающих это убийством, от беспочвенного страха. Однако, как ему стало известно, практически никто из тридцати пяти учителей не владел языком жестов. Он даже чуть было не спросил, как же в таком случае они учат детей. Но атмосфера этой школы — то ли скверный запашок, то ли запредельная тишина — не позволила ему открыть рот.

Он перевернул страницу. Ученицу, что вчера хрустела чипсами, звали Юри.

ФИО: ЧИН ЮРИ,

множественная инвалидность: 2‑я группа инвалидности по слуху, осложненная 3‑й степенью олигофрении

Данные о семье:

Отец — 2‑я группа инвалидности по слуху, 3‑я степень олигофрении

Мать — местонахождение неизвестно, фактическим опекуном является бабушка

На каникулах изредка посещает дом, расположенный в труднодоступной местности, однако не более чем на два-три дня. Может увязаться за любым человеком, аппетит повышенный. В условиях проживания в общежитии требуется особая опека.

Он вспомнил хрустевшую чипсами ученицу, что вынырнула из тумана. Щупленькая девочка маленького роста. Стоило с ней заговорить, как она с диким воплем убежала. Именно с этим нечленораздельным криком у него ассоциируется утопающий в туманной мгле интернат «Чаэ».

Он вновь перевернул страницу. Ученицу, что сегодня в классе написала на листке бумаги «Вчера погиб его младший брат», звали Ким Ёнду.

ФИО: КИМ ЁНДУ,

2‑я группа инвалидности по слуху

Данные о семье:

оба родителя в норме

Жила сравнительно благополучно, однако после краха бизнеса и затяжной болезни отца с седьмого класса постоянно проживает в общежитии интерната. Довольно смышленая девочка. Очень чуткая и отзывчивая, хорошо заботится об одноклассниках. Особенно близка с Чин Юри, у которой наблюдается самая высокая степень умственной отсталости.

Оказывается, жизненные обстоятельства ребят были гораздо сложнее, чем он думал. Реальность расходилась с его представлениями: дескать, ну инвалидность, и что такого… Эти дети были выброшены в мир, лишенные самой важной способности для выживания, вдобавок часто ситуацию усугубляли трудности в семье. Лев, родившийся без когтей, олень без ног, тугоухий заяц, обезьяна, потерявшая лапу…

Кан Инхо не считал себя везучим по жизни, счастливым или особо одаренным. Однако сегодня, приступив к обязанностям классного руководителя и поняв, в каких условиях живут его ученики, внезапно он ощутил, как его сердце переполняется неведомым раньше чувством. Ках бы это выразить… После недавнего разговора с женой о «пяти маленьких бумажках» его одолело безнадежное отчаяние, будто он оказался на краю пропасти. Поэтому нельзя было сказать, что сейчас он был готов ликовать от счастья и благодарности, но как минимум в нем укрепилась решимость не сгущать краски, превращая все в трагедию. Он вытащил телефон и набрал жене сообщение: «Побалуй себя с Сэми на ужин чем-нибудь вкусным! Прости меня за все, а еще — я люблю тебя!»

Он навел порядок на столе и встал с места. Все-таки хорошо, что послал примирительное сообщение. Жена наверняка все еще переживает из-за их разговора, и он действительно искренне желал, чтобы она и Сэми порадовали себя чем-нибудь вкусным и горячим. Он подумал, что с каждой зарплаты нужно немного откладывать, и как только накопится достаточная сумма, их маленькая семья из трех человек соберется за ужином в уютном свете кухонного абажура.

18

В коридоре уже было сумрачно, день убывал. Закрывая дверь учительской, Кан Инхо услышал странные вопли. На самом деле уже тогда, когда он набирал сообщение жене, до его ушей доносились непонятные звуки, а в безмолвии коридора крик резанул по барабанным перепонкам. Он остановился на полпути к выходу и посмотрел назад. Звук доносился со стороны туалета. В его душе будто два громадных ледника столкнулись меж собой. Вспышкой промелькнуло предчувствие: стоит лишь проявить интерес к этим воплям — и его жизнь покатится в совершенно неожиданном направлении. Тик-так, тик-так, тик-так… Все его существо металось из стороны в сторону, тело свело судорогой. Но длилось это доли секунды. Последнее слово осталось за телом. Сам того не осознавая, он уже во всю прыть бежал на источник звука. Ноги принесли его к двери женского туалета. Оттуда прорывались взвизгивания, напоминающие лязг железа. Мгновение он медлил, так как туалет все же был женским, но затем толкнул дверь. Она оказалась заперта. Он стал колотить в нее:

— Есть там кто? Что происходит?

Вдруг до него дошло, что здесь — школа для инвалидов по слуху и, если тот, кто находится внутри, глухонемой, он не услышит его криков. Внезапно его кулаки, тарабанящие в дверь, бессильно замерли. Словно в подтверждение его слов, в другом конце коридора показался куратор, ответственный за внешкольное воспитание детей, и он явно не слышал, как Кан Инхо колотил в дверь. С лестницы донеслись шаги воспитанников, живущих в общежитии. Он никогда не задумывался, как важен слух и что значит умение слышать. Дети с нарушением слуха внешне совершенно нормальные, и оттого у него вылетело из головы, что они инвалиды. Когда сообразил, что во всем огромном школьном здании только он один может расслышать крики, его в очередной раз бросило в дрожь, будто он оказался единственным наблюдателем параллельного мира.

Скоро взвизгивания прекратились. Он толкнул дверь в мужской туалет по соседству, предположив, что после уроков здесь принято закрывать туалеты. Однако дверь легко поддалась. Значит, дверь женского туалета кто-то запер изнутри.

Он выдержал небольшую паузу, достаточную для двух глубоких вдохов, и, убедившись, что все стихло, направился к выходу. Кто его знает, вдруг у какой-то ученицы заболел живот, вот она и кричала, уговаривал он себя, пытаясь избавиться от неприятного чувства. Глухонемые дети не слышат свой собственный голос и потому вполне могут издавать такие истошные вопли. Так что ничего страшного не произошло.

Лицо обдало влагой. Он думал, на побережье всегда так, однако после захода солнца с поверхности сумеречного моря вновь надвигалась холодная туманная мгла, хоть и не такая густая, как накануне вечером.

Направляясь к стоянке, он зажал в зубах сигарету. Зажигалка в руках ходила ходуном. В голове вновь засвербело: «Кто это был, черт подери? И что случилось? Неужто там, за закрытыми дверями туалета, на самом деле что-то происходило?» Выпуская дым в полупрозрачный туман, он силился заглушить тревогу.

Машин на стоянке осталось мало. Среди них была роскошная синяя иномарка. Машинально он оглянулся на школу, отметив, что в кабинете зама горит свет. Светились окна и в компьютерном классе, и в кабинете директора. Он забрался в машину и завел мотор. И увидел низкорослого кучерявого мужчину с длинноволосой женщиной, шагавших в сторону интерната. Это был куратор по внешкольному образованию, отвечающий за порядок в общежитии, — Пак Бохён, как его представили утром. Всего кураторов было более десяти, большинство — глухонемые, и Пак Бохён в том числе. Весь его вид с волнистой шевелюрой, толстыми нависшими веками и блестящими, как у крысы, бегающими глазками производил ужасно неприятное впечатление, отчего и врезался в память Кан Инхо. Похоже, его спутница тоже была глухонемой, так как что-то показывала жестами.

Подъехав к проходной, Кан Инхо притормозил. Охранник, приметив его, вышел из сторожки. Это был мужчина с широким, слегка рябоватым лицом — последствия оспы.

— Доброй ночи! — поприветствовал его Кан Инхо будничным тоном, стараясь сохранять спокойствие.

— И вам того же.

— Знаете, в женском туалете на первом этаже, кажется, кто-то кричал. Вы не могли бы на всякий случай удостовериться? — проговорил он через опущенное стекло машины.

Охранник сперва насторожился, а потом расплылся в улыбке. Конечно, он мог ошибаться, но эта улыбка больше напоминала ухмылку. Темный силуэт на фоне освещенной сторожки постепенно заволакивала туманная дымка.

— А! Вы про это? Ребятки порой от скуки начинают баловаться и визжать. Ведь их ушам собственные крики не слышны. Вам не о чем беспокоиться, лучше будьте осторожны за рулем. Опять туман. Если с раннего вечера так, то к ночи и подавно будет ужас что.

Охранник снова осклабился. Тон его был вполне уважительным, однако Кан Инхо услышал совсем другое: «Не лез бы ты куда не следует, а лучше бы убирался восвояси!» Голова его раскалывалась от необъяснимого тягостного ощущения, которое не отпускало его с самого прибытия в Муджин.

19

Уже вырулив за ворота, он осознал, что интернат находится на приличном расстоянии от Муджина. На машине до города можно было добраться минут за пять, и на всем протяжении вдоль дороги раскинулись заросли дикого тростника. В зеркале заднего вида он проследил, как в туманной мгле стираются контуры интерната «Чаэ». В нескольких окнах общежития горел свет, но и он постепенно тускнел в молочных клубах. Интернат напоминал огромную крепость, изолированную от остального мира. Туман, главная достопримечательность Муджина, плотным занавесом отгораживал заведение от посторонних взглядов. Когда он сгущался, вот как сейчас, у тех, кто находился вне стен, не было абсолютно никакой возможности узнать, что происходит внутри.

В приглушенном из-за тумана свете фар показалась чья-то фигура. Кан Инхо снизил скорость. Это была Чин Юри. Увидев машину, Юри замерла, в ее руках опять были чипсы. Он опустил стекло, Юри взглянула на него, и одновременно в ее рту хрустнула чипсина.

Его насторожило, что дети по темноте, да еще и в туман гуляют где им вздумается. Вдобавок у этой девочки со множественной инвалидностью была третья степень олигофрении, что означало умственные способности на уровне детского сада. Она была гораздо миниатюрнее своих сверстников, но внезапно ему бросилась в глаза ее не по годам развитая грудь.

Узнав его, Юри робко улыбнулась. Вчера при встрече с ним она закричала от ужаса и ринулась бежать, а сейчас ее ясные глаза были полны детской непосредственности. Он улыбнулся ей в ответ и махнул рукой, дескать, возвращайся скорей в общежитие. Юри стыдливо передернула плечами и побежала в сторону интерната.

Он не тронулся с места до тех пор, пока она не достигла ограды. Дорога, ведущая в город, была пустынна. Он нажал на газ, лишь убедившись, что Юри, еле различимая в туманной мгле, зашла в ворота. Пока он ждал, пришло сообщение от жены: «Давай уже возьмемся за ум! Я постараюсь быть терпимее. И мне тоже жаль… люблю тебя».

Прочитав послание, он почувствовал себя глубоко набожным человеком — захотелось кому-то вознести молитву. Попросить, чтобы позаботился. О его жене, их единственной дочке Сэми, о Минсу, что потерял младшего брата, об этой невинной хрупкой Юри, бегущей в интернат, и о его пребывании в Муджине.

20

В ту ночь охранник клевал носом под включенный телевизор — с экрана лились мелодии популярных песен. Коротко остриженная девочка вслепую сквозь пелену тумана вышла за ворота. С пустыми руками и в домашней одежде. Оставив ворота позади, она бросилась бежать. Воздух сочился влагой, дышать было тяжело, поэтому, преодолев пару километров до автобусной остановки, она совершенно выбилась из сил и, едва дыша, чуть не рухнула на землю. На остановке ее ждал мужчина в невзрачном черном костюме. Он с тревогой без конца глядел на часы. Увидев девочку, усадил ее в машину и рванул в сторону Муджина. Туман заслонил автомобиль, как будто опустили занавес, давая понять, что первое действие закончилось.

21

На следующее утро Кан Инхо с бумажным пакетом в руках постучался в кабинет зама. Он твердо решил, что в последний раз поступает столь беспринципно и безответственно. Это не означало, что он самодовольно считал себя непогрешимым: за тридцать три года жизни ему случалось совершать постыдные поступки. Пару раз, уже будучи женатым, он переспал с девушками из бара, а когда занимался бизнесом, занижал показатели прибыли. Желал разорения однокашнику — неприятному типу, который преуспел в делах и бахвалился своей дорогущей иномаркой. А еще испытывал странное влечение к жене приятеля — удивительной красотке. Но чтобы, как сейчас, потворствовать откровенному взяточничеству — такого с ним не случалось. И впервые он шел на работу, уговаривая себя подобным жалким образом. Однако он вновь припомнил слова жены: был бы ты богачом, повезло бы тебе унаследовать огромные земли, ты бы пожертвовал на нужды глухонемых детей в десятки раз больше нынешней суммы.

В кабинете зама он неожиданно застал инспектора Чана, с которым столкнулся вчера у директора. Похоже, разговор шел серьезный, так как инспектор при его появлении натянул на лицо улыбку и, видимо, чтобы подчеркнуть, что ничего особенного не происходит, притворно закашлялся. В отличие от Чана, успевшего состряпать подходящую мину, Ли Ганбок явно занервничал и бросил быстрый взгляд на бумажный пакет.

— А! Учитель Кан! Оставь это там, и можешь идти.

Взгляды инспектора Чана и Кан Инхо пересеклись, и воздух словно заискрил. Кан Инхо прочитал в этом взгляде непонятную враждебность и даже вызов. Инспектор же с улыбочкой умудренного жизнью человека проговорил:

— Вот и снова довелось увидеться. Сегодня туман уже не такой густой, не правда ли? Вчера так было даже жутковато… Я слышал, вы приехали из Сеула. Такой туманище, верно, и вас заставил понервничать. Возможно, из-за глобального потепления он становится невыносим. Туман, я хочу сказать.

В голосе инспектора ощущалось чересчур повышенное внимание к его персоне. Скорее всего, он догадался, что в бумажном пакете с названием банка лежат деньги.

— О да.

Кан Инхо пересек кабинет и поставил пакет перед Ли Ганбоком. Он нервничал оттого, что совершает противоправные действия на глазах у стража порядка, и двигался скованно, как робот.

— Вы из Сеула, и, скорей всего, вам этого не понять, но у Муджина, скажем так, есть одна особенность. Мы любим сеульцев, но, как бы это сказать… У нас со столицей особые отношения. Дело в том, что когда те, кто перебрался в Сеул, через много лет возвращаются на родину, то начинают на все недовольно фыркать. А ведь их налоги идут в Сеул, и жильем они обзаводятся в столице, а сюда приезжают только затем, чтобы провернуть махинации с земельной собственностью. Конечно же, я ни в коем случае не имею в виду вас.

Монолог инспектора затянулся, и Кан Инхо был вынужден замереть в нелепой позе. Присесть ему не предлагали, и он ждал момента, когда сможет покинуть кабинет, отделавшись дежурной улыбкой. Однако инспектор Чан вновь заговорил:

— Давайте как-нибудь пропустим по стаканчику. Муджин — самое подходящее место для беззаботного времяпровождения, тут нужно есть, пить и веселиться.

22

В классе первым делом он проверил по списку учеников, нет ли отсутствующих. Ёнду на месте не оказалось. Он знал, что, если бы приболел кто-то из общежитских ребят, его бы об этом предупредили, однако на утренней планерке с кураторами никто ничего не сказал. Он подошел к парте Ёнду и спросил ребят, где она. Ученики, хлопая глазами, показали жестами, что не знают. Он набросал на доске план урока и вернулся в учительскую.

Пак за соседним столом, поставив перед собой ученика девятого класса, бил того наотмашь по щекам, а все в учительской делали вид, что ничего не происходит. Видно, побои длились уже порядочно — щеки мальчишки горели огнем, напоминая алых асцидий. Кан Инхо хотел было сесть за свой стол, но тут мальчишку зашатало, и он чуть не упал. Кан Инхо бросился его поддержать и незаметным жестом оттащил подальше от Пака и его кулаков. Пак же, почувствовав на себе взгляд Кан Инхо, отряхнул ладони.

— Вы только посмотрите на этих молокососов! Вытворяют в школе невесть что. Еще раз поймаю — прибью насмерть!

Ребенок был глухим. Интересно, он догадывался, за что его наказывают? Вроде девятиклассник, правда, ростом маловат. И в отличие от сверстников, для которых в этом возрасте вполне естественно проявлять непослушание, на бунтаря не походил: стоял понурясь, лицо опухло, и по нему текли слезы.

— Пшел вон! — Пак толкнул его в спину.

Пошатываясь, ученик вышел из учительской. В комнате повисла напряженная тишина. У Кан Инхо язык не поворачивался спросить у коллег, за что Пак жестоко отхлестал ребенка. Вместо этого он решил навестить завуча и осведомиться о причине пропуска Ёнду. Изобразив на лице, что с трудом припоминает, тот проговорил:

— Вчера ночью она самовольно отлучилась из интерната. Насколько мне известно, сейчас с ней проводит беседу заведующий по воспитательной работе. После этого она, вероятно, вернется в класс.

— Простите, а где именно сейчас ученица? Может, я смогу быть чем-либо полезен…

Завуч ответил уклончиво:

— Скорее всего, в компьютерном классе.

Кан Инхо показалось странным, что подобные беседы проводятся не в кабинете по учебно-воспитательной работе, а в компьютерном классе, и, так как первая пара у него была свободная, он отправился на второй этаж отыскать Ёнду. Поднявшись по лестнице, он завернул за угол и замер: из компьютерного класса вышли инспектор Чан вместе с замдиректора. Склонив головы, они о чем-то шептались, словно соучастники заговора. Попрощавшись с инспектором, зам снова скрылся в компьютерном классе. Кан Инхо инстинктивно подался назад и укрылся за углом. Ему не понравилось, что недавно в кабинете замдиректора этот самый инспектор проявил излишний интерес к его персоне. Проворно сбежав на один пролет, он приложил мобильник к уху и повернулся к окну, делая вид. будто с кем-то разговаривает:

— Да, это я. Да. Я сейчас в Муджине. Ага. Здешняя школа? Да ничего особенного.

За спиной раздались шаги. Когда инспектор поравнялся с Кан Инхо, на мгновение шаги стихли. Затылок обожгло, а по спине пробежали ледяные мурашки, словно его застали на месте преступления. Затем вновь послышались шаги — инспектор торопливо спускался по лестнице. Кан Инхо прирос к месту, в голове роились мысли: смышленая Ёнду, самовольная отлучка из общежития и эта парочка — инспектор Чан с замом. И почему ребенка отвели в компьютерный класс, даже не посвятив его, классного руководителя, в курс дела?

В коридоре на втором этаже стояла тишина. Компьютерный класс находился немного поодаль от других помещений. Кан Инхо остановился возле его двери. Оттуда донеслись крики.

23

— Кто надоумил тебя? Тишина.

— Кто сказал сделать это? На чьей машине ты ездила? Говори, кто?

Тишина.

— Скажи ей, если тотчас не признается, ее заберут в полицию!

Вслед за этим послышался вопль девочки. Кан Инхо схватился за дверную ручку. Холод металла через ладонь передался в позвоночник. Его охватило странное чувство — то ли надежда, то ли страх, что, возможно, дверь будет заперта, как вчера в женском туалете. Но ручка неожиданно легко провернулась. И его охватил ужас, словно он нечаянно шагнул в трясину и понял, что его неотвратимо засасывает. Он постарался открыть дверь как можно бесшумнее. В компьютерном классе все столы были отгорожены высокими перегородками, поэтому он ничего не увидел. Но в тишине скрежет поворачивающейся ручки, похоже, прозвучал довольно громко. Раздался чей-то визгливый окрик:

— Кто там?

— А… Ну… моя ученица здесь… — пробормотал он и двинулся на звук. Ёнду действительно была здесь. Однако рядом с ней сидел вовсе не заведующий по воспитательной работе, а зам и какая-то женщина. Ее он видел впервые, но, судя по всему, это была куратор по внешкольной работе в женском общежитии: она переводила слова зама на язык жестов.

— Видите ли, моя ученица не пришла на урок… и господин завуч любезно сообщил мне, что она здесь…

Он изо всех сил старался говорить как можно вежливее, даже заискивающе, словно просил прощения за бесцеремонное вмешательство в дела, в которых мало что смыслил. Ом нарочно сделал упор на том, что послал его сам завуч. Конечно же, нелепо, что его заставляют краснеть за вполне естественный интерес, но он решил за лучшее проявить почтительность с примесью подобострастии. Как ни крути, зам приходился братом директору интерната и являлся отпрыском основателя этого заведения, а значит, имел определенный вес. Так что не стоило портить с ним отношения. Подумать только, он здесь всего сутки, а уже непроизвольно реагировал подобным образом.

— Твоя ученица?! А ты вообще кто такой? Немедленно покинь класс!

Ёнду быстро глянула на него. Видимо, ее били по голове: волосы взлохмачены, мертвенно-бледное лицо перекошено ужасом. Их взгляды пересеклись всего лишь на секунду, но в ее глазах, в этой бездне страха, вспыхнул огонек, будто сигнальная ракета, на мгновение разорвав непроглядный мрак ночи. Огонек этот сразу же угас: Ёнду бессильно опустила голову, увидев, как он стушевался.

— Я не знаю, в чем провинилась моя ученица, но, как классный руководитель… — проговорил он медленно, чеканя слова. Ему не давал покоя сигнал бедствия в глазах Ёнду.

— Без разрешения покинула общежитие! К тому же ночью, что совсем из ряда вон! Ведь и не маленькая уже! — проговорила женщина, окинув Кан Инхо ледяным взглядом. Стройная фигура, волосы собраны в хвост, а в голосе — стальные нотки. Выглядела она весьма дерзкой и даже свирепой — возможно, из-за слишком яркого макияжа.

— Вы правы, но, мне кажется, было бы разумным отправить девочку на занятия, а уже после уроков приструнить…

— Посмотрите-ка на него! Откуда только выискался? Ты кого сейчас уму-разуму учить вздумал? Неужто не видел, что даже из полиции понабежали? В школе все на ушах стоят, а он умничать вздумал. Ты имей в виду, учителя к нам в очередь выстраиваются, — взъерепенился зам.

Сказать такое при ребенке, хотя бы и глухом! В конце концов, это учебное заведение, а он все-таки учитель, пускай и на временной ставке. Но зама это все не волновало. Кан Инхо вспомнил свое вчерашнее ощущение чего-то варварски грубого, исходящего от этого типа; теперь же его обдало затхлым зловонием сточной канавы. У него подкосились ноги, как будто пуля поразила его в сердце.

24

В тот день Ёнду так и не вернулась в класс. На лица ребят снова опустилась непроницаемая маска. Если вчера, в свой первый день в школе, он чувствовал себя, будто его облили помоями, то сегодня было ощущение, что его с головой окунули в бак с помоями. Он не понимал, как можно так выражаться и вести себя подобным образом. Его обуревала тревога: если все не разрешится в ближайшее время, он будет не просто сломлен — все его существо превратится в клочок туалетной бумаги, смытый в унитаз.

После уроков он первым делом зашел на домашнюю страничку интерната «Чаэ», чтобы отыскать общежитского куратора Ёнду. Среди восьми кураторов обнаружил ту самую дамочку с конским хвостом — звали ее Юн Чаэ, и лет ей было двадцать пять. Он задумался, есть ли связь между ее именем и названием интерната, и еще раз внимательно пробежался по ее анкете.

Когда ребята закончили с уборкой и разошлись, он направился в общежитие на поиски Ёнду. Комнаты воспитанниц располагались на третьем этаже. Миновав длинный коридор, ведущий из учебной части в жилой комплекс, он отыскал нужную комнату. Здесь жили шесть учениц седьмого, восьмого и девятого классов. В комнате стояли три двухэтажные кровати и огромный стол у окна. Ветер колыхал белые кружевные занавески на окне, за ним, далеко-далеко, раскинулась черная суглинистая отмель, напоминающая изогнутую спину гигантской рептилии. Было сравнительно чисто, и мебель не выглядела такой уж старой. Ему говорили, что этот интернат — образцово-показательное социальное учреждение для инвалидов, которое уже несколько лет подряд получает поощрения от городского отдела образования, и увиденное им в принципе не расходилось с этой оценкой. Не случись вчерашних странных событий, возможно, он даже настрочил бы восторженный отзыв, восхищаясь заботой местной администрации — мэрии и отдела образования — об этих детях.

Когда он вошел, четыре ученицы встали с мест. На их лицах было написано удивление. Лишь Юри осталась сидеть на кровати. В глазах этого ребенка с третьей степенью умственной отсталости, сжимающего в руках маленького плюшевого мишку, сквозил нескрываемый ужас.

— Где Ёнду? — спросил он на языке жестов.

Девочки хранили молчание. На их лицах скорее читалось не «не знаем», а «не можем сказать».

— Юри, ты же дружишь с Ёнду? Где она?

Юри сидела с опущенными глазами и гладила по голове своего плюшевого медведя. Казалось, еще немного — и ветхие, прогнившие нитки лопнут, выпустив наружу всю вату. Юри упорно избегала взгляда учителя.

Он вспомнил общеизвестную истину, что с помощью слов можно передать лишь десять процентов содержания. Недостаточно облечь сообщение в звуки, важны интонация, контекст, жесты и мимика — только так можно полностью передать смысл. Когда появились мессенджеры и они с женой осваивали виртуальное общение, иногда едва не доходило до ссор, ведь в киберпространстве невозможно полноценно передать все нюансы речи. Впрочем, это касалось не только общения в мессенджере. Он вдруг вспомнил свою дочь Сэми. К примеру, стоило ее отругать, пятилетняя дочка могла ответить: «Я тебя не люблю!», однако глаза и тело Сэми говорили другое, Его сердце расшифровывало эту фразу так: «Мне грустно, что я расстроила папу. Мне хочется радовать его. Я хочу быть любимой!» В случае с Сэми это было несложно, потому что он любил свою дочь и мгновенно мог распознать и воспринять невербальный смысл сказанного ею. Лицо Сэми вдруг отодвинулось на задний план: он вспомнил огонек, что на мгновение вспыхнул и погас в устремленных на него глазах Ёнду. Он снова заговорил, стараясь на своем никудышном языке жестов передать, что у него на душе:

— Я действительно волнуюсь за Ёнду.

Девочки переглянулись и обменялись едва заметными жестами. Если бы они общались на обычном языке, это можно было бы сравнить с перешептыванием, но для него их знаки оставались непостижимой головоломкой.

— Пожалуйста, скажите мне! Я правда хочу ей помочь. Я на все готов ради вас.

Ему и во сне не могло присниться, что он, учитель, будет говорить детям подобные вещи.

«Ты чего цирк устраиваешь? Опомнись, старик! Ты же там не в качестве сотрудника службы спасения 119!» — скорей всего, так бы отреагировал его бывший компаньон по бизнесу, который всячески отговаривал его от места преподавателя спецшколы в Муджине.

«Если вдуматься, кто кому может помочь в этой жизни? Ведь помощь в конечном счете означает лишь удовлетворение тщеславия того, кто эту помощь оказывает. Брось! Вот попросят тебя — тогда и поможешь!» так он сам в свое время говорил приятелю, который хотел помочь попавшей в переделку Со Юджин.

«Да что с тобой? Пожалуйста, больше не заставляй меня так унижаться!» — услышал он голос жены.

И славный Кан Инхо, не привыкший перечить жене, ответил самому себе: «Признайся честно. Ты приехал сюда совсем не для того, чтобы сделать свой добрый вклад в этот мир, как преподнес это Со Юджин. Ты здесь только ради денег. Спору нет, здорово творить добро и за это получать зарплату. Окей! Но не более того. Если, дожив до тридцати трех и потерпев за эти годы столько поражений, ты до сих пор ничему не научился, тебе самому следует присвоить третью степень умственной отсталости! А местная администрация назначит тебе базовую пенсию. Шутка. В общем, не перегибай палку, состряпай умеренно-обеспокоенное лицо, сделай вид, что ты не в курсе всего происходящего, а затем уноси отсюда ноги! Ты уже сделал все от тебя зависящее. В конце концов, ты не можешь принудить детей отвечать на твои вопросы. В любом случае ты приехал только вчера, так что не при делах. Хватит играть в детектива — подумаешь, герой!»

Ему захотелось по дороге домой заглянуть к Со Юджин, они пропустят по стаканчику, и, быть может, он ей скажет:

— И ты, и я — всего лишь крохотные винтики в этом необъятном мире. Даже если мы двое выйдем из игры, земля по-прежнему будет вертеться. Так что пойдем-ка лучше в караоке и споем песню навроде «Ничего не попишешь, ведь так все устроено…».

А потом, пьяные, они зашагают по улице, и он скажет Юджин, чтобы шла домой, а сам отправится на улицу красных фонарей в поисках той малолетней косенькой девицы. На счастье или на беду, она снова с хохотом вцепится в него: «А, это тот дяденька, что попахивает Сеулом!», и он, якобы не сумев побороть искушения, последует за ней. И тут выяснится, что Со Юджин не пошла домой, а следит за ним. Она возмутится: «Кан Инхо! Ты что, и вправду намерен так жить?» Он попробует оправдаться, мол, нет, не хочу, но что поделать? Ведь все так живут…

Он не заметил, как Юри встала с кровати. Внезапно она потянула его за край одежды, а у остальных четырех девочек в глазах загорелся страх, словно вспыхнувшие во мраке спички. И тогда он понял, что Юри, та самая Юри с третьей степенью умственной отсталости, увлекает его в самую гущу всего этого кошмара. С одной стороны, этого он добивался, а с другой — совершенно не желал.

25

С плюшевым мишкой под мышкой Юри шла по сумрачному коридору, опередив его на несколько шагов. Когда он ее догонял, она убегала вперед, а если отставал, оглядывалась и ждала, будто бы давая понять, чтобы держал дистанцию в три-четыре шага. По дороге им встретилась ватага мальчишек, направлявшихся в компьютерный класс. Они кивнули ему в знак приветствия. Окна общежития выходили на Г-образное крыло учебного корпусу: в учительской горел свет, мерцая в сизых сумерках. Черные громады деревьев раскачивались на ветру, разметав косматые ветки. Кан Инхо, словно под гипнозом, следовал за Юри.

Поразительно, но шаги Юри были практически не слышны. Маленьким невесомым ангелом она точно плыла по воздуху. В полумраке, прислушиваясь к звуку собственных шагов, Кан Инхо поднялся вслед за ней этажом выше. Юри свернула в темный коридор и остановилась, и до его ушей донеслось дребезжание стиральной машины. Из-под двери прачечной пробивался свет, и больше ни единого огонька в поле зрения. Убедившись, что он все понял, Юри повернула обратно. А когда ее темно-синий спортивный костюм исчез за углом, из прачечной раздался вопль.

Он открыл дверь. Это было довольно просторное помещение, где общежитские ребята сами стирали свою одежду. Он сначала не поверил своим глазам. Три рослые ученицы старших классов обступили огромную стиральную машинку, две из них держали Ёнду за плечи, а третья пыталась силком затолкать ее руку в крутящийся барабан. И хотя сработала функция отключения отжима при открытии дверки, барабан все еще довольно быстро вращался. Ёнду кричала.

— Вы что творите? — неожиданно для самого себя гаркнул Кан Инхо.

Оглянулся лишь один человек, которого он поначалу не заметил: Юн Чаэ. Ее раскосые глаза столкнулись с его взглядом. Поразило то, что в них читались одновременно гнев и затравленность.

Он бросился вперед, чтобы оттащить Ёнду, и старшеклассницы враз обернулись вместе со своей жертвой. Вырвав ее из их рук, Кан Инхо порывисто прижал Ёнду к груди. Неожиданно она оттолкнула его. Но затем, осознав, что учитель пришел сюда за ней, укрылась за его спиной. Дребезжание замедляющегося барабана резало уши.

— Вы что тут вытворяете над ребенком? — Испепеляющим взглядом он уставился на Юн Чаэ — единственную, кто мог его услышать. Особенно его разозлило то, что ей было двадцать пять, как он узнал из анкеты. Лица старшеклассниц в свете люминесцентных ламп приобрели зеленоватый оттенок.

— Проводим воспитательную работу! — медленно произнесла Юн Чаэ, делая паузы между словами, и его сердце, готовое выпрыгнуть из груди, немного поумерило свой бег.

Он обернулся к Ёнду, стоявшей за его спиной, и осмотрел ее руку, побитую крутящимся барабаном. На коже проступили багровые пятна. Слава богу, серьезных повреждений не было.

— Ты не поранилась? Все в порядку?

Ёнду никак не могла отдышаться и с лихорадочным блеском в глазах пристально вглядывалась в его лицо.

— Это же самая натуральная расправа! Как можно применять к ребенку такие меры? Вы разве не куратор общежития? В Республике Корея подобные методы к воспитательной работе никакого отношения не имеют! — проговорил Кан Инхо, стараясь подавить гнев.

— Ха! Я‑то думала, у нас новый учитель, а тут, оказывается, адвокат объявился! — фыркнула Юн Чаэ и визгливо рассмеялась. Вслед за ней нерешительно захихикали обступившие ее девицы.

— Да неужели? А не желаете ли предстать перед судом? Вдруг я адвокат, прикинувшийся преподавателем на временную ставку?

В голове не укладывалось: сначала приходится терпеть оскорбления от директора, потом от зама, от коллеги-учителя, а теперь от этой двадцатипятилетней пигалицы. Его плечи вздыбились от вскипевшего в нем гнева. И тут, к его удивлению, с губ Юн Чаэ сошла улыбка.

— Общежитие — это жилая часть интерната «Чаэ», оно находится в ведении кураторов по внешкольному воспитанию. Вы не имеете права вмешиваться!

Она по-прежнему чеканила слова, но что-то в ней надломилось. Нет, она не капитулировала, разумно признав его авторитет. Она лишь отступила из опасения, что как мужчина он может прибегнуть к физической силе. Стиснув зубы, Кан Инхо смерил ее взглядом. Ему и в самом деле захотелось влепить ей хорошую затрещину, чтобы расквитаться за все унижения, которые довелось испытать здесь. Она, видимо, почувствовала его колебания. И он решил воспользоваться ее страхом, чтобы выйти победителем хотя бы в этой стычке. Придав жесткости взгляду, он резко бросил:

— Я забираю ребенка с собой. Потому как вы, хоть и зоветесь куратором по внешкольному воспитанию, на самом деле применили бандитские методы. И если вы хотя бы еще раз позволите себе подобный произвол к ученикам моего класса, вам точно не поздоровится!

Кан Инхо потянул Ёнду за руку. Ее негнущаяся, будто задеревеневшая ладонь, казалось, сопротивляется. По всему чувствовалось, что Ёнду некомфортно: зажатая в его руке ладонь беспрестанно дергалась. Выйдя в коридор, Кан Инхо на мгновение отпустил ее руку и на своем скудном языке жестов сказал:

— Не нарушай правила! Я хочу помочь тебе!

Он хотел сказать другое, но не знал, как показать это жестами, и потому просто выкрикнул:

— Ты должна уметь защитить себя! Прошу тебя, не давай себя в обиду!

Черные глаза Ёнду округлились. Он и сам себе стал противен: разве можно кричать на ребенка, которого и без того целый день отчитывали и буквально несколько минут назад подвергли истязаниям… Если бы он мог спокойно, по-доброму донести до нее, что у него на душе! Но как выразить все это на языке жестов? Он снова взял Ёнду за руку и повел по коридору. Сзади послышались шаги Юн Чаэ и старшеклассниц. Бывало ли в его жизни, чтобы он так обостренно воспринимал окружающие звуки? Он здесь и двух дней не пробыл, а уже на пределе сил.

— Черт, черт! Не слышать слов, не понимать слов… Черт бы все это подрал! — бормотал он себе под нос, сам того не замечая.

Похоже, Ёнду, руку которой он снова взял в свою ладонь, не отпускала тревога: ее пальцы не переставая двигались. С его губ сорвался вздох. Отказавшись от идеи высказаться на языке жестов, он сказал сам себе:

— Я с трудом получил это место. Приступил к работе засунув всю свою гордость подальше. У меня тоже сейчас ситуация аховая, можешь ты это понять? И все же это не лезет ни в какие рамки! Так что, пожалуйста, доверься мне и не упрямься, а просто иди за мной, прошу тебя!

Ему было досадно, что Ёнду пытается высвободиться из его ладони, и еще крепче сжал ее беспокойные пальцы.

И вдруг понял: ее пальцы выводят какие-то знаки. Словно на бумаге, Ёнду пыталась что-то написать на его ладони.

За спиной слышался топот девичьих ног, и волосы на голове встали дыбом.

Его кожа под пальцами Ёнду считывала код. Было неясно, то ли это цифры «010», то ли корейские буквы  . Он закусил губу и сосредоточил все свое внимание на ладони. Почувствовав, как напряглась его рука, Ёнду стала медленно чертить пальцами знаки — раз за разом, снова и снова, пока он наконец не расшифровал ее послание: «010-9987-ХХХХ, телефон мамы, прошу встречи».

Прислушиваясь к шагам, по-прежнему раздававшимся следом, он взглянул на Ёнду. Она же на него не смотрела. Похоже, она по привычке пыталась отвлечь внимание преследователей. Ёнду еще раз вывела те же самые цифры и буквы. Он остановил ее проворные пальцы и, разжав руку, сам начертил на ее ладони: «ОК».

Лишь теперь из глаз Ёнду, упорно глядевшей прямо перед собой, закапали слезы.

Чтобы запомнить номер, начерченный Ёнду, он запретил себе говорить, думать и даже глубоко дышать. Ёнду была сообразительной девочкой. И тот факт, что этот сообразительный ребенок доверился ему (хотя, казалось бы, само собой разумеется, когда ученик доверяет своему учителю), несказанно обрадовал его.

Как часто, одурманенный алкоголем или табаком, отупевший от бессмысленности существования, он умудрялся забывать телефонные номера близких друзей, день рождения жены или годовщину их свадьбы и даже день рождения дочери! И теперь, отведя Ёнду в общежитие, он опрометью помчался по коридору, влетел в учительскую, едва не растянувшись на полу, схватил ручку и записал цифры на первом попавшемся клочке бумаги. Будь он помоложе, и не будь его мозги отравлены спиртным и табаком, и если бы порочность этого мира не наложила на него свою печать; будь его память по-прежнему цепкой — ведь сумел же он с лету запомнить домашний номер Мёнхи, — тогда, возможно, он бы притормозил и хотя бы немного подумал. Но он не позволил себе раздумывать. Оторвав уголок бумаги с номером телефона, он кинулся на стоянку и забрался в машину. Надо же, за столько времени он не выкурил ни одной сигареты!

Удостоверившись, что окна закрыты, Кан Инхо позвонил. Прошло довольно много времени, прежде чем ему ответил усталый голос женщины средних лет.

— Вы мама Ёнду? Я ее новый классный руководитель в интернате «Чаэ», Кан Инхо.

Так началась эта долгая история.

26

— Ох, учитель! Простите, что не вышла на связь первая. Послезавтра у мужа операция, мы сейчас в Сеуле, приехали в больницу… Простите, пожалуйста, — проговорила мама Ёнду виноватым тоном, обычным у добряков, которые чувствуют свою ответственность за все происходящее.

— А, вот оно что… Понятно. Говорите, операция послезавтра?

Пальцы Кан Инхо, нервно поглаживавшие руль, внезапно обессилели.

— Предполагают рак, но, чтобы поставить точный диагноз, надо произвести дополнительные исследования, поэтому пришлось закрыть лавку в Муджине… С этими заботами я совсем забегалась. У Ёнду ведь все хорошо?

— Да, с ней все в порядке. А у вас и вправду сейчас забот хватает.

— Простите, что оставила на вас дочь, а сама ничем не могу помочь. Ёнду в восемь лет оглохла, денег на лечение не было, на нас тогда столько всего навалилось, а государство и интернат оказали неоценимую помощь. Без единой воны взяли под свою опеку наших детей, еще и учат их! Нам только и остается, что благодарить безмерно. В позапрошлом году, когда муж был на ногах, двух поросят купил и угостил всех учителей, а нынче обстоятельства не позволяют, вы уж простите, пожалуйста…

Слушая ее, он смотрел сквозь стекло на погрузившийся во мрак школьный двор. Ветер усилился, раскачивал ветви камелии у центрального входа. Зато хоть туман разогнал: воздух был чистым и прозрачным, в черном небе, как мурашки на коже, рассыпались звезды.

Когда-то ему нравились строки древнего стихотворения: «Рядом с человеком всегда найдется лесистая гора», что в метафоричном смысле означало: «Ты можешь выжить в любых условиях». А были у него в приятелях любители выпить, что шатались в окрестностях университета в поисках пивнушек и в шутку переиначивали эти поэтические строки на свой манер, заменяя «лесистую гору» на «рисовую водку». Молодому Кан Инхо мир казался гораздо несчастнее и несправедливее, хотя напрямую все эти несчастья и несправедливости его самого не касались. Жестокость мира была чем-то абстрактным, словно картина в раме, и об этом можно было подискутировать точно так же, как и об изречениях классиков. Он словно стоял на берегу реки, возмущенно вздыхал и с негодованием сплевывал в воду, так как противоположный берег находился слишком далеко. Ведь тогда на кону не стояла его плошка с рисом. Однако здесь, в Муджине, всего лишь на третий день пребывания ему пришли на ум эти строки: ты можешь выжить в любых условиях. Кто знает, не придется ли ему скоро заменить «лесистую гору» на «несчастья», что по жизни неотступно преследуют человека. Или нет, даже так: «Среди людей всегда найдутся нелюди…»

— Знаете, Ёнду… она… она по вам скучает. Вот и попросила позвонить. Думаю, ничего особенного. Просто, видимо, подростковый возраст, повышенная восприимчивость ко всему. В этом возрасте все…

Он не закончи л фразу. Ему вспомнилось, как она шла, глядя перед собой, не смея поднять глаза, из которых катились крупные, с горошину, слезы. Этого ранимого ребенка — ребенка, который не может слышать… Этого подростка схватили, скрутили, подвергли пытке… На ум пришла другая мысль. Вот идешь ты себе, никого не трогаешь, и вдруг — бац! — ни за что ни про что тебе надавали пощечин, а потом популярно объяснили, за какие такие провинности; и не соображая, в чем дело, ты униженно просишь прощения, а вернувшись домой, после долгих размышлении вдруг понимаешь, что все это какая-то дикая нелепица…

Иномарка позади него подала назад. Тоже синяя, как у зама, но модель другая. В зеркале заднего вида Кан Инхо проследил за машиной: за рулем сидел директор интерната, а на пассажирском сиденье пристроилась Юн Чаэ. Склонившись к водителю, она что-то усиленно ему втолковывала. Кан Инхо уловил в ее манерах жеманность, которой до того в ней не наблюдал. Он не спешил заводить мотор и сидел в темноте до тех пор, пока машина директора не скрылась из виду.

27

Утром следующего дня мама Ёнду неожиданно появилась в интернате еще до начала планерки. Ему позвонили с проходной ровно в тот момент, когда он подыскивал слова для ответа Ёнду: «К сожалению, твоя мама не сможет приехать…» Положив трубку, он призадумался. Посидел за столом, постукивая пальцами по столешнице, затем резко встал и заторопился к выходу. Интуиция подсказывала, что привести посетительницу сюда, в учительскую, не очень хорошая идея.

Какая-то женщина приближалась к зданию школы Он рванул ей навстречу. Перед ним возник собирательный образ всех корейских женщин средних лет: невысокая, полноватая, с увядшим озабоченным лицом, свидетельствующим, что ей досталось немало пощечин от судьбы. Однако в ясных глазах под слегка тяжеловатыми веками и в волевом подбородке проглядывали милые черты Ёнду.

— Вы мама Ёнду? Я ее классный руководитель, меня зовут Кан Инхо, это я звонил вам вчера.

Погруженная в свои мысли, от неожиданности она вздрогнула и с удивлением взглянула на него:

— Ой! Учитель! Зачем же вы так себя утруждали?

— Но как же ваш муж? Как операция?

— Видите ли, уже и дату назначили, да по результатам последних анализов выяснилось, что показатели печени, или как там это называется, выше нормы, поэтому операцию все-таки решили отложить. Через месяц велели опять ложиться в больницу, вот я и приехала проведать Ёнду, а завтра или послезавтра еду в Сеул — забрать мужа из больницы. Знаете, в последнее время у меня и сны какие-то беспокойные… Ёнду, с ее-то недугом, никогда не причиняла мне лишнего беспокойства, но ведь она знала, что отцу предстоит операция, и все-таки попросила приехать… Наверняка случилось что-то серьезное, вот я и распереживалась… Учитель, она не приболела случайно? Я могу с ней увидеться хоть ненадолго?

Кан Инхо отвел ее за раскидистый, густой куст камелии. Здесь их не могли увидеть из окон учительской или кабинета директора. Убедившись в отсутствии лишних глаз он заговорил приглушенным голосом:

— Советую попросить разрешения на встречу, и если нужно, то с ночевкой. Не упоминайте про мой звонок, просто скажите: по семейным обстоятельствам. Или же отговоритесь предстоящей операцией мужа. После этого спокойно расспросите дочь. Вы с ней как?..

— Я владею языком жестов. Освоила, когда узнала, что наша девочка навсегда останется глухой.

Она умолкла, словно ком застрял в горле. Самое первое и самое трудное испытание для родителей — признать, что твои ребенок не такой, как все. Неудивительно, что для мамы Ёнду это воспоминание было весьма болезненным.

— Я буквально несколько дней назад приступил к своим обязанностям, поэтому не совсем в курсе, но мне кажется, что с Ёнду что-то произошло.

— Что-то…

В усталых глазах полыхнул страх, лицо исказилось. Казалось, прибавь ко всем жизненным неурядицам еще одну, пусть даже невесомую, как лист бумаги, — это свалит ее в бездну отчаяния. И все же на этом измотанном лице пробивался светлый лучик безыскусной материнской любви. Поразительно, что, несмотря на все невзгоды, она нашла в себе силы выучить язык жестов. А ведь это совсем не просто — как выучить иностранный язык, — но как иначе общаться со своим ребенком? Не секрет, что подростки с нарушениями слуха часто оказываются оторваны от своих родных, не пожелавших или не сумевших овладеть их языком. И он поверил этой немолодой женщине, поверил материнской любви, что светлым лучиком озарила ее усталое лицо.

28

Впервые за долгое время выдался по-настоящему осенний денек. В небе за окном — ни облачка. Уже долгое время Муджин изо дня в день накрывал жуткий непроницаемый туман, но, видно, у погоды все-таки была совесть.

Рабочий день подходил к концу. Со Юджин занималась рассылкой электронной почты, когда в дверь постучали.

— Да, — ответила она, однако даже спустя несколько минут в комнату никто не вошел. Встав с места, Со Юджин направилась было к двери, и в тот же миг та распахнулась, пропуская невысокую полную женщину.

— Чем могу быть полезна?

Веки посетительницы припухли, а глаза покраснели, как у человека, долго и много проплакавшего.

— Это же муджинский право…

Женщина запнулась. Видимо, до сих пор ей не довелось столкнуться со столь сложным словосочетанием.

— Да, это центр по защите прав человека. Вы по какому вопросу?

Женщина в нерешительности склонила голову и закусила губу. Казалось, она вот-вот заплачет. Похоже, все очень серьезно.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Проходите, пожалуйста!

Со Юджин проводила посетительницу в комнату доверия. После некоторых колебаний она все же села напротив и взглянула Юджин прямо в глаза:

— Слава богу, вы женщина. По дороге сюда я переживала, что здесь работают одни мужчины.

Скорее всего, визит был связан с вопросами пола. Стараясь выказать всем своим видом спокойствие и радушие, Со Юджин терпеливо ждала, когда посетительница продолжит. Та, кусая губы, не сводила с Юджин глаз.

— Я даже не знаю, как сказать об этом… и кому…Со Юджин закрыла учетный журнал записей.

— Мы сделаем все необходимое, чтобы помочь вам, так что можете спокойно рассказать мне все.

На этих словах женщина разрыдалась, слезы лились не переставая. Со Юджин принесла коробку с салфетками и поставила перед ней. Посетительница с беспокойством окинула взглядом комнату и с трудом проговорила:

— Вы не могли бы закрыть дверь?

29

Со Юджин стояла у окна. Спускались сумерки, на улице один за другим загорались фонари.

— Погода — супер! Вот бы на море рвануть и под соджу селедочки навернуть. Администратор Со, ты чего это в темноте сидишь? — В комнату вошел отлучавшийся по делам коллега и включил свет.

Со Юджин обернулась с застывшим взглядом.

— Дома что стряслось? На тебе лица нет. Младшая, что ли, опять приболела?

Она смотрела на него и будто бы не видела, как человек, потерявший что-то важное: оцепеневшая, бледная, с блуждающим взглядом. Наконец она проговорила:

— Секретарь Чон, завтра утром в срочном порядке вызови по возможности всех сотрудников и консультантов. А сам прямо сейчас начинай собирать информацию про интернат «Чаэ». Сегодня у меня был посетитель… Кажется, там творится неладное. И связано это с сыновьями основателя заведения. По другую сторону — дети-инвалиды.

30

Уже ближе к ночи Кан Инхо заварил себе рамён и уселся перед телевизором, щелкая пультом по каналам. Со времен службы в армии он не задумывался, насколько хлопотен процесс приготовления еды. А теперь принялся размышлять о роли матери и вообще о значении женщины в этом мире. И испытал не просто благодарность, а скорее восхищение их невероятной способностью изо дня в день кормить всю семью завтраком, обедом и ужином. Он-то хотя бы обедать мог в столовой интерната.

Вдруг зазвонил сотовый. Это была Со Юджин. Что ни говори, в Муджине это единственный близкий ему человек: за неполную неделю, что он здесь, она пару раз подкидывала ему кимчхи и другие закуски к рису. С одной стороны, он безусловно был благодарен ей за это, но, если честно, ее опека несколько напрягала. В университетские годы она не отличалась особой болтливостью, теперь же, с его точки зрения как мужчины, говорила слишком много. Он решил, что, по всей видимости, это вообще особенность женщин: с возрастом в них просыпается словоохотливость. Поначалу, обнаружив ее многословность, он испытал жалость, думая, что всему виной долгое одиночество. Однако не стоило поддаваться столь безрадостному чувству — ни к чему хорошему это не приведет. Как бы там ни было, превратившаяся в болтушку Юджин отличалась жизнерадостностью, что было гораздо важнее. Однако в минуты усталости эта ее черта начинала раздражать, поэтому он помедлил, прежде чем взять трубку.

— Можешь говорить?

Ее голос был глух и сдавлен. Это совсем не походило на квохтанье старшей сестры-опекунши, когда она принималась допрашивать: «Ты поел? Кимчхи еще подбросить?»

— Прости за поздний звонок, тут случилось кое-что. Если не против, я зайду к тебе. Или ты выходи.

Он машинально оглянулся вокруг: разбросанные рубашки и носки, в раковине громоздится немытая посуда.

— Я выйду…

Он наскоро пристроил кастрюлю от рамёна в раковину и вышел из дома. Юджин ждала его перед подъездом, со скрещенными на груди руками.

— Давай сходим куда-нибудь перекусим, я еще не ужинала, — предложила она и быстро зашагала вперед.

Устроившись друг напротив друга в ресторанчике, где подавали картофельную похлебку на свиных ребрышках — камджатхан, она заказала соджу и одну за другой опрокинула подряд три рюмки, потом глубоко выдохнула и посмотрела на него.

— Что случилось?

Не успел он спросить, как она выпалила:

— Ёнду. Ким Ёнду.

Услышав это имя, он замер с палочками в руках, напрочь забыв про картофелину, которую собирался выловить из похлебки.

— Недавно к нам в центр приходила ее мама. Ей нелегко было рассказывать, так как речь про…

Моментально в голове пронеслась вся неделя его пребывания в Муджине. Он не знал, в чем дело, но догадался, что случилось что-то скверное. Он все же подцепил картошку, на автомате положил ее в рот и начал тщательно пережевывать.

— Несколько дней назад эта девочка подверглась сексуальным домогательствам. Со стороны самого директора.

Он вытаращился на Юджин. То, что она сказала, было выше его понимания.

— Он затащил ее в школьный туалет… и чуть не изнасиловал… Я думаю… — Она ненадолго умолкла — видимо, ей стало не по себе оттого, что перед ней — мужчина. Но потом договорила: — Думаю, у него не получилось. Так как девочка слишком мала.

На последних словах она прикусила губу.

31

Жизнь не раз больно била его по голове. Например, когда он узнал, что отец погиб в автокатастрофе. Или когда в армии на него без причины обрушились кулаки начальства — он безропотно их стерпел, парализованный шоком. Или когда он услышал весть о самоубийстве Мёнхи. Однако подобное может случиться с кем угодно, независимо от его воли, и ты вполне мог поделиться с другом, мол, «вот такие дела», а друг сказал бы: «Ну и ну», — и поддержал бы тебя, и можно было чокнуться рюмкой соджу. Но того, о чем только что сказала Со Юджин, не должно происходить на этой земле. Это был не просто удар. В затылке запульсировало, дрожь пробежала по всему телу, как от мощнейшего электрического разряда, — он потерял способность мыслить.

— …Что?

С задумчимым лицом Со Юджин помешивала камджатхан, но, увидев, какую реакцию произвели ее слова на него, неожиданно улыбнулась краешком губ.

— Не можешь поверить? Вот и я не могла. Однако показания девочки очень связные и детальные. Просто до ужаса…

Ее лицо вновь окаменело. В его памяти всплыл визит к директору. Горделивая осанка, пренебрежительный взгляд, облысевшая голова и тонкие губы на белом вытянутом лице создавали, если честно, впечатление холодности и жестокости. Но такое — как?! Ты директор, сын учредителя интерната, тебе шестьдесят лет, и ты смеешь домогаться несчастной глухонемой девочки, ученицы седьмого класса! Улицы кишат путанами, кругом полно кафе, увеселительных заведений, массажных салонов; а есть еще секс по телефону — бери и пользуйся. Вон она, улица, вся в ярких огнях, которые, правда, не способны скрыть душок тления; на ней пруд пруди свеженьких молоденьких женщин, желающих подзаработать своим телом, — похожих на мокрых блестящих рыбин, распластавшихся на прилавках. Инспектор Чан, помнится, заметил, что Муджин — самое подходящее место, чтобы есть, пить и веселиться. Уж если на то пошло, директор имеет достаточно финансовых возможностей, чтобы содержать даже несколько молоденьких любовниц и обеспечить себе секс любого качества и в любом количестве.

— Это так грязно и гнусно! Старик в директорском звании… в школе! Ребенка… Да еще в туалете! возмущенно воскликнула Со Юджин.

Кан Инхо вспомнил вопли, раздававшиеся из-за закрытой двери женского туалета, и моментально увязал их со словами Со Юджин. Не исключено, что именно Ёнду кричала тогда в туалете, а когда он заколотил в дверь, директор зажал девочке рот. Если бы Ёнду могла услышать стук, если бы продолжила отчаянно сопротивляться… Возможно, когда он ушел, директор продолжил свое грязное дело. Стоило проявить тогда больше участия, позвать на помощь. В конце концов, он мог просто разломать эту чертову дверь!

Кан Инхо поспешно отвел взгляд. Сердце бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Сейчас его мучил стыд, как Со Юджин в день его приезда в Муджин, когда юная путана пристала к нему. Тогда он шутливо поддел ее, мол, ты не можешь отвечать за всю грязь этого мира. Равно и он не мог нести ответственность за личностные качества директора интерната, в котором волей случая оказался. И все же ему было стыдно и горько, ведь он, учитель, был там и мог предотвратить надругательство. И этот удушливый стыд помешал ему признаться Со Юджин, что в тот день он слышал те самые крики.

— Ёнду той ночью тайком сбежала из интерната — ей помог куратор общежития Сон Хасоп. Она обратилась в центр помощи жертвам сексуального насилия, в письменной форме изложила суть дела, попросила заявить в полицию. А после вернулась в интернат… Но ведь этот так называемый центр помощи должен был сразу же отправить ребенка в больницу, изолировать от насильника! — горячилась Со Юджин, заглядывая в лицо Кан Инхо. Но тот избегал ее глаз. — Вот это-то и есть самое ужасное и абсурдное — позволить ребенку вернуться в интернат. И мать туда же. Понятно, ей сейчас других хлопот хватает… Но все-таки как так можно?! В любом случае, раз об этом заявили в полицию, то, по идее, должно начаться расследование, однако, по нашим данным, уже утром следующего дня заявление было аннулировано. Дела о применении сексуального насилия по отношению к несовершеннолетним возбуждают автоматически, если пострадавший не достиг двенадцати лет. Если же жертва старше, она может отозвать заявление, и тогда иск аннулируется — и делу конец. Я думаю, ты догадываешься, почему заявление было отозвано: в интернате к Ёнду применили карательные меры. В результате она написала новое заявление, что дала ложные показания. А после этого попросила тебя связаться с ее матерью.

Со Юджин недвусмысленно дала понять, что знает о причастности Кан Инхо ко всей этой истории. До него дошло, что он уже успел стать важным действующим лицом в этом деле. И, возможно, ему придется выступить в качестве свидетеля. Свидетеля обвинения против директора.

Он подумал о жене и дочери. Из-за того, что жена устроилась на работу, как она выразилась, не связанную с панелью или чем-то преступным, уже несколько дней они толком не общались. В их последнем телефонном разговоре жена поделилась:

— Сэми? Она такая умничка, не нарадуюсь на нее! По утрам со своим желтеньким рюкзачком за плечами бодро топает в ясельки. Воспитательница рассказала, как однажды Сэми с улыбкой на губах попрощалась со мной, помахав ручкой «пока-пока», а после подошла к окну и тихонько заплакала, украдкой смахивая слезы. Многие детки ревом ревут — не хотят мам отпускать, а она, видно, решила, что у меня на глазах не надо этого делать. Вот я и не могу взять в толк, дорогой, радоваться или плакать оттого, что наша девочка уже поняла: в этом мире выживает сильнейший…

У Кан Инхо задергался глаз. Со Юджин тем временем продолжала:

— Загвоздка в том, что мы не знаем, каким образом прознали в интернате. Нужна твоя помощь, учитель Кан. От имени матери Ёнду мы снова заявили в полицию, однако прошло уже два дня, а воз и ныне там. Курирует все инспектор Чан, у нас с этим типом и раньше бывали трения. Требуется дальнейшее расследование, но нам доступа в «Чаэ» нет, а воспитанников можно вывести за пределы интерната только в сопровождении родителей. И свидания тоже только в их присутствии. Ты же в курсе, что мама Ёнду снова уехала в Сеул к мужу? А вдруг в эти минуты над Ёнду опять издеваются? Мы связаны по рукам и ногам и ничем не можем помочь. Тут еще выяснилось, что кураторша по имени Юн Чаэ, учинившая самосуд, приходится приемной дочерью учредителю интерната Ли и росла в его доме. Ее потому так и назвали — Чаэ… Больше тебе скажу: ходят слухи, что она любовница своего названого братца — директора интерната. Между прочим, это вполне могло послужить поводом к зверской расправе над девочкой. Оказывается, Юн Чаэ наезжала на Ёнду, мол, чего перед директором хвостом крутишь. Когда я все это услышала, своим ушам не поверила. Какое-то безумие, да и только…

Рассказывая, как было дело, Со Юджин наблюдала за Кан Инхо. Его лицо словно затуманивалось, бледнея на глазах. Он вспомнил всех тех, с кем его успела столкнуть судьба за время, проведенное в Муджине. Поведение Юн Чаэ стадо отчасти понятным, разъяснился и тот ее взгляд — враждебный и одновременно затравленный. И, выходит, не зря ему почудился отвратительный грубый душок, исходящий от директора и зама. Так, теперь инспектор Чан. Вероятно, он уже был в курсе случившегося и в тот день не случайно оказался в школе, ведь требовалось замять всю эту историю. Но одного Кан Инхо вока не понимал: почему именно к его персоне инспектор проявил подозрительность и настороженность. Может, предчувствовал, что в будущем они еще столкнутся, и решил заранее обнажить клыки? Почуял, что именно эта сеульская птица станет главным камнем преткновения? Немудрено, такие люди обладают поистине звериным инстинктом. В тот день инспектор предостерег его, чтобы он не оценивал Муджин по сеульским меркам. У Кан Инхо холодок пробежал по спине, и он едва не выпалил: «Да нет же, нет!» Но слова Со Юджин, что, возможно, Ёнду по-прежнему в опасности, заглушили вопль протеста. В ушах снова зазвучали вопли из-за двери туалета, а перед глазами возникла картина расправы над Ёнду, когда руку девочки силком запихивали в стиральную машину.

Совершенно не подозревая, что творится сейчас в душе Кан Инхо, Со Юджин продолжила:

— Знаешь, чую я, дело там нечисто. Нынче из-за директора пострадала Ким Ёнду, в полиции есть ее заявление. Но в твоем классе, я слышала, учится девочка со множественной инвалидностью. Чин Юри, если не ошибаюсь. Так вот, есть данные, что она систематически подвергалась сексуальному насилию со стороны директора, зама и куратора по внешкольному воспитанию Пака Бохёна. Причем еще с начальной школы!

Если весть о надругательстве над Ёнду была подобна удару молнии, то последнее заявление повергло его в шок, словно земля разверзлась под ногами и вдобавок накрыло мощнейшим цунами. А ведь подспудно у него мелькали мысли, что миловидность Ёнду вполне может спровоцировать у какого-нибудь великовозрастного педофила синдром Лолиты. Нет, конечно, он не собирался оправдывать директора и его злодеяния. Тем не менее допускал вероятность того, что сыграл человеческий фактор и директор просто-напросто поддался человеческой слабости. То есть он хотел так думать. Но если подтвердится факт, что директор, зам и куратор общежития регулярно на протяжении многих лет насиловали умственно отсталого ребенка, дело примет совершенно иной оборот. Он впал в какое-то бессознательное состояние, и слова Со Юджин доносились до него как из тумана, то приближаясь, то отдаляясь.

— Волосы дыбом, скажи? У нас тоже не укладывается в голове, просто не верится. Однако Ёнду призналась матери и еще кое в чем. По ее словам, дети давно об этом знают. Они несколько раз жаловались учителям, но их жалобы игнорировались и замалчивались. Вот и мама Ёнду тоже, видимо, не могла поверить. Она до сих нор не в себе. Эту информацию мы проверим силами нашего центра, после чего предпримем дальнейшие меры — заявим в полицию и… Погоди, что с тобой?

Он не заметил, как выронил из рук палочки. И опомнился, лишь когда Юджин внезапно смолкла. В смущении поднял их и положил на стол. Чтобы как-то скрыть замешательство, он подцепил с тарелки листик шпината к начат его тщательно пережевывать. Потом вдруг ни с того ни с сего вставил в рот сигарету, с трудом прикурил и только тогда понял, что шпинат он так не проглотил. Только бы Со Юджин не заметила… К счастью, погруженная в свои мысли, она не шибко обращала внимание, что с ним происходит. На свиных костях в кастрюле с камджатханом застывал жир. И над этим белесым жиром повисло мутное неповоротливое молчание.

— Чин Юри — умственно отсталый ребенок, — наконец сказал Кан Инхо. — У нее развитие как у шестилетней. К тому же, стоит ей купить чипсов — и она на все согласна. Не перегнем ли мы палку, обвинив весь интернат лишь на основании слов этой девочки? Кроме того, ты ведь сама назвала это догадками на уровне инстинктов, но представь, что ничего не подтвердилось, а слухи-то распространятся. Как ты собираешься держать ответ? Более того, с позиций здравого смысла… то бишь если рассуждать здраво, разве такое возможно?

Стараясь изо всех сил найти разумное объяснение, Кан Инхо сделал упор на словах «с позиций здравого смысла». Нахмурив брови и надув щеки, Со Юджин с озадаченным видом возразила:

— Видишь ли, даже при моей работе я не знаю, как объяснить, чтобы тебе стало понятно… Но здравый смысл здесь…

Он всячески пытался ускользнуть от взгляда ее пытливых глаз. Она же с горечью договорила:

— Так вот, здравый смысл здесь, в Муджине… отсутствует.

32

— Все-таки двадцать первый век на дворе, цивилизация как-никак… Полиция займется, поди, расследованием, — повернул Кан Инхо в другое русло, давая понять, что ему не нравится весь этот разговор.

В ответ на эти слова Со Юджин еще сильнее нахмурилась и возмущенно воскликнула:

— Я же тебе говорю, полиция в двадцать первом веке не спешит заниматься расследованием!

— Чуть сбавь обороты! Всего ведь несколько дней прошло, — выжал он из себя.

Однако Со Юджин не отступала:

— Послушай! Ли Джунбом основал интернат в шестьдесят четвертом году, сразу после государственного переворота, когда Пак Джонхи захватил власть и занял президентский пост. Первоначально Ли Джунбом состоял на службе в отделе социального обеспечения при мэрии, а потом открыл муджинскую школу для глухонемых, и, думается мне, он уже тогда успел расчухать, что бюджет, выделяемый на инвалидов, очень даже немаленький. Подтвердить это невозможно, но кое-кто считает, этот товарищ выбрал глухонемых именно потому, что по сравнению с другими инвалидами они могут заниматься физическим трудом. И при этом никому ничего не могут рассказать… И смех и грех. Так вот, купил он землю на окраине Муджина, и, поставив барак, мобилизовал на работу глухонемых, и отстроил дом. И принялся выбивать средства. Муджин постепенно разрастался — та земля, что раньше была на отшибе, оказалась в центре, и цены на нее подскочили. Деньги на содержание интерната выделяются из городского бюджета, а земля по каким-то причинам принадлежит юридическому лицу. Затем он продает землю, оказавшуюся в центре города, и снова перемещается на окраину — там-то, на побережье, нынче и расположен интернат. При этом колоссальная разница в цене на землю идет в пользу юридического лица, и деньги оседают в чьих-то карманах. Это только говорится — «собственность юридического лица»; генеральным директором все еще является Ли Джунбом, а его сыновья, директор и его заместитель, держат в своих лапах дойную корову… Вот тебе картина маслом. На самом деле у его сыновей образование не ахти, зато их дочери в старших классах школы уже оказались в США и там же окончили университеты, зятья тоже люди с достатком и влиянием. По нашим сведениям, среди них есть даже один прокурор. Однако это еще не все. Один момент меня очень настораживает: на территории бывшего интерната сейчас размещается полиция Муджина. Выходит, земля была продана государству… Особой связи полиции с интернатом «Чаэ» не выявлено. Только вот во времена диктаторского режима, когда отлавливали демонстрантов и полицейский участок Муджина был забит под завязку, нынешний интернат «Чаэ» частенько отдавал в распоряжение полиции целиком один этаж общежития. Там демонстрантов незаконно держали под стражей, а в случае пыток услышать их было некому. Тебе не кажется, что здесь явно чем-то попахивает, раз полиция тянет резину, не торопясь с расследованием?

Внезапно перед глазами Кан Инхо возникла картина: Со Юджин с малюсеньким молоточком в руках стоит перед громадным айсбергом. Он попытался напустить на себя философский вид, мол, что поделать, на свете хватает негодяев. И тут на него ушатом ледяной воды выплеснулись ее слова:

— Учитель Кан! Ты ведь недавно приехал, так что, возможно, еще не совсем в курсе дел, но все-таки тебе ничего не показалось странным? Директор в школьном туалете насилует ребенка, ребенок наверняка кричит, а учителя, отнюдь не глухие, ничего об этом не знают?

Кан Инхо уронил голову на грудь.

33

На следующее утро Кан Инхо, как обычно, припарковал машину и вошел в вестибюль школы. В коридоре перед кабинетом директора творилось что-то непонятное: незнакомый мужчина в черном отутюженном костюме кричал каким-то странным голосом, а зам стоял напротив с перекошенным лицом. Человека с двух сторон держали под руки охранник и куратор Пак Бохён. Рядом с нахмуренным лицом, скрестив руки на груди, стояла Юн Чаэ. Кан Инхо она окинула ледяным взглядом и демонстративно отвернулась. От блестящих крысиных глазок Пак Бохёна не ускользнула ее реакция: отметив ее презрительную гримасу, он изобразил на лице свирепость.

— Где это видано? Вы должны были поставить меня в известность, в чем моя вина! Как это понимать? Что значит увольнение? — кричал «черный костюм».

Кан Инхо впервые слышал голос глухого. И хотя интонация была немного зыбкой, речь звучала вполне отчетливо.

— Посмотрите-ка на этого дебошира. Устроил тут спектакль. Как наняли, так и уволим! Или, может, ты меня собрался увольнять? — завопил зам.

«Черный костюм» определенно не мог его услышать, однако зам и не подумал перейти на язык жестов. Цинизм этой сцены потряс Кан Инхо: какое страшное унижение для того, кто не слышит. Даже не владея сурдоязыком, с помощью минимальной жестикуляции можно хотя бы попытаться наладить коммуникацию. Как бы чувствовал себя человек, не знающий, скажем, английского, если с ним упрямо будут говорить на этом языке, да еще презрительно засунув руки под мышки?

«Черный костюм», до того не сводивший глаз с губ зама, в растерянности посмотрел на Юн Чаэ. Она же смерила его уничижительным взглядом, в котором читалась неприкрытая враждебность. В глазах глухого светилась мольба: возможно, он надеялся, что она сможет сыграть роль мостика между ним и остальными. Пусть всего на мгновение, но Кан Инхо ощутил всю горечь, которую приходится испытывать глухим; в душе неприятно кольнуло.

— Вы обязаны сообщить мне! Разве я не вправе знать причину, по которой меня увольняют? — вновь выкрикнул человек в костюме.

Зам раздраженно кивнул подбородком Юн Чаэ. Только теперь, будто делая одолжение, она со своим всегдашним ледяным выражением лица соизволила перейти на язык жестов. Удерживаемый с двух сторон, человек в черном жадно ловил каждый знак, а как только она закончила, издал нечеловеческий вопль. Вырвавшись из хватки, он ринулся всем телом на двери директорского кабинета и, пиная их, закричал:

— Директор, выходи! Вы не смеете меня вот так увольнять! Я не сделал ничего плохого, я этого не заслужил!

Спешащие на работу учителя на миг приостанавливались, бросали быстрый взгляд на это зрелище и шли себе дальше. Подобное нередко случается на дороге: увидев на встречной полосе аварию, водители на пару секунд сбавляют ход, с любопытством поворачивают голову, после чего равнодушно вновь прибавляют газу и уезжают прочь. С улицы набежало еще несколько человек. Подхватив человека в костюме за руки и за ноги, его выволокли наружу.

— Вы не смеете! Не смеете! Вы не имеете права! — голосил он, пока его выводили за школьную ограду.

— Кто этот человек? Что с ним не так? — зайдя в учительскую, спросил Кан Инхо у учителя Пака, который в это время переобувался за соседним столом.

Пак, пытаясь стянуть туфли двумя руками, словно они были ему маловаты, взглянул снизу вверх на Кан Инхо.

— Ну и упрямец же вы, учитель Кан! — Пак наконец избавился от туфлей, молча поставил их на полку и влез в шлепанцы. После чего, включая компьютер, процедил: — Разве я не предупреждал вас? Не суйте нос не в свое дело.

По лицу Кан Инхо пробежала судорога.

34

Раздался звук колокола, оповещающий о начале занятий. Учителя с тревожными лицами расходились по классам. Кан Инхо, прихватив журнал посещений, встал с места.

В коридоре стояла тишина. Его охватил нереальный, давящий ужас, будто он тоже оглох. Кан Инхо пробурчал вполголоса:

— Нет, ну надо же! Видно, придется дознаваться у Со, какого черта здесь происходит. Ерунда какая-то!

И одновременно подумал: а кто может доказать, что ему это бурчание не мерещится? Припомнился необъяснимый страх, который объял его, когда он приближался к Муджину. До приезда сюда он и представить не мог, на сколько безмолвие может подавлять волю человека.

Когда он вошел в класс, Минсу плакал, а ребята стоявшие вокруг, возбужденно жестикулировали. Положив журнал на учительский стол. Кан Инхо сразу же подошел к Минсу.

— Что случилось? — начал было он на языке жестов, но его руки бессильно опустились.

Под глазами Минсу чернели жуткие синяки, все лицо было в ссадинах. Синяки покрывали и шею. Кан Инхо приподнял рукава рубашки Минсу и ужаснулся: похоже, мальчику выкручивали руки.

— Ты с кем-то подрался?

Минсу, опустив голову, не отвечал.

ФИО: ЧОН МИНСУ,

2‑я группа инвалидности по слуху

Данные о семье:

Отец — 1‑я степень олигофрении

Мать — 2‑я группа инвалидности по слуху, 2‑я степень олигофрении

Младший брат Чон Ёнсу — 2‑я группа инвалидности по слуху, 3‑я степень олигофрении

Местожительство: маленький удаленный остров. Из-за труднодоступности воспитанник даже во время каникул практически не бывает дома. Требуется особая опека.

Так значилось в личном деле Минсу. Теперь в нем добавилась еще одна запись:

Гибель младшего брата в результате железнодорожного происшествия. Родители не приехали. От лица управления железной дороги в качестве утешения семья получила материальную помощь.

Кан Инхо не представлял, что сказать в такой ситуации. Личность этого мальчишки для него была еще большей загадкой, чем тот удаленный остров, где проживали его родители.

— Кто это сделал? — спросил он, едва оправившись от шока, однако Минсу не ответил.

С тяжелым вздохом Кан Инхо осторожно задрал рубашку мальчика на спине. В глаза бросились торчащие ребра. Какой же он тощий! И по всему телу виднелась россыпь синяков. Он опустил рубаху и снова спросил:

— Ты обработал ссадины мазью?

— Нет.

— Ты можешь сказать, чьих это рук дело?

— …

— Ладно, хорошо. Давай тогда сходим для начала в медкабинет.

Кан Инхо потянулся к Минсу. Мальчишка с испуганным лицом резко отдернул руку.

— Что с тобой? Говорю же, надо обработать хотя бы антисептиком.

Внезапно Минсу испустил дикий, нечеловеческий крик и, оттолкнув учителя, бросился вон из класса. Его движения, резкие и отчаянные, говорили, что он лучше умрет, но ни за что не последует за учителем.

Пока Кан Инхо метался в раздумьях, бежать следом или нет, дети не сводили с него глаз. На их лица опять вернулись недоверие и отчужденность.

— Садитесь на места и откройте учебники, — сказал он, с трудом подавляя волнение. — Читайте сегодняшний материал.

Он сел за учительский стол и подозвал Ёнду. Видимо, благодаря встрече с матерью ее лицо выглядело более умиротворенным. Он хотел поинтересоваться, все ли у нее в порядке, но язык не поворачивался. Изо всех сил пытаясь сохранять самообладание, как и полагается учителю, он спросил:

— Ты знаешь, что случилось с Минсу?

Ёнду молчала, глядя в пол.

— Кто его так его отделал?

Ёнду с сомнением посмотрела на него снизу вверх и, сжав губы, медленно сказала на языке жестов:

— Иногда он приходит весь в синяках. Говорят, что всю ночь его избивают в общежитии. Во время дежурств куратора Пак Бохёна Минсу уводят, а после он возвращается в таком виде. По слухам, до смерти брата их обоих по ночам иногда вот так силком утаскивали. Ведь за них некому заступиться.

— Пак Бохён?

— Да, на следующий день после очередных избиений Ёнсу, младший братишка Минсу, погиб.

Ёнду посмотрела ему прямо в глаза.

35

Ночь была темной, улицы казались заброшенными. Тусклые огни постепенно гасли. Просоленный ветер с моря был влажным и удушливым. Кан Инхо безуспешно пытался разлепить отяжелевшие веки, ему никак не удавалось сообразить, где он находится. После работы он припарковал машину у дома и зашагал пешком куда глаза глядят. Так он бродил до изнеможения, а потом зашел выпить. Затем опять бродил и снова зашел выпить. На третьем заходе в бар лента его памяти оборвалась.

Наконец получилось открыть глаза. Прямо перед ним на крутящемся рекламном щите мигала надпись: «Оснащение на уровне сеульского Пукчхандона![4] Вас ожидают самые горячие прелестницы Муджина!» Он стоял, вглядываясь в буквы на вертящемся подсвеченном цилиндре — таком же, как в парикмахерских. Не мытый целую вечность, тот был замызганным и местами потрескался.

Некоторое время Кан Инхо осоловело пялился на рекламную вывеску, а затем снова пустился в путь. Ему показалось, откуда-то сзади тьму прорезал луч света. Не успел он ничего сообразить, как ему прилетел удар по затылку, и он, словно сноп соломы, рухнул на землю там же, где стоял. Инстинктивно сгруппировался, сжавшись в комок, но повторного удара не последовало. Рядом с ним остановился мотоцикл, с него свесился парень, вырвал из рук Кан Инхо пиджак и тут же дал газу. Кан Инхо бессознательно, как на автомате, вскочил и кинулся вслед мотоциклу, но тот уже исчез за поворотом. Тяжело дыша, он добежал до угла, куда свернули хулиганы — кажется, их было двое, и обнаружил ярко освещенную улицу.

Перед красно-желтыми вывесками прогуливались женщины в мини-юбках. Это напомнило ему сказку из детства, где, провалившись в люк, оказываешься в совершенно другом мире, о котором не знает никто на земле. Разница лишь в том, что в сказке мир был вымышленным; здесь же, наоборот, все было реально. Ярко накрашенные женщины восседали на стульях, выставленных прямо на улицу, либо стояли, зазывая мужчин. Отчаянно моргая — в глазах все расплывалось от выпитого, — он лихорадочно пытался обнаружить хоть какие-то следы мотоцикла. Но того и след простыл.

В это время к нему подошла женщина. Встряхнув головой с лохмами седых волос, она вплотную приблизила к нему свое лицо. Словно губка для мытья посуды, ее кожа была испещрена морщинами, землистый оттенок напоминал сточную канаву, в руках она сжимала какие-то мешки. Это был ужасный гибрид человека и призрака. Сверля его взглядом, старуха спросила:

— Ты же Ким Инсик?

Его обдало зловонием гнилых, нечищеных зубов.

— Нет, вы ошиблись.

Он отступил назад в переулок, надеясь отмахнуться от нее, как от противной докучливой мошкары.

— Ты Ким Инсик, — снова приблизилась она к нему. Пытаясь избежать ее преследования, он свернул на какую-то темную улицу. Женщина не отставала, стремительно приближаясь к нему.

— Ты точно Кии Инсик! Так оно и есть, сволочуга! Верни мои деньги! Подонок! Верни, говорю!

Он почти перешел на рысь. Старуха — за ним. Бросился бежать. Преследовательница, похоже, пустилась вдогонку. Отбежав на порядочное расстояние, он оглянулся: старуха стояла поодаль и потрясала кулаками ему вслед. Муджинская улица с силуэтом старухи под одиноким фонарем, яростно размахивающей руками, вводила в дрожь сильнее ночного кошмара.

36

Отдышавшись, Кан Инхо снова пустился в путь. В предвестии дождя воздух становился все более липким, вязким и тягучим, казалось, его можно удержать в ладонях. Рассекая эту плотную влажную толщь, мимо проносились такси. Затылок слегка саднило — он машинально потянулся и коснулся зудящего места. Пальцы наткнулись на что-то липкое, и, когда он приблизил их к глазам, увидел, что это кровь.

Вскинув руку, чтобы поймать такси, он пошатнулся и вцепился в столб. И только тогда вспомнил о бумажнике, что остался в пиджаке. Вместе с бумажником испарились и кредитки. Он заскрежетал зубами. Нащупал в кармане брюк сотовый. Спасибо и на этом. Пока висел на столбе, его стошнило. А когда поднял голову, стал накрапывать дождь. Капли становились все крупнее и крупнее. Улицы мокли под хмурым черным небом.

У меня, у меня была мечта, сокровенная мечта,

Ту, что я хранил всегда,

Даже если брошен был, и изорван,

и побит хмурой жизнью.

Не беда.

Даже если кто-то вслед насмехался надо мной.

Все же, зубы сжав, терпел пред жестокою молвой.

Ради того дня в судьбе, ради цели той одной!

И пускай все говорят, с беспокойством на лице,

Что пустые мечты зло,

Так как в жизни всё давно кем-то предопределено.

Всё же у меня… есть у меня мечта,

Что я храню всегда.

Смотри же сквозь года,

Как я сражаюсь с холодною стеной,

Что все зовут судьбой…

Оковам серых будней меня не удержать

И буду жизненный закат с улыбкой я встречать

И вот наступит день —

Вспарю я прямо в высь, оставив за спиной ту стену изо льда

В тот миг хочу я быть с тобой, прошу, скажи мне да![5]

лились из трубки слова песни, когда он набрал Со Юджин. Кажется, это была баллада Инсун «Мечта гуся». Слово «мечта» означало что-то недосягаемо далекое, не то что давешний эпизод с отвратительной старухой из жуткого кошмара. Мечта, говоришь? Ну что ж, значит, мечта… Напрочь забыв, что сам набрал номер, он рассеянно вслушивался в слова, поэтому, когда внезапно мелодия оборвалась и раздался голос Юджин, он даже несколько опешил.

— Инхо, ты? Эй, учитель Кан? — Похоже, его звонок поднял ее с постели. — Что случилось? Ты на часы-то смотрел?

— …Прости.

— Да что с тобой? Рассказывай!

По руке, что сжимала телефон, стекали струи дождя. А он все не мог собраться с духом, чтобы заговорить. Наконец, скрежетнув зубами, выдал:

— Юджин, это Кан Инхо. Короче… Муджин… Какие-то молокососы выхватили мой бумажник, а на улице темень и льет дождь, а я… я заблудился и не могу найти дорогу домой, — проговорил он и обессиленно опустился там же, где стоял.

37

Со Юджин поставила машину на стоянку муджинского полицейского участка и с грохотом захлопнула дверцу.

«Эй, полегче! Так и грузовик можно перевернуть!» — непременно поддел бы ее коллега: он всегда ее подначивал, когда она хлопала дверцей и ее красную легковушку покачивало.

— Ишь ты, инспектор Чан Хамун… Морда как у вяленого минтая… А я знала, что нас с тобой судьба сведет, гад ты этакий!

Словно боксер, всходящий на ринг, она бодро шагала, энергично размахивая тонкими руками, как вдруг замерла на месте, поняв, что сумки при ней нет. Вытащив ключи зажигания, она положила их в сумку, после чего со всего маху захлопнула дверь, благополучно оставив сумку внутри. Оно и понятно: поглощенная мыслями, как достойно противостоять Чану на предстоящей встрече, забылась — и вот облажалась. В надежде на чудо она пошарила в карманах жакета, но, как и следовало ожидать, ключей не обнаружила. Забывчивость подводила ее не раз, однако сегодня это было уж слишком и совершенно не вовремя. У Со Юджмн вырвался тяжелый вздох. Наверно, сказался вчерашний недосып. Ей припомнился ужасный вид Кан Инхо, когда она обнаружила его недалеко от автобусного терминала: он был похож на привидение.

— …Даже такси не ловится! — чуть не плача, пожало-вался он в трубку.

— Да ну? Ты ж не в рисовых полях затерялся и не на илистом побережье увяз. Неужели ни одного такси? Эх, ладно! Говори, что видишь вокруг: вывески, номера телефонов.

Позвонив в справочную и выяснив адрес ближайшей лавки, она села за руль и пустилась на поиски. С опухшим лицом и заплывшими глазами, выглядел он, словно только что вылез из преисподней. Всего за неделю в Муджине он сильно сдал и изрядно поистрепался. Останавливая машину на обочине у столба, что он подпирал, она потихоньку стала закипать. Ну мог ведь сесть в любое такси, назвать ее адрес и потом перехватить у нее денег. Однако стоило выйти из машины, она поняла, почему он поступил именно так: без пиджака, в окровавленной рубахе, воспаленные глаза полны страха и тоски. Внезапно он напомнил ей сироту. Особенно если вспомнить, как, чуть не плача, причитал в трубку: «Это Кан Инхо. Короче… Муджин… Какие-то молокососы выхватили мой бумажник, а на улице темень и льет дождь, а я… я заблудился и не могу найти дорогу домой».

Он совсем не держался на ногах. Она отвезла его домой, и за грязным кухонным столом по его пьяной прихоти ей пришлось опустошить с ним за компанию полбутылки соджу, так что уснуть ей удалось лишь на рассвете.

— Знаешь, Юджин, хочу уехать… Хочу вернуться в Сеул, — пробормотал он с рюмкой в руках и рухнул на стол.

— А то как же! Целая неделя прошла, вот и потянуло домой, к мамочке… Бедный ты мой, несчастный…

Цокая языком, она дотащила упирающегося Кан Инхо до комнаты и уложила. В пору их учебы он выделялся среди младшекурсников своей толковостью, к тому же казался более зрелым на фоне сверстников, поэтому в общении с ним она держала некоторую дистанцию, не позволяя себе лишнего. Но время, кажется, сильно изменило его. Хотя, что скрывать, она и сама после переезда в Муджин на глазах угасала. Иногда ей думалось, что в этом городе время бежит в другом темпе. Со Юджин припомнила, как однажды ей приснился кошмар: вернувшись в Сеул, она встречается с друзьями и обнаруживает, что все они по-прежнему молоды и лишь она одна резко постарела.

Переживая из-за оставленных в машине ключей, Со Юджин еле плелась по стоянке полицейского участка. Однако что толку об этом полошиться? Проблему это не решит: ключи по мановению волшебной палочки не обнаружатся внезапно в кармане жакета, и таинственный спаситель тоже не объявится, чтобы подсобить с запертой дверцей. Она твердо решила забыть о ключах и думать только о предстоящей стычке с инспектором Чаном. Она с силой толкнула стеклянную дверь в полицейский участок. Если бы Кан Инхо увидел ее сейчас, ему на ум снова пришел бы образ гигантского айсберга, вот только теперь в руках Со Юджин не было молотка, один лишь голый энтузиазм. Именно так она выглядела в этот момент.

38

Инспектор Чан, посмеиваясь, разговаривал по телефону. Как только Со Юджин появилась на пороге, улыбка сползла с его физиономии, однако, встретившись с вошедшей глазами, он тут же опустил голову и вновь захихикал. Со Юджин встала перед его столом. Поприветствовав ее кивком, он еще немного пофыркал в трубку, после чего, завершив разговор, громогласно побулькал горлом и смачно отхаркнул.

— В чем дело? Почему расследование до сих пор не начато? — без всяких экивоков, в лоб спросила Со Юджин, скрестив руки на груди. Сегодняшний визит был третьим по счету — уже третий раз она предъявляет претензии в связи с нынешним делом.

Чан неторопливо окинул ее наметанным взглядом. Частенько в разговорах с коллегами она отмечала этот его взгляд — отвратительный, скользкий и бесстыжий.

— Вы присядьте для начала. Может, вам чаю предложить?

— Вы понимаете, что ребенок подвергся сексуальны домогательствам и все это произошло в интернате, причем насильник не кто иной, как сам директор?! К вам поступило соответствующее заявление, и вы обязаны взять показания у потерпевшей и провести дознание директора, разве не так?

— Именно так, — поглаживая подбородок, благодушно улыбнулся инспектор.

По дороге сюда Со Юджин уговаривала себя быть рассудительной, реагировать спокойно, не взрываться, как в прошлый раз, не повышать голос. Но самодовольная, тошнотворная физиономия инспектора Чана вмиг заставила забыть о принятом решении. Неужели он снова возьмет верх? Ее шея напряглась, лицо побагровело.

— Так, спрашивается, что вам мешает это сделать?! Девочка подверглась насилию в стенах интерната и без всякой защиты по-прежнему находится там!

— Ну смотрите: чтобы начать расследование, нужно пригласить девочку сюда, а по правилам интерната ребенка оттуда могут забрать только родители… И что мы можем поделать? Я ведь вам уже говорил, что именно поэтому дело и застопорилось. Проводить дознание в отсутствие родителей…

— Я вам тоже уже растолковала, что отцу Ёнду вновь назначили операцию и мать девочки уехала в Сеул. Обстоятельства таковы, что вернуться в обещанный срок она не может. Но родители подали заявление в полицию, и вы обязаны вести расследование! Кроме того, мне совершенно непонятно, почему вы до сих пор не допросили директора?

По лицу инспектора пробежала улыбка. Со стороны могло показаться, что настроен он весьма миролюбиво. Он заговорил, понизив голос:

— Вы ведь и сами прекрасно знаете, что господин директор — личность выдающаяся и в нашем городе всеми признанная а вы хотите, чтобы мы, поверив лишь словам глухого ребенка, предложили этому многоуважаемому человеку явиться в полицию… Это в нынешние-то времена! Нам, поверьте, тоже приходится нелегко. На каждом углу только и слышно: «права человека, права человека», — все уши прожужжали… Мы не можем хватать всех без разбоpa и тащить в полицию.

— Но Ёнду вы вызвать можете и взять с нее показания в присутствии представителей нашего центра? Тогда станет возможным арестовать директор в качестве подозреваемого

— Да я бы рад однако еще раз повторюсь: из интерната без родителей девочку не отпустят. — Инспектор Чан сцепил руки в замок и заложил их за голову, откинувшись на спинку кресла.

— А я вам про что?! Начните расследование и проводите дознание девочки в качестве потерпевшей, а директора — в качестве подозреваемого! Не пойму, в чем загвоздка вообще?

Со Юджин сорвалась на крик. Сидевшие в кабинете полицейские все как один оглянулись на нее. Ощущая на себе их взгляды, она мгновенно залилась краской. Инспектор же как ни в чем не бывало с улыбочкой взирал на нее, по прежнему закинув руки за голову.

— Ну-у, как вы это себе представляете? Как я пойду к этому уважаемому человеку и без веских доказательств предложу ему проследовать в полицейский участок? Еще и по обвинению в сексуальных домогательствах! Давайте начистоту, сами подумайте: речь не о взяточничестве и не о должностном злоупотреблении, что можно было бы отмести к нарушениям на руководящем посту, а о сексуальном домогательстве… Вы думаете, у меня повернется язык заговорить о таком перед этим достойным господином? Только позавчера он получил поощрение от самого губернатора провинции! Попробуйте представить себя на моем месте! Теперь понимаете, о чем я?

Со Юджин судорожно сглотнула. Она еще не усекла, что подобные типы могут часами переливать из пустого в порожнее, запудривая голову доверчивому собеседнику. Туманные формулировки и многозначные словечки, смысл которых можно трактовать по-разному, кого угодно загонят в тупик, и дело повернется так, что оппонент в конце концов окажется в проигрыше. Однако присущая ей интуиция подсказала, что не стоит продолжать эту бессмысленную перепалку. Эмоции переливали через край, так и хотелось вцепиться ему в глотку — но вместо этого она, понизив голос, проговорила:

— Ну что ж, в таком случае мы сами обратимся к руководству интерната «Чаэ» и приведем к вам пострадавшую ученицу. Уж тогда-то вы возьмете у нее письменные показания?

— Стоп, погодите! Вы, я вижу, клоните к тому, будто мы не хотим заниматься этим делом, однако это не так. Прокуратура тоже еще не дала добро на расследование. Так что, если честно, в этом самая большая загвоздка, — добавил инспектор Чан, поубавив официозности и уже значительно мягче. Можно подумать, вид трясущейся от гнева Со Юджин его растрогал и заставил сжалиться над ней. — Вы же в курсе, что разрешение на расследование дает прокуратура? Сколько мы ни просили предоставить нам право самим решать, проводить дознание или нет, они на это не идут. И название-то какое мудреное: «Исключительное право на возбуждение судебного иска». Его-то я и имею в виду. Вот и выходит, что, пока не получим прокурорское разрешение, мы в подвешенном положении, поэтому только ждать и остается…

Инспектор расцепил руки и, опустив их на стол, в упор поглядел на Со Юджин, всем своим видом давая понять: разговор окончен, прошу на выход. Она не впервые столкнулась с Чаном по спорному вопросу, однако и представить не могла, что в ситуации, где просто нужно предъявить обвинение и привлечь к ответственности, он будет так нагло юлить и откровенно избегать своих прямых обязанностей. Мокло было, конечно, предположить, что он стает затягивать дело или проявит пристрастность. Правда, раньше трения между ними носили больше политический характер. Но это дело совсем другое! Налицо неоспоримые факты: директор интерната подвергал сексуальным домогательствам юную воспитанницу. Требовалось всего лишь предъявить обвинение и привлечь директора к ответственности… Нет, Со Юджин не предполагала, что он так поведет себя.

— Прокуратура ли, полиция… не важно. Если вопрос ставят таким образом, нам ничего не остается, кроме как прибегнуть к другим методам, дабы привлечь внимание общественности к… И вы, любезный, сполна ответите за каждое слово, сказанное сегодня здесь! — проговорила Со Юджин, глядя в упор на инспектора Чана. Ее глаза метали молнии. Наверное, не стоит удивляться, что подобные неподдельные реакции обладают какой-то необъяснимой силой.

— Любезный?! Вы только посмотрите на эту дамочку! Вы на личности-то не переходите! Когда это, интересно, мы с вами успели так сблизиться, что вы позволяете себе вольности в обращении с должностными лицами? — возмутился инспектор, не зная, куда деться от испепеляющего взгляда Со Юджин.

— А что не так, любезный? Или, может, прикажешь «дорогим» называть? И где это вы, дяденька, тут дамочку отыскали? А, знаю: «любезный» тебя сбило с толку — наверное, так к тебе обращаются в кафе «Дикий цветок»?

Несколько патрульных, которые все это время усиленно делали вид, что заняты своими бумажками, прыснули.

39

— Ну что ж, будь по-вашему. Тогда придется нам действовать по своему усмотрению! — с вызовом бросила она напоследок и хлопнула дверью, однако, оказавшись во дворе полицейского участка, призадумалась. До сих пор Со Юджин не задавалась вопросом, как по-другому можно дать огласку этому делу. Похоже, ее расчет на то, что полиция, как и полагается, займется расследованием, был чересчур наивным. Как бы браво ни размахивала она шашкой перед инспектором, сколько бы ни жаждала реванша, желая надрать ему задницу, на самом деле она совершенно не представляла, что делать, — в голове царил мрак. Все еще на взводе, на всех парах Со Юджин устремилась к машине и по привычке сунула руку в карман жакета. Само собой, он был пуст. И хоть толку от этого не было, она все же через стекло заглянула внутрь салона — оставленный на сиденье телефон показывал входящий звонок. На экране светилось имя коллеги из правозащитного центра. Перед уходом она просила его созвониться с мамой Ёнду, и, скорей всего, он успел поговорить с ней. Мозг бешено заработал. С ней частенько случались такие промахи, поэтому она предусмотрительно держала в кошельке запасные ключи, только вот когда дверь захлопнулась, кошелек остался внутри, так что все было бесполезно. Лимит обращений за бесплатной помощью в своей страховой она уже превысила, значит, опять придется просить старшего брата, что работал в местном автосалоне. Но как ему позвонить, если телефон в закрытой машине? Тяжело вздохнув, она направилась обратно к полицейскому участку.

Как раз в это время инспектор Чан курил на углу здания.

— Вы что-то еще хотели? — настороженно спросил он у Со Юджин, что с решительным видом шла прямо на него.

— Прошу прощения… Можно ваш сотовый на минутку?

Ей ничего не оставалось, как поумерить свой пыл и проявить учтивость. Очевидно, инспектор лихорадочно соображал, что еще она задумала.

— Сотовый, говорите? А в чем, собственно, дело?

— Надо позвонить на городской номер. Не переживайте, это не международный звонок и даже не междугородний. Надо же, какой вы дотошный… Или на это тоже требуется разрешение прокуратуры? — вспылила она и уже развернулась, чтобы уйти, но инспектор Чан неожиданно для самого себя остановил ее.

— Кажется, вы решили навечно записать меня в плохиши. Если не международный, так на здоровье! — Он протянул свой сотовый.

Co Юджин позвонила брату и попросила кого-нибудь прислать. На его вопрос, что стряслось, она, ощущая на себе взгляд Чана, невнятно пробормотала:

— Да как в прошлый раз.

Но до брата не дошло, что она имеет в виду, и пришлось выложить все как есть:

— Захлопнула машину с ключами внутри…

Естественно, ее слова достигли ушей инспектора. Возвращая ему сотовый, Со Юджин сконфуженно проговорила:

— Благодарю. И прошу вас, не тяните с расследованием!

— Я бы с радостью, если бы вы в прокурорах состояли…

Со Юджин вернулась к машине и приготовилась ждать сотрудника автосалона. Чан проводил ее взглядом и спросил у патрульного Кима, что тоже вышел перекурить:

— Скажи-ка, что ты о ней думаешь?

Хорошо зная повадки Чана, Ким лишь многозначительно усмехнулся:

— Мужика у нее нету, да? По мне, так ни кожи ни рожи. Из тех баб, что носятся как сумасшедшие и на каждом углу орут про народ и демократию. Комплексуют из-за внешности, вот и маются дурью, суют свой нос куда не следует. Согласись?

Инспектор Чан сделал глубокую затяжку.

40

Видеокамера была наготове. Приехала начальница центра помощи жертвам сексуального насилия. С минуты на минуту ждали сурдопереводчика из районной администрации, согласившегося помочь на добровольных началах: когда-то oн учился в одной школе с сотрудником муджинского правозащитного центра. В комнате для совещаний особо ничего не меняли, а чтобы детям было уютнее, Со Юджин по дороге в офис купила маленький горшочек с бегонией. Как только мама Ёнду приведет дочь, а чуть позже подъедут Кан Инхо и Юри, начнется запись показаний.

Утром Со Юджин провела совещание с двумя коллегами. Договорились, что для начала они будут действовав своими силами: запишут свидетельские показания детей и распространят в СМИ — отправят материал в газеты и на телевидение, чтобы довести до сведения госкомитету по правам человека.

В то же утро из муджинского регионального комитета труда сообщили, что куратора общежития «Чаэ», слабослышащего Сон Хасопа, незаконно уволили. Правление интерната обвинило его в оскорблении директора и несоответствии статусу преподавателя. Однако, похоже, настоящая причина крылась в том, что в тот роковой вечер именно он отвез Ёнду в центр помощи жертвам сексуального насилия. Чутье подсказывало Со Юджин: что-то громадное затаилось во мраке, — и потому она решила не тратить время на перепалки с инспектором Чаном.

Первой приехала мама Ёнду. Мужа прооперировали несколько дней назад, и сегодня на рассвете она вернулась в Муджин, забрала дочь из интерната и привезла в центр. Лицо ее совсем потемнело: результаты операции не обнадеживали. Жизнь загнала эту женщину в угол, и Со Юджин в очередной раз усомнилась в существовании Бога. Перед глазами возникла картина из прошлого: годовалая малышка с закатившимися глазами бьется в конвульсиях от высоченной температуры… Привязав ее к спине, вытащив из кроватки четырехлетнюю старшую, как умалишенная она выскочила на стылые предрассветные улицы, пытаясь поймать такси, чтобы доехать до больницы. Припомнила она и тогдашнее наваждение: вскинув к небу глаза, она увидела лишь разбитое вдребезги темно-синее стекло, обрушивающееся на нее градом осколков.

— Проходи, пожалуйста! Рада встрече. — Со Юджин поприветствовала Ёнду на примитивном языке жестов, которому научил ее Кан Инхо.

Ёнду мгновенно просветлела, напряжение спало, и она спросила в ответ что-то типа «вы тоже глухая?». Других жестов Со Юджин не знала, поэтому лишь улыбнулась и отрицательно помахала рукой. По лицу девочки пробежала легкая тень разочарования.

Со Юджин протянула булочку и молоко, специально купленные для детей. После некоторого колебания Ёнду села в уголке и накинулась на еду. Со Юджин озадаченно наблюдала, как девочка, будто в жизни ничего вкуснее не пробовала, жадно уминает простую булочку с начинкой из сладкой фасоли. Щеки пухлые, персикового оттенка, черные густые волосы блестят, глаза ясные, а рост чуть выше, чем у сверстников. Ноги, до колен прикрытые школьной юбкой, крепкие и ровные, как у куклы. В голове Со Юджин промелькнул ряд ассоциаций, которые вобрало в себя определение «двенадцатилетняя»: нежный пушок на абрикосе, светлая зелень ранней весны, лепестки весенних роз, утренняя роса, моросящий дождик, крылья бабочки на заре и легкий аромат черного чая… Стоило лишь подумать, что сотворили с этой свежей юной девушкой, как становилось не по себе. И тут их взгляды пересеклись. В глазах Ёнду с характерным для азиатов как бы слегка припухшим верхним веком на мгновение промелькнуло смущение, после чего девочка несмело улыбнулась. И тогда Со Юджин, поклявшись именами собственных дочек — Пады и Ханыль, дала себе слово во что бы то ни стало защитить этих детей. В ответ она ободряюще улыбнулась Ёнду — именно так Юджин встречала трудности в своей жизни.

41

Посередине комнаты для совещаний сидела Ёнду и крепко держала за руку свою маму. Напротив расположилась директор муджинского центра помощи жертвам сексуального насилия. Со Юджин включила камеру. Ее жужжание показалось весьма громким на фоне полного безмолвия — никто из собравшихся, а их было более десятка человек, не решался издать ни звука. Со Юджин кивнула директору центра помощи, показывая, что можно начинать.

— Как ваше имя? — спросила директор, и сурдопереводчик начал переводить.

— Ким Ёнду.

— Вы являетесь ученицей седьмого класса интерната «Чаэ», не так ли?

— Да.

— Эта запись ведется без какого-либо давления или шантажа, поэтому при желании вы в любой момент можете отказаться отвечать на вопросы, хорошо?

— Да.

— Вы сказали, что в прошлый понедельник подверглись сексуальным домогательствам со стороны директора интерната «Чаэ». Вы можете описать, как это случилось?

— Да.

— Тогда расскажите, как все произошло.

— В тот день после уроков мы с Юри зашли в общежитие переодеться, а потом побежали гулять на стадион. Юри сказала, что ей нужно сходить в туалет, и, так как она долго не возвращалась, я зашла в школу. Из центрального вестибюля я направилась в сторону учительской, а в этот момент директор выходил из своего кабинета и заметил меня. Он махнул рукой, чтобы я подошла. Я приблизилась к нему, чтобы узнать, зачем он меня позвал: мне показалось, он приглашает меня в кабинет. Дело в том, что директор не знает языка жестов. Когда я вошла, он подвел меня к своему столу. Там был включен компьютер, и на экране показывали странное. Голые женщина и мужчина…

Ёнду вдруг замерла — ее руки повисли в воздухе, она взглянула на мать и закусила губы. Молодой переводчик, внимательно следивший за жестами Ёнду, начал было озвучивать конец ее фразы, но запнулся на полуслове. Он не знал сути дела, он лишь вызвался добровольцем и, поняв, о чем говорила девочка, страшно смутился. До этой минуты все, кто был в комнате, по очереди смотрели то на Ёнду, то на переводчика, а теперь их взгляды были устремлены на Ёнду. Комнату заполонило гнетущее молчание. Мама девочки прикрыла на мгновение глаза, подбадривая дочь. Лицо ее застыло и казалось тверже льда: даже это легкое движение стоило ей невероятных усилий. Жили только глаза: в них можно было прочитать скорбь, гнев и сострадание, готовые затопить все вокруг. Носовой платок, что она сжимала в своих пухлых ладонях, насквозь пропитался потом.

Получив знак от матери, Ёнду снова заговорила. И на ее лице сквозило некое достоинство, которого не встретишь у девочек ее лет. Во взгляде читалось: я познала истинную любовь в прошлом, я знаю, что любима и сейчас.

— Это, кажется, был фильм, в котором голые снимаются. В таких фильмах… по-настоящему показывают половые органы мужчины и женщины… От страха я хотела убежать. А директор схватил меня и поставил перед экраном, своими руками он… мою грудь… Я вырвалась и выбежала из кабинета. В коридоре никого не было. На глаза попался женский туалет, я бросилась туда. Ведь он же женский. Однако он ворвался туда следом за мной и запер дверь.

Теперь Ёнду жестикулировала медленнее. Посредством губ переводчика ее жесты превращались в гласные и согласные, облекались в осязаемую плоть языка, и Со Юджин зажала ладонью рот. Она сдержалась только из-за мамы Ёнду — эта горемычная женщина из последних сил пыталась сохранять спокойствие. Крик, которому закрыли выход, метался внутри тела и в конце концов обратился в слезы, скопившиеся в уголках глаз.

— Потом он прижал меня к стене и начал стягивать мои штаны…

Голос молодого переводчика начал прерываться. Время от времени в промежутках между словами он жестами переспрашивал Ёнду. Мама девочки застыла, словно гипсовая статуя, лишь изредка сглатывая. В глазах Ёнду когда она бросала быстрый взгляд на мать, сквозило чувство вины, и женщина, понимая состояние дочери, не могла проронить ни слезинки. У молодой сотрудницы правозащитного центра прорвался короткий стон, она отвернулась к окну, пытаясь заглушить рыдания.

— Если тяжело, можете все не рассказывать, — медленно, с расстановкой проговорила директор центра помощи жертвам сексуального насилия.

Ёнду испуганно взглянула на мать. Та дрожащей рукой погладила дочь по голове. Лицо Ёнду перекосилось.

— Милая, может, хватит? — жестами спросила мать у дочери.

Ёнду закивала и спрятала лицо у нее на груди. Комната вновь погрузилась в тишину, а видеокамера, которую не успели отключить, записывала это молчание на пленку. Крепко прижав дочь к себе и отрешенно гладя ее по голове, мать наконец расплакалась. Но так ничего и не сказала. Немного поплакав, Ёнду как будто что-то вспомнила и начала яростно жестикулировать.

— Потом вдруг директор непонятно почему зажал мне рот и затащил в кабинку туалета. Он довольно долго так держал меня, я чуть не задохнулась…

Кан Инхо закусил губы. Тело покрылось холодным потом.

— Мне было стыдно, я попыталась натянуть штаны, но он ударил меня по щеке и, сняв брюки, поставил меня на унитаз, повернув задом к себе. Затем заставил меня наклониться… и сзади…

Мать схватила рассекающие воздух руки дочери. Губы переводчика застыли, голова Кан Инхо бессильно упала на грудь.

— Прошу вас, может… может, этого достаточно? — едва слышно попросила мама Ёнду.

Никто не ответил. Молчание нарушила Юри, которая внимательно наблюдала за происходящим. Издавая странные звуки, она подбежала к Ёнду и в запале начала разгоряченно жестикулировать. Все произошло неожиданно: Ёнду, обернувшись вполоборота, следила за руками Юри. Растерявшийся переводчик попробовал переводить жесты обеих, но это оказалось невозможно: он не знал их сленга, новомодных словечек и выражении, которые используют меж собой сверстники. Юри продолжала что-то говорить Ёнду, одновременно издавая нечленораздельные крики. Девочка была крайне возбуждена, а Ёнду, напротив, впала в оцепенение.

— Что такое? Что с Юри? — спросила Со Юджин, а Кан Инхо подошел к Юри и обнял ее сзади.

С жутким воплем девочка отскочила, натолкнувшись на стол. Стол зашатался, и цветочный горшок упал и разбился: обнажились черные корни, а красные лепестки бегонии разметались на холодном полу.

42

Кан Инхо вспомнил свою первую встречу с Юри: девочка, хрустевшая чипсами в тумане. Тогда, завидев его, она издала точно такой же вопль, отчаянный визг, который может быть порожден лишь настоящим, неподдельным ужасом… Правда, позже она доверчиво приоткрыла ему свое сердце и проводила до прачечной, где издевались над Ёнду. Он припомнил, как она шла перед ним по коридору, обнимая плюшевого медведя. Она была похожа на парившего в воздухе ангела.

Юри не переставая вопила, глаза у нее закатились обнажая белки. Девочка билась, словно дикая птица, попавшая в сеть. Неожиданно для самого себя Кан Инхо крепко взял руки ребенка в свои и, глядя ей прямо в глаза, заговорил:

— Юри! Не бойся! Это я, твой учитель. Я хочу тебе помочь, Юри! Все хорошо. Здесь никто тебя не обидит. Ну же, посмотри на меня! Повторяй за мной — дыши, как я: раз, два, три. Вот молодец! Юри у нас умница!

Ему было не важно, понимает она его или нет. Изредка он таким образом утихомиривал свою кроху Сэми, когда, не справившись с приступом гнева, она начинала швырять игрушки. Пусть она и не могла полностью понять смысла слов, однако, к его удивлению, делала, как говорил отец. Тогда-то он и начал догадываться, что общение между людьми возможно не только посредством языка.

Он неотрывно смотрел в глаза Юри, и та — внешне подросток, но с умственным развитием шестилетней вдруг начала дышать вслед за ним, затуманенный взгляд прояснился, зрачки перестали бешено вращаться. И тогда в глазах Юри перед Кан Инхо промелькнула вся ее жизнь — от рождения вплоть до этого дня. Он словно бы заглянул в ее душу, что крохотной личинкой в обледенелом коконе застыла в своем развитии. И в его сердце что-то треснуло, будто раскололась огромная льдина.

— Юри, ничего не бойся! Теперь все мы будем помогать тебе… Мы тебя… мы защитим тебя!

На последних своих словах Кан Инхо осознал, что в эти минуты в его жизни происходит важный поворот. Юри, как беспомощное дитя, спрятала лицо в его объятиях. После приступа силы покинули ее. Не верилось, что этой щуплой девочке исполнилось двенадцать лет: бабочка, что только-только явилась из кокона. Удивительно, как подходит ей ее имя: она и впрямь была хрупкой как стеклышко. Интересно, кто придумал назвать ее Юри?[6]

В этот момент Ёнду тронула переводчика за плечо и вновь начала жестикулировать:

— Юри говорит, что хочет что-то рассказать. Говорит, все-все расскажет.

Юри повернулась к Ёнду, ее руки взлетели. Переводчик заговорил:

— Юри сказала, что хочет колы. Говорит, хочет выпить целую бутылку холодной колы. А еще говорит, что хочет чипсов.

Сотрудник центра, сидевший до этого с каменным, побелевшим лицом, подскочил.

— Сейчас, я мигом! Куплю все, что ты хочешь, Юри! — И кинулся в ближайший супермаркет.

И снова в комнате воцарилась тишина. Юри приникла головой к плечу Кан Инхо, и можно было подумать, что она его дочь.

Погруженная в свои мысли Ёнду вдруг с решительным видом встрепенулась. И вновь задвигала руками:

— А еще две недели назад директор… Юри сказала, что хочет про это рассказать. Мы все это видели.

Лицо переводчика выглядело озадаченным: он не мог взять в толк, о чем речь. Да и грамматика во фразах была нарушена. Директор центра пришла на помощь:

— Директор над Юри — что? Что вы такое увидели? Вы — это кто? Кого ты имеешь в виду?

Ёнду скуксилась, готовая разразиться плачем, и кинулась к матери. Продолжать вопросы было бессмысленно, поэтому решили устроить детям перерыв. Сотрудник центра прибежал с пакетом, доверху набитым колой и чипсами. Лица девочек просияли. Все потягивали колу, а Юри с хрустом уплетала чипсы.

— Если затянем, дети могут устать. Может, продолжим?

Со Юджин опять включила камеру. Кан Инхо осторожно извлек из рук Юри пакет с чипсами и положил на стол. Наевшись сладкого[7], она успокоилась и со смаком облизывала перепачканные в сахаре пальцы.

— Когда все расскажешь до конца, я отдам тебе пачку. А сейчас нужно правдиво ответить на вопросы.

Отхлебнув колы, Юри кивнула.

После уточнения личных данных начались вопросы по существу:

— Ты можешь рассказать, что случилось две недели назад?

Юри как будто больше ничто не тревожило. Она опять послушно закивала, как это делают маленькие дети.

43

— Мы собирались вместе с Ёнду сходить за лапшой. Обычно ужином кормят около шести, но он такой невкусный, что никто почти не ест. Поэтому мы частенько вместо ужина покупаем булки или рамён в маленькой лавке напротив интерната. Вот и в тот день где-то около восьми мы проголодались и пошли за перекусом, но у меня вдруг прихватило живот. Я попросила Ёнду купить и для меня, а сама осталась в вестибюле. В это время директор, видно, собрался идти домой, но на выходе, увидев меня, заулыбался и потянут за руку. Я упиралась, но он сказал, что даст угощение. Директор завел меня в свой кабинет и дал пакет с чипсами, а пока я ела, уложил меня на стол перед диваном и спустил мои трико до колен. И свои брюки с трусами тоже.

Молодая сотрудница вскрикнула. Слава богу, Юри не могла слышать, но Со Юджин грозно посмотрела на коллегу. По лицу переводчика градом лил пот. У всех, кто был в комнате, на лбах проступила испарина, все кипели от гнева. Одна Юри казалась невозмутимой.

— Потом он вытащил свою пипиську и в меня… вставил.

С каждым словом лицо Со Юджин все больше бледнело и застывало, становилось похожим на жесткий картон.

— Через некоторое время открылась дверь — заглянула Ёнду. Директор же, двигая задом, показал ей рукой, чтобы она подошла. Ёнду убежала, а директор обтерся бумажной салфеткой и снова натянул одежду. Кажется, он увидел кого-то за окном, потому что потряс кулаком и опустил шторы. Затем вышел в коридор и привел Ёнду.

— О-о-о! вскрикнула Со Юджин сквозь стиснутые до боли зубы.

И тогда у всех как по команде одновременно вырвался тяжелый вздох. Переводчик, не в силах больше это выносить, выскочил из комнаты. Кан Инхо вышел покурить и в коридоре краем глаза приметил, как тот подставил голову под кран с ледяной водой.

Выпуская сигаретный дым, Кан Инхо вглядывался в темноту улицы. Мимо пробежала псина, рыскавшая по закоулкам в поисках отбросов.

44

Директор центра помощи жертвам сексуального насилия тоже сидела с белым как простыня лицом, но самообладания не потеряла. Наверное, сказывался опыт.

— Господин переводчик, если вы готовы, спросите, пожалуйста, у Ёнду, сможет ли она описать все произошедшее со своей точки зрения.

Немного придя в себя, переводчик кивнул.

— То, что Юри сейчас рассказала, — это правда?

— Да, все правда.

— А как тебе вспоминается тот день?

Ёнду призадумалась, а затем, глядя на переводчика ясными смышлеными глазами, заговорила:

— Я пошла в магазин одна, а когда вернулась с лапшой, Юри не было. Решив, что она ушла в общежитие, я уже было направилась к выходу, но увидела, что в конце темного коридора из-под двери просачивается свет. Приглядевшись, я поняла, что это кабинет директора. Я подошла поближе и услышала приглушенную музыку. Я поняла, что там кто-то есть. Отворила дверь…

Ёнду опустила лицо. Даже мочки ее ушей залились краской. Когда же она вновь подняла голову, в ее глазах стояли слезы.

— Можешь не рассказывать, если не хочешь, сказала директор центра помощи, и Ёнду, немного успокоившись, кивнула.

— Да, все, как говорила Юри. Я так испугалась, что от страха сбежала. В вестибюле я увидела двух мальчишек из нашего класса, они неслись к выходу. Они велели мне возвращаться в свою комнату, потому что только что видели, как директор в кабинете спустил штаны и тряс своей штукой над распластанной Юри, и если он узнает, что они подглядывали, то им влетит. Они убежали, а я заметалась в нерешительности. Мне было страшно и хотелось сбежать, но я переживала за Юри и осталась. Тут появился директор и схватил меня за шиворот. И тоже затащил в свой кабинет. Усадил и показал жестами, что, если кому-нибудь расскажу, что здесь увидела, мне не поздоровится. Испугавшись, я пообещала, что сделаю как он велит. Вместе с Юри мы вышли из кабинета, вернулись в общежитие и легли спать.

— Директор показал жестами? В прошлый раз ты сказала, что он не знает языка жестов, — уточнил Кан Инхо, внимательно слушавший перевод.

Переводчик передал его слова. На лице Ёнду на миг отразилось недоумение, после чего она ответила:

— И правда… Даже не знаю. В тот день я впервые увидела директора близко. И он точно показал это жестами. А! Я вспомнила! Когда на прошлой неделе он затащил меня в туалет и когда потом отпустил, то показал на языке жестов то же самое.

— Он говорил что-то еще? — снова спросил Кан Инхо

Ёнду, призадумавшись, склонила голову набок и произнесла:

— Я не помню, чтобы он говорил с помощью жестов что-либо другое. Он показал только эту фразу: «Если кому-то расскажешь, что видела здесь, тебе не поздоровится».

— А почему вы сразу не пожаловались учителям?

— Мы им говорили, еще с третьего класса, но…

— Что-что?! — подорвалась Со Юджин. От шока у нее совершенно вылетело из головы, что жертвам насилия ни в коем случае нельзя задавать вопросы наподобие: «Почему не рассказала? Почему пошла за ним? Почему не сопротивлялась?» Если Ёнду говорит правду, если все это тянется так давно, то слишком много воды утекло с тех пор. Конечно, она разгневалась не на детей, просто не справилась с наплывом эмоций и выплеснула их на девочек.

Она как будто теряла рассудок. Голос срывался, лицо пылало. В глазах сотрудницы, которую давеча одернула сама Юджин, можно было прочитать: «Надо же, у старшой нашей тоже срывы бывают!»

— С третьего класса?!

Ёнду и Юри молчали, опустив головы.

Со Юджин обратилась к директору центра помощи жертвам сексуального насилия:

— Послушайте, но как… как такое возможно?

Директор поправила очки в золотистой оправе и, чуть замешкавшись, ответила:

— Вот что я вам скажу, госпожа Со. Я много лет работаю в этой сфере и повидала всякое. Тяжелее всего женщинам, как бы это сказать, с нарушениями. Вот уж кто совершенно не защищен… Порой их просто за людей не считают, буквально втаптывают в грязь. Поэтому я прошу меня извинить, но, будьте добры, помогите мне, пожалуйста, довести дело до конца.

Со Юджин умолкла. А директор снова приступила к опросу:

— Ты можешь вспомнить и рассказать, что произошло в третьем классе?

Юри напрягла память, припоминая, а затем бесстрастно произнесла:

— После зимних каникул я рассказала классному руководителю.

— Что он ответил?

— Ругался. Сказал, что спрашивал у куратора Пах Бохёна, а тот возмутился, что это бред, что такого не может быть… И запретил мне зря наговаривать на учителей.

— Так что же все-таки произошло?

— Я и тогда училась в школе при интернате «Чаэ» и жила в общежитии. На каникулах почти все ребята разъезжались по домам, а мне приходилось оставаться, если бабушка не приезжала за мной. Как-то раз мы играли в комнате с другими ребятами, которых тоже не забрали родные, и тут зашел куратор Пак Бохён. Мы обрадовались — подумали, он побудет с нами. На каникулах нас обычно оставляют одних, учителя почти не показываются на глаза, и мы играем самостоятельно. Но в тот день вечером пришел куратор и обнял меня. От него чуть пахло выпивкой, но мне было приятно. Я думала, он просто хочет меня пожалеть. Но вдруг он на глазах у мальчишек спустил мне штаны и поцеловал меня прямо… туда. А потом задрал мою майку и стал облизывать мою грудь. Мне стало так стыдно, я хотела провалиться сквозь землю…

Директор центра помощи жертвам сексуального насилия стала белее снега. И следующий вопрос она задала с дрожью в голосе:

— И… что дальше?

— Потом все разъехались по домам, даже мальчишки, я осталась в общежитии одна. Мне тоже хотелось к маме и папе, мне было страшно в огромном пустом здании, я залезла под одеяло и плакала. Вдруг кто-то вошел в мою комнату и лег рядом со мной. Это был куратор Пак Бохён. Он велел мне не плакать и сделать, как он скажет, пообещал, что завтра купит мне чипсов. Я согласилась. Он раздел меня и свою одежду тоже снял, а потом попытался вставить в меня свою… штуку.

Со Юджин не выдержала и расплакалась. Невидящий взгляд мамы Ёнду был устремлен куда-то вдаль, по ее щекам тоже катились слезы.

— От ужасной боли я начала плакать. Куратор злился, что ничего не получается из-за моего рева. Мне было страшно, и я стала просить прощения. Тогда он вложил свой член в мои руки и велел гладить его. Я сделала, как он просил. Потом он закатил глаза, а мои ладони испачкались в чем-то белом. Он обтерся туалетной бумагой, а на следующий день и вправду принес чипсов. Мне было очень тоскливо, ведь за весь день, кроме поварихи в столовой, я больше никого не видела, поэтому я обрадовалась ему, даже забыла, что вчера он причинил мне боль. Был вечер, куратор заставил меня лечь в постель, сказал, что если послушаюсь, то он каждый день будет угощать меня чипсами, а если нет, то уйдет и никогда больше не придет. Тогда по интернату ходили слухи, что каждую ночь в наше общежитие с моря является дух покончившей с собой старшеклассницы, поэтому я умоляла не оставлять меня и пообещала, что сделаю все, как он захочет. Куратор вытащил из кармана какую-то прозрачную мазь и намазал себе на член…

Кан Инхо вскочил с места и снова сел. Его словно накрыло цунами. Казалось, земля и небо смешались в единое месиво. Юри — ребенок со множественной инвалидностью по слуху и умственному развитию. И на тот момент ей было восемь лет. Восемь… Его охватила страшная безысходность, он даже забыл, что хочет курить. Перед глазами мельтешили какие-то пятна. Пак Бохён, куратор общежития с крысиными глазками, тот самый, что выволок из здания школы уволенного учителя Сон Хасопа. Как, черт подери, можно сотворить такое с несчастным ребенком, которому и податься некуда?! Что же это за школа такая, раз в ней творится подобное? Куда вообще катится этот мир? Неужели на дворе двадцать первый век, и все происходит в Корее, и зовут его Кан Инхо… И рефреном билась одна и та же мысль: «Не может быть, чтобы все это было правдой!»

— Как долго ты подвергалась этому?

Вопрос директора центра ввел Юри в состояние задумчивости, затем она сказала:

— Много.

Ответ был несуразным. Вопрос перефразировали:

— Сколько раз?

— Много. Я хочу колы. И спать.

Юри дали чипсов и колы, она с жадностью набросилась на сладости. Ёнду нерешительно заговорила:

— Они приходили к ней по очереди — замдиректора, куратор Пак Бохён и директор. По словам Юри, замдиректора каждый раз давал ей по тысяче вон.

Переводчик был вымотан до предела. Никто не смел поднять глаза на девочек.

В свете старой, мерцающей люминесцентной лампы лица собравшихся в комнате для совещаний отливали мертвенной белизной. Какая-то зловещая аура окутала этот офис, интернат «Чаэ» и весь Муджин.

Юри, вглядываясь в жесты Ёнду, хрумкала чипсами. Кан Инхо снова вспомнил, как впервые приехал в интернат: непроницаемый туман, девочка с чипсами; дорогая иномарка срывается с места и мчит за ворота… Штрих за штрихом вырисовывалось это жуткое место — пожалуй, более жуткое, чем скотобойня.

Бледная как полотно директор центра задала очередной вопрос:

— Что значит «по тысяче вон»?

Переводчик перевел. Лицо его позеленело, будто надругались над ним самим.

Юри явно выдохлась.

— Он отводил меня в свой кабинет, давал тысячу вон и снимал мои штаны. Потом я покупала себе на ужин рамён или булочку. Если я говорила, что не хочу, он мог добавить еще тысячу.

Теперь и вопросы стали задавать медленнее. У Юри, видно, не получалось сосредоточиться — ногами она возила по рассыпавшимся лепесткам бегонии, втаптывая их в пол.

— Когда заместитель директора впервые заставил тебя это делать?

— He помню. Кажется, через некоторое время после того, как все случилось с куратором Пак Бохёном. Где-то в начале четвертого класса. После куратора Пака мне было ужасно больно, я сказала, что не буду, и пыталась убежать. Но замдиректор уложил меня на столе в приемной, а мои руки и ноги…

У переводчика окаменело лицо, он умолк. Юри же с невозмутимым видом забросила в рот очередную чипсину и начала жевать. Все неотрывно смотрели на переводчика. Он же с перекошенным лицом, готовый вот-вот разрыдаться, взглянул на своего однокашника — сотрудника правозащитного центра. В его глазах смешались гнев и потрясение, весь вид говорил, что силы его на исходе. Губы дрожали.

— Что такое? Что она сказала?

Переводчик уронил голову на грудь. Кан Инхо, внимательно следивший за Юри, глухо проговорил:

— Привязал. Привязал к столу.

45

Переводчик кивнул. Молодая сотрудница снова вскрикнула. На этот раз Со Юджин никак не отреагировала. Переводчик, опустив голову, скрипел зубами. Его трясло, словно это он сам насиловал Юри и теперь его грызла совесть. Как мужчина, да и просто взрослый человек, возможно, даже девственник, не успевший поднатореть в отношениях с женским полом, он испытывал ужасную неловкость и невероятный стыд. Взглянуть на эту девочку-инвалида и заговорить с ней было выше его сил. Опустив глаза, он мотал головой из стороны в сторону. Быть может, он почувствовал отвращение, что живет на этом свете и дышит одним воздухом с теми, кто надругался над хрупкой и невесомой, словно птаха, девчушкой, которую можно было подхватить одной рукой. А Юри безмятежно продолжала рассказывать. На смену выдохшемуся переводнику пришла мама Ёнду. Ее лицо было залито слезами.

— Он сказал, что если не буду слушаться, то снова свяжет, выгонит из интерната и не даст денег на дорогу домой. И директор, и зам, и куратор Пак Бохён — все они плохие. Ненавижу их. Я хочу, чтобы их наказали.

Юри зевнула.

46

Кан Инхо внезапно вспомнил отсутствующий взгляд палестинских или африканских ребятишек. Апатичность это проявление крайней степени страданий. Естественно, он не мог не подумать о своей дочурке. Саднило бы сейчас его сердце меньше, если бы Сэми была мальчишкой?

— Сегодня давайте на этом закончим. Юри желательно отправить в приют на временное проживание. В интернат, к насильникам, ей возвращаться нельзя. И Ёнду тоже, — обратилась директор центра к маме Ёнду. — Вы не станете возражать? Ведь дома у вас сейчас сложно. С опекунами Юри мы свяжемся завтра и заявим в полицию в связи с ее случаем.

И тут мама Ёнду нерешительно заговорила:

— Знаете, хоть будет нелегко, но дочь я все же заберу домой. Разумеется, из интерната она должна уйти, и надо все обдумать. И еще… я прошу прощения но нельзя ли и Юри, подруге Ёнду, переночевать сегодня у нас?

Со Юджин хотела о чем-то спросить, но тут мама Ёнду расплакалась, не в силах больше сдерживаться:

— Как представлю, что станется с матерью девочки если она узнает о произошедшем… Да, она бедна, беспомощна и необразованна, но наверняка душа у нее рвалась на части, когда ребенок родился глухим. И это невинное дитя… Так и слышу, как она плачет и по-своему зовет: «Мама, мама», — одна в этом огромном мрачном здании… Даже с выпавшим из гнезда птенцом так не поступают; откуда же берутся бессердечные сволочи, что сотворили такое с этой малышкой?.. Знаете, пусть я и не родная мать, но хоть один день я хочу позаботиться о ней: уложить спать, накормить домашним теплым ужином, а уж потом отправить в приют. С меня взять особо нечего, но эту малость я хочу сделать для нее. И еще, пожалуйста, я очень прошу вас, добейтесь, чтобы эти люди понесли наказание и больше такого не повторилось… Мы-то ничего не смыслим, да и бессильны что-либо сделать… Пожалуйста, умоляю, сделайте так, чтобы их непременно наказали! Непременно…

Мама Ёнду вытерла слезы. Со Юджин, кусая губы, сказала:

— Хорошо. Пусть будет так. Завтра утром директор центра помощи жертвам сексуального насилия заберет Юри, а до этого вы за ней присмотрите. Но послушайте меня, вы должны морально приготовиться. Полиция не шевелится, поэтому файл с сегодняшней записью завтра мы отправим на телевидение и радиовещательные каналы всей стране, а также передадим в государственную комиссию по правам человека, муджинскую мэрию, отдел образования и во все учреждения, которые могут помочь с оглаской этого дела. Начнется расследование, и потребуются свидетели. Без вашей помощи не обойтись. Это относится ко всем здесь присутствующим.

Со Юджин обвела всех взглядом и напоследок обернулась к переводчику. Его лицо выражало муку. Молодой человек, взглянув на однокашника — сотрудника муджинского центра по правам человека, немного помедлив, заговорил:

— По правде говоря, я ехал сюда, не ожидая ничего серьезного, поэтому сейчас у меня состояние шока. Никогда в жизни я так не жалел, что выучился сурдопереводу… Я тоже окажу содействие.

Юри забилась в уголок и почти дремала. Кан Инхо молча подошел к девочке и посадил себе на плечи. Она была легка, словно птенец. Как они могли, эти изверги, издеваться над маленькой девчушкой? Раздевать, связывать, бить, насиловать?..

На улице, куда вышел Кан Инхо с девочкой на спине, полупрозрачной дымкой стелился туман.

47

Опустившийся с вечера туман на рассвете так загустел, что, казалось, весь Муджин погрузился в банку с молоком. Интернат «Чаэ» находился на отшибе, на самом побережье, общественным транспортом добраться нелегко, поэтому Кан Инхо пришлось-таки сесть за руль и почти вслепую отправиться в путь. Видимость была нулевая. Он вел машину с черепашьей скоростью, двигаясь почти на ощупь. До ворот оставалось всего ничего, как вдруг в тумане обозначился какой-то силуэт — будто из той жидкости что-то вынырнуло на поверхность. От неожиданности он вдарил по тормозам. Кто-то стоял прямо посреди проезжей части. Дорога была такой узкой, что машина бы уже не проехала. На минимальной скорости Кан Инхо осторожно приблизился. Показалась фигура мужчины в черном костюме. Он стоял лицом к машине держа в руках лист бумаги с огромными буквами. Кац Инхо на автомате чуть было не посигналил, но передумал. Перед ним был Сон Хасоп, куратор общежития, которого несколько дней назад силком уволокли от дверей директорского кабинета. Кан Инхо остановил машину.

Надпись на листке гласила: «Меня несправедливо уволили». Старательно выведенные буквы на фоне туманной пелены выглядели как титры фильма, а сама фигура, нелепая и зыбкая, напоминала персонажа компьютерной игры на белом мониторе. Казалось, вот-вот выскочит окошко «Вы хотите прервать игру?» и, стоит легким движением пальца кликнуть на «Да», он мгновенно исчезнет. Крепко сжатые губы Сон Хасопа говорили: «Я готов на все и буду сражаться до конца! Мне отступать некуда!» Однако время от времени ему как будто не хватало воздуха и приходилось приоткрывать плотно стиснутый рот, отчего лицо искажалось страхом, напоминая осеннее поле под порывами ветра.

Кан Инхо вспомнил, что и в тот день он был в этом же черном костюме. Он невольно представил, как утром этот человек старательно повязал галстук, надел тщательно выглаженный костюм и сквозь туман направился сюда. У Кан Инхо защипало в глазах, и он уткнулся взглядом в руль. В этот момент сзади раздался пронзительный гудок. Его подперла синяя иномарка, моргая дальним светом; водитель нервно давил на клаксон. Из-за тумана было не различить, кто это — директор или его брат-близнец. Фары не могли пробить непроглядную пелену, и водитель засигналил еще громче и раздраженнее. В туманном кадре с Сон Хасопом появился охранник в черной униформе и принялся оттаскивать куратора с дороги. Синяя машина сигналила не переставая. Охранник, не ослабляя хватки, бросил грозный взгляд в сторону Кан Инхо. Тому ничего не оставалось, как тронуться с места. Из непроницаемой мглы, поглотившей куратора, кажется, послышался крик. Сон Хасоп хоть и был глухим, но мог говорить.

— Это увольнение незаконно! Я не совершил ничего предосудительного.

Еще вчера, когда, забрав Юри, он покидал интернат, Кан Инхо даже и представить не мог, с каким настроением будет встречать это утро. За какие-то сутки все внутри него перевернулось. И теперь казалось, что громоздкое архаичное здание интерната «Чаэ», смутно проглядывающее в белесой мути, защищенное с тыла всепоглощающим туманом, сверлило его взглядом. И тут ему в спину посыпалась ругань — словно отвесили подзатыльник:

— Что за кретин с утра пораньше устроил здесь цирк? Какого я должен торчать перед глухней, черт бы его подрал?!

Кан Инхо машинально обернулся, чувствуя себя совершенно потерянным, будто завис на белом экране компьютера. Пылающие злобой глаза замдиректора буквально испепеляли его.

— А, так это ты! Гребаный сукин сын! И без тебя проблем по горло. Че уставился, гаденыш?

Кан Имхо лишь оторопело моргал. Сначала он подумал, что зам перепутал его с глухим преподавателем. Дыхание стало прерывистым, мысли в голове перемешались. Словно он без всякой задней мысли спустился в подземку и неожиданно столкнулся со стаей голодных гиен — его буквально парализовало: ни страха, ни гнева, ни ощущения реальности, — как во сне. Однако потихоньку до него стало доходить, что все происходит на деле. Показания детей могли казаться дикими, вызывать протест, но действительность — вот она. Плотно сомкнув губы, Кан Инхо приблизился к заму. И ровным голосом проговорил:

— Мало ли что могло случиться, зачем же сразу на ругань переходить? Видели же, что на дороге человек стоит, если бы я попросил его посторониться, он бы не услышал.

— Вали давай! Или, может, тоже хочешь оглохнуть? Шляется тут…

Зам дал газу и чуть не снес Кан Инхо с пути.

«Давал по тысяче… уложил на стол… связал… сказал, не будешь слушаться… не дам денег на дорогу домой…» — вспомнил он слова Юри и ее ничего не выражающее лицо. Хотя нет. Оно не было безучастным. В приоткрытых губах и черных зрачках девочки мерцало некое волнение. Это было похоже на спящий вулкан, что потихоньку-полегоньку начинает пробуждаться. А сегодня утром он и сам ощутил подобное волнение.

Кан Инхо зашел в здание школы. В коридоре ему почудилось ужасающее зловоние — кровь и что-то еще, невыразимо дикое. Рот наполнился горько-кислой слюной, как при изжоге, подступила тошнота. Он поспешил на улицу и торопливо закурил. Неожиданно он пожалел, что вчера вечером, когда окончилась запись, не обнял Юри покрепче. Пытаясь справиться со своим собственным потрясением, он не нашел в себе силы уделить побольше внимания ребенку. Его переполняла благодарность матери Ёнду, что взялась позаботиться о девочке хотя бы на одну ночь. Лишь теперь он начал понимать смысл фразы «от имени всех родителей на этой земле».

Сон Хасоп стоял перед зданием школы. Он по-прежнему держал в руках листок, но от влажности бумага потеряла форму, буквы расплылись. Кан Инхо, чувствуя на себе пристальный взгляд охранника, приглушенно кашлянул. После чего приблизился к Сон Хасопу, в глазах которого внезапно промелькнул страх, и протянул ему визитку Со Юджин. Сон Хасоп переводил взгляд с визитки на Кан Инхо.

— Этот человек может помочь. Обратитесь к ней.

Сон Хасоп пристально взглянул ему в глаза, покачал головой и попятился, давая понять, что в этой школе он никому не доверяет. С каждым шагом его фигура становилась все бледнее, таяла в необъятной пасти тумана.

Кан Инхо вернулся в школу. Как и следовало ожидать, его тут же вызвали к завучу. С него спрашивали, почему Юри не ночевала в общежитии, ведь это под его ответственность ее отпустили из интерната.

— Разве я не поставил вас в известность? Значит, запамятовал. Вы знаете, приехала опекунша — бабушка Юри. Она сказала, что хочет свозить ненадолго Юри домой, потому-то я и не привез девочку обратно, — ответил Кан Инхо, как они уговорились с Со Юджин.

Завуч, недоуменно покачав головой, укорил его, мол, надо заранее получать разрешение на ночевку вне стен общежития. И разговор на этом закончился.

Сегодня один из сотрудников правозащитного центра поедет в деревню к бабушке Юри и либо привезет саму, либо же, если не позволят обстоятельства, поставит в известность о случившемся и возьмет разрешение на перевод Юри в другое заведение. Хотя ситуация Юри отличалась от ситуации Ёнду, наверняка полиция и на сей раз не проявит активности, поэтому им ничего не оставалось, как пойти на такой шаг и отступить от правил.

В кармане завибрировал сотовый. Пришло сообщение от жены: «Когда домой? Поди, ждешь зарплаты? Чем побалуешь нас с Сэми? ^^ Дочка ждет не дождется, когда папа приедет, мы мечтаем, как проведем время с тобой».

48

— Кто сказал… что все было именно так?

Со Юджин сидела в кабинете секретаря городского отдела образования Чхве Сухи. Худощавая, с длинной шеей, она тем не менее производила впечатление железной леди. Не поднимая глаз, она выудила из чашки одноразовый пакетик с зеленым чаем, салфеткой вытерла капельки со стола, свернула все в аккуратный комок и выкинула в мусорную корзину. Изящными пальцами легонько похлопала по подолу узкой юбки, будто разглаживая складки. Чхве Сухи просто тянула время. Она весьма гордилась тем, что прошла свой жизненный путь достойно: окончила педуниверситет, начинала как простая учительница в сельской школе. Будучи всего лишь слабой женщиной, она смогла достичь многого и оказалась на этой высоте лишь потому, что не совершала опрометчивых поступков, была последовательна и непоколебима. А то, с чем пришла эта невысокая, коротко стриженная женщина, могло пустить под откос всю ее карьеру. А между прочим, в следующем месяце должна была состояться свадьба ее дочери, и в числе важных гостей на этом мероприятии ожидались братья Ли Гансок и Ли Ганбок: в свое время она не пожалела солидных сумм на подарки новобрачным в их семействе… Поэтому прежде всего надо было взять себя в руки и собраться с мыслями. Она попыталась успокоить себя своей любимой присказкой: «Все будет так, как ты хочешь! Будешь иметь по желанию твоему! Господь восполняет все наши нужды, если мы просим от всей души».

Она выпрямила спину, грациозно вытянула ноги и окинула взглядом предметы, что Со Юджин выложила на стол.

— Это диск с видеозаписью показаний детей, а вот это письменная расшифровка их свидетельств. Мы требуем официального отстранения от должности генерального директора интерната «Чаэ» и расформирования правления с заменой на кандидатов, назначенных государством, а также требуем наказания всех причастных.

Прошло уже четыре дня с момента, как она обратилась с просьбой о встрече, однако секретарь все это время тянула резину — такое начало явно не предвещало ничего хорошего. Особых надежд Со Юджин не питала, однако терпеливо продолжила излагать суть дела:

— Сначала мы заявили в полицию только об одном случае — сексуальных домогательствах со стороны директора интерната «Чаэ» по отношению к ученице седьмого класса. Но, как выяснялось, не только директор, но и его младший брат — замдиректора, а также куратор по внешкольному образованию регулярно подвергали сексуальному насилию умственно отсталую глухонемую девочку — иначе говоря, ребенка со множественной инвалидностью. О втором случае мы тоже заявили в полицию. Расследование, скорей всего, выявит и других пострадавших. Дело настолько вопиющее, что верится с трудом, однако, просмотрев этот диск и ознакомившись с показаниями детей, вы поймете, что это не выдумки.

На словах «сексуальные домогательства» Чхве Сухи нахмурилась. Гримаса выглядела несколько картинно, и можно было предположить, что она знает: суровость ей к лицу. Вообще, эта женщина, по-видимому, весьма гордилась своей внешностью. И в самом деле, для ее возраста — за пятьдесят — у нее было красивое лицо и стройная фигура. Чтобы не показать душевный конфликт, она для начала решила отхлебнуть чая. Директор Ли Гансок и ее муж являлись старейшинами в муджинской церкви Великой Славы, а также состояли в комитете «Любители Муджина», проводящем ежемесячные собрания. Ей вдруг стало любопытно, как отреагирует муж, когда ночью в постели она поделится с ним этой новостью. Неужто и вправду такой солидный человек мог совершить подобное? Не очень-то верилось, если вспомнить молчаливого Ли Гансока с его благодушной улыбкой — они иногда встречались на поле для гольфа. И между прочим, он не кинул в ее сторону ни единого похотливого взгляда, несмотря на ее стройность и обворожительность. В этом плане секретарь Чхве, будучи женщиной, больше была склонна довериться своей интуиции. Похоже, тут попахивало какой-то интригой.

— Погодите! Простите, что прерываю. Это… этот акт насилия произошел во время занятий? Я имею в виду, в ходе учебного процесса?

Со Юджин на секунду призадумалась, что могли означать ее слова.

— Когда вы просмотрите эту запись, вам станет понятно, как было дело. Если вас интересует время, то дети, поужинав после уроков, шли в общежитие и…

— Ну, если после уроков, то к нам это отношения не имеет, — не дослушав, воскликнула секретарь с улыбкой на лице, говорившей, мол, так я и знала.

Со Юджин, потеряв дар речи, возмущенно вскинула голову, но Чхве Сухи проворно встала с места и нажала кнопку внутренней связи.

Вскоре зашел начальник отдела Ким.

— Господин Ким! Если вдруг случится ЧП в общежитии интерната «Чаэ», это в нашей компетенции?

— Нет-нет. Это под ведомством мэрии.

Секретарь в упор посмотрела на Со Юджин, давая понять, что обсуждать тут больше нечего. Дело это мерзкое и неприятное, и даже мысли о нем вызывают головную боль, потому будьте добры, оставьте меня в покое, было написано на ее лице. Со Юджин оторопела и не сразу нашла что сказать. Глубоко вдохнув, она проговорила:

— Послушайте, если тот факт, что директор, зам и куратор общежития подвергают детей сексуальным домогательствам и насилуют, не касается городского отдела образования, то, скажите на милость, кто должен этим заниматься? Неужели вы сами верите в то, что говорите?

— Понимаете, дело в том, что учебный корпус интерната «Чаэ» действительно находится в нашем ведении, а вот жилой корпус подконтролен отделу социального обеспечения в мэрии. Поэтому вам стоит обратиться туда. Если интернатские дети после занятий возвращаются в общежитие и инцидент случился не в учебные часы, то это имеет отношение к жилому корпусу, разве не так? Хо-хо-хо! А значит, это в ведомстве мэрии! — скосив глаза на секретаря, без тени сомнения заявил завотделом Ким.

— Но ведь Ли Гансок также является директором общежития, а Ли Ганбок — его младший брат. К тому же воспитанники — это ученики школы при интернате. Они подверглись сексуальному насилию со стороны директора, зама и куратора, кроме того, случилось это не где-то, а именно в стенах интерната. И вы заявляете, что это не касается отдела образования? — проговорила Со Юджин, повысив голос.

Секретарь Чхве Сухи вновь уселась в свое кресло и невозмутимо перебирала документацию, а на лице завотделом Кима застыла снисходительная улыбка. Всем своим видом он демонстрировал, что проявляет недюжинную выдержку по отношению к дамочке, которая ничего в их делах не смыслит и глупо продолжает настаивать на своем.

— Хо-хо! Ну, на первый взгляд ваши рассуждения не лишены смысла, однако так уж заведено в администрации, поэтому, хо-хо, вам — в мэрию!

Ким еще раз хохотнул, показывая, что разговор окончен.

Со Юджин перевела глаза с завотделом на секретаря. Принесенный ею диск и письменно зафиксированные показания детей по-прежнему лежали на столе. Она сложила руки на груди и, глядя исподлобья, глухо проговорила:

— Ну что ж, я вас прекрасно поняла. Я обращусь в мэрию. Но подчеркиваю: в стенах интерната директор, его брат и куратор общежития совершали преступные действия, пострадали совершенно беззащитные дети. Наставники должны были учить уму-разуму, а вместо этого нанесли душевные и физические травмы, которые останутся на всю жизнь. И раз существуют подозрения, что в этом деле замешаны руководители интерната, мне кажется, было бы разумным в первую очередь провести проверку со стороны отдела образования.

Завотделом покосился на Чхве Сухи. Та, делая пометки в документах, на секунду подняла голову и бесстрастно кивнула, дескать, будь по-вашему, нам это нетрудно.

— Разумеется, это наша прямая обязанность, и как раз этим мы и занимаемся. Господин Ким, прямо сейчас поезжайте и проверьте, что там с интернатом.

— Хорошо, как скажете, — ответил Ким.

Итак, секретарь отдала приказ, ответственный работник взял под козырек — Со Юджин было нечего добавить. Толкая дверь кабинета, она внезапно приостановилась. Бросилась в глаза грамота на стене, где значилось: «Гордость муджинской старшей школы — Чхве Сухи». Со Юджин обернулась. Взгляд Чхве Сухи все так же был прикован к столу. Со Юджин почувствовала: это не из-за того, что той нет никакого дела до нее, а напротив, та чересчур сильно ощущает ее присутствие.

Когда она выходила из здания городского отдела образования, под ноги ей приземлился опавший лист.

49

Заведующий отделом соцзащиты мэрии Чан, глядя вдаль, шумно втянул в себя кофе из бумажного стаканчика. Это был невысокий худощавый мужчина средних лет с кучерявой шевелюрой, что оставляла неизгладимое впечатление. Выслушав Со Юджин, он нахмурился и почесал затылок.

— Это же школьные дела, нам следует обратиться в отдел образования. Мы заведуем соцобеспечением детей.

Неизвестно, разозлилась бы Со Юджин меньше, если бы пришла сюда раньше, чем в отдел образования. Она приблизилась к нему вплотную и, изо всех сил стараясь не показывать, как все в ней кипит от гнева, произнесла:

— Послушайте, я уже была в отделе образования, и они отправили мена к нам, потому что все произошло после занятий, в общежитии.

Завотделом, по-прежнему не глядя на Со Юджин, озадаченно склонил голову набок и снова с шумом отхлебнул кофе. Вот откуда у них берется эта отвратительная манера не смотреть на собеседника во время разговора? Тем не менее Со Юджин продолжала почтительно стоять перед ним.

— Выходит, дети подверглись этому в общежитии, я правильно понимаю? — спросил он, лишь теперь удосуживаюсь краем глаза взглянуть на посетительницу.

— Я принесла видеозапись с показаниями потерпевших и их запись в письменной форме. Ознакомившись с ними, вы убедитесь, что все произошло, когда дети после уроков… — У Со Юджин вырвался вздох: эти объяснения она давала уже в третий раз. — Вечером после занятий они вышли из общежития и…

— Вот видите, госпожа Со! Если к нам это отношения не имеет, то и расследованием не нам заниматься, да и знать незачем. Можете не углубляться. Я вас поэтому и спрашиваю, где все произошло.

— В школе. Сначала в туалете на первом этаже, а также в кабинете директора и замдиректора… — ответила Со Юджин, вспомнив рассказ Юри и покрывшись мурашками.

Завотделом сделал еще глоток кофе и заключил:

— Ну, тогда вам в отдел образования. Мы курируем лишь проживание ребят в общежитии, отвечаем за распределение финансов и все в этом духе. Обратитесь в отдел образования!

Чан снова потянулся к стакану и с шумом отхлебнул. После чего крутанулся на вращающемся стуле, повернувшись к Со Юджин задом. Глядя ему в спину, она боролась с желанием вцепиться в нее и расцарапать — в подобном случае насилие было бы очень даже обоснованным.

— А отдел образования утверждает, раз дело произошло во внешкольные часы, то это их не касается. К тому же ребенок подвергался сексуальному насилию и в общежитии. И вы смеете утверждать, что это не в вашей юрисдикции?!

Сидевший за соседним столом госслужащий, демонстративно покряхтывая, дескать, чего расшумелись, медленно поднялся с места и, шаркая шлепанцами, отошел к окну. Со Юджин почувствовала себя в шкуре торгового агента.

— Послушайте, господин Чан! И школе, и общежитию «Чаэ» ежегодно государство выделяет сорок миллиардов вон. А ведь это наши налоги! И разве не в ваших, обязанностях проследить за тем, нормально ли заботятся о детях-инвалидах и все ли у них благополучно? Я вам еще раз повторяю, ребенок в общежитии подвергся сексуальному насилию. Был изнасилован не кем-то, а тем, кто, по идее, должен курировать проживание воспитанников в общежитии!

Ее голос зазвенел. Завотделом нахмурил брови, давая понять, что его коробит ее повышенный тон, и возразил:

— Вот и я вам говорю, сексуальное насилие со стороны педперсонала — это юрисдикция отела образования. Или вы предлагаете, чтобы мы здесь, в отделе соцобеспечения, еще и учителей курировали? А что касается финансов и правомочного использования дотаций, тут решают депутаты городского уровня, вот и обращайтесь в городскую думу!

Сотрудник в шлепанцах, возвращаясь за свой стол, проворчал вполголоса:

— С утра пораньше одно к одному: «сексуальное насилие», «сексуальное насилие»… Не очень-то приятно такое слышать, к тому же из уст молодой женщины, о-хо-хо…

— У вас ведь наверняка есть дети, как вы можете так говорить? И вообще, вы зарплату получаете разве не за то, чтобы отслеживать работу вверенных вам учреждений? — взорвалась Со Юджин.

— Как бы там ни было, вам в отдел образования… Оттого, что вы, дамочка, спозаранку пришли и шумите, ситуация не исправится и наши компетенции не изменятся. Я понимаю, обстоятельства печальные, но, повторяю, мы здесь бессильны.

Оба сотрудника отвернулись от нее. Чан залпом допил остатки кофе, и хлюпающий звук прозвучал раскатом грома.

На улицу Со Юджин вышла совершенно вымотанная. На трясущихся ногах она медленно шла на стоянку. В этот момент задребезжал сотовый. Звонил сотрудник их центра. Он сегодня ездил с докладной запиской в городскую думу, однако, судя по всему, там тоже дела обстояли невесело. Бессильно опустившись на сиденье машины, она долго не могла тронуться с места. Закрыв телефон, уткнулась лицом в руль. Сотовый снова зазвонил. На этот раз это был Кан Инхо.

— Есть некий Сон Хасоп — куратор в общежитии, глухой, но говорить может. Я уже упоминал о нем. Это тот человек, что помог Ёнду заявить в полицию. У ворот интерната он устроил одиночную забастовку, я вручил ему твою визитку. Ты слушаешь меня?

— Ага.

— Если обратится к тебе, пожалуйста, проконсультируй его. Кстати, Ёнду и Юри я кое-как прикрыл, но, чую, в скором времени они устроят переполох Послушай, что с тобой? Ты что, плачешь?

— Инхо!.. — еле слышно позвала она его по имени. И почувствовала, как он замер по ту сторону трубки. — Я, конечно, подозревала, что не все в нашей стране замечательно, однако не думала, что настолько плохо. Нам предстоит ужасно тяжелая битва. Отдел образования, мэрия — все завязано в один клубок: муджинская старшая школа, начальная школа, родной племянник жены, или чья-то женушка, или же церковь Великой Славы… Инхо! Представь себе, сорок миллиардов вон! Сорок! Эти сволочи доят с нас налоги и потом на эти деньги такое вытворяют. Наш сотрудник был с ходатайством в городской думе — они там должны отслеживать использование дотаций. Но и он вернулся несолоно хлебавши. Говорит, на некоторых депутатов заведены дела по подозрению в сексуальных домогательствах и даже изнасиловании, один так вообще обвиняется в сексуальных преследованиях лифтерши, представляешь? Комедия, да и только… И в таких условиях мы растим и выпускаем в жизнь наших дочерей? В этой стране сексуально озабоченных, а?

50

Туман рассеялся, однако улицы по-прежнему утопали в белесоватой мгле. Проморгаться не получалось: все вокруг выглядело нечетким, словно через тонкую пленку. Муджинский туман, напоминающий растрепанные волосы призрака, заставлял человека страстно призывать солнце и ветер в надежде избавиться от него.

Со Юджин растила своих двоих детей одна, но никогда не чувствовала себя одинокой. Молила, чтобы сегодня ночью ребенок не болел; надеялась, что она завтра не задолжает за квартиру и сможет оплатить коммунальные расходы… И радовалась тому, что раз в месяц может выбраться с ребятишками в ресторан и полакомиться жареными свиными ребрышками. А когда могла позволить дополнительную порцию, вообще чувствовала себя богачкой. Юджин уже давно решила для себя, что даст волю мыслям об одиночестве, когда подрастут дети и ничто не будет утро жать жизни младшей, у которой был врожденный порок сердца. Но в эти минуты, когда в открытое окно задувал влажный ветер и впивался в лицо бесчисленными колючками, ее обжигало ужасным одиночеством.

Директор центра помощи жертвам сексуального насилия сказала ей вчера по телефону, всхлипывая в трубку:

— Я сводила Юри в гинекологию. Ее осмотрели и выдали мне заключение врача. Разрыв девственной плевы, серьезные повреждения наружных половых органов, незаживающие рваные раны; все вместе вызвало нагноение, отчего по ночам она не может уснуть… Знаете, госпожа Со, мне в голову пришло, что, если бы Юри не была умственно отсталой, она бы этого не вытерпела. Вы так не думаете? Так что, возможно, это даже и к лучшему…

Она безотчетно еще сильнее вдавила педаль газа. Тростник, покрывающий бухту насколько хватало глаз, словно истерзанный клыками отступающего тумана, съежился и потемнел. Ясное море под синевой неба — существовало ли это когда-то?

Она узнала, что беременна младшей дочкой, Ханыль, уже после того, как они с мужем разошлись; старшая на тот момент была еще совсем малышкой. Миниатюрная, с желтушным лицом, усыпанным темными пигментными пятнами, с израненной душой, она изводилась навязчивыми мыслями о самоубийстве, что посещали ее по нескольку раз на дню. И однажды случилось это. Она зашла в большой книжный магазин и рассматривала книги, когда внезапно почувствовала толчок в животе. Решив, что задела стеллаж, она не обратила на это особого внимания и рассеянно слонялась по магазину, скользя глазами по корешкам. Как вдруг в животе вновь что-то шевельнулось. Остановившись, она потрогала живот. Так Ханыль едва ощутимым сигналом дала знать о своем существовании; так ростки пробиваются сквозь мерзлую землю ранней весной с ее стылым колючим ветром. Тогда, спрятавшись в уголке огромного магазина, она даже всплакнула. И это не были слезы грусти. Или отчаяния. Это были слезы благоговейного трепета, которые настигают любого гордеца, стоит лишь ему перед чем-то огромным и величественным осознать свою малость, ничтожность и бессилие.

Рожала она дома. На больницу денег не было, пришлось пригласить в свою крохотную квартирку повивальную бабку. Ужаснее всего было не само несчастье, что свалилось на нее, а то, что об этом узнают другие. Именно поэтому с грудным ребенком на руках она уехала в провинциальный Муджин и осела тут. Обстоятельства не могли не сказаться на младенце: девочка была крохотной, с голубоватыми губами. Она винила во всем себя, так как во время беременности не могла уделить достаточного внимания собственному здоровью. И однажды ночью, лежа рядом с малышкой, она сказала ей:

— Возможно, мама не сможет баловать тебя принцессиными нарядами. Быть может, у нее не получится купить тебе кроватку с кружевным пологом. И не удастся оставить на память фото всей семьи вместе с папой из парка аттракционов. Ты уж прости… Пожалуйста, прости меня… Но одно мама тебе точно обещает. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы жизнь в этой стране стала лучше к тому времени, когда вы, мои любимые дочки, станете взрослыми! Я добьюсь, чтобы вы, будущие женщины, могли шагать по жизни, уверенно расправив плечи. Верьте мне, ваша мама в лепешку расшибется, лишь бы этот мир стал лучше, хоть на чуть-чуть, на капельку, и люди могли жить по-человечески…

Ее мысли прервал очередной телефонный звонок. Звонили из офиса. Туман оставлял на стекле липкие капли, и, включив дворники и переждав несколько секунд, она наконец подняла трубку. Послышался голос сотрудника центра:

— Алло! На этот раз хорошая новость! Позвонили из Сеула. Сказали, что сделают спецрепортаж по нашему делу. Продюсеры уже в пути. Срочно возвращайся в офис! Материалы надо довести до ума, а рук не хватает, слышишь? А еще с нами связались из сеульской комиссии по правам человека. Просят отправить дополнительные сведения, чтобы они могли заняться расследованием нашего случая…

Со Юджин резко развернула машину. На дороге со сплошной желтой чертой это было безусловным нарушением. Да и пусть выписывают штраф! Во весь опор она помчалась в офис муджинского правозащитного центра.

51

Со Юджин набрала Кан Инхо. С сигаретой в зубах он кружил по стадиону, пытаясь унять тревогу после ее давешнего звонка, когда она чуть не плакала в трубку. На этот раз в ее голосе звучали деловитая собранность и решимость:

— Сегодня с сеульской вещательной компании приедет съемочная группа. Наконец-то наша проблема получит огласку. Я чего звоню-то: раз такое дело, то было бы неплохо обнародовать не только преследования сексуального характера, но и факты насилия по отношению к мальчикам, а также проблему скверного питания в интернате. Помнишь, ты говорил, что у тебя в классе есть ученик, которого побили в общежитии? Ты не мог бы прямо сегодня вывести мальчика из интерната?

Кан Инхо почудилось, что внезапно выглянуло солнце и осветило все вокруг, развеяв пасмурный сумрак, разогнав тучи на мрачном небе. Он подумал: вот было бы так, вот бы сгинул хмурый муджинскии туман, эта вечная сырость и промозглость.

— Что касается сексуальных домогательств и изнасилования, будет достаточно передать нашу видеозапись, однако по поводу избиений желательно удостовериться заранее, чтобы прямо на месте устроить небольшой брифинг. Сам понимаешь, чем скорее это дело получит освещение в прессе, тем быстрее пойдет расследование.

— Хорошо. Только… В прошлый раз ты чуть не плакала… Как ты теперь, в порядке? — Ему не хотелось заострять на этом внимание, но не удержался, спросил.

В трубке послышался смущенный смех.

— Знаешь, в нашей работе начинаешь за здравие, а кончаешь за упокой. Сначала все чинно и благородно, а потом, как правило, хлюпаешь носом.

Кан Инхо рассмеялся. Ему вдруг захотелось защитить Со Юджин. Желание было таким острым, что у него даже защипало в глазах. Но уже в следующий миг его настигли угрызения совести, ведь он о жене с дочкой нормально позаботиться не может. Иначе, кто знает, возможно, его сердце и дрогнуло бы.

В тот день после полудня он забрал из интерната Чон Минсу. Паренек, услышав, что они пойдут есть чачжанмён — китайскую лапшу под черным соусом, — без возражений последовал за учителем. Следы побоев на его лице потихоньку заживали. Когда после обещанного обеда они приехали в муджинский правозащитный центр, в офисе царило необычное оживление: повсюду были камеры, люди сновали по коридорам. Оказавшись в этой толкотне, Минсу захныкал, что хочет вернуться в школу, и с исказившимся от страха лицом попятился, и выскользнул за дверь. Но здесь беглеца подловил куратор Сон Хасоп, которого Со Юджин пригласила по телефону. Увидев учителя, Минсу просветлел. И благодаря парнишке личное знакомство Кан Инхо с Соном прошло вполне непринужденно. Сон Хасоп подозвал трясущегося от страха Минсу:

— Минсу! Все хорошо. Эти люди хотят нам помочь. Внимательно следивший за руками учителя Минсу поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Сон Хасоп, не отрывая взгляда от Минсу, медленно закивал и снова заговорил на языке жестов:

— Тебя привели, чтобы ты рассказал про тех, кто плохо с тобой обращался. Если расскажешь, что они вытворяли, больше это не повторится.

Минсу перевел взгляд на Кан Инхо. Тот молча кивнул и, вытащив из кармана платок, вытер следы черного соуса от чачджамёна с губ мальчика. Ему вдруг вспомнился первый день в школе, когда он так же вытащил платок, чтобы утереть Минсу слезы. За день до того его младший брат погиб на железнодорожных путях, и Минсу, не зная, что Кан Инхо не понимает его, лихорадочно жестикулировал.

Минсу безропотно позволил утереть себе рот. Кан Инхо приобнял Минсу за плечи: какой же он щуплый, кожа да кости. У Кан Имхо сжалось сердце. Как же, черт подери, этих детей кормили, что все они как один малорослые да изможденные.

Он выпустил Минсу и показал на языке жестов:

— Здесь безопасно. Здесь собрались люди, чтобы наказать тех, кто обижает и мучает слабых. Поэтому не бойся и обязательно расскажи, что и как было. Возможно, все, что ты скажешь, покажут по телевизору по всей стране. Чон Минсу, ты здесь — представитель страны глухонемых. Понимаешь? Так что ты должен постараться.

При слове «телевидение» лицо Минсу прояснилось, но почти сразу снова помрачнело. В таком состоянии Сон Хасоп увел Минсу в комнату для совещаний.

Началась видеозапись. Переводил все тот же молодой человек, невольно оказавшийся вовлеченным в это дело.

— Почему еду в интернате «Чаэ» невозможно есть?

— Обед еще ничего, потому что обедаем мы вместе с учителями. А на ужин нам дают остатки от обеда. Рис иногда поджаривают, иногда варят что-то вроде каши. Часто в мисках попадаются обломки палочек для еды, поэтому мы называем это свинячьей похлебкой. Никто почти не ест эту гадость.

— Вы можете купить себе что-то на перекус?

— Если приезжают родители или появляются деньги, тогда можно выйти за ворота и купить какой-нибудь еды. Родители привозят гостинцы — пирожные, чипсы или другие сладости, — но всё изымают кураторы общежития.

— Скажи, пожалуйста, в интернате вас бьют?

Голова Минсу упала на грудь.

— Нам стало известно, что с твоим братом произошел ненастный случай, в результате которого он погиб. Почему он пошел к железнодорожным путям? Ведь отлучаться так далеко от интерната небезопасно.

Лицо Минсу покрылось мертвенной бледностью, он крепко сжал губы. Кан Инхо хотел взять мальчика за руку, но Сон Хасоп деликатно удержал его от этого и что-то сказал Минсу на языке жестов. Поскольку вслух он фразу не повторил, значит, эти слова предназначались только Минсу. Осунувшееся лицо парнишки свело судорогой. На лбу, освещенном прожектором, обильно выступил пот.

— Что-то случилось перед смертью брата? Его избивали?

Не поднимая рук, Минсу просто кивнул. Лица окруживших его людей напряженно застыли. Установилась нереальная тишина, казалось, все перестали дышать.

— Кто его избивал?

Минсу снова опустил голову. Но затем резко вскинул. Под умоляющими взорами Сон Хасопа и Кан Инхо он медленно поднял руки. Футболка на его тощей спине и впалой груди промокла от пота, но мальчик дрожал.

— Его избивал куратор Пак Бохён и старшаки.

— Почему его били? Он часто нарушал правила?

Минсу собирался что-то сказать, но внезапно, уставившись вверх, громко заголосил. Никто не ожидал такого поворота событий. Кан Инхо подошел к мальчику и прижал к себе. Минсу отчаянно задвигал руками, но смотрел не на переводчика, а на Сон Хасопа. В глазах учителя отразились испуг и потрясение. Лицо переводчика, видевшего жесты мальчика, тоже вмиг побелело.

— В чем дело? Что он говорит? — спросила Со Юджин.

— Погодите немного, пусть выговорится. Для начала просто запишем, а потом, уже в Сеуле, можно будет подключить другого переводчика. Сейчас не стоит лишний раз провоцировать ребенка или, наоборот, подавлять его эмоции, — вполголоса проговорил приехавший из Сеула продюсер.

Минсу жестикулировал, а руки Сон Хасопа безвольно повисли вдоль тела. Он словно впал в ступор, взгляд бесцельно блуждал. Сурдопереводчик ошеломленно сглотнул. Никто не смел нарушить тишину. Сон Хасоп спрятал лицо в ладонях, и все взгляды устремились на сурдопереводчика. Замешкавшись, он вновь осторожно обратился к Минсу:

— Будь добр, ты не мог бы повторить еще раз? Почему в тот день твой брат один ушел в город?

Возбуждение Минсу немного улеглось, и он, подняв голову, начал говорить:

— Общежитские кураторы ночь проводят в общежитии, а утром сдают смену и идут домой. Когда куратор Пак Бохён закончил дежурство, он пообещал, что даст нам поиграть в компьютер у себя дома, поэтому мы с братом пошли вместе с ним.

— И?

— Когда мы пришли к нему домой, куратор усадил меня перед компьютером и велел играть. Брата он забрал с собой.

— Куда он его повел?

— В соседнюю комнату.

Внезапно в глазах Со Юджин блеснула догадка. По-прежнему не раздавалось ни звука, будто комнату для совещании придавило огромным прессом.

— Так…

— Обычно я играл час или два, а потом куратор велел прекращать. Но в тот раз я все играл и играл, а когда посмотрел на часы, понял, что прошло уже больше трех часов. Я вышел в гостиную, там куратор один смотрел телевизор. Я спросил его, где брат. Он ответил, что тот пошел в общежитие. — Минсу начал всхлипывать. — Брат не знал дороги в общежитие. И денег у него не было, как же он мог пойти сам? Я вышел на улицу, в тумане ничего не было видно. Только потом я узнал, что недалеко от дома куратора проходит железная дорога. Больше с тех пор я не видел моего брата.

— Он сказал, почему брат ушел?

— Нет. Он только сказал, что туман очень сильный, я могу заблудиться или наткнуться на каких-нибудь негодяев, которые причинят мне зло. Пообещал, что заварит рамён и потом отведет меня в школу. А я чуть с ума не сошел, переживая за брата. Он ведь и букв почти не знал, и номера телефона запомнить не мог. Но куратор повалил меня на диван. И стянул с меня штаны.

Сотрудница центра, услышав это, вскрикнула.

52

Бывает же такое… На тоненькой ручонке ребенка он замечает что-то странное — то ли гусеница упала с дерева, то ли рисинка прилипла. Он машинально цепляет это что-то пальцами и тянет. Из крохотной поры на коже, извиваясь, вылезает червяк. Сердце замирает, дыхание сбивается. Он несколько раз моргает, успокаивается. И снова приглядывается к руке. Там, откуда он только что стряхнул червя появляется новый, изгибаясь всем телом, длинным и узким, тоньше вьетнамской лапши. «Что за ерунда?» — думает он и опять тянет руку. А приглядевшись, видит, что из каждой поры на коже лезут омерзительные существа. Кан Инхо не выдерживает этого зрелища, жалость к ребенку тушуется перед отвращением.

Отвращение. Одно из чувств, которым Бог наградил человека, чтобы уберечь его от скверного и гадкого.

Кан Инхо отворачивается. Он хочет сбежать, но не может бросить ребенка. Червяки покрыли все тело ребенка. На лице ребенка безразличие. Он жует чипсы. Тянется к пакетику и рассеянно вытаскивает ломтик рукой, на которой словно танцуют тысячи червяков. Этот ребенок Минсу, этот ребенок — Юри, этот ребенок — Ёнду, этот ребенок — его дочь Сэми. Он хватает Сэми за руку. Хочет сказать: «Нет, нельзя!», но извивающиеся твари уже перебрались на его руку, продолжая свой танец.

53

— А-а-а!

Его собственный крик разорвал сон на рассвете следующего дня. Кан Инхо взмок от пота, мурашки кололи кожу. Даже выпив стакан ледяной воды, он не пришел в чувство.

Окно было затянуто сизоватой дымкой — и не скажешь, что наступил рассвет. Телефон звякнул. Он посмотрел на экран: сообщение от Со Юджин, видно, ей тоже не спалось.

«Никак не могла уснуть, поехала к морю. Вдали занимается тусклый рассвет. Бывают времена, когда мир лжет, а бывает, что открывается правда. Жестокая и неотступная действительность, от которой никуда не деться. Если вдруг не спишь, приезжай!»

Кан Инхо поднялся и посмотрел в окно. Улицы еще спали. Вдалеке послышался протяжный скрежет уборочной машины. Промозглый ветер предсказывал наступление осени и одновременно был полон предрассветной свежести.

Со Юджин сидела на возвышении, откуда открывался вид на море. Кан Инхо вышел из машины и приблизился к ней. Лицо у нее было синюшным от холода. Да, это вам не центр города: на побережье ветер дул гораздо сильнее и пробирал до самых костей.

— Насколько я помню, ты вообще-то засоня, а тут, гляди-ка, мухой прилетел. Разве не ты вставал последним, когда мы выбирались на природу?

От Со Юджин попахивало алкоголем. В руках она держала маленький бумажный стаканчик, рядом стоял пакет с бутылкой соджу и сухой закуской.

— Тем не менее я ни разу не подвел, и если обещал, то всегда держал слово.

Со Юджин улыбнулась, вспоминая былые времена.

— Точно, хоть и с опозданием, но ты непременно приходил. Это да. Как и полагается Кан Инхо.

Договорив, она опрокинула остатки соджу из бумажного стаканчика в рот.

— Я надеюсь, ты не квасила здесь в полном одиночестве всю ночь напролет?

— Да нет, со мной были коллега и переводчик. Они ушли где-то с час назад. Я тоже собиралась… — Со Юджин тряслась от холода, кутаясь в свой тоненький жакет. У нее что-то вертелось на языке, но она перевела разговор на другое: — Я бы не прочь еще пропустить по стаканчику… — И смущенно добавила: — Помнишь ночь, когда ты заблудился? Ты позвонил, и мне пришлось выпить с тобой за компанию у тебя дома. Сегодня твоя очередь отдуваться.

Со Юджин улыбнулась краешком губ. От влажного ветра ее шея покрылась гусиной кожей. Кан Инхо налил в бумажный стаканчик соджу и протянул ей.

— Я бы не прочь вернуть долг, да завтра урок, поэтому сегодня просто побуду рядом. Выпей два стаканчика за себя и за меня и иди уже домой, отдохни.

Со Юджин подхватила стаканчик и медленно поднесла к губам. Ему вдруг показалось, что она сейчас расплачется. Он снял пиджак и накинул ей на плечи. Вздрогнув от неожиданности, она замерла. Он же смотрел на море, утопающее в мутной предрассветной дымке.

— Тепло… А ведь ты мне когда-то сильно нравился… Ты, верно, даже и не догадывался?

Кан Инхо провел рукой по ее волосам. Затем расправил воротник пиджака, прикрывая ей шею от ветра, и только после этого проговорил:

— Догадывался.

Она ошарашенно взглянула на него.

— Нет, ты не понял, ты не просто был мне симпатичен, я хотела с тобой дружить. Как с парнем. Вовсе не в том смысле, дескать, ничего так парнишка с младших курсов. Я говорю про другое.

И, словно покончив с защитой диплома, она расплылась в довольной улыбке.

— Да, я знал.

Со Юджин озадаченно хохотнула:

— Врешь!

— Честно. — И негромко продолжил: — Почему ты думаешь, что это невозможно? Это же очень просто: знаешь, и все.

Хмель подействовал — на Со Юджин напала легкая икота. Она склонила голову набок и возмутилась:

— Эй, ты меня за живое задел, мое самолюбие начинает страдать. Неужто я тебе не нравилась? Ты ко мне всегда так уважительно относился, как и подобает младшему.

Кан Инхо, посмеиваясь, замотал головой. Их лица сблизились.

— В том-то и дело, что наоборот. Ты всегда была правильной… У меня не хватило духу.

Она призадумалась, пытаясь переварить сказанное, и вдруг ее заполонила тоска.

Послышался отдаленный шум прибоя. Волна билась, как тюлень, пытаясь подобраться ближе к берегу, однако снова и снова была вынуждена откатываться обратно.

— Сегодня на экран выйдет наша запись. Что же теперь будет? — неразборчиво пробормотала Со Юджин. — А ведь это наш последний козырь… Преступление налицо, а верхушка Муджина пытается замять дело и скрыть за семью печатями. Даже несмышленыш знает, что это преступно, а они заявляют обратное. Послушай, учитель Кан… Если честно, у меня дурные предчувствия. На душе кошки скребут. Мне страшно, реально страшно.

Кан Инхо взял ее за руку. Какая маленькая ладонь… Со Юджин не отдернула руку. И так они и сидели, замерев, в полном безмолвии. Солнце цвета застарелого синяка поднималось над водой, постепенно окрашивая морскую гладь в розовато-лиловые тона.

54

После занятий к назначенному времени Кан Инхо отправился в офис муджинского правозащитного центра. На улицах царило оживление. И та юная путана, что прицепилась к нему в его первый день в Муджине, тоже бродила среди толпы. Случайно их взгляды пересеклись, но, по всей видимости, она его не распознала. Да и немудрено. Скорей всего, он насквозь пропитался муджинским туманом и вобрал в себя запахи затхлости и упадка; к тому же для нее все на этой улице были лишь ходячими денежными купюрами, и не более. Люди выходили из дверей ресторанов и разбредались кто куда. Машины сигналили, подмигивая фарами. Сам того не желая, он, возможно, уже стал частью этой толпы.

55

В воздухе кабинета для совещаний правозащитного центра висело напряжение. Там уже собрались Со Юджин с сотрудниками, переводчик и учитель Сон Хасоп. Юри и Минсу директор центра помощи жертвам сексуального насилия уже отправила в попечительский приют. Заканчивались девятичасовые новости, когда зазвонил телефон. Молодой сотрудник поднял трубку и сразу же переключил на громкую связь. Раздался голос главного продюсера сегодняшнего спецрепортажа:

— Запись пустим, как и запланировали. Со своей стороны мы постарались сделать все от нас зависящее, а как уж дальше сложится, трудно сказать. Одно известно наверняка: сегодня днем начались ярые протесты со стороны интерната «Чаэ». Звонили даже руководителю нашей вещательной компании. Судя по всему, у них мощные тылы. Мы-то время от времени с этим сталкиваемся, а вам звоню предупредить: придется очень и очень нелегко. Раз полиция не шевелится, в случае неприятностей дайте знать. Если понадобится помощь из Сеула, можете на нас рассчитывать. С детьми все в порядке?

Последние слова он попытался приправить смехом, что выдавало его напряжение. Да и на словах, что им часто приходится сталкиваться с подобными вещами, его голос звучал натянуто. В центре ему ответили, что все в порядке, и разговор завершился. Приближалось время эфира. Лицо Со Юджин излучало собранность и энергичность, и, если бы ее спросили про сегодняшний рассвет, она как ни в чем не бывало ответила бы: «А! Сегодняшним утром? Так это же был сон…»

Время трансляции неумолимо близилось. Все до единого хранили молчание. Тиканье секундной стрелки на стенных часах отдавалось эхом, сыпалось на плечи собравшихся людей, словно капли дождя. Пытаясь взять себя в руки, Кан Инхо вышел в коридор и закурил. Одновременно завибрировал телефон — пришло сообщение от жены: «Милый, что-то стряслось? В интернате какие-то неприятности?»

Он медлил с ответом, однако, вспомнив, что в последнее время почти не выходил на связь, начал размеренно вдавливать кнопки: «У вас все хорошо? Я в порядке не переживай. Ты всегда верила в меня, поэтому у меня все нормально».

Из комнаты для совещаний донесся отрывистый возглас. Видно, начался спецвыпуск. Он затушил сигарету и заторопился обратно. В этот момент пришло еще одно сообщение: «Конечно, я с тобой! Держись там! Вместе мы сила! Гип-гип, ура!»

Он некоторое время поколебался, а потом отключил телефон.

56

— Учитель Пик Бохён повалил меня на диван. Стянул с меня штаны. Потом… снял с себя брюки и засунул свой член мне в анальный проход…

— Ты не мог сопротивляться? Убежать или…

— Если бы я стал сопротивляться, меня бы потом всю ночь избивали.

— Выходит, с твоим братом Ёнсу в тот день случилось то же самое?

— Не знаю. Наверное.

— А раньше такое случалось?

— …Да.

— Где это происходило?

— Дома у куратора Пак Бохёна или в душевой общежития.

— Что ты подумал, когда погиб брат? Что это самоубийство?

— Брат не мог пойти на самоубийство. У него не хватило бы на это ума. Но после всех этих дел ему было очень больно… так больно что несколько дней он даже ходить нормально не мог… от боли… Как подумаю, что в тот день ему тоже было больно…

Минсу плакал на экране телевизора, а перед экраном, здесь, в этой комнате, плакали Со Юджин и сотрудница центра, сцепив молитвенно руки. Теперь, не на глазах у детей, было можно. В этот момент сидевший за монитором компьютера сотрудник центра вскричал:

— Отзывы пошли! И не только на сайте программы, но и на нашей домашней страничке. Поезд тронулся!

Как правило, сильнее ранит даже не сам по себе акт насилия, а ощущение безысходности, отчаяние от осознания, что ты отвергнут и никто не поможет. Но теперь они были не одни. И, убедившись в этом, не могли сдержать радости ликующий крик наполнил комнату для совещаний.

57

Не только их встряхнуло до самых внутренностей. Тем вечером весь Муджин встал на уши — город не на шутку шатало и трясло. Ветераны демократического движения, хранившие по комодам свои ордена многолетней давности, в кои-то веки нацепили галстуки и повылазили из своих домов; всевозможные союзы и партии на время приостановили предвыборные кампании и переключили все свое внимание на этот маленький центр правозащитного движения. Приехали журналисты из самого Сеула и в каждом выпуске новостей рассказывали о безобразиях в интернате «Чаэ». На рынках, в школах, в общественных организациях и правительственных ведомствах, в интернете — со всех сторон неслось: «Чаэ», «Чаэ», «Чаэ»… Муджин бурлил и содрогался, и в эпицентре землетрясения был интернат — Чаэ». Мощным толчком вынесло наружу правду, залегавшую глубоко в недрах, и правда хлынула безудержным потоком, подтверждая древнюю истину: этот мир не так уж и плох. Сотрудникам муджинского правозащитного центра теперь каждую ночь приходилось оставаться на дежурство: встречать тех, кто приехал поддержать, отвечать на ободряющие послания. Гуманитарная помощь и пожертвования текли рекой, и управляться со всем этим не хватало ни времени, ни сил.

Наутро после спецвыпуска инспектор Чан поехал в интернат и лично арестовал директора Ли Гансока, его зама Ли Ганбока, а также куратора общежития Пак Бохёна. Он нагрянул в тот момент, когда директор и зам порешили уволить временного преподавателя Кан Инхо. Во вчерашнем спецрепортаже он весьма нелестно отзывался об интернате: говорил о жестоком обращении и сексуальном насилии по отношению к воспитанникам, о нехватке преподавателей, владеющих языком жестов, о расправах над учениками и тому подобных нарушениях. И хотя его лицо на экране скрыли пиксельной сеткой, те, кто был с ним знаком, опознали его без труда. Не предполагая, что будут задержаны без постановления суда, эти двое как раз собирались вызвать Кан Инхо на ковер. Но инспектор Чан их опередил.

На самом деле его давно беспокоила ситуация в интернате. Директору сообщили, что в полицию поступило заявление и та никак не отреагировала. Намек более чем прозрачный: разберитесь сами и поставьте на этом деле жирную точку. Можно было как-то договориться и склонить всех этих защитников на свою сторону либо, на крайний случай, привлечь братков и хорошенько припугнуть, после чего отправить с глаз долой. Однако, что ни говори, любой механизм со временем ржавеет и становится медлительным и неповоротливым, так что с места не сдвинешь. То же случилось с руководством интерната. В «Чаэ» были уверены, что им ничто не угрожает, что они останутся безнаказанными, и не успели подстелить соломки. В конце концов, инспектор Чан не раз пытался достучаться до них, но сейчас он был бессилен. По своему многолетнему опыту он знал: в тюрьму садятся не злодеи, а глупцы. В погоне даже за хромым оленем хищник ни в коем случае не теряет бдительности.

Директор Ли Гансок был ошарашен. Он явно до конца не оценил ситуацию. В глазах его читалось возмущение: ты загребал в свои карманы, а вот как я предъявлю тебе счет и… С такими типами лучше не церемониться, поэтому инспектор Чан с каменным лицом надел на него наручники и зачитал его права:

— Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката и право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. — И добавил, словно в оправдание себе (мол, я немало поимел, поэтому, так и быть, дам один совет): — Вообще-то, я мог бы с вами не церемониться. Только что начались уроки, и в коридоре никого нет. Даже если вы будете кричать, никто вас не услышит, поэтому пройдемте.

У зама Ли Ганбока колени ходили ходуном. А ведь эти двое подумал инспектор, и вправду насиловали глухонемых детей. Он почувствовал это на уровне животного инстинкта. И на одно краткое мгновение в нем проснулась совесть. Его покоробило, что он якшался с подобными типами.

— Инспектор! Это не мы. Клянусь тебе, мы этого не делали. Ты же знаешь, Чан, а? Слышишь, инспектор? — плаксиво заголосил Ли Ганбок.

Не обращая внимания на вопли, Чан кивнул патрульному Киму и увел директора и зама в полицейскую машину. Ким с напарником арестовали Пак Бохёна и усадили его в другую машину.

— Это заговор! Это все состряпано коммуняками! Вы не имеете права!..

Инспектор Чан раздраженно захлопнул дверь машины. С этими олухами все кончено. Но есть проблема. Невозможно предсказать, как они себя поведут, куда их нелегкая понесет, а по их глупости и он может вляпаться по самое не хочу.

Инспектор упер взгляд в лобовое стекло. Эти двое видели в нем предателя, дескать, бросил их на произвол судьбы, и, словно малые дети, сидели, скорчив плаксивые мины. На неискушенный взгляд их лица могли показаться простодушно-наивными, но Чан-то знал: это старые хитрые лисицы.

— Чан! Пожалуйста, позвони Пак Бену! Попроси его срочно, слышишь, срочно приехать! Ну чего ты медлишь, звони скорей! — причитал директор Ли Гансок.

Чан, оглянувшись, смерил его брезгливым взглядом. Директор же, будто не замечая пренебрежения, с побагровевшим лицом бормотал:

— Мы же не чужие. Пак Бен точно все уладит, вызови его. Это лучший адвокат Муджина, кроме того, он член правления интерната «Чаэ». Он-то нам и нужен, да! И, кстати, Чан, послушай! Ты, кажется, чего-то не понимаешь. Мало ли как повернется, а ты на меня наручники, да прямо в школе… Ей-ей, этого я тебе никогда не забуду…

С нескрываемым презрением Чан снова отвернулся, закурил. Когда он выпустил дым, Ли Гансок и Ли Ганбок одновременно зашлись кашлем. Оба были некурящие, к едкому дыму не привыкли, но закашлялись скорее в знак протеста, что он курит в их присутствии. Ведь они были не абы кто, а почтенные старейшины муджинской церкви Великой Славы.

— Я долго рассусоливать не буду. И два раза повторять не собираюсь. Слушайте внимательно!

Инспектор Чан говорил очень тихо, однако в голосе чувствовалась властность. Близнецы вмиг прекратили картинно кашлять и навострили слух.

— Сегодня муджинская прокуратура переполошилась. Весь город на ушах! Если вовремя не принять меры, то меня и прокурора надо мной как пить дать снимут с должности, потому что тянули с арестом. Я сам сейчас на волоске, поэтому у меня нет выбора. Согласен, адвокат Пак неплох. В Муджине лучшего спеца не найти, да и с вами он в довольно тесных отношениях. Можно было бы попытаться. Загвоздка в том, что он метит в мэры. Понимаете? Ему нельзя пренебрегать общественным мнением. Свяжитесь с Паком и попросите его найти человека, который совсем недавно ушел в отставку. Будет идеально, если он учился в Муджине и еще не успел заняться частной адвокатской практикой. И пока не найдете такого, запомните: даже если я, инспектор Чан, со страшным лицом заявлю, что знаю вас как облупленных, — ваши рты крепко-накрепко захлопнуты. Вы должны превратиться в таких же глухонемых детей, за счет которых вы паразитировали. Глухонемые, поняли? Рот на замке! От жалоб на несправедливость никакого толку, это вы можете в церкви вашему Отцу Небесному в жилетку плакаться. А в конце концов все разрешится благополучно, то вашему Отцу Небесному — десятину, а некоему Чану — десяточек процентов от десятины не забудьте припасти!

58

Во дворе полицейского участка их уже поджидала толпа журналистов. Среди них инспектор Чан мельком заметил Со Юджин. На удивление, он сразу распознал ее миниатюрную фигурку, почти затерявшуюся в скоплении людей. Журналисты с вытянутыми шеями бросились к машине, заполоняя все свободное пространство, словно плети вездесущего вьюна. Неожиданно инспектор припомнил информацию, что собирал на нее.

Бывший муж в настоящее время занимался политикой. И хотя в парламенте не состоял, все же его имя было на слуху как одного из приближенных к власть имущим. Странно. Условия, в которых она жила, оставляли желать лучшего. По-видимому, и больной младшей дочке бывший муж не шибко помогал. У инспектора даже мелькнула мысль: «Может, нагуляла?», но подтвердить подозрения было невозможно. Впрочем, что говорить, на свете пруд пруди безответственных папаш. Его собственный отец тоже из их числа. Так, дальше. Женщина довольно симпатичная, к тому же выпускница одного из столичных университетов, поэтому, просматривая собранные данные, он никак не мог взять в толк, с чего бы ей быть такой несчастной и прозябать в этой дыре.

Делая вид, что помогает близнецам выйти из машины, инспектор наклонился и весьма заносчиво, что всего несколько дней назад было совершенно немыслимо, сделал внушение:

— Ни в коем разе не прячьте глаза и не прикрывайте лицо пиджаком. Расправьте плечи и твердите как заведенные, что это ужасная ошибка или заговор, вы невинные жертвы, поборники справедливости, полиция с прокуратурой все выяснят и расставят по своим местам. И улыбайтесь, черт бы вас побрал! Поняли меня?

Братья с перепуганными лицами закивали в ответ. Инспектор ни секунды не сомневался: вскоре все вернется на круги своя. Реальный мир — это вам не сказки, где всегда побеждает добро. Пускай сейчас, словно малые дети, близнецы хватаются за его штаны, однако свистопляска уляжется и все станет как прежде: к ним вернутся их пренебрежительность и чванство, а к нему — процент от навара. Обстоятельства сыграют ему на руку, если в их мозгу четко отпечатается мысль о нем как о благодетеле и спасителе. Мало кому дается шанс переплюнуть тех, кто многое поимел. Да и просто достичь той же планки. Вот и вся правда жизни.

59

Журналисты тесным кольцом обступили близнецов и без перебоя сыпали вопросами. Лица братьев одеревенели, напоминая белый картон. Как бы ни старался Чан настропалить отвечать их по-умному, сейчас из них невозможно было выдоить ни слова. В глубине души инспектор презирал подобных барчуков, что, получив родительское наследство, всю жизнь живут как у царя за пазухой. Этим типам неведомы тот трепет и страх, которые испытывают птицы низкого полета. Он родился в таком захолустье, что и Муджину не снилось. Туда даже автобусы не ходили. Он мечтал учиться, но кулаки пьянчужки отца разбивали его надежды. Зато для сибаритов вроде братьев Ли жизнь была как перезрелый арбуз: только тронь — и рыхлая мякоть истечет сладчайшим соком, которым они давно пресытились. Потому-то Чан и не стал их утешать, дескать, по личному опыту знаю: стоит чуть потерпеть, и вскоре все утрясется, забудется, нужно лишь потянуть время. Нет, такими советами можно испортить все дело. Козыри лучше попридержать на потом.

Сверкали вспышки камер. По указке Чана братья хранили молчание, лица в пиджаках не прятали. Директор кое-как держался, в отличие от зама: мертвецки бледный, тот дрожал как осиновый лист и, казалось, вот-вот шлепнется в обморок.

— Подъезжайте через час к нам в центр.

Оглянувшись, инспектор увидел Со Юджин. Это застало его врасплох. Он замешкался, соображая, что бы могла означать атака этой женщины, а она, не преминув воспользоваться заминкой, сказала:

— Состоится пресс-конференция для журналистов. Надеюсь, после этого наша ни на что не способная полиция хотя бы возьмет себе на заметку собранную нами информацию.

От лица Co Юджин исходило какое-то сияние, будто позаимствованное у синих небес. Ничего подобного Чан ранее не испытывал, и это привело его в полное замешательство. Она же с дергающимся от волнения лицом договорила:

— Вы, полицейские, еще отвратительнее, чем эти… эти сволочи.

60

«Десять лет назад я выпустилась из интерната "Чаэ". Посмотрев вчера спецрепортаж, хочу рассказать о том, чем ни с кем не могла поделиться все эти годы, похоронив глубоко в сердце. Я жила в общежитии интерната. Как-то раз меня с уроков вызвал замдиректора Ли Ганбок и в своем кабинете изнасиловал. Он насиловал меня много лет, пока я не ушла из интерната. Но и потом, когда я стала вести самостоятельную жизнь и у меня появился жених, время от времени он вызывал меня и, угрожая, что в случае отказа расскажет все моему будущему супругу, насильно принуждал к соитию. После передачи я поняла, что таких пострадавших, как я, немало, поэтому призналась своему мужу. Даже если супруг не сможет простить и оставит меня, я все равно хочу, чтобы весь мир знал об этом чудовище. Пожалуйста, накажите его!»

«Пять лет назад я получила место временного преподавателя в интернате "Чаэ". Обещание, что через некоторое время меня устроят на постоянную должность, и мысль, что я могу быть полезной обучая детей-инвалидов, грела меня и помогала держаться на плаву, несмотря на мое шаткое положение временного преподавателя. Однако как-то директор Ли Гансок вызвал меня и вручил странный диск, попросив его откопировать. Включив диск, я обнаружила на нем откровенное низкопробное порно. И потом мне часто приходилось выполнять подобные поручения: порой даже отрываясь от занятий, я копировала эти диски и передавала ему. На душе скребли кошки от мыслей, что же это, черт подери, такое — почему ради выживания приходится заниматься подобными мерзостями? И сейчас, когда все выплыло наружу и мир узнал правду, даже дышать легче стало. Ради таких же учителей, как я, ради наших детей, пожалуйста, накажите их за содеянное! Помогите превратить наш интернат в место, где бедные, несчастные дети могут учиться по-настоящему. Благодарю за внимание».

«Мою подругу неоднократно вызывали с уроков, и в общежитии по ночам ее часто не было на месте. Она беспрестанно плакала, а когда я спрашивала, отвечала, что от стыда язык не поворачивается рассказать. Твердила, что ей страшно и свет не мил. Сокрушалась, почему родилась глухой, отчего родители оставили ее здесь, не приезжают за ней. Говорила, что в следующей жизни хочет родиться здоровой девочкой у хороших родителей. Как-то она несколько дней подряд не ела и не спала, все только в окно смотрела невидящими глазами. И однажды вечером замдиректора вызвал ее. Почувствовав неладное, я пыталась ее остановить, но она все-таки ушла, напоследок сказав мне, что, если вдруг с ней что-то случится, я могу взять себе ее заколку для волос, которая мне очень нравилась. Больше я ее не видела. В ту ночь стоял жуткий туман, а подругу потом обнаружили мертвой — она упала с обрыва на краю стадиона и разбилась. Почему она погибла, упав со скалы, после того как ее вызвал к себе замдиректора? Почему полиция не поинтересовалась у меня? Прошу провести расследование, чтобы душа моей горемычной подруги наконец обрела мир. А ее заколка до сих пор хранится у меня».

Реакция на передачу была невероятной, спецрепортаж буквально произвел фурор. Со всех сторон посыпались признания и шквал петиций в различные инстанции. События в интернате ежедневно муссировались в СМИ, и никто не сомневался: необходимо наказать виновных — директора интерната и его братца в компании с куратором Паком. Раздавались призывы навести порядок в фонде интерната: уволить в полном составе руководство и членов правления, которые, прикрываясь вывеской юридического лица, получали немалые средства из правительственной казны. Новый управляющий, назначенный государством, должен превратить интернат в образцовое учреждение.

61

В муджмнской церкви Великой Славы шло десятичасовое богослужение. На нем присутствовала секретарь Чхве Сухи вместе с мужем. Главный пастор уехал с миссионерской поездкой по Северной Корее и сейчас находился в Йенбене, поэтому сегодняшнюю службу проводил его сын. Лицо симпатичного молодого пастора выражало скорбь. Он совсем недавно вернулся из США, где учился, но уже заслужил репутацию очень даже неплохого человека, единственным минусом которого называли злоупотребление английскими словечками. Он начал свое выступление так:

— В эти минуты двое наших прихожан испытывают невообразимые страдания. И я хотел бы уделить внимание этому моменту.

Прихожане заволновались.

— Безусловно, не только эти двое, но и их семьи и, что скрывать, все мы охвачены муками. Мы опечалены и сокрушены, хотя, конечно же, наши душевные терзания не идут ни в какое сравнение с тем горем, которое пережили их родные. И тем не менее сегодня они с нами.

Голос молодого пастора звучал уверенно и твердо. Главный зал для богослужений, вмещавший три тысячи человек, погрузился в тишину. Прихожане этой церкви неимоверно страдали. Не важно, на чьей стороне правда, одно было очевидно: все пребывали в полнейшем смятении. То, что этот юноша, божий пастырь, во время богослужения открыто заговорил о деле, которое еще неизвестно чем закончится, доказывало, что церемониться он не намерен. Бесстрашно подняв вопрос, от которого могла зависеть судьба церкви — быть или не быть, — он, по сути, объявил войну всем и вся.

— Все мы видели спецрепортаж. Эти люди совершили преступление, о котором даже язык не поворачивается говорить. Преступление, непростительное не только христианину, но любому, кто называет себя человеком. Хочется думать, что это неправда, но тогда придется допустить мысль, что те глухонемые дети откровенно лгут. Но ведь среди них есть умственно отсталые, и выдумать столь невероятную ложь у них просто-напросто — простите за откровенность — не хватит ума. Так что же выходит, наши уважаемые старейшины и верные прихожане Ли Гансок и Ли Ганбок, посвятившие всю свою жизнь бескорыстному служению детям-инвалидам, на самом деле преступники? Изверги? Могли ли они совершить подобное? Вот на какой вопрос требуется найти ответ.

В зале стало еще тише. Тренькнул чей-то телефон. В другой день этот звук потонул бы в возгласах «аллилуйя» или «аминь», но в гулкой тишине трезвон так резал по ушам, что хозяин телефона вынужден был поспешно отключить звук. Секретарь Чхве Сухи озадаченно склонила голову набок. Дело, кажется, принимало любопытный оборот.

— Я лично прекрасно знаю этих людей. И если бы мне сказали подняться на скамью свидетелей, то, клянусь небесами, я бы заявил, что это совершенно невероятно. Вернее будет меня, стоящего здесь, перед вами, назвать последним лицемером! Нет, эти люди не способны на такое, хотел бы поклясться я, но… Впрочем, обстоятельства дела будут выяснять полиция и прокуратура, а нам остается лишь ждать.

Тут наконец до наиболее сообразительных дошло куда клонит молодой пастор, и несколько голосов лихорадочно воскликнули: «Аминь!» По залу прошелестел еле уловимый вздох. Пастор с улыбкой обвел свою паству глазами.

— Но что же произошло? Ночью я не мог заснуть и, упав на колени, вопросил у Господа: «Боже! Ответь!»

Зал воскликнул:

— Аминь!

— Боже правый, вразуми меня! Отчего этот гром среди ясного неба? Дозволено ли мне усомниться в порядочности названных людей? Дозволено ли мне усомниться в словах несчастных юных воспитанников? Господи, раз ты допустил такому случиться, открой же мне истину!

— Аминь!

— Я вопрошал Бога снова и снова, но Господь хранил молчание. Пот лил с меня градом, одежда промокла насквозь. Я терзался ночь напролет, вот уже наступил рассвет. И в минуту, когда я с печалью готов был признать, что Бог не слышит меня, я получил ответ. Раскрыв утреннюю газету, я понял: Господь ответил мне!

— Аллилуйя!

Тотчас, как по команде, все прихожане вскинули руки, послышались возгласы ликования. Лишь секретарь Чхве Сухи, не меняя позы, продолжала наблюдать за пастором.

— Вот она! — потряс молодой пастор газетным листком. И начал читать: — «После вчерашнего спецрепортажа по инициативе муджинского правозащитного центра, который все это время занимался расследованием ЧП в связи с интернатом "Чаэ", была создана рабочая группа по улаживанию ситуации. Возглавил группу бывший пастор муджинской церкви Великой Славы и нынешний пастор Чхве Ёхан, олицетворяющий собой демократическое движение прошлых лет».

Молодой пастор на секунду окинул взглядом прихожан. Раздавшиеся было возгласы изумления стихли, в зале снова воцарилось молчание. Пастор Чхве Ёхан работал бок о бок вместе с нынешним главным пастором со времен основания церкви — они вместе поднимали муджинскую церковь Великой Славы. Узнав, что главный пастор собирается передать свою должность по наследству сыну, он выступил против и пять лет назад, так ничего и не добившись, покинул родную церковь. Вслед за ним ушли многие прихожане, от чего община до сих нор не могла оправиться.

— Разумеется, я ни в коем случае не пытаюсь свести счеты и очернить пастора Чхве. Человек он весьма достойный и выдающийся. Ведь именно он вместе с моим отцом взращивал нашу церковь, и я, можно сказать, вырос на его молитвах. Неужели он не сознает, что, выступая в качестве обвинителя наших старейшин, дает повод для пересудов? Я задался вопросом: а как бы я поступил на его месте? Что, если бы мне вменили свидетельствовать против него? Я очень хорошо знаю этого человека и ни за что не стал бы выступать со стороны обвинения. А он пошел на это.

Снова раздалось «аминь», но на этот раз голоса были тише.

— И вот что скажу вам, дети мои! В рабочей группе много весьма подозрительных личностей. Прежде всего назову временного преподавателя. Ранее он состоял в профсоюзе педагогов, но преподавательской деятельностью давно не занимался и вдруг, буквально месяц назад, нежданно-негаданно приезжает из Сеула. Это один из активистов рабочей группы, что настораживает, думаю, не только меня. Теперь заглянем в муджинский правозащитный центр… От секретаря отдела образования Чхве Сухи, одной из наших уважаемых старейшин, я слышал, что рабочая группа требует снять с должностей генерального директора и членов правления, а вместо них назначить государственного управляющего. Допустим, в отделе образования и мэрии поддержат их инициативу. И кто же займет это место? Сегодня в правлении интерната состоят люди, входящие в десятку самых уважаемых персон Муджина. Я тоже отношусь к их числу. Нас обвиняют, что мы что-то с этого имеем. О да, имеем! За каждую проводимую нами благотворительную акцию мы получаем тысяч по сто на так называемые транспортные расходы. И мы, люди занятые, смиренно оставляем свои дела, движимые желанием послужить несчастным детям. Однако генерального директора хотят уволить, а членов правления отстранить от руководства интернатом — их общего детища, жизнь которого начиналась буквально с бараков. На протяжении долгих пятидесяти лет эти люди и их семьи жертвовали личной жизнью, полностью посвятив себя детям-инвалидам. Ладно! Если совершили преступление, должны понести наказание. Закон есть закон. И если на самом деле старейшины церкви Великой Славы надругались над несчастными детьми, я сам бы с возмущением требовал чтобы с ними поступили по закону.

— Аллилуйя! Аминь!

Внезапно молодой пастор понизил голос, перейдя практически на шепот. С доверительной интонацией он проговорил:

— Однако же, возлюбленные мои! То, в чем их подозревают, низко и грязно. Действительно так. Но почему подобное стало возможным? А потому что люди! Потому что мужское начало! При виде расцветающей девочки-подростка мужчина впадает в искушение, точно как Давид при виде замужней Вирсавии, не сознавая, что его искушает дьявол! Безусловно, мы скажем: «Несчастный, ты заслужил наказание!..» Но, послушайте, не зашло ли все это слишком далеко? Давайте обратимся к стародавним временам, когда змей в Эдемском саду искушал Еву. Уловки и хитрости! Ложь породила ложь, а та породила другую, и еще, и еще, и все это обернулось какой-то нелепой комедией. Но мы должны опираться на здравый смысл. Лишь он должен руководить нами!

Пастор исходил бешеной энергией, метал громы и молнии. Его красноречие низвергалось водопадом, мысли были последовательны, а логика — безукоризненной. В зал богослужений словно ворвался ураганный ветер, толпа неистовствовала, отовсюду неслись крики ликования и восторга. Опьяневшие от эмоций люди с готовностью раскрывали свое сердце пастору. Казалось, сам Святой Дух сошел на него. Даже секретарь Чхве Сухи смахнула слезу.

62

— Дорогие, любимые мои прихожане! Мой племянник в последнее время увлечен чем-то под названием «Ньюрайт», кажется. Я как-то спросил его, что это. И он ответил, что это движение по оздоровлению нашего общества. «Вот оно как! — воскликнул я и спросил: — А что означает приставка "нью"?» Он засмеялся и ответил, дескать, нам стыдно за свое прошлое, когда мы по глупости пели дифирамбы Ким Ирсену и его сыну. Этот парнишка молитвами моими, и моего отца, главного пастора нашей церкви, и всей семьи родился заново. Одно время он с группой активистов занимался изучением гитлеровской теории агитации. Когда я поинтересовался, что это за теория, он ответил: «Гитлер в свое время прославился своим ошеломительным мастерством — с успехом запудрил мозги целому народу, а метод его заключался в следующем: например, если нужно увести граждан вправо, то увлекайте их обещаниями наделить десяткой тонн золота каждого, кто пройдет сто метров в нужном направлении». Естественно, разумный человек подумает: "Даже если собрать все золото мира, как можно дать каждому такое громадное количество?" Но некто поблизости станет подначивать: "Вы считаете, кто-то без основания будет бросаться такими обещаниями? Хоть немножко, но дадут… Ну что тебе стоит, в конце-то концов, проверь, никто палкой не ударит!" Какой же мы сделаем вывод? Если хочешь обмануть, пускайся во все тяжкие и лги напропалую! Не все, но многие начнут верить, что в этом что-то есть. Этим руководствовался Гитлер, это взяли на вооружение коммунисты, этим пользуется дьявол! Так управляют людьми ложные авторитеты». Ну что ж, дорогие мои! Давайте подытожим сказанное! Двое наших старейшин сейчас находятся в тюрьме по обвинению в таких ужасных прегрешениях, о которых здесь, в присутствии нашего Господа Бога, даже кощунственно упоминать… А обвиняют их активисты политического движения прошлых лет, а также те, кто и сейчас имеет отношение к политике. Итак, мои любезные, вы сейчас на распутье. Закончится эта служба, и вам придется отвечать на вопросы жителей Муджина. Не мнитесь, не врите, краснея от стыда. Не поступайте как малодушный Петр в ночь страданий и пыток Господа нашего, когда он отрекся от Христа, сказав, что не знает этого человека! Вы просто обязаны ответить — как?

Все хором воскликнули:

— Они на такое неспособны!

— Правильно! Именно так! Насколько мы знаем, скажете вы, они не могли совершить подобное. И Бог это знает! И даже если нас будут поносить и забрасывать камнями, мы ни за что не должны уподобляться трусливому Петру, предавшему Христа в ту роковую ночь. Мы живем, уповая лишь на Иисуса, как когда-то давно говорил апостол Павел: «Иисус, я живу надеждой». Есть Иисус, и потому отчаяние нам неведомо! Уважаемые жены старейшин, попавших в беду, держитесь, не падайте духом! Господь знает, что ваша жертва сегодня — это ваши слезы и слезы ваших уважаемых мужей, что томятся сейчас в стылых тюремных застенках. Братья и сестры! Прошу поддержать сердечными аплодисментами скорбящих дам!

63

— Опять явилась та женщина.

Секретарь Чхве Сухи в наушниках слушала урок разговорного английского, когда в кабинет с докладом зашел завотделом Ким. Она поняла, что речь про Со Юджин, и, нахмурившись, небрежно махнула рукой.

— He пойму, и чего таким особам неймется! Из крайности в крайность, и все-то им в черном свете видится. Лучше бы уверовали в Бога да спасение получили… — пробурчала она себе под нос, покачав головой.

64

Потрясение неуклонно сходило на нет, и постепенно стали множиться и набирать силу доводы вроде тех, о чем говорил молодой пастор церкви Великой Славы. На взгляд обывателя, звучали они здраво и несли в себе рациональное зерно. А кроме того, людям трудно признать, что столь отвратительная история случилась в их родном городе, — гораздо комфортнее думать, что все неправда, что ничего такого не было.

65

У правды лишь один недостаток — она ужасная лентяйка. Будучи абсолютно в себе уверенной, она и не пытается принарядиться, приукрасить себя и представить убедительные доказательства. Ложь из кожи вон лезет, припудриваясь и прихорашиваясь, а правда и пальцем не шевельнет. Но однажды надоест ей бездействовать, и тут-то она и выскочит как черт из табакерки. Вот такая она, нелогичная и неудобная. А потому и не любят в нашем мире правду, избегают ее и отвергают.

— Ну подумай! Даже распоследняя сволочь не станет творить такое на глазах у всех. Тем более педагоги! Ну, мож, позволили себе лишку — пошалили слегка, пощупали где не следовало… А это же подростки, у них гормоны, им кажется, весь мир против них, вот и накрутили себя…

Такие фразы звучали все чаще, и люди соглашались, одобрительно кивали, убеждая себя, что близнецы Ли — всего лишь очередной пример непутевых мужиков. Шли дни, поставивший на уши весь город ужасный переполох сходил на нет, словно туман рассеивался под лучами солнца, а с моря задувал свежий ласковый бриз. Лица разгладились и посветлели, сам воздух потеплел, а горожане вновь принялись судачить о вступительных экзаменах в университеты, о закваске кимчхи, о ценах и подобных обыденных вещах.

66

Как-то днем Кан Инхо вызвали в кабинет замдиректора. Там незнакомый мужчина за пятьдесят пересчитывал денежные купюры, а рядом сидела Юн Чаэ с перекрещенными руками на груди. Едва он вошел, она буквально вбуравила в него полный ненависти взгляд.

— Вот, пожалуйста, пересчитайте и распишитесь, — проговорил мужчина, а Кан Инхо, недоумевая, взял протянутые деньги и листок бумаги. Там было написано: «Возврат Ли Ганбоком долга Кан Инхо в сумме пятидесяти миллионов вон». Опешив, Кан Инхо поднял голову, а незнакомец, поглядывая на Кан Инхо сквозь толстые линзы очков, безразличным голосом сказал:

— Господин директор изъявил желание привести в порядок прежде всего свои личные дела и начисто избавиться от задолженностей, а я здесь в качестве его представителя.

Выходило, что «взнос в фонд развития школы», к которому принудили Кан Инхо, вдруг ни с того ни с сего стал именоваться личным долгом, и сейчас эта сумма вернулась в его руки. И хотя ни мэрия, ни отдел образования до сих пор не пошевелились, руководство таким образом, видимо, решило подготовиться к предстоящей инспекции. Кан Инхо невольно улыбнулся. Он принял деньги и поставил свою подпись, мочками ушей ощущая бесцеремонный взгляд Юн Чаэ. Он знал, что в последнее время она без конца вызывает к себе недавно вернувшихся в школу Ёнду, Юри и Минсу, а также других воспитанников и запугивает их: чего доброго, наговорят лишнего, и, если суд состоится, братьям-близнецам не поздоровится. Кан Инхо поднялся с места. И в этот момент Юн Чаэ открыла рот:

— А у вас, как я погляжу, богатый опыт!

Лишь теперь он посмотрел на нее.

— Ха! Кто бы мог подумать, что в этом захолустье, в интернате для глухих, мы встретим бравого борца из нелегального педпрофсоюза!

— Профсоюза педработников? — ошеломленно переспросил Кан Инхо, а она, проигнорировав вопрос, пронзила его злобным взглядом и перешла на крик:

— Ты вообще кто такой? Кто тебя послал? Зачем явился сюда?

Он оторопел и хотел было возразить, но тут зазвонил сотовый.

67

Это была жена. Кан Инхо молча развернулся, оставив без внимания вопли Юн Чаэ, и, выйдя в коридор, ответил на звонок. Жена не сразу заговорила. Разумеется, она видела спецрепортаж и наверняка запаниковала, так что морально он давно приготовился к разговору. Но позвонила она лишь сейчас.

— Послушай, сколько мы вместе, я никогда не вмешивалась в твои дела, не так ли? Я всегда верила в тебя, ведь так?

Похоже, жена много всего передумала, прежде чем позвонить. Он почувствовал, что все, что она скажет, будет идти вразрез с его волей, поэтому нехотя буркнул «да». За время их недолгой разлуки много чего произошло, и он догадывался, что спорить бессмысленно. И понимал, в какое неловкое положение поставил жену: ей пришлось подключить подругу, а та с трудом устроила его сюда. Потому он и не мог позвонить ей первым и обсудить ситуацию, а теперь, после всего случившегося, жена казалась чужестранкой, гражданином другого государства, с другой системой, языком и валютой. Столько событий — хватит на целую жизнь. И это лишний раз доказывало, что время — штука довольно субъективная.

— Я тут подумала, было бы хорошо, если бы ты без промедления вернулся в Сеул. Не потому, что те люди правы, а ты нет. Просто подруга, что помогла с устройством, позвонила мне… и… Это просто какой-то кошмар… Черт, черт, черт!

Жена умолкла и сглотнула слюну. Лишь сейчас до него дошло, какие унижения ей пришлось испытать, — все было гораздо хуже, чем он себе представлял. Только потому, что неудачно вышла замуж, ей в одиночку пришлось сносить ужасные оскорбления. Будь она рядом, он притянул бы ее за плечи и долго не отпускал, крепко обняв. Он почувствовал угрызения совести и благодарность к жене за то, что она позвонила ему уже после того, как сама проглотила эту горькую пилюлю, переварила ее, привела в порядок мысли, что-то уяснила для себя. Он раскаивался, но также вынужден был признать, что они отдаляются друг от друга.

Он дошел до конца стадиона. Над морем кружили чайки, в поисках добычи спускаясь все ниже и ниже, а затем садились на водную гладь.

— Да, я знаю, что они отморозки. И что ты пытаешься добиться справедливости. И что дети эти — бедные и несчастные. И все-таки не надо. Не делай этого. Прошу тебя, милый! Оставь все это и возвращайся. Просто приезжай домой.

Кан Инхо закурил, выпустил сизоватую струйку дыма. Глаза блуждали по молочно-белым зарослям тростника. Стоял погожий осенний вечер. Последние лучи закатного солнца скрывались за горизонтом, окрашивая облака в светло-розовые и лиловые оттенки. Ему вдруг пришло в голову, что если с этой панорамы стереть людей, то наступил бы настоящий рай. Совершенный, прекрасный, бессмысленный рай…

— Очень, очень, очень тебя прошу, закрой глаза, не лезь в это! Ради нас с Сэми. Если тебя гложут муки совести, есть много способов решить вопрос. Скажем, состояние твоего здоровья внезапно ухудшилось. А я бы приехала и сама все уладила с квартирой и вещами.

— Завтра… начало судебного разбирательства.

Кан Инхо подумал об ученице, что погибла, упав с обрыва, здесь, на краю стадиона, за месяц до его прибытия. А сегодня такой безмятежный вечер. Безветрие, лишь заросли тростника вздымаются плавно, будто в попытках вобрать в себя солнечные лучи.

— Милый! Умоляю тебя! Ну пожалуйста, не ввязывайся в это…

— Ты же любишь меня и Сэми? Конечно, тех детей тоже. Но ведь нас с Сэми все-таки больше. И поэтому…

Кан Инхо покусал губы и с расстановкой ответил:

— Выслушай меня! Я затеял все это не оттого, что так сильно люблю этих детей. Пойми, это такой беспредел, что ни в какие ворота не лезет… И я не могу просто закрыть глаза и пройти мимо. Поэтому даже если я решу вернуться, то сначала скажу… что так нельзя! Нельзя!

68

Закончив разговор, он вернулся в школу и в коридоре столкнулся с Ёнду. Она держала за руку Юри и, похоже, поджидала его. С застенчивой улыбкой Ёнду вложила в его ладонь конверт, перевязанный розовой ленточкой, с малюсеньким золотистым колокольчиком. Отдав письмо, подружки, как и подобает в юном возрасте, со звонким смехом умчались в конец коридора. В учительской он развернул письмо. «М-м-м… Нашему учителю Кан Инхо», — так звучала первая строчка…

М-.м-м… Нашему учителю Кан Инхо.

Я впервые пишу письмо учителю после перевода из обычной школы в интернат для глухонемых. Теперь, когда Пак Бохён сидит в тюрьме, у нас вечерами спокойно. Кроме дней, когда дежурит кураторша Юн Чаэ. Если честно, мне здешние учителя не нравились. Как бы это объяснить… Казалось, они присматривают за нами всегда одним глазом, а другим все время косятся в сторону. Может быть, оттого, что я не могу слышать звуки, для меня очень важен взгляд собеседника. Я до сих пор помню то стихотворение, что вы показали нам в свой первый день в школе. Тогда вы еще зажигали спички. В те мгновения в моем сердце будто бы зажегся яркий свет. До этого я не подозревала, что нахожусь во мраке, но, глядя на горящие спички, я вдруг осознала, что меня окружает тьма. Представляете, каким это было открытие? В тот день, как ни удивительно, я почувствовала, что оба ваши глаза прикованы только к нам. Наверно, поэтому я решилась сказать про смерть младшего брата Минсу.

Говорят, вскоре директор, замдиректора и куратор Пак Бохён предстанут перед судом. Я слышала, вы тоже будете участвовать в качестве свидетеля. Мама сказала, звонила госпожа Со Юджин и предупредила, что, возможно, нам тоже придется давать свидетельские показания. Я верю, что вы сделаете все возможное ради нас. Мы тоже приложим все усилия. Раньше все взрослые казались мне нехорошими. Однако, встретив госпожу Со Юджин, вас и пастора Чхве Ёхана, который возглавил рабочую группу по делу нашего интерната, я перестало так думать. Мне очень жаль, что я слишком плохо думала про всех на свете.

Знаете, сегодня, когда Юри уже спала на соседней кровати, я никак не могла заснуть. Из приоткрытого окна сквозило. Я встала закрыть его и увидела, как вдалеке в лунном свете тускло поблескивают заросли тростника. Под легким ветром он слегка покачивался. Мне припомнилось, что в далеком детстве я могла слышать шум ветра. Воспоминания о звуке. Такие далекие и смутные, что уже не и уверена, правда ли это было. Может, поэтому мне вдруг захотелось рассказать вам, как все случилось. Про то, как я перестала слышать.

Я училась тогда в первом классе начальной школы и как-то раз очень сильно заболела. Всю ночь промучилась. Мама с папой уехали к родне в большой дом провести обряд чеса[8], а за мной осталась присматривать соседская бабушка. Она с вечера напилась макколи[9] и, сколько я ни плакала и ни звала ее, ни в какую не просыпалась. На рассвете вернулась мама и сделала мне на лоб холодный компресс, и я наконец смогла заснуть. Утром же, когда проснулась, в доме почему-то было очень тихо. Мне стало как-то не по себе… трудно передать это ощущение. Будто я оказалось глубоко под водой… Жар еще не спал, от слабости я даже не могла разлепить глаза и решила, что долго проспала, поэтому все домашние уже ушли. По-прежнежу с закрытыми глазами, я крикнула маму. Но мажа не откликнулась. Я так рассердилась, что сумела вскочить с постели и изо всех сил завопила: «Мама!» И в тот же миг увидала, что домочадцы сидят прямо подле моей кровати за круглым столиком и от моего крика замерли с ложками в руках. От удивления их глаза округлились.

Оказывается, родные уложили хворую женя на теплый пол поближе к печи, а сами возле моей постели сели поесть. Они что-то говорили — так мне показалось. Их рты, как у рыб, беззвучно открывались. Я тогда была мала, но сердце у женя упало. Я почувствовала, что случилось что-то очень плохое.

Мне хотелось, чтобы все оказалось сном. И я снова юркнула в постель. Стоило повернуться к родным спиной, как возникло чувство, что в доме никого и я осталась совсем одна. Испугавшись, я открыла глаза и обернулась: родня была на месте. Мама начала трясти меня, и при этом она что-то говорила — кажется, предлагала мне поесть. Я не могла смотреть на нее. Ее губы без остановки двигались, не издавая ни звука. Мне стало страшно, что мама обо всем догадается. Я натянула на себя одеяло и сделала вид, что просто капризничаю.

Мы обошли множество больниц, я пила все нужные лекарства, но время было упущено. Еще до школы я умела писать и читать. И хорошо пела — все хвалили меня… А теперь я ничего не могла. Знаете, с той поры я словно попала в подводное царство, где все вокруг лишь беззвучно двигают губами, словно караси. Меня будто отрезали от всего мира. Каждый раз, когда на сцену поднимались ребята, что, я знала, пели гораздо хуже меня, мое сердце рвалось на части.

Однажды я перестала есть, и отказалась ходить в школу, и лишь все время плакала. Мне было совсем мало лет, но хотелось умереть. Мама взялась меня уговаривать, записывая слова на бумаге: «Немного потерпи: вот повзрослеешь — и слух вернется! Поэтому нужно хорошо кушать, чтобы поскорей стать большой. Я поверила. А чтобы скорей вырасти, я ела за троих! Месяц прошел, два, год, а за ним и второй, но я по-прежнему не могла слышать. И все же я ждала. Но и через три, и через четыре года слух не вернулся. Однажды я не выдержала, раскидала вещи в своей комнате и крикнула маме: Почему? Почему я уже так выросла, стала такая большая, а ничего не слышу?» Мама же крепко прижала к себе, и умоляла простить ее, и все плакала. Она даже не уворачивалась от тетрадок и книг, которые я швыряла куда ни попадя… Ужасно, не правда ли? Как же у мамы разрывалось сердце…

Но знаете, в последнее время я очень счастлива. Еще бы ужин в общежитии давали повкуснее, а в остальном все хорошо. Жизнь в интернате налаживается. Лица ребят светлеют на глазах. Даже Юри по ночам спит хорошо. Раньше я часто не высыпалась, потому что боялось, что куратор Пак Бохён заявится среди ночи и уведет Юри. Как-то раз перед сном я даже связала наши руки шнурком, чтобы проснуться, если ночью он придет за ней и силком потащит за собой. Однако, проснувшись утром, увидела, что шнурок перерезан ножницами. После этого мы вообще перестали говорить об этот. Мы жаловались нескольким учителям, но они не обращали внимания и лишь ругались на нас. Так все продолжалось до смерти младшего брата Минсу и до вашего приезда.

Так хочется поскорей попасть в суд и собственными глазами увидеть, как прокурор и судья по справедливости накажут гадких людей, что издевались над нами. И убедиться, что они действительно раскаялись и дольше так поступать не будут.

И еще, учитель! Только это между нами: как-то раз Юри призналась мне, что вы ей очень нравитесь. Знаете почему? Когда в правозащитном центре записывали показания Юри, она так вымоталась, что задремала. Вы тогда посадили ее себе на плечи. Она проснулась и хотела попросить спустить ее, так как стеснялась, но так пригрелась на вашей теплой спине, что снова притворилась спящей. Говорит, ей стыдно, что вам пришлось нести ее — толстушку, хотя, вы же знаете, Юри вовсе и не толстая, а, наоборот, худышка… Она призналась, что тогда ей сильно-сильно захотелось, чтобы вы были ее папой. Учитель, Юри просила меня держать это в секрете и никому не рассказывать. Так что, пожалуйста, не выдавайте меня.

Учитель! Спасибо, что приехали к нам. Я так благодарна, что вы спасли меня от куратора Юн Чаэ и старшеклассников, которые запугивали меня и заталкивали мою руку в крутящуюся стиральную машинку. И что поверили мне, когда я писала у вас на ладони, и вызвали маму. Знаете, может, мы не станем великими людьми, когда вырастем, но в день учителя я непременно приеду вас навестить. Чтобы приколоть вам на грудь гвоздичку. Сегодня я передам вам это письмо, а завтра, наверно, буду сгорать от стыда. Но сегодня перед сном я помолюсь Богу. Попрошу у него, чтобы мой папа поскорей выздоровел, чтобы виновных наказали и чтобы вы, госпожа Со Юджин и пастор Чхве Ёхан жили счастливо. Спокойной ночи, учитель!

69

В первый день слушаний погода в Муджине стояла солнечная и ясная. Перед Муджинским окружным судом в ряд выстроилось множество машин с флажками-логотипами различных СМИ, а на перекрестке у здания суда началась пресс-конференция Ассоциации выпускников интерната «Чаэ», где было сделано заявление. «Мы осуждаем руководство интерната «Чаэ» за утаивание информации о регулярных сексуальных преследованиях и поддерживаем борьбу пострадавших от насилия воспитанников и добросовестных преподавателей». У главного входа в суд кучка людей громко пела христианские гимны. Похоже, собрались прихожане муджинской церкви Великой Славы.

Со Юджин вместе с пастором Чхве Ёханом с утра пораньше выехали на слушания суда. Шестидесятипятилетний пастор был уроженцем Муджина. Еще до того как он возглавил рабочую группу по интернату «Чаэ», его не шибко жаловали даже в лагере прогрессивно настроенных людей. В семидесятых-восьмидесятых, когда Муджин служил ядром сопротивления диктаторскому режиму и играл ведущую роль в борьбе за демократию, пастор Чхве был известен своими умеренными взглядами и никогда не спешил с выводами. Его глаза за круглыми линзами очков всегда приветливо улыбались.

— Как спалось, пастор? Много хороших снов увидели? — спросила Со Юджин.

Всю дорогу в суд пастор Чхве сидел погрузившись в свои мысли и только после вопроса Юджин, словно очнувшись, наконец заговорил:

— Скажите, прокуратура уверена, что суд вынесет решение «виновны»?

Вопрос ее малость озадачил, и она призадумалась. С прокурором она пересекалась всего пару раз, однако особо не тревожилась: к делу он подошел бесстрастно, хотя на его непроницаемом лице порой и проскальзывало некоторое раздражение. Со Юджин взглянула на пастора:

— Думаю, да. Дети действительно пострадали, нет оснований сомневаться в их показаниях. Кроме того, свидетели…

Пастор молча закивал. В сердце Со Юджин закрался холодок. Она еще не успела понять, к чему он клонит, как пастор Чхве заговорил:

— И то верно. Я тоже так считаю, но адвокат, взявшийся за это дело… Оказывается, эта личность мне хорошо знакома. Он выпустился из муджинской старшей школы примерно двумя годами позже, чем я. Едва ли не с детства прославился своей проницательностью и умом и, насколько помню, всегда ходил в отличниках. Скорее всего, на юридический факультет в Сеуле он прошел по дополнительной квоте. Я думал, он работает судьей в апелляционном суде высшей инстанции, однако, говорят, совсем недавно был освобожден от должности. И это, похоже, его первое дело в качестве адвоката.

— Вы имеете в виду пристрастное отношение и поблажки судьи как бывшему коллеге? Все же, я надеюсь, это не означает, что виновные останутся безнаказанными. Неужто такое возможно?

Со Юджин распереживалась, и пастор, скосив на нее глаза, улыбнулся:

— Да нет, вряд ли. На приговор это не должно повлиять, однако некоторое снисхождение проявить могут. Так уж водится в судебной практике. Но мы давайте будем надеяться на лучший исход. Все-таки люди там сидят рассудительные и благоразумные — как-никак, элита нашего общества… Это я просто на всякий случай сказал, чтобы вы были в курсе.

Углубиться в тему не удалось — они подъехали к суду, и машину обступили журналисты. Пока пастор Чхве Ёхан отвечал на вопросы, Со Юджин отошла в сторонку. Внезапно ее обожгло чье-то дыхание, удушливое и мерзкое, от которого мурашки побежали по коже. В испуге она отшатнулась и, оглянувшись, обнаружила даму лет пятидесяти пяти с толстым слоем макияжа, которая буквально испепеляла ее взглядом. Все случилось так неожиданно!

— Так вот эта шалава! Это ты та самая мерзавка? Вы только на рожу ее гляньте! Это же ты, мразь этакая, на моего мужа напраслину возвела и решила засадить ни за что ни про что! Без мужика, слышала, живешь, так от нехватки крыша поехала? С больной головы на здоровую? Думаешь, кроме тебя, все только этим и занимаются? Ах ты гадина! Да я с нашим Господом Иисусом тебя, порождение сатаны, до самого дна преисподней гнать буду, места на тебе живого не оставлю, дьявольское ты отродье!

Представьте погожий весенний денек, вы ведете машину, безмятежно насвистывая, и вдруг дорога резко обрывается, все вокруг с грохотом рушится — но и тогда вы не испытали бы подобного шока. Или другая картина: средь бела дня внезапно обрушился ночной мрак и с неба хлынули помои — нет, и в этом случае ей не было бы так мерзко и гнусно. Со Юджин словно вросла в землю: никогда прежде ей не доводилось сталкиваться с подобным, и ее сковал ледяной ужас. Даже вскрикнуть она не могла. Песнопения, возгласы и призывы, гудки машин и треск от вспышек камер — все это отступило куда-то вдаль, а она осталась в белом-пребелом безмолвии один на один с этой женщиной, на лице которой лежал толстый слой штукатурки. И лишь впоследствии она поняла, что точно такой же ужас пришлось испытать беззащитным, словно малые птенцы, детям.

70

Отвратительной тетки и след простыл, а Со Юджин никак не могла сдвинуться с места. Сердце бешено кололось, кончики пальцев подрагивали. Чуть погодя, входя в зал суда следом за пастором, она оглянулась и вновь увидела ярко-алые губы. Женщина стояла в кружке прихожан и без устали подвывала: «Отче наш, Отче!» Позже она узнала, что это была жена замдиректора Ли Ганбока. Даже если бы эта фурия вцепилась в волосы Юджин, она бы вряд ли смогла сопротивляться — так внезапно все произошло. Со Юджин в страхе смотрела на эту женщину, а та тем временем, сцепив молитвенно руки, усердно взывала к Богу. Зеленоватый костюм-двойка, нитка жемчуга на шее и завитые волосы в целом смотрелись довольно элегантно. Кабы не это происшествие, Со Юджин приняла бы ее за интеллигентную пожилую даму — супругу почтенного человека — и, возможно, даже посочувствовала бы ей из женской солидарности, что той приходится присутствовать на открытом заседании суда над непутевым мужем. Молитва завершилась, какой-то мужчина в черном костюме похлопал женщину по плечу и высказал слова поддержки. Трудно поверить, но в ответ она, прикрыв рот ладонью и склонив голову набок, смущенно засмеялась. Черт подери, подумала Со Юджин, что же это за существо такое — человек? Как низко он может пасть? Неужто эта женщина и вправду верит, что ее муж невиновен? И оттого так ненавидит Со Юджин, которая немало постаралась, чтоб засадить его в тюрьму? Ну что ж, возможно. И это лишний раз доказывает, что представление о мужском превосходстве у многих на подкорке. Да что там, оно красной нитью проходит через всю человеческую культуру.

Но и после попытки разумно проанализировать ситуацию страх не улетучился. Это была естественная реакция самозащиты — рефлекторный страх, который испытываешь при виде ощерившегося хищника с окровавленной пастью.

71

Судья занял свое место, а Со Юджин все так же сидела в оцепенении. Зал был забит до отказа. Репортерам с камерами не позволили зайти, но журналистов пустили, и атмосфера в помещении была накалена до предела.

— Ну хоть судья вселяет доверие. Я имею в виду, не совсем уж закоснелый консерватор, — подбадривающе шепнул ей на ухо пастор, видимо, решив, что Со Юджин гнетет его замечание об адвокате.

Она рассеянно посмотрела на судейское возвышение, где должен был восседать судья. Мелькнула мысль: интересно, как это — разглядывать сверху людей, сидящих здесь, внизу? Какие ощущения испытывает человек в судейском кресле, с высоты взирая на публику, пожирающую его глазами в ожидании вердикта? Не одолевает ли его гордыня, что он не ровня всем тем, кто ниже, не мнит ли себя полубогом?

72

По залу прокатилось волнение. Ввели троих обвиняемых в грязно-зеленых робах. С одной стороны послышался плач, с другой стороны посыпалась брань: «Убить их мало! Твари недорезанные!» В одинаковой одежде братьев Ли Гансом и Ли Ганбока невозможно было отличить друг от друга. Это внезапное осознание, что они и вправду близнецы, ударило Со Юджин, словно током. Лысоватая голова, худощавость и сутулость не помогали понять, кто есть кто. Братья, озираясь по сторонам, приветствовали взглядами знакомых. На их лицах можно было даже разглядеть улыбку. Третий же, Пак Бохён, понуро опустил голову. Невысокий и курчавый, рядом с близнецами он выглядел еще более жалко и убого.

— А почему так много адвокатов? — спросила Со Юджин у пастора Чхве.

У него тоже в глазах отразилось недоумение, но он быстро смекнул:

— Вон тот — пресловутый адвокат Хван; рядом с ним, видимо, ассистент. А третий — адвокат Пак Бохёна. Похоже, на платного адвоката средств не нашлось, поэтому ему назначили государственного защитника.

— Под стражей сидят вместе, а адвокаты разные? — поразилась Со Юджин, а пастор посмотрел на нее сперва с жалостью, дивясь ее простодушию. Но, немного поразмыслив, закивал, словно признавая ее правоту.

— И то верно. За решетку попали вместе, эти себе хорошего адвоката нашли, а Пак Бохёна бросили на произвол судьбы. И вправду, никакого чувства солидарности! — закончил пастор с горечью.

73

— Меня лихорадит, ведь это немыслимо — такое бесчестие. Я размышлял, почему на мою долю выпали такие мучения. Все это послужило поводом оглянуться на всю свою жизнь через призму Бога и моих почтенных предков. Наш многоуважаемый батюшка Ли Джунбом под псевдонимом Пэсан из сострадания к глухим детям пятьдесят лет назад основал интернат «Чаэ», пожертвовав без остатка всем своим состоянием, а мы, я и мой брат, росли и мужали в стенах этого учреждения. Я всегда буду помнить наказ нашего покойного отца, который наставлял нас, сопливых мальцов, жалеть бедных, несчастных детей. И если наше стремление окружить детей еще большей заботой — повкуснее накормить и получше выучить — считается преступлением, то…

Так началось судебное заседание. После того как были сверены личные данные участников процесса и прокурор зачитал обвинительный акт, директор Ли Гансок первым поднялся с места и начал говорить. Когда он перечислял пункты, по которым обвиняется, его голос дрожал. Одновременно в задних рядах зала поднялся ропот. Послышался голос, судя по всему, принадлежащий глухому человеку:

— Предоставьте переводчика! Обеспечьте сурдоперевод!

Судья грозно прищурился, в голосе звякнули металлические нотки — он рявкнул во всю мочь:

— В чем дело?

Подбежали судебные приставы и утащили за дверь возмущенного глухого.

— Соблюдайте тишину! Нарушители будут удалены из зала или же привлечены к суду за неподобающее поведение.

— Переводчика! — посыпались крики со всех сторон — здесь оказалось немало людей с нарушениями слуха.

— Судья! Переведите и то, что вы только что сказали. Эти люди не могут вас слышать, — заметил кто-то, и в зале послышался смех.

Ни от кого не укрылось замешательство судьи. Однако тот быстро взял себя в руки и сердито посмотрел на публику. Еще одного вопящего глухого вывели из зала. Прокурор и адвокаты пристально наблюдали за происходящим и время от времени, склонившись над бумагами, что-то помечали в своих записях. Сказывалась профессиональная привычка.

Возмущенные выкрики не стихали, в зале стоял гвалт. Пастор Чхве Ёхан поднялся с места.

— Простите, что вмешиваюсь в судебный процесс. Я — пастор Чхве Ёхан, возглавляющий рабочую группу по делу интерната «Чаэ». И раз уж здесь, в зале, есть люди с нарушениями слуха, то я требую задействовать переводчика. Думаю, будет разумно и удобно попросить обеспечивать сурдоперевод обвиняемого Пак Бохёна. Надеюсь, он не откажется. Если господин судья примет во внимание…

Когда пастор заговорил, зал притих, внимательно прислушиваясь к его словам. И, похоже, это задело судью за живое.

— Я приказываю вывести пастора Чхве Ёхана из зала суда. Здесь дозволено брать слово только согласно установленному протоколу.

Пастор Чхве пристально посмотрел на судью:

— Ваша честь! Разве не само собой разумеется, что на процессе с участием слабослышащих необходим сурдоперевод? Эти люди пришли сюда, потому что воспринимают случившееся как свое личное, от души печалясь и негодуя. С этим следует считаться…

В ответ судья завопил:

— Я требую тишины!

И двое приставов удалили пастора из зала.

Со Юджин вновь посмотрела на возвышение, где восседал судья. Малорослый и на вид довольно хилый, он с непроницаемым лицом схватил микрофон и окинул публику грозным взглядом.

— Переводчик обвиняемого Пак Бохёна находится здесь, чтобы переводить представителям суда. Остальным перевод не требуется. Любой, кто проявит неуважение к суду, без всякого снисхождения ответит по закону.

В это время поднялся один глухой и, пока его не вывели судебные приставы, успел сказать:

— Мы тоже граждане Республики Корея. И у нас тоже есть право присутствовать на судебном заседании. Вы несколько раз призывали к тишине, но мы не могли этого услышать, так что вы не имеете никакого права меня задерживать. Разве я не прав?

Отовсюду послышались смех и негромкие аплодисменты. Судебное слушание, не успев начаться, было приостановлено. Журналисты застрочили в своих сотовых и ноутбуках, описывая суматоху. Даже судебным исполнителям стало ясно, что происшествие наделает много шуму и по головке их не погладят.

Пастор Чхве Ёхан сидел на дальней скамейке во дворе суда. Погрузившись в свои мысли, он глядел в небесную высь, но, услышав шаги Со Юджин, тут же проворно расправил плечи и тихонько кашлянул.

— А кто-то сказал, что он не закоснелый консерватор, — шутливым тоном поддела Со Юджин, напомнив его собственные слова о судье.

— Так и есть. Будь он закоренелым консерватором, арестовал бы меня прямо в зале суда, обвинив в учинении беспорядков, — усмехнулся пастор и продолжил: — Даже подумать не мог, что процесс пойдет без переводчика. Но разве я сказал что-то, что противоречит здравому смыслу?.. Надо же так опростоволоситься с самого начала.

Убирая волосы за уши, Со Юджин проворчала:

— То-то и оно, пастор! Ох уж этот здравый смысл… Самый здравый-прездравый…

74

Заседание возобновилось с заявления судьи:

— Для беспрепятственного проведения слушаний судебные исполнители приняли решение временно назначить переводчика. Подсудимый, продолжайте!

Ли Гансок вновь поднялся с места.

— Меня лихорадит, ведь это немыслимо — такое бесчестие. Я размышлял, почему на мою долю выпали такие мучения. Все это послужило поводом оглянуться на всю свою жизнь через призму Бога и моих почтенных предков. Наш многоуважаемый батюшка Ли Джунбом под псевдонимом Пэсан…

— Да-да, пятьдесят лет назад ваш достопочтимый батюшка основал интернат… Можете переходить к следующему пункту…

В помещении суда стояла невероятная духота, и судья, видимо, уже успел притомиться, отчего был несколько раздражен. То там, то здесь послышались смешки. Но в целом публика присмирела.

Было видно, как ссутулился Ли Гансок, получив от судьи нагоняй за словоблудие.

— Хорошо, ваша честь, я понял. Так вот, наш многоуважаемый батюшка Ли Джунбом под псевдонимом Пэсан из сострадания к глухим детям пятьдесят лет назад основал интернат «Чаэ», пожертвовав без остатка всем своим состоянием, а мы, я и мой брат, росли и мужали в стенах этого учреждения…

Судья посмотрел на него с нескрываемым презрением и, склонив голову, почесал в затылке. Ли Гансок, прервавшись на середине, не мог продолжить и начал сызнова, словно твердил таблицу умножения.

— Я всегда буду помнить наказ нашего отца, который наставлял нас, сопливых мальцов, жалеть бедных, несчастных детей. И если наше стремление окружить детей еще большей заботой — повкуснее накормить и получше выучить — считается преступлением, то я приму любое наказание. Ежели рука, протянутая навстречу истосковавшимся по ласке детям, именуется сексуальным домогательством, а желание потрепать по голове ребенка зовется сексуальным насилием, то, разумеется, я и мой брат должны быть наказаны. Но все это — бессовестная ложь, придуманная левыми и частью молодых преподавателей левого толка, недовольных нашим попечительским фондом! Обуреваемые жаждой власти и желанием проглотить фонд целиком и полностью, они забивают мозги бедным детям-инвалидам, науськивают их. Ваша честь, я хотел бы подать ответный иск. Но, как духовный попечитель несчастных детей и как верный христианин, не стану учинять расправу. Но позвольте мне зачитать следующие строки, которые припомнились мне, пока я сидел в заточении, и которые часто декламировал наш отец:

Неужто дружелюбие — недуг,

а чуткость болезнию зовут?

Поэтому и глаз я не могу сомкнуть…

Лишь Небесам дано безгрешность знать мою!

С мест, где сидели прихожане муджинской церкви Великой Славы, послышались несмелые аплодисменты, но тут же смолкли, стоило судье бросить на них испепеляющий взгляд. Ли Гансок, опьяненный своей собственной речью, буквально светился довольством. Со Юджин подумала: слава богу, что сегодня здесь нет Ёнду, Юри и Минсу. Самой ей раньше не приходилось сталкиваться с подобным сортом людей, как близнецы Ли или Пак Бохён, поэтому, по правде сказать, ввязавшись в борьбу с этими подонками, она вдруг сама себе показалась маленькой и жалкой. Хотелось надеяться, что и прокурор, и адвокат, и судья понимают, какого поля эти ягоды… И что они бессовестно лгут.

Под конец слушаний братья Ли Гансок и Ли Ганбок, а также Пак Бохён заявили, что невиновны. Напоследок судья, просматривая дела, спросил:

— Обвиняемые! Характер преступления весьма тяжел, и, если подозрения в ваш адрес подтвердятся, вам будет непросто доказать вашу невиновность. Меня интересует лишь один момент. Насколько далеко расположены кабинеты директора и замдиректора от учительской и административно-хозяйственной части? Обвиняемый Ли Ганбок, отвечайте!

Взоры близнецов враз устремились в сторону защиты. Лицо адвоката Хвана оставалось бесстрастным, а вот его молодой помощник не смог скрыть ликования.

— Кабинет директора находится чуть поодаль, однако вплотную к нему прилегает кабинет секретаря, а мой кабинет находится в непосредственной близости от административно-хозяйственной части.

— Выходит, если кто-то громко закричит, то расстояние позволит услышать?

— Да, совершенно верно!

После небольшого раздумья судья сказал:

— Следующее заседание состоится на этой неделе в пятницу после полудня. Стороны защиты и обвинения, подавайте ходатайства на вызов свидетелей.

75

После заседания Со Юджин и пастор Чхве Ёхан отправились в муджинский отдел образования на встречу с секретарем Чхве Сухи. Секретарь и пастор испытывали некоторую неловкость, сидя лицом друг к другу. Не выступи Чхве Ёхан против наследственной передачи пасторского места и не покинь церковь, скорей всего, Чхве Сухи обратилась бы к нему с просьбой провести церемонию бракосочетания дочери. И хотя она несколько раз подряд отказывала в аудиенции Со Юджин, пастору Чхве она не смогла отказать. По сравнению с прошлым его влияние заметно ослабло, и тем не менее он оставался довольно-таки авторитетной личностью в Муджине, с мнением которого считались, так что Чхве Сухи не было смысла портить с ним отношения. Поднося ко рту чашку с зеленым чаем, она произнесла, старательно не глядя на Со Юджин:

— Мы провели проверку, однако никаких нарушений вроде злоупотребления или стяжательства не обнаружили. Ревизия на месте выявила, что объявление о наборе сотрудников на сайте интерната отсутствует, в связи с чем мы сделали административное замечание и распорядились исправить положение.

— И это все?

Стрельнув глазами в сторону агрессивной дамочки, Чхве Сухи машинально сдвинула брови. Отчего эта женщина всегда так воинственно настроена? Налетает, словно с цепи сорвавшись, разжигает конфликт. Весьма неприятная особа. По сведениям Чхве Сухи, эта женщина — мать-одиночка, и неудивительно: какой мужчина захочет жить с такой фурией.

Вопрос задала Со Юджин, однако ответила Чхве Сухи, обращаясь к пастору:

— Да, на данный момент это единственное нарушение, которое мы смогли выявить.

— Послушайте, вы это серьезно? Руководители интерната, сыновья генерального директора, сейчас находятся под стражей по обвинению в сексуальном насилии над воспитанниками, а вас беспокоит какой-то сайт интерната? Говорите, сделали замечание?

Лицо Чхве Сухи перекосилось, как от скрежета металла по стеклу, она уже не скрывала своего презрения к Со Юджин, отвернувшись от нее.

Тут вступился пастор:

— Госпожа Чхве, прежде всего примите, пожалуйста, петицию, подписанную 5292 гражданами Муджина. Сбор подписей будет продолжаться и впредь.

Чхве Сухи скользнула глазами по документу, который протянул пастор.

«Мы обращаемся в городской отдел образования с официальным требованием. И состоит оно в следующем: юридическое лицо интернат «Чаэ» лишить права на ведение образовательной деятельности и создать новое учреждение в муниципальном ведении. В настоящее время наблюдается полное отсутствие надзора государственных органов за заведением для детей-инвалидов. Сама схема, при которой бесконтрольно расходуются выделенные из госбюджета четыре миллиарда вон, в корне неверна и требует пересмотра. Даже если нынешнее дело будет замято, в будущем эта проблема непременно возникнет вновь. Именно поэтому предложение о создании муниципального новообразования кажется нам единственно возможным и правильным решением. Также мы убедительно просим отменить приказ об увольнении преподавателя Сон Хасопа, который первым заявил в полицию о случае сексуального преследования».

Чхве Сухи, медленно двигая губами, будто жуя жвачку, не спеша проглядела документ. Затем, словно в молитве, прикрыла глаза и после некоторого раздумья обратилась к пастору:

— Пастор! Будучи матерью дочери, я не могу не разделять всеобщего негодования и противиться вынесению обвинительного приговора людям, творившим злодеяния. Однако здесь я нахожусь не в качестве родительницы, a прежде всего в качестве государственного чиновника. Иначе говоря, осуществить все это сложно. Для начала, если лишить «Чаэ» мандата на образование, то куда денутся те семьдесят воспитанников, которые в настоящее время находятся под опекой интерната? К тому же, как я и объясняла раньше, юридическое лицо, осуществляющее социальный патронаж, находится не в нашем ведении, а в ведении отдела соцзащиты мэрии Муджина. Что касается создания муниципальной спецшколы, то осуществить это не представляется возможным по причине недостаточного финансирования.

Со Юджин накренилась всем телом, намереваясь что-то возразить, но пастор ее попридержал.

— Да, я понимаю, что вам как чиновнику это видится сложным. Однако если наша рабочая группа, город Муджин и отдел образования объединят усилия, то разве не найдется какого-либо решения в этом деле? Ведь всё в наших руках! И мы пришли к вам именно затем, чтобы каким-либо образом попробовать урегулировать этот вопрос.

Чхве Сухи улыбнулась краешком губ:

— Совершенно верно, это вы хорошо сказали. В последнее время наши чиновники из отдела образования каждый божий день совещаются и ломают голову, как решить проблему интерната «Чаэ». Мне тоже ночами не спится. Вы же знаете меня, пастор. Как я чутко реагирую на все…

На последних словах она, прикрыв рот рукой, засмеялась, и пастор добродушно рассмеялся ей вслед.

— Вы можете со спокойной душой доверить это нам. Контроль за юридическим лицом «Чаэ» осуществляет муджинская мэрия, так что вам следует обратиться к ним. А я же со своей стороны буду усиленно молиться, пастор.

Говоря это, Чхве Сухи сложила ладони вместе, словно умоляя поскорее оставить ее в покое.

76

— Пастор! Неужели вас это не возмущает? — спpосила Со Юджин, когда они вышли из отдела образования. Сомнения терзали ее — она была не в силах понять, почему пастор не прижал к стенке секретаря Чхве Сухи.

Он же опять просто улыбнулся. И морщинки вокруг его глаз проступили еще сильнее в лучах осеннего солнца. Но улыбались только губы, а в глазах стояла печаль, отчего он выглядел постаревшим и угрюмым.

— Я надеялся, что после установления демократии больше не буду заниматься подобными вещами. Меня не столько не злость разбирает, а, как бы поточнее выразиться… Закрадывается мысль, что дело не в политической системе. Эта стена неприступна, незыблема. Приди Иисус на эту землю еще раз, и его, скорей всего, снова пригвоздят к кресту. Эти же люди с именем Христа на устах снова его распнут.

Готовая взорваться Со Юджин после этой неожиданной тирады умолкла.

— Выйдет решение суда — и тогда начнут шевелиться. Когда их объявят виновными, и эта секретарь Чхве, и ей подобные больше не смогут отнекиваться да увиливать.

Издалека донеслись возгласы. Сегодня преподаватели собирались перед отделом образования провести пресс-конференцию, и, судя по всему, она уже началась. Прибыли представители СМИ с диктофонами и камерами. В воздухе реял транспарант с надписью: «Не дети, а мы были по-настоящему глухи, раз не смогли услышать их криков о помощи!» Все учителя как один были в черных костюмах. Их было тринадцать вместе с уволенным куратором Сон Хасопом. На трибуну поднялся Кан Инхо и зачитал декларацию. Рядом с ним стоял сурдопереводчик.

— Вот у них, пастор, все в порядке со здравым смыслом! — повернулась Со Юджин к пастору.

И лишь теперь оба негромко рассмеялись.

— Мы, преподаватели интерната «Чаэ», сегодня собрались здесь, чтобы принести свои извинения нашим любимым ученикам, уважаемым родителям и жителям Муджина. Пока наших детей, ранимых и хрупких, словно распускающиеся бутоны цветов, изо дня в день втаптывали в грязь подонки, у нас не было ушей, способных услышать это. Когда эти нелюди выколачивали с нас взятки за право работать в интернате, когда предъявляли унизительные требования откопировать порнодиски, у нас не было ртов, чтобы сказать «Нет!». Инвалиды не наши дети, а мы сами! И пока мы, учителя, затыкали уши и запечатывали рты, наши глухонемые ученики, не имея возможности слышать и говорить, систематически терпели издевательства и подвергались сексуальному насилию, вплоть до того, что в этом семестре двое из них лишились жизни. Каждый раз, когда выяснялись новые вопиющие факты этого дела, муки совести терзали нас все сильней и не давали нам спать по ночам. И наконец мы как преподаватели — нет, прежде всего просто как взрослые — решили прислушаться к голосу совести, чтобы впредь никогда не краснеть за себя. И потому мы от всей души хотим принести свои искренние извинения нашим воспитанникам и их родителям за все произошедшее.

После этого все тринадцать преподавателей склонились в глубоком поклоне. Толпа зааплодировала. Некоторые не могли сдержать слез. Кан Инхо продолжил читать:

— С этого момента мы будем внимательно слушать то, что бесспорно обязаны, и будем говорить то, что непременно должны говорить. Больше мы не будем закрывать глаза на молчание отдела образования и мэрии, а также членов правления интерната «Чаэ», в чьи обязанности входит контроль за руководством нашего заведения. Мы приложим все усилия, чтобы раскрыть все обстоятельства и установить истину; чтобы учителя превратились в настоящих наставников, а ученики смогли спокойно занять места за своими партами; чтобы виновные понесли наказание и чтобы интернат стал безопасным местом, в стенах которого дети могут спокойно засыпать по ночам, а утром с радостью ходить на уроки и с интересом проводить досуг. Чтобы хоть как-то загладить нашу вину, мы обещаем, что будем до победного сражаться, учить и любить, пока наш интернат, содержание которого возможно благодаря налогам наших уважаемых горожан, не станет настоящим образовательным заведением для ребят. А еще мы обязуемся бороться за права всех инвалидов, тех, кто изорван в клочья, повержен и втоптан в грязь и, не имея ни средств, ни покровительства, заходится стонами горя и бессилия. Мы клянемся сражаться за права жертв сексуального и любого рода насилия и тех, кто влачит жалкое существование, вынужденно занимаясь рабским трудом без всякого вознаграждения. Обязуемся бороться за права тех, кого и за людей-то не считают!

Впервые со дня приезда в Муджин лицо Кан Инхо светилось от радости. Возможно, вспышки камер усилили этот эффект сияния. А может, благодаря мягким прозрачным лучам осеннего солнца в своем черном костюме он чем-то напоминал молодого священника или монаха-затворника, который ухватился за край истины.

Инспектор Чан стоял позади толпы, наблюдая за всем происходящим.

77

Стояли на редкость погожие дни. Лица людей были такими же просветленными, как небеса, а сушу освежающе и бодряще обдувал морской бриз. Подъехав к Муджинскому окружному суду, Кан Инхо протянул Юри заранее приготовленные чипсы. Она сосала палец. Открывая заднюю дверцу и помогая Юри выбраться из машины, он взял ее за руку:

— Бояться нечего. Просто честно расскажешь. как все было. Когда все закончится, я тебе куплю что-нибудь вкусненькое, хорошо? И вытащи палец изо рта! Смотри, вон уже как покраснел!

Юри, застенчиво улыбаясь, пыталась высвободить свою руку из ладони Кан Инхо. Он же, присев на корточки, легонько приобнял ее. И почувствовал, как в ее груди маленькой птахой бьется сердце. Ёнду, словно старшая сестра, крепко взяла Юри за руку.

По сравнению с первым слушанием журналистов заметно поубавилось, а вот родителей воспитанников и горожан стало значительно больше. Пастор Чхве Ёхан, Со Юджин, Кан Инхо, Ёнду, Юри и Минсу сели в самом первом ряду. Возможно, из-за того, что СМИ раскритиковали реплики судьи на первом слушании, сегодня он вел себя более сдержанно. На этот раз судебное заседание началось с довольно-таки обходительного предупреждения:

— Сегодня предстоит опрос свидетелей. Учитывая их напряжение и высокую восприимчивость, прошу соблюдать тишину в зале. Вопросы на повестке дня достаточно деликатные и требуют тактичности; кроме всего прочего, дети находятся в ранимом подростковом возрасте, так что необходимо учитывать этот момент, когда станете задавать вопросы. Также хочу предупредить, что, если свидетели попросят, возможно проведение закрытых слушаний. Сурдопереводчик, убедительно прошу поставить в известность об этом факте свидетелей.

Создалось впечатление, что судья пытается подчеркнуть свое желание соблюсти букву закона — разумеется, именно поэтому на прошлом слушании аж три человека были удалены из зала — и что у него нет предвзятости по отношению к инвалидам.

Ли Гансок и Ли Ганбок, как и в прошлый раз, сидели с невозмутимыми физиономиями. Но, когда их вводили, Ёнду и Минсу ахнули. Ведь они никогда не думали, что придется увидеть этих людей в подобном виде — в арестантских робах. В глазах Ёнду вдруг заблестели слезы. Почувствовав на себе взгляд Кан Инхо, она вытерла глаза и выдавила улыбку, однако в ее зрачках отражались гнев и ужас. Кан Инхо показал ей жестами: «Держись, не вешай носа!» Ёнду, крепко сжав губы, ответила: «Все будет хорошо!»

Сначала была очередь свидетелей со стороны защиты. Как ни странно, первым выступил учитель Пак, сидевший в учительской по соседству с Кан Инхо. Одетый в коричневый костюм, он невозмутимо поднялся на свидетельскую кафедру. Перед тем как занять свое место, он не преминул кивнуть в знак приветствия Ли Гансоку и Ли Ганбоку.

Просто не верилось! Как он мог? Ведь здесь, в зале, сидели дети! Он зачитал свидетельскую присягу и встал перед защитником. Адвокат Хван приступил к опросу:

— Господин Пак Гёнчхоль! Как долго вы работаете в интернате «Чаэ»?

— Одиннадцатый год.

— Полагаю, за это время вы достаточно хорошо успели узнать личностные качества директора и замдиректора?

— Гм-м… Не могу сказать, что знаю их на сто процентов, однако с человеческой стороны они проявили себя хорошо.

На лицах близнецов промелькнула едва заметная улыбка. У Ёнду и Юри, следивших за руками сурдопереводчика, одновременно вырвался вздох. С места поднялся прокурор:

— Ваша честь! Защита задает вопросы, которые к делу никоим образом не относятся.

Судья кивнул и тут же приструнил адвоката:

— Принято. Задавайте вопросы по делу.

Малорослый, чуть сутулый Хван замер. Это был его адвокатский дебют, на его лице отразилось полнейшее недоумение, мол, это первое подобное замечание в моей жизни. Но в ту же секунду он словно опомнился: «А! Так я же переквалифицировался в адвокаты!», и в глазах промелькнуло раскаяние. Однако он тут же взял себя в руки и бесстрастным голосом спросил:

— Свидетель! На вашей памяти было такое, чтобы директор или замдиректора чересчур навязчиво гладили детей либо посреди урока вызывали в свои кабинеты?

— Не было.

После того как категоричный ответ Пака был переведен, с задних рядов послышался вскрик — подруга погибшей ученицы не сдержалась. Они обе учились в классе Пака, и ей было хорошо известно, что девочку частенько вызывали прямо с занятий в кабинет замдиректора. Лицо судьи вновь угрожающе перекосилось. Погрузившись ненадолго в раздумья, он произнес:

— Переводчик, переведите дословно, что за шум буду удалять из зала.

Пока реплику судьи переводили, учитель Пак с застывшим лицом смотрел прямо перед собой. Еще долго после процесса Кан Инхо нет-нет да задумывался, а действительно ли вперед был устремлен его взгляд.

Адвокат Хван дождался, когда утихнет гомон, и, прочистив горло, ледяным тоном спросил:

— Скажите, если бы кого-то затащили в кабинет директора или замдиректора и оттуда раздались крики, многие могли услышать?

— Безусловно.

Прокурор хотел выразить протест, однако адвокат поспешно выпалил: «У меня все», — и закончил допрос.

Лицо Ёнду каменело на глазах. Вероятно, она рассчитывала, что в суде, верные свидетельской клятве, все говорят только правду, факты находят свое подтверждение и торжествует истина. Видя реакцию Ёнду, Кан Инхо осознал, что, как и она, питал столь же наивные надежды.

— Защита обвиняемого Пак Бохёна! Вы будете опрашивать свидетеля?

На вопрос судьи с места поднялся назначенный государством адвокат Пак Бохёна в светло-коричневом костюме и покачал головой:

— Нет. Предыдущий защитник уже прояснил все интересующие моменты. Дополнительных вопросов не имею.

Кан Инхо припомнил, как однажды этот самый адвокат дремал в одном из закоулков здания суда с дешевеньким журнальчиком в руках. Поднялся прокурор и подошел к учителю Паку:

— Вы сказали, что работаете в интернате уже одиннадцать лет. Позвольте спросить, каким образом вы попали сюда без педагогического образования, являясь выпускником обычного института?

После вопроса прокурора с места поднялся адвокат Пака:

— Ваша честь! Обвинение задает вопросы, не имеющие отношения к делу.

Прокурор же мгновенно парировал:

— Протестую. Весь преподавательский состав интерната имеет, если можно так выразиться, один недочет, и, собственно, поэтому столь долгое время ситуация замалчивалась. Ваша честь! Возможно, именно этот момент является ключевым в нынешнем деле.

Прокурору на вид было лет сорок, он производил впечатление холодного и неприступного человека. Но сейчас его глаза за стеклами очков в серебристой оправе сверкнули, и наконец Кан Инхо, Со Юджин и пастор Чхве вздохнули с облегчением. А ведь он прав! Заговор молчания — вот причина всему.

Судья оглядел зал суда и коротко ответил:

— Принимается. Можете продолжать.

Лицо Пака застыло и стало похоже на маску. Куда делся тот самый Пак, что как-то раз, стаскивая ботинки снисходительно предостерег: «Ну вы и упрямец! Разве я не предупреждал вас? Не суйте нос не в свое дело». Жалкий запуганный работяга, чья судьба зависит от нанимателей, он изо всех сил старался не ударить в грязь лицом, перед теми, кто держит в руках конверт с его зарплатой. Он метался между человеческим чувством собственного достоинства и боязнью остаться без кормушки.

— Да, я закончил обычный институт… однако позже отучился… в специализированной магистратуре.

— Выходит, с вашей трудовой биографией устроиться в другом месте было не так-то и просто? И тогда, и сейчас.

— Я… даже не знаю.

Прокурор перебил на полуслове мямлящего Пака:

— Вы знаете язык жестов? Не просто на уровне приветствий, а так, чтобы общаться с воспитанниками?

Лицо Пака мгновенно страшно побелело.

— У меня все, — подвел итог прокурор.

Ёнду, внимательно следившая за сурдопереводом, восторженно взглянула на Кан Инхо. Он улыбнулся в ответ.

78

Следующим свидетелем со стороны защиты стала врач-гинеколог. Невероятно! Та самая, к которой директор центра помощи жертвам сексуального насилия водила Юри. По идее, ей стоило выступать на стороне обвинения.

Адвокат передал судье какой-то документ.

— Что это?

— Это медицинское заключение Чин Юри, которая заявила, что подвергалась систематическому сексуальному насилию со стороны обвиняемых.

Защита приступила к допросу. Возможно, из-за своей полноты врач без конца утирала платком непрерывно выступающий пот. Капельки повисли даже на золотистой оправе очков.

— Свидетель! Вам доводилось проводить осмотр Чин Юри, которая приходила в сопровождении директора муджинского центра помощи жертвам сексуального насилия?

— Да, это так.

— Что показал осмотр?

Все зафиксировано в заключении. Наблюдался воспалительный процесс на вульве и повреждение девственной плевы. В положении стрелки на пять часов была обнаружена примерно трехсантиметровая рваная рана, однако вероятность того, что она связана с половым актом, мала. Скорее всего, эта рана имеет довольно давнее происхождение, но, безусловно, требует наблюдения.

— Свидетель! По моим сведениям, вы долгое время проработали гинекологом и среди коллег и у жителей Муджина пользуетесь заслуженным авторитетом, практически играя роль крестной матери. Возможно ли нарушение девственной плевы не по причине полового акта?

После замечания про крестную мать врач наконец справилась с оцепенением, перестала утирать пот и впервые расплылась в улыбке. Оттого и ответ ее прозвучал гораздо увереннее:

— Да, возможно. Подобное случается не сказать чтобы часто, однако девственная плева вполне может быть повреждена в результате езды на велосипеде или усиленной мастурбации.

По залу волной прокатился ропот. Кан Инхо взглянул на Юри, которая, словно бы в прострации, с некоторым испугом смотрела на врача. Будь его воля, он прикрыл бы глаза девочки, чтобы она не видела жестов переводчика.

— Свидетель! Как признанному авторитету в среде муджинских гинекологов, вам, наверно, приходилось иметь дело с жертвами сексуального насилия и ранее. В каком состоянии они обычно находятся?

На словах «признанный авторитет» врач приосанилась и расправила плечи.

— В большинстве случаев раны на внешних половых органах весьма глубоки, и пострадавшие испытывают невероятную физическую и душевную боль. Кроме того, из-за пережитого позора большинство находится почти в бессознательном состоянии. К тому же в случае сексуального насилия кроме повреждения наружных половых органов также наблюдаются многочисленные синяки или ссадины на других частях тела, что позволяет достоверно установить факт насилия.

— Что касается Чин Юри, испытывала ли она описанные вами мучения и имела ли другие следы телесных повреждений типа синяков, ссадин или царапин?

Врач, казалось, на мгновение задумалась, после чего заговорила:

— Ничего этого осмотр не обнаружил, что меня, собственно, и удивило. Знаете, она жевала чипсы! Я ведь не только врач, я еще и женщина, поэтому подумала, что реакция на изнасилование довольно странная… Именно поэтому мне врезался в память случай Чин Юри. Другие телесные повреждения — синяки или царапины — отсутствовали.

— У меня все.

— Ты только посмотри на них! Ох уж эта муджинская женская старшая школа, — еле слышно пробормотала Со Юджин, обращаясь к Кан Инхо, что с опущенной головой сидел через одно кресло от нее.

— О чем ты?

— Эта врачиха — второе лицо в сообществе выпускниц старшей женской школы. А Чхве Сухи из отдела образования числится у них председателем. Как я упустила этот момент! Что же теперь делать-то? — пробормотала Со Юджин, кусая губы.

Кан Инхо глубоко вздохнул и с грустью посмотрел на нее:

— Неужто в Муджине не найдется врача, кто не был бы выпускником женской школы?

После некоторого раздумья она усмехнулась:

— Не найдется. Ну или они окажутся выпускниками муджинской старшей школы. Беда в том, что мы прошляпили факт ее принадлежности к верхушке сообщества выпускниц. Какие слепцы!

— Защита обвиняемого Пак Бохёна, можете приступать к допросу.

Государственный адвокат отделался коротким ответом, практически слово в слово повторив предыдущую реплику:

— Благодарю, ваша честь! Все мои вопросы уже озвучены предыдущим защитником. Дополнительных вопросов не имею.

Голова Пак Бохёна бессильно упала на грудь. Судья с нескрываемым презрением взглянул на государственного защитника и продолжил:

— Тогда к опросу может приступить сторона обвинения.

Прокурор порылся в документах и протянул судье какую-то бумагу. Судья спросил:

— А это еще что?

— Это тоже медицинское заключение Чин Юри. И оно, как вы можете заметить, датируется более ранним числом.

Гинеколог снова принялась утирать пот. Судья напрямую обратился к ней:

— Свидетель! Вы действительно написали два медицинских заключения?

Врач съежилась.

— Понимаете, я…

— Отвечайте, да или нет! Вы написали аж два свидетельства! И их содержание несколько разнится. В первом говорится, что девственная плева повреждена; предполагается, что в последнее время половых контактов не было, требуется лечение внешних половых органов. А во втором, которое предоставила сторона адвоката… Гм-м… Обвинение! Задавайте ваши вопросы! — в упор посмотрев на врача-гинеколога, обратился судья к прокурору.

Врач бросила умоляющий взгляд на адвоката. Он же уставился прямо перед собой.

— Во-первых, объясните причину оформления еще одного заключения.

Врач, снова бросив взгляд в сторону адвоката, опустила глаза и после некоторого раздумья наконец заговорила:

— Если честно, я не знала. Что все это так серьезно…

Прокурор, прервав ее на полуслове, возмущенно воскликнул:

— А что, заключение врача меняется в зависимости от степени серьезности дела?

— Видите ли…

— В первом заключении предполагается, что в последнее время половых контактов не происходило. Получается, это заключение основано на допущении, что в прошлом половые контакты были, не так ли?

— Ваша честь! За пятнадцать лет моей прокурорской практики я видел много заключений, в которых указывалось, что предположительной причиной является то-то и то-то, и, честно признаться, я впервые вижу заключение, в котором говорится, что такой-то фактор не является причиной. У меня все.

— За мою… — Судья тоже хотел упомянуть количество лет своей практики, но не договорил — опыт, видимо, был не таким продолжительным, как у прокурора. Подумав, он сказал: — Я тоже впервые сталкиваюсь с таким. Свидетель, вы и вправду изменили содержание по причине того, что дело слишком серьезное?

Гинеколог, чуть не плача, заговорила уже совсем по-другому:

— Нет. Ни в коем случае, ваша честь! Просто я подумала о том, какое огромное значение может иметь мое заключение, может пострадать человек, и разрушится чья-то семья. Да, я врач, но в первую очередь я человек и потому очень мучилась. Если бы осмотр проходил сразу после разрыва девственной плевы, мне было бы легче установить причину, однако в случае с Чин Юри мне показалось, что ее девственная плева повреждена уже давно. И в силу ее возраста я предположила, что разрыв плевы произошел не в результате полового акта. На данный момент ей пятнадцать лет. Мог ли случится половой акт пять лет назад? Это даже физически…

— Ясно, свидетель.

Тут снова поднялся адвокат Хван:

— Свидетель! Вы недавно отметили, что женщины, подвергшиеся сексуальному насилию, обычно из-за чувства стыда находятся практически в бессознательном состоянии. Вы также были поражены, что потерпевшая жевала чипсы. Вам было известно, что пострадавшая является инвалидом с умственной отсталостью?

Гинеколог кивнула:

— Да, уже после директор центра помощи жертвам сексуального насилия поставила меня в известность.

— Ответьте еще на один вопрос, в качестве специалиста в области медицины. Такие дети вообще могут испытывать чувство стыда?

В зале раздались крики и брань. Кан Инхо инстинктивно притянул Юри к себе и спрятал ее лицо на своей груди, чтобы она не успела прочесть жесты сурдопереводчика. Юри, спрятав лицо на груди учителя, тихо плакала.

79

— Тишина в зале! Я требую тишины!

Из-за внезапного волнения в зале на лице врача вновь отразился испуг. Опять принявшись утирать пот со лба, она проговорила:

— Это мне неизвестно. Я делаю заключения, связанные чисто с гинекологией.

— Тогда прошу вас ответить на самый последний вопрос. Даже если вам покажется затруднительным, все же ради восстановления истины прошу вас дать ответ. Вы подчеркнули, что ребенок слишком юн, но, скажите на милость, разве возможен сексуальный контакт с девочкой столь юного возраста? Без ее добровольного согласия?

— Протестую, ваша честь!

Судья кивнул:

— Протест принят. Защита, переходите к следующему вопросу!

Адвокат Хван смерил желчным взглядом судью, который, по сути, был его младшим коллегой. Со словами «У меня все» он сел на место.

Кан Инхо вытащил из кармана брюк платок и утер Юри слезы. Она уже не смотрела на переводчика, а лишь сидела, уткнувшись лицом в его плечо. Он запереживал, так как, по идее, следующими свидетелями со стороны обвинения должны были вызвать Ёнду и Юри. Похлопывая Юри по плечу, Кан Инхо ждал, пока она хоть немного придет в себя.

— Следующий свидетель!

Не успел судья договорить, как с места поднялся адвокат:

— Ваша честь, следующими свидетелями должны предстать сами потерпевшие — Чин Юри, Ким Ёнду и Чон Минсу. Учитывая, что им может быть стыдно, и в целях защиты их прав о неприкосновенности частной жизни я требую провести закрытое заседание.

Непредвиденный сюрприз. Защита нанесла удар ниже пояса.

Судья одобрительно кивнул, давая понять, предложение имеет под собой основание, и перевел взгляд на прокурора. Прокурор, в свою очередь, похоже, не смог найти подходящего повода воспрепятствовать этому. Если бы он попытался возразить, то косвенно ответил бы утвердительно на вопрос адвоката, который привел в страшное негодование зал, — способны ли умственно отсталые дети испытывать чувство стыда.

— Не возражаю.

— Прошу всех освободить зал суда! — крикнул судебный пристав.

Когда эти слова перевели на язык жестов, Юри еще крепче вцепилась в Кан Инхо.

— Пастор, нельзя позволить этого! Ну сделайте хоть что-нибудь! Вы же знаете, Юри… Она слишком напугана, — с мольбой в голосе обратилась Со Юджин к пастору Чхве Ёхану.

Кан Инхо тоже не смолчал:

— Ей же, по сути, от силы шесть лет. В любом случае эти двенадцатилетние дети словно бы только вышли из исправительной колонии. Они ничего не знают об этом мире. Их нельзя оставлять здесь одних, к тому же один на один с этими нелюдями.

Пастор в замешательстве тяжело вздохнул:

— Что тут поделаешь? Слава богу, Юри неспособна на вранье, так что положимся на это. Учитель Кан, вы уж попросите Ёнду, чтобы она хорошенько присмотрела за Юри. И Минсу — тоже.

Кан Инхо показал на жестах напутствие пастора. Но на лицах Ёнду и Минсу был написан страх. Эти ребята отродясь не бывали в подобных местах. Кан Инхо собрал ребят в кружок и начал жестикулировать:

— Не бойтесь! Я буду поблизости. Прямо вон за той дверью. Эти люди хотят знать правду, и если все подтвердится, то никто больше вас не посмеет обидеть. Поняли? Вы сейчас стали главными борцами за правду. Как спортсмены, выступающие от имени своей страны, — представители национальной сборной, хорошо?

Судебный пристав снова попросил всех на выход. Кан Инхо вложил руки Юри в ладони Ёнду и Минсу и медленно покинул зал суда. Шесть глаз смотрели ему вслед.

Пастор Чхве, склонив голову, стоял у окна и еле слышно произносил слова молитвы. Внезапно и Кан Инхо почувствовал страстное желание помолиться. Встав подле пастора, он от всего сердца шепотом вторил: «Аминь, аминь…»

80

Юри поднялась на возвышение для свидетелей. По одну сторону огромного зала сидели в полнейшем ступоре Ёнду и Минсу. С другой стороны от них расположились Ли Гансок, Ли Ганбок и Пак Бохён. Перепуганные дети не отрывали глаз от рук сурдопереводчика, и обвиняемые, улыбаясь, о чем-то переговаривались с адвокатом Хваном.

Судья приступил к опросу:

— Сначала я задам вопрос обвиняемым. Публику из зала вывели, чтобы лишний раз не смущать свидетелей. Что вы испытываете, глядя на этих детей? Сейчас здесь, в этом зале суда, вы оказались по разные стороны, однако они ведь ваши подопечные! Пусть первым ответит обвиняемый Ли Гансок.

Ли Гансок, потирая залысины на лбу, медленно поднялся и сказал:

— Кажется, я припоминаю лицо этой девочки. Все это время меня мучило любопытство, кто наговорил на меня и обвинил во всех этих мерзостях. Оказывается, та самая ученица! Она никогда не ездила домой, даже на каникулах, поэтому изредка я давал ей деньги на чипсы. Кто-то натравил этих несчастных детей на нас с братом, нагло подставил! Ни стыда ни совести…

— Итак, обвиняемый, по вашим словам выходит, вы даже толком не помните этого ребенка? — спросил судья в недоумении.

— Ну, я несколько раз пересекался с ней…

Судья, подперев рукой подбородок, погрузился в глубокое раздумье. Юри на свидетельском месте нервно вздрогнула. Ёнду издалека украдкой показала подруге: «Юри, не переживай! Не верь тому, что они говорят!»

Судья снова заговорил:

— Обвиняемые Ли Ганбок и Пак Бохён, по очереди ответьте на вопрос!

Ли Ганбок встал:

— Все как и сказал господин директор. Я тоже теперь припоминаю эту девочку. У нее и родители умственно отсталые, бедный, несчастный ребенок. Когда я, бывало, встречал ее в школе, то гладил по голове и даже несколько раз приласкал.

Судья присмотрелся к лицу Ли Ганбока: его взгляд устремленный на Юри, был исполнен сочувствия. Она же, встретившись с ним глазами, смешалась и опустила голову, не зная, куда деваться.

— Обвиняемый Пак Бохён! Вы тоже только сейчас узнаете этого ребенка? — спросил судья.

После того как ему перевели, Пак Бохён, озираясь на близнецов, зажестикулировал:

— Нет. Я этих детей любил и всегда жалел.

На это Минсу вскочил с места и начал яростно жестикулировать. Его лицо побагровело от гнева, а глаза были так широко распахнуты, что, казалось, вот-вот вылезут из орбит, зрачки бешено вращались. Сурдопереводчик умолк и замер в растерянности. Лицо Юри побелело еще сильнее.

— Переводчик, пожалуйста, успокойте мальчика.

Сурдопереводчик сделал замечание Минсу, порядок более-менее восстановился, судья глубоко вздохнул.

— Продолжим. Обвинение, можете задавать вопросы.

Прокурор спросил — мягко, тщательно подбирая слова:

— Чин Юри, кто из этих людей раздевал тебя и делал больно?

Юри поочередно показала пальцем на директора Ли Гансока, его младшего брата — замдиректора Ли Ганбока и на Пак Бохёна. Судья наблюдал за жестами Юри. Однако он не видел, как все трое угрожающе вперились в нее глазами. Бледное как простыня лицо Юри совершенно застыло. Прокурор, указывая на Ли Гансока, спросил:

— Сколько раз он делал это?

Юри, объятая ужасом, не смогла разобрать вопрос переводчика с первого раза и лишь после нескольких попыток показала: «Много». Прокурор указал на Ли Ганбока. Чуть замешкавшись, Юри ответила:

— Очень много.

Пак Бохён? Юри ответила:

— Очень, очень много.

Прокурор, с трудом взяв себя в руки, обратился к судье:

— У меня все.

Тут подключился адвокат Хван. Юри уже не смотрела на переводчика, ее умоляющий взгляд был устремлен Ёнду.

81

— Уму непостижимо. Пастор! Инхо! Скажите мне, как можно оставить детей наедине с насильниками, выставив всех нас за дверь?! Прокурор вообще в своем уме? А! Кажется, поняла. Он же тоже мужчина! Если бы меня, вполне взрослого человека, оставили лицом к лицу с насильником, я не знаю… Это же пытка адская! Если бы прокурором была женщина, она бы такого не допустила.

Со Юджин в негодовании металась по приемной Муджинского окружного суда, а потом вдруг притихла. До нее внезапно дошло, что проблема не только в этом. Она подумала про секретаря Чхве Сухи. Пожалуй, в сравнении с этой надменной, циничной особой прокурор-мужчина не так уж и плох.

В приемную влетел судебный пристав и громко выкрикнул:

— Здесь присутствует опекун свидетеля Чин Юри?

Все трое враз оглянулись на него. По знаку пристава Кан Инхо направился в зал суда.

— У Чин Юри случился легкий припадок. Объявили перерыв. Может, стоит вызвать скорую помощь?

Сначала Кан Инхо, а вслед за ним и Со Юджин бросились к ребенку. Юри, зарывшись лицом в грудь Ёнду, тряслась всем телом, словно маленькая птичка, ненароком залетевшая в помещение. На все уговоры Кан Инхо она так и не подняла головы. Ёнду взглянула на Кан Инхо. В ее глазах стояли слезы.

— Адвокат обвинил Юри, назвав ее лгуньей. Допытывался, кто заставил нас выдумать весь этот вздор. Учитель, мы просто хотим вернуться в общежитие. Вы же сказали, что здесь нас выслушают, если говорить правду. Но это не так! Не мы, а они обманывают, но никто их не останавливает. Здесь все точно так же, как и в нашем интернате.

Первым делом Кан Инхо рассадил детей по местам и попытался оторвать Юри от Ёнду, в которую она вцепилась мертвой хваткой. Юри сопротивлялась, но вскоре затихла в его руках. Невозможно изъясняться с ребенком жестами, когда он приник к твоей груди, однако, похлопывая Юри по спине, он говорил, словно обращаясь к самому себе:

— Все хорошо. Намучилась, бедняжка… Ты у нас молодец! Больше никогда, ни за что не оставлю вас одних! Юри! Ах ты моя Юри…

Он вспомнил письмо Ёнду: «Юри сильно-сильно захотелось, чтобы вы были ее папой…»

Ему внезапно вспомнилась запись в личном деле Юри: «На каникулах изредка посещает дом, расположенный в труднодоступной местности». Подумалось о родителях, что ни разу не приехали навестить ее, и о ребенке, что оставался один-одинешенек в огромном, холодном, пустом общежитии, когда все ребята разъезжались на каникулы по домам. Ему представилась Юри, что смотрит в окно, тоскуя по человеческому теплу. И куратор, что прижимает ее к себе. Кто знает, возможно, в тот самый первый раз, еще до того, как он начал раздевать ее своими чудовищными волосатыми лапищами, Юри на доли секунды подумала: как было бы хорошо, если бы этот человек был моим папой…

82

Какой-то горячий ком разрастался в груди Кан Инхо и рвался наружу. Это был гнев, безусловно. И еще — отчаянное желание во что бы то ни стало победить в этом суде. И сострадание к этим детям с их нелегкой судьбой… Да много чего. За страданиями и отчаянием этих ребят скрывался огромный мир. Мир тьмы, мир страха, фальши, гнусности и насилия. И он осознал, что уже слился с этими детьми в единое целое и разделить с ними судьбу это совсем не пустяк, а очень много значит для него. Пускай он приехал в Муджин в погоне за пропитанием, однако теперь он словно бы светился изнутри. И этот свет был согревающим и ярким. Его жизнь начала обретать смысл, придавая его личности значимость. Отныне он не просто дикий зверь, рыскающий днями напролет в поисках, чем бы поживиться.

Все так же прижимая к себе Юри, он протянул руку Ёнду и, глядя ей в глаза, сказал:

— Ёнду, следующая — ты! Ты права, я признаю. Это настоящая война! Видишь ли, правда — такая штука, что поднимает голову и заявляет о себе лишь тогда, когда кто-то борется за нее, жертвуя собой. А если мы будем думать, что правда не имеет никакой силы, то она действительно ослабевает. Ёнду! Ты должна набраться смелости! Ради истины и ради Юри… Ты сможешь! У тебя все получится!

Но Ёнду плакала. Она уронила голову на грудь, и стало ясно: она уже ни в чем не уверена.

83

Вернулся пастор. Он встречался с прокурором, дабы убедить, что нельзя оставлять детей одних во время дачи показаний.

— Решено, что детей будут опрашивать в нашем присутствии. Юри уже не будут трогать. Так что все к лучшему, — проговорил пастор Чхве Ёхан бодрым голосом, его глаза сияли.

А лицо Ёнду внезапно просветлело. Кан Инхо проследил за ее взглядом: к ним, едва передвигая ногами, приближался мужчина с пожелтевшим, осунувшимся лицом в сопровождении мамы Ёнду.

— Учитель! Здравствуйте! — поприветствовала она. — Дату операции назначили, и еще вчера нужно было выехать, но муж настоял, что перед отъездом нужно увидеться с дочкой, поэтому мы здесь…

Отец Ёнду обменялся с Кан Инхо и пастором Чхве легкими кивками, после чего крепко прижал к себе дочь. Закрыв глаза, он молча обнимал ее, его потряхивало. Кан Инхо подумал про Сэми. Если бы на месте Ёнду оказалась его дочь, а сам он имел смертельный диагноз — рак, потерял работу и видел, как рядом с тоской в глазах угасает жена, он на последнем издыхании тоже приехал бы сюда. Чтобы сжать в руке ладошку дочери, поддержать и подбодрить, показать свою безграничную любовь.

Кан Инхо впервые видел отца Ёнду, но он не был для него чужим. Он чувствовал всю его боль и хотел утешить его от имени всех отцов мира.

84

Заседание возобновилось. Ёнду не ударила в грязь лицом и оправдала надежды, возложенные на нее родителями, пастором Чхве и Со Юджин. Она толково и точно ответила на вопросы прокурора: как директор затащил ее в туалет и что потом происходило, как она стала свидетелем изнасилования Юри. Во время ее свидетельских показании две выпускницы интерната «Чаэ» стали кричать, и их удалили из зала суда. Некоторые зажимали рот обеими руками, чтобы заглушить рыдания.

Лицо судьи, слушавшего показания Ёнду, мрачнело на глазах. Вопросы со стороны обвинения закончились, с места встал адвокат Хван. Буквально пронзая ее грозным взором, он подошел к Ёнду. Взгляд девочки невольно устремился в сторону родителей. На изнуренном лице отца промелькнула улыбка, он добела сжал кулаки и показал их дочери, дескать, держись! В ответ Ёнду плотно сжала губы, продемонстрировав решимость. И, когда адвокат приблизился к ней почти вплотную, она посмотрела ему прямо в лицо. Глаза ее сверкали, как звезды. Уже зная не понаслышке, какой искусный и изощренный оратор адвокат Хван, зал притих.

— Мисс Ким Ёнду! Вы сказали, что директор затащил вас в туалет. Это правда?

— Да. Это так.

— До этого вы хорошо знали директора?

— Нет. Господин директор иногда заходил в наш класс, когда приезжали родители, и несколько раз я видела его мельком издалека. Это все.

На бесстрастном лице адвоката Хвана как будто проступил слабый румянец.

— Вот оно что! Тогда как вы поняли, что это был господин директор?

В недоумении Ёнду склонила голову набок и после короткого раздумья ответила:

— Ну потому что он вышел из кабинета директора и туда же, в директорскую, меня завел.

— Вот как. Тогда, мисс Ёнду, скажите, этот человек присутствует здесь сейчас?

Сурдопереводчик перевел слова адвоката, Ёнду кивнула.

— Мисс Ёнду, вы можете указать на этого человека?

Ёнду посмотрела на братьев. И все взгляды обратились в их сторону. Если в школе по одежде их еще как-то можно было отличить друг от друга, то сейчас это не представлялось возможным — в тюремных робах они были похожи как две капли воды. Ёнду и все в зале тотчас побледнели.

— Протестую, ваша честь! Бессмысленно искать подтверждения у свидетеля, кто есть кто, раз обоим предъявлено обвинение. — Вмешался прокурор, но адвокат Хван резко возразил на повышенных тонах:

— Не согласен. Это весьма важный момент. Нам предлагается сделать вывод, что это был директор, лишь на основании слов свидетеля, что человек вышел из кабинета директора. На скамье подсудимых мы видим двух человек с одинаковыми лицами. Кто знает, не ошибается ли свидетель, заявляя на директора Ли Гансока, — ведь то мог быть его брат, заместитель Ли Ганбок. Следовательно, один из этих двоих может оказаться невиновным.

По залу прокатился шум. Никто не был готов к подобному выпаду. Недаром этот человек когда-то снискал славу самого умного и талантливого ребенка в Муджине — кто бы еще смог додуматься до такого.

— Принимается. Защита, продолжайте!

Адвокат Хван, впившись в Ёнду взглядом, придвинулся к ней еще на шаг. Переводчику ничего не оставалось, как тоже приблизиться к Ёнду вплотную. Девочка оказалась словно в окружении, и людям в зале почти не видно было ее лица. Адвокат Хван, по сути, загнал ее в угол. Он напористо переспросил:

— Так который из тех двоих тот человек?

Ёнду молчала. Ей нельзя было ошибиться, ведь дальше предстояло опознать, кто был насильником Юри. Судя по всему, защита вознамерилась повесить всю вину только на одного из братьев-близнецов.

— Простите, ваша честь! Но Ёнду просит разрешения подойти поближе к обвиняемым, — обратился к судье переводчик.

Зал загудел. Судья кивнул:

— Разрешаю.

Ёнду, спустившись со свидетельского места, медленно подошла к обвиняемым. Братья Ли Гансок и Ли Ганбок, сощурив глаза в узкие щелочки, буквально испепеляли ее взглядом. Ёнду потряхивало. Она вновь оглянулась на отца, затем быстро зажестикулировала, не сводя глаз с обвиняемых. Ее руки буквально рассекали воздух, от них исходили сила и отчаяние, взор пылал ненавистью и гневом. С места Кан Инхо нельзя было разобрать, что означают ее жесты.

Наконец Ёнду протянула руку и уверенно указала пальцем. Два близнеца сидели перед ней: с одинаковыми залысинами, одинаковым разрезом глаз на белом лице, в одинаковой одежде арестантов… Переводчик, несколько опешив, перевел:

— Этот человек.

Судья, заглянув сначала в документы, а потом посмотрев на лица близнецов, кивнул. Хван помрачнел.

— Хорошо, свидетель! Можете вернуться на свое место. Вы указали верно. И так как этот вопрос очень важен, я хочу спросить у вас: у обвиняемого Ли Гансока имеются какие-то особые приметы? Почему вы так уверены в своем выборе?

Ёнду заговорила. Переводчик повернулся к судье:

— Если честно, я не знаю, кто директор, а кто замдиректора. Мне известно лишь, что тот, кто надругался надо мной и над Юри, владел элементарным языком жестов. Когда сейчас я общалась с ними жестами, один из них покраснел. Это точно он.

В зале послышались несмелые восхищенные возгласы. Судья озадаченно склонил голову набок.

— Что же означали ваши жесты, свидетель?

— После того как все случилось со мной и Юри, он показал руками, что если я кому-нибудь расскажу, то мне несдобровать. Сейчас на языке глухонемых я сказала, что задам по полной. Один из них меня понял. Вон тот человек.

В зале раздались аплодисменты. На этот раз судья и не пытался унять шум. Наоборот, на его лице промелькнуло подобие улыбки: похоже, он был искренне рад встретить умного человека.

— Защита! Впредь не отнимайте у нас время на выяснение, кто есть кто из обвиняемых.

Ёнду нашла взглядом родителей, и отец победно потряс сжатыми кулаками. Девочка просияла.

85

— Против ожидания процесс затянулся, и по причине недомогания мисс Юри предлагаю выслушать свидетельство со стороны мисс Ёнду. Вы не против, мисс Ёнду? — вежливо спросил судья.

Вопрос перевели, Ёнду кивнула, и судья обратился к стороне обвинения. Прокурор поднялся:

— Свидетель! Вы заявили, что в прошлом месяце как-то вечером вы вышли купить рамён в окрестностях интерната, а вернувшись, обнаружили, что подруга, которая должна была вас ждать, куда-то пропала. Когда вы отправились на ее поиски, вы случайно подошли к кабинету директора, где и стали свидетелем сцены сексуального насилия мисс Юри. Подтверждаете ли вы свои слова?

Не успел прокурор закончить вопрос, как из зала раздались крики: «Вранье! Вон ее!» Лицо судьи вновь приняло неприступное выражение. Судебный пристав направился в сторону возмутителей порядка — это была стайка прихожан муджинской церкви Великой Славы.

— Да.

— Обстоятельства изложены в точной последовательности в обвинительном акте. Чтобы не травмировать несовершеннолетних воспитанников, я взамен предъявляю обвинительный акт.

— Хорошо.

Сразу после ответа судьи поднялся адвокат Хван. Он смерил грозным взглядом Ёнду и подошел к ней с каким-то листком бумаги. Переводчик пристроился сбоку от них. Адвокат, собравшись с мыслями, заговорил:

— Я уже неоднократно обращал ваше внимание на то, что в этом деле слишком много странностей и недоговоренностей. Складывается впечатление, что кому-то понадобилось не просто опорочить, а возвести гнусную, низкопробную клевету на семейство основателя интерната «Чаэ» и его почтенных отпрысков, долгое время покровительствующих детям-инвалидам… И сейчас я намерен разоблачить этот подлый обман и вывести лжецов на чистую воду. По окончании допроса мисс Ёнду мы наконец выясним, кто эти подлые злопыхатели.

Речь адвоката Хвана затянулась. Судья хотел вмешаться, но передумал. Лица Кан Инхо, Со Юджин и пастора Чхве напряглись.

— Мисс Ёнду, в обвинительном акте говорится, что, вернувшись с лапшой и обнаружив отсутствие Юри, вы предположили, что она пошла в общежитие, не так ли? Но почему же вы тогда направились не в общежитие, а пошли в кабинет директора? Прошу перевести дословно! В обвинительном акте сказано, что мисс Ёнду собиралась пойти в общежитие, но, услышав едва уловимую музыку, повернула к источнику звука, верно?

Ёнду кивнула. Бесстрастное лицо адвоката озарилось торжеством. Его голос зазвучал громче:

— Ваша честь! Загвоздка именно здесь. Едва уловимые звуки музыки! Мисс Ёнду — инвалид по слуху. Однако утверждает, что слышала едва уловимую музыку!

Тут с места встал прокурор:

— Ваша честь! Защитник наносит оскорбление свидетелю. Эти вещи не имеют прямого отношения к обстоятельствам данного дела.

Судья же возразил:

— Отклоняется. На месте преступления присутствовали только обидчик и потерпевший, поэтому очень важно детально уточнить обстановку. В словах защиты прослеживается логика, так что продолжайте, адвокат!

С задних рядов зала послышались возгласы «аллилуйя!».

Со Юджин вопросительно взглянула на Кан Инхо. Однако он тоже пришел в замешательство. Из-за ступора, в который поверг их рассказ ребят, в голове не осталось подробностей случившегося. А сейчас они начали припоминать: кажется, что-то такое промелькнуло. Именно эта деталь насторожила Со Юджин, когда она повторно знакомилась с обвинительным актом. Но в тот момент она не придала этому большого значения.

— И как мы раньше об этом не задумались? Кабы не слова про музыку… Теперь все усложнится.

Со Юджин закусила губы.

86

Адвокат продолжал:

— Зафиксировано, что ребенок, лишенный слуха, пошел на звуки музыки. Ваша честь, я настаиваю: эти люди возвели отвратительную ложь на учителей, опорочили уважаемый просветительский род, обвинив в низком, грязном, чудовищном преступлении, о котором у нормальных людей язык не повернется говорить! И я заявляю во всеуслышание: если именем суда Республики Кореи мы не сможем отстоять их честь, если не сможем раскрыть те темные силы, что плетут грязные интриги, — стыд и позор нашей стране!

Адвокат Хван пришел в исступление. Весь вид его говорил об оскорбленном чувстве собственного достоинства: голос звенел, негодование било фонтаном. Он будто возомнил себя апостолом истины, что взбирается на холм справедливости, волоча за собой телегу ложного обвинения.

— Защита! Вернитесь к опросу свидетеля! — одернул разбушевавшегося адвоката судья.

В это время заговорил переводчик:

— Я слышала музыку. Это была песня Чо Сонмо.

Адвоката, прокурора, судью, публику в зале словно накрыло цунами. И в следующий миг наступила потрясенная тишина.

— Что вы сказали? — переспросил адвокат.

Ёнду повторила:

— Я слышала едва уловимые звуки музыки. Это была песня Чо Сонмо.

В зале поднялся ропот.

— Требую тишины! — с раздражением крикнул судья, нахмурив брови. И обратился к Ёнду: — Свидетель! Хорошенько подумайте, перед тем как отвечать. У вас же отсутствует слух. Как вы могли услышать песню?

Глаза Ёнду невозмутимо поблескивали. Адвокат Хван обсудил что-то со своим молодым помощником, после чего подошел к судье.

— Ваша честь! В таком случае мы предлагаем в присутствии жителей Муджина и прессы провести опыт с мисс Ёнду. Чтобы проверить, действительно ли она может слышать, мы дадим ей прослушать песню Чо Сонмо. Для этого у нас есть необходимая аппаратура. Понадобится несколько минут на подготовку, и мы сразу же приступим. Вне всякого сомнения, мы выясним, кто устроил этот чудовищный подлог и облил Муджин и всех горожан помоями и грязью.

Чуть поразмыслив, судья ответил:

— Хорошо. Свидетель, ожидайте на своем месте.

87

Адвокат что-то долго и мудрено объяснял судье. В зал внесли небольшой CD-магнитофон, Ёнду поставили лицом к судье и спиной к публике, чтобы никто в зале не видел ее лицо. Прямо напротив нее встал переводчик.

— Мисс Ёнду! Сейчас мы проверим, действительно ли вы можете слышать музыку. Если услышите мелодию, поднимите руку. Если нет, не делайте ничего.

— Учитель Кан, разве такое возможно? Ведь Ёнду — инвалид по слуху!

Кан Инхо покачал головой. Он не мог понять, почему Ёнду так уверенна и спокойна. Пастор Чхве сидел ссутулясь и прикрыв глаза.

Кан Инхо занервничал. Если она в самом деле может слышать музыку, это значит, что ее инвалидность под большим вопросом. Ёнду двенадцать лет, и она прекрасно понимает, что поставлено на кон. Оказаться в этом суровом зале, под прицелом сотен глаз, в полной тишине — само по себе непосильное испытание для хрупкого подростка. К тому же сейчас, в эти минуты, перед глазами Ёнду никого, кроме судьи… Как бы он хотел выйти вперед, встать рядом и взять ее за руку. Вместо этого он сжал ладонь дрожащей как осиновый листок Юри, что сидела подле него.

— Итак, приступим! Если услышите песню Чо Сонмо, поднимите руку, — передал переводчик слова адвоката Хвана.

Адвокат нажал кнопку воспроизведения. По залу суда разлилась пробирающая до глубины души мелодия. Кан Инхо собственным телом чувствовал, как дрожат узкие плечи Ёнду. Немного погодя ее рука медленно поднялась. Отовсюду раздались восторженные крики. Адвокат Хван остановил запись. Зал поглотило безмолвие. И вслед за этим рука Ёнду опустилась. Послышались тихие восклицания и негромкие аплодисменты. По лицу адвоката Хвана пробежала темная тень. Близнецы Ли Гансок и Ли Ганбок готовы были разрыдаться. Сверля взглядом спину Ёнду, адвокат Хван снова нажал на пуск. Судья, стараясь не пропустить ни малейшей детали, неотрывно смотрел на Ёнду. Вновь зал наполнила пронзительная песня Чо Сонмо. И вновь медленно поднялась рука Ёнду. Адвокат тут же нажал на стоп. Ёнду недоуменно склонила голову набок и опустила руку.

— Проверим еще раз. Переводчик, переведите, пожалуйста, что мы еще раз проведем эксперимент, с раздражением бросил адвокат Хван, нарушив тишину в зале.

Переводчик передал его слова. Однако адвокат и не подумал включить музыку. Это была самая настоящая ловушка!

— Так нечестно! — приглушенно крикнул кто-то.

Со Юджин, стиснув зубы, не отрывала взгляда от Ёнду. Ладони Кан Инхо взмокли от пота, и он отпустил руку Юри. Рука Ёнду не двигалась. Казалось, ее щуплая фигурка взорвется от напряжения. На лице адвоката Хвана отразилось предчувствие поражения. Мертвая тишина в зале отдавалась барабанным боем. Уж лучше бы публика кричала и вопила — это было бы легче вынести.

Безмолвие нарушил судья:

— Эксперимент полагаю завершенным. Сторона обвинения, предъявите суду заключение специалистов в связи с этим слуховым феноменом мисс Ёнду. Мисс Ёнду, благодарю за содействие! Можете вернуться за кафедру свидетелей.

88

Ёнду не шевельнулась.

— Свидетель! Мы закончили. Займите место свидетеля! — упорствовал судья.

Переводчик начал было переводить, но вдруг бросился к Ёнду. Девочка, словно мокрое белье, безвольно повисла у него на руках. У ее родителей вырвался стон.

— Для чего эта жестокость? Преступление налицо, так зачем усугублять и без того тяжелое положение пострадавших? — воскликнула Со Юджин, ни к кому конкретно не обращаясь.

Пастор Чхве дал знак прокурору. Тот поднялся с места.

— Ваша честь! Мне кажется, для юных свидетелей это слишком большая нагрузка. Прошу принять надлежащие меры.

Судья, внимательно посмотрев на Ёнду, что с позеленевшим лицом повисла на руке переводчика, сказал:

— Заседание окончено. Следующее заседание в пятницу. Если со стороны обвинения и защиты еще есть свидетели, подавайте ходатайства.

Родители Ёнду бросились к свидетельской кафедре. Девочка без сил упала в объятия отца. Следом подошли Со Юджин, пастор Чхве и Кан Инхо. Уткнувшись в грудь отца, Ёнду тихонько всхлипывала.

— Ты молодчина, Ёнду! Никто бы не справился лучше! Намучилась, бедняжка, — проговорил Кан Инхо, и по лицу Ёнду пробежала слабая улыбка.

Пастор Чхве спросил:

— Но послушайте! Значит, Ёнду может различать звуки? Отец Ёнду, не разжимая объятий, ответил:

— Ничего удивительного. С некоторых пор Ёнду стала откликаться на музыку, мы даже сводили ее к врачу — думали, вдруг она снова сможет слышать… Однако выяснилось, что люди по-разному реагируют на частоту колебаний воздуха. И глухие не исключение. Например, кто-то слышит лишь низкие звуки, другие — только высокие, а основной диапазон остается недоступным для восприятия. Видимо, мелодия, что включали, воспроизводится на той частоте, которую может уловить наша Ёнду. А люди, так кичащиеся открытием школы для глухонемых и якобы посвятившие этому всю жизнь, даже не знают, что степень потери слуха может быть разной у разных детей. Это же прямое доказательство того, что им наплевать на детей! Это просто гнусные обманщики! — Помолчав, он вполголоса добавил: — Знаете, какое счастье, что Ёнду может слышать музыку. Само небо захотело наказать этих мерзавцев!

89

В субботу утром Кан Инхо стирал накопившееся белье, как вдруг раздался звонок в дверь. Открыв, он обнаружил Со Юджмн.

— Прости. Думала, по телефону откажешь, поэтому сама пришла. Я тут подумала, что с тех пор, как ты приехал сюда, учитель Кан, я ни разу не свозила тебя полюбоваться на заросли тростника и не угощала рыбной похлебкой мэунтхан. Так что сегодня наконец давай наверстаем упущенное и гульнем от души. Обещаю: про прошлое молчок. — Со Юджин задорно рассмеялась.

Кивнув на закатанные штаны и мокрые руки, Кан Инхо нахмурился, однако Со Юджин продолжила серьезным тоном:

— Только что звонили из интерната и сообщили, что Юн Чаэ и временно замещающий должность замдиректора ездили домой к Юри и Минсу. Думаю, нам тоже надо съездить. Необходимо остановить их.

— Что?

— Как я и говорила. Так что поехали. Я подумывала скататься одна, но раз уж ты классный руководитель, с тобой будет как-то солиднее.

На этих словах Со Юджин резво сбежала по ступенькам. После некоторых колебаний Кан Инхо наспех переоделся, накинул пиджак и спустился. Co Юджин завела машину.

— Сейчас наши сотрудники пытаются дозвониться до домашних Минсу. Как назло, сегодня передали штормовое предупреждение, и сообщения с островами нет. А эти типы, похоже, уже побывали там. В такие моменты начинаешь сомневаться в справедливости небес. Судя по всему, тут срабатывает другая логика: море затихает только посте смерти горемыки. Вспомни легенду о Симчхон: волны утихомирились уже после её смерти, оставив в живых негодяев, погубивших её! Ну как это называется, черт возьми?.. Ну да ладно. Отсюда до дома Юри на машине часа полтора.

— Сволочи последние! — взъярился Кан Инхо. — Просить родителей детей написать соглашение за деньги! Помнится, ты как-то обмолвилась, что все это напоминает сумасшедший дом. К голове не укладывается!

— Ты, кажется, не в курсе? Когда сексуальному насилию подвергаются дети, не достигшие двенадцати лет, в случае, если сам пострадавший или его опекуны отзывают заявление и идут на соглашение, то иск аннулируется. Поэтому нам нужно убедить их не делать этого. А учитывая, что они бедны, к тому же умственно отсталые…

Со Юджин тронулась с места.

— Какое, к черту, соглашение, когда насилуют детей?! — в сердцах воскликнул Кан Инхо, нервно закуривая.

— Вот и я про то же.

— Если родные Минсу подпишут мировую, то обвинение в преступлении автоматически потеряет силу. А в случае с Юри все еще хуже. Судя по всему, эти твари, Юн Чаэ и замещающий зама, намерены объявить Юри инвалидом, способным к сопротивлению, то бишь заявить, что инвалидность по слуху в отличие от физической недееспособности дает возможность сопротивляться… Ты понимаешь? Вот куда они клонят… Родители Ёнду, конечно ни за что не пойдут на соглашение, но в таком случае мы имеем дело с единственным преступлением — сексуальным домогательством по отношению к Ёнду, за которое можно привлечь лишь директора, а с зама и Пак Бохёна обвинения снимут.

У Кан Инхо снова перехватило в горле. Он опустил стекло. Но вместо прохладного освежающего ветерка в окно хлынул липкий туман.

— Еще одна плохая новость. Вчера ночью отец Ёнду совсем слег.

Кан Инхо до конца опустил стекло. Что-то страшное и тяжелое навалилось на него, сдавливая горло.

— Давай сначала перекусим. Как и обещала, угощу тебя мэунтханом. Я тут знаю одно местечко, но придется немного пройтись, ты не против? — спросила Со Юджин.

— Вчера после слушаний опять напилась?

Со Юджин криво усмехнулась.

Они припарковались у волнорезов и вышли из машины. Солнце, двигаясь к зениту, своими теплыми лучами потихоньку подсушивало туман. Слегка подернутый белесым налетом диск сверкал, постепенно облачаясь в золото, а остатки тумана седыми патлами призрака колыхались на ветру.

— Времени на раздумья не было, поэтому мать Ёнду срочно увезла его в местную больницу, однако состояние резко ухудшается. Она сказала, вчера ночью врач велел приготовиться к худшему.

Тростник, стряхивая с себя туманную влагу, в жарких лучах на глазах подсыхал, распрямляясь и распушаясь. Его заросли протянулись вдаль до самой дамбы, напоминая молочно-белое море.

Вдвоем они шли по дорожке, пересекающей это светлое облако.

— Я тебе рассказывала про своего отца? Это случилось, когда я была совсем маленькая, кажется, на закате правления Пак Чонхи, во времена реформ Юсин. Тогда мы жили в частной пристройке к церквушке недалеко от Сеула. Вся местность поросла акациями. И как-то весной, когда пьянящий аромат цветущей акации разлился по округе, мой отец, пастор маленькой церкви, не вернулся домой. Его схватили за то, что укрывал находившихся в розыске студентов, и за то, что во время проповеди критично отзывался о положении в стране. Когда он вернулся… Я была ребенком, но помню: он напоминал изорванную в клочья тряпку. Промаявшись три месяца, он умер. Тогда-то и началось наше сражение с бедностью, день за днем долгие годы… Мой отец был прекрасным человеком, замечательным пастором — так говорили все до единого, кто иногда приходил к нам в гости. Подростком, слыша рассказы про отца, я каждый раз задавалась вопросом: почему в этом мире хорошие люди подвергаются избиениям и пыткам и умирают в ужасных муках? Выходит, этот мир уже сам по себе ад? Кто, черт подери, сможет ответить на этот вопрос? Кто-то сказал мне — то ли мама, то ли учитель, то ли другой пастор, близкий друг отца: выучишься, станешь взрослой и все поймешь. И я поверила. Но нынче, столкнувшись с произволом в интернате «Чаэ», я вдруг осознала: повзрослев, ты не получаешь ответа свои вопрос, ты просто-напросто забываешь о нем в житейской суете. Но сейчас я на самом деле хочу найти ответ. В противном случае жизнь моего отца, жизнь Ёнду и ее отца, и твоя, и моя — все наши жизни превратятся в никчемный, засохший комок риса. Я не боюсь бедности и не очень-то страшусь страданий. На пересуды и кривотолки мне тоже плевать — черт с ними, пусть перемывают чужие кости сколько им влезет. Меня пугает другое… Бессмысленность нашего существования, что ли… Я хочу убедиться, что наша жизнь не состоит из одних лишь бездумных действий: есть, пить, копить деньги и их тратить… Мне кажется, смысл жизни в чем-то большем, чем прозябать подобным образом… И если это не так, то я не перенесу этого, дорогой мой учитель Кан.

Морской ветер разгонял туман, разрывая в клочья. Не проронив больше ни слова, они зашли в недорогой ресторан и заказали мэунтхан.

90

Когда они подъезжали к дому Юри, солнечный диск уже сильно перевалил за горизонт. Машину на грунтовой дороге сильно бросало из стороны в сторону, отчего навигатор, закрепленный на лобовом стекле, постоянно падал. С трудом отыскав нужный дом, они впали в ступор. Крыша покосилась и местами обвалилась, ее кое-как затянули полиэтиленом, прижав булыжниками и всяким ненужным хламом. При малейшем дуновении ветра полиэтилен надувался пузырем и хлопал; казалось, подуй ветер посильнее, и он улетит. Со двора вышла ужасно тощая рыжая собака с иссохшими сосками. Похоже, ей нечасто доводилось видеть людей: обойдя их кругом и понюхав воздух, она протяжно зевнула и снова залегла в свою конуру. Дом выглядел совершенно пустым.

— Есть кто-нибудь?

Кан Инхо пришлось сильно склониться, чтобы войти в низкую дверь. Его обдало ужасной вонью — тяжелым запахом больного, уже давно прикованного к постели. И действительно, в темноте он разглядел очертания фигуры лежащего под одеялом человека. В это время на двор зашла сгорбленная почти до земли старуха, держа в руках латунную миску с молодыми кабачками. Когда Кан Инхо и Со Юджин представились, старуха как будто сконфузилась. По правде говоря, Кан Инхо именно тогда догадался, что что-то пошло не так. Вручив привезенный с собой гостинец — свинину с чипсами, они устроились на мару — пристроенной к дому открытой террасе. Со Юджин заговорила первой:

— Вы, наверно, помните, как наш сотрудник приезжал к вам, чтобы подписать обращение в суд. У вас, наверно, сердце рвалось на части, когда вы узнали обо всем произошедшем.

Старуха, вполуха прислушиваясь к ее словам, зашуршала подолом юбки, откуда-то извлекла папироску и зажала ее в зубах. Кан Инхо проворно помог ей прикурить. Старуха сделала глубокую затяжку. Ее морщинистые пальцы напоминали червяков.

— Я — классный руководитель Юри. У меня нет слов, чтобы передать, как я виноват перед вами. Но, знаете Юри потихоньку приходит в себя… В любом случае простите, что так поздно нагрянули с визитом.

Выслушав Кан Инхо, старуха безучастно уставилась в пустоту, а затем открыла рот:

— Мой единственный сын. Сами видите, в какой он состоянии… А невестка мало того, что родила глухонемую, так еще и сбежала. Когда сын был здоров, мы с ним в районном центре держали лавчонку и как-то сводили концы с концами, но потом он слег, работать некому стало, вот и пришлось перебраться в эту глушь. Жизнь превратилась в сплошное мучение, но в день, когда приехал какой-то молодой человек, рассказал, что приключилось с Юри, и попросил поставить подпись на бумагах, я пожалела, что родилась на белый свет, словно с нечистым духом повстречалась.

Губы старухи с зажатой в них папиросой начали подрагивать. В узких щелочках глаз под нависающими сизоватыми веками рыбьей чешуей блеснули слезинки.

— Как только земля этих подонков носит… — Старуха подолом утерла слезы.

— Простите, что спрашиваю об этом, но не приезжали ли к вам от имени тех, кто причинил Юри зло? Их дело сейчас рассматривается в суде, а если вы подпишете так называемое соглашение, то иск аннулируют. И тогда Юри ничего не останется, кроме как снова вернуться под одну крышу с подонками, которые надругались над ней.

Неожиданно старуха смущенно улыбнулась и пристально посмотрела на Со Юджин:

Они приезжали и сказали так: «Если подпишете, Юри получит хорошее образование, а вам мы дадим деньги на лечение сына».

Предположения Со Юджин оправдались. Неожиданно старуха вновь улыбнулась:

— «Ну что ж, а сколь дадите-то?» — спросила я. «Ну, это, бабуся, сколько вы скажете. Чтобы всей вашей семье много лет безбедно жилось». Так-то. Вот слова этих самых душегубов.

По спине Кан Инхо пробежал холодок. Лицо старухи, когда она говорила, выражало не один лишь гнев. На нем промелькнуло нечто трудноуловимое — отблеск чего-то недостижимого, о чем не приходится и мечтать.

— Вот-вот! Настоящие подлецы! Представляю, как у вас в душе все перевернулось, — попыталась подбодрить старуху Со Юджин.

Кан Инхо перевел взгляд на кукурузное поле, раскинувшееся перед одиноким, заброшенным домиком. Уже подсыхающие желтеющие стебли высились стеной, напоминая призраков солдат разбитой в пуx и прах армии.

Старуха вновь подхватила подол юбки и громко высморкалась.

— С самого детства я пахала на износ, чтобы не протянуть ноги… Посмотрите, во что превратились мои руки. Всю жизнь я билась, чтобы добыть ложку риса. Но что толку? Долги только росли. Эти чертовы болезни одолевают лишь босяков, больничные крысы обирают нас как липку, а болячки остаются. Наша Юри… Знаете, я ведь неученая и ничегошеньки в этой жизни не понимаю, но как подумаю, что ей пришлось пережить, как этой малютке было больно, тоскливо, одиноко и страшно! Так бы взяла этих сволочей и вырвала их срам с корнем. Но какой с того прок? Ну сживут меня, старую развалину, со свету, вот и все дела. Я знаю. Пусть нищая и темная, и сын у меня калека, и внучка увечная, я все понимаю.

Старухиным словам вторили хлопки полиэтилена, перестук камней и рухляди, что кое-как удерживали импровизированную крышу. Рваная пленка полоскалась на ветру, словно истрепанный флаг нищеты.

Кан Инхо вспомнил, что объявили штормовое, а значит, к Минсу они не скоро доберутся. В детстве мама ему говорила: «Побойся небес!» А Со Юджин недавно заметила, что засомневалась в существовании высшей справедливости. И сейчас он был готов с ней согласиться. А что, если и правда нет никаких грозных небес? От этой мысли ему стало страшно.

— Это что же, мне продать свою внучку за лекарства для ее отца? Нормальный человек на это не пойдет. Нельзя так. Но как они сладко пели! Мол, пролитую воду не соберешь, и, чем плакать над разбитым корытом, не лучше ли воспользоваться случаем? Сына моего вылечат в сеульской больнице, Юри поступит в университет. Я им прямо в лицо сказала, что никогда не соглашусь на такое, и они уехали. А у меня их слова… все в ушах звенят — покою не дают… Ну что мне делать? Только подумайте! Слова эти ни сын мой, ни внучка не могут услышать! А они звенят без умолку вот в этих самых ушах, понимаете? А?..

Возвращались они, когда село солнце. Мрак накрыл этот глухой горный район, как орел набрасывается на цыплят. Маленькая машина Со Юджин долго петляла в потемках, прежде чем выбралась на шоссе. Всю дорогу они не проронили ни слова.

91

Снова наступил день слушаний. Свидетелями со стороны обвинения были заявлены Чон Минсу и Кан Инхо.

Когда после утренних занятий он спустился в учительскую, замигал сотовый. Это была Со Юджин:

— На сегодняшнее заседание Минсу можно не приводить.

Перед глазами опустился черный занавес.

— Но почему? Раз неимущий, значит, все позволено?! Бедняка можно довести до смерти, втоптать в грязь и исковеркать ему жизнь? Если бедный, можно творить произвол? Надругаться над ребенком, а потом посулить денег и предложить мировую? Раз бедный, то лишен и родительских чувств? Чертова нищета — это оправдание всему? Скажи мне, учитель Кан! Выходит, именно поэтому ребята все это время сносили издевательства? И продолжали бы так жить. Боже, боже! Меня просто разрывает от ярости… — всхлипывала в трубке Со Юджин.

Как-то подозрительно. Ведь в нынешней ситуации Минсу был привязан только к делу Пак Бохёна. Почему же вдруг вмешался интернат? Или Пак Бохён, который от безденежья вынужден был довольствоваться никудышным государственным защитником, вдруг чудесным образом нашел средства и заплатил домашним Минсу? Почему только Минсу?..

— Погоди, не реви. Во-первых, мне странно, почему Минсу. Ведь он никак не связан с братьями Ли?

— Мы тоже заподозрили неладное… Видно, есть какая-то связь с гибелью младшего брата Минсу. А иначе зачем им так поспешно вступаться? Что же нам делать, учитель Кан? Если еще и бабушка Юри подпишет соглашение, то всему конец. Ну как же так?

Закончив разговор, Кан Инхо встал у окна. Нищета. Ему не довелось испытать на себе явной, неприкрытой бедности. Его отец — учитель начальных классов — был добросовестным человеком, а мама — простой и бережливой. Пускай он не мог позволить всего, чего хотел, однако голодать ему не приходилось, и унижений особых он тоже не испытал. Неужто бедность так жалка лишь потому, что человеческое достоинство оценивается в несколько купюр и его можно променять на пару кусков хлеба?

Он оглянулся и увидел Минсу. Мальчишка знал, что сегодня ему предстоит выступить свидетелем, и пришел в учительскую к Кан Инхо. Он замялся, увидев за соседним столом учителя Пака. Внезапно Кан Инхо бросило в дрожь: как жестоки люди, включая этого самого Пака, сколько насилия творят над пугливыми, словно оленята, детьми. В следующий миг его накрыло гневом, и он понял, что бессмысленно поедать самого себя: он не виноват во всем этом ужасе, он лишь невольный свидетель.

Кан Инхо вывел Минсу в коридор. Как сообщить ему, что родители подписали соглашение? Что никого не привлекут ни к гражданской, ни к уголовной ответственности…

Они шагали по направлению к столовой, как вдруг Минсу поднял глаза на Кан Инхо. И когда их взгляды встретились, Минсу улыбнулся во весь рот. Это была открытая мягкая улыбка, свойственная только глухонемым детям. Улыбка, говорящая: я полностью вверяю тебе свою судьбу. Глаза Кан Инхо неудержимо защипало. Он крепко стиснул зубы однако к горлу подкатывал обжигающий ком, готовый прорваться наружу. Невозможно предать этих ребят! И снова по спине пробежала дрожь. И его пронзило сознание: как часто мысль о невозможности предательства предшествует самому предательству? Неужели он и в самом деле отвернется и бросит этих ребят на произвол судьбы?

Кан Инхо сжал худенькое плечо Минсу и показал на языке жестов:

— Минсу! Мне очень жаль… Твои родители простили учителя Пак Бохёна.

На лице парнишки застыло недоверие. Он растерянно моргал, не понимая, о чем идет речь.

— Мои родители не умеют читать. Как же они…

Кан Инхо встал напротив Минсу. Его родители были не только глухонемыми, но и умственно отсталыми. По слухам, за ними присматривал младший дядя Минсу, живший по соседству. Как же объяснить, что для того, чтобы пойти на мировую, не требуется умение читать? Что незнание букв не помеха, когда тебе суют деньги? Как растолковать, что же это за диковинный документ, который ставит на всем точку?

— Я слышал, те люди ездили к родителям и просили прощения. Много раз извинялись, умоляя простить. А твои родители добрые. Они же не могут ненавидеть других, — пересиливая себя, показал на жестах Кан Инхо.

Но Минсу медленно покачал головой:

— Те люди в тюрьме. Кроме того, просить прощения надо у меня с братом. Они виноваты перед нами. Мой брат умер, а они простили, но разве это прощение?

Минсу ощетинился, его глаза метали молнии. Кан Инхо опустил голову. Мальчик тысячу раз прав: разве можно назвать это прощением? Никакое это не прощение. Потому что слабые неспособны прощать, это под силу только великодушным. Простить совсем не означает закрыть глаза на злодеяние, несправедливость, насилие или унижение. Простить не значит отказаться от изобличения и наказания преступника. Однако, как учитель, он не мог высказать все это Минсу.

Мальчишка ожесточенно жестикулировал:

— Не могу поверить. Ведь этот гад убил моего Ёнсу, и я собирался сказать это, даже если бы у меня не спрашивали… Стоило только показаться ему на глаза, как он лупил и стягивал с меня и брата штаны… В душевой! В туалете! У-у-у…

Минсу с жутким нечленораздельным воем задрал рукава рубахи и показал до сих пор не зажившие синяки на предплечьях. Кан Инхо крепко взял Минсу за руки. Тот бился так отчаянно, что, казалось, вот-вот вырвется, убежит и бросится вниз с обрыва. С осунувшихся, впалых щек ручейками стекали слезы.

— У-у-у…

Кан Инхо изо всех сил прижал мальца к себе.

— Прости, — едва слышно пробормотал он. Прости, Минсу! Твои родители не виноваты.

В его ушах зазвенели слова бабушки Юри: «Но как они сладко пели! Мол, пролитую воду не соберешь, и, чем плакать над разбитым корытом, не лучше ли воспользоваться случаем? Сына моего вылечат в сеульской больнице, Юри поступит в университет. Я им прямо в лицо сказала, что никогда не соглашусь на такое, и они уехали. А у меня их слова… все в ушах звенят — покою не дают… Ну что мне делать? Только подумайте! Слова эти ни сын мой, ни внучка не могут услышать! А они звенят без умолку вот в этих самых ушах, понимаете? А?..»

Минсу еще долго всхлипывал в его объятиях.

92

Началось заседание. Уже миновала середина октября, но жара стояла несусветная, и в зале суда, несмотря на включенный кондиционер, было душно. Поднимаясь на место для свидетелей, Кан Инхо краем глаза приметил Юн Чаэ. Она злобно сверлила его взглядом. Размышляя о причине столь лютой ненависти, он зачитал свидетельскую присягу. Прокурор уточнил факты, свидетелем которых стал Кан Инхо, и с места поднялся адвокат Хван. Лицо его, как всегда, было непроницаемо, однако ступал он браво. Адвокат встал перед с ним, растянув узкие губы в непонятной усмешке.

— Свидетель! Вы же состояли в педпрофсоюзе с марта 1997 года?

Для Кан Инхо это прозвучало как гром среди ясного неба.

93

Он замешкался. Профсоюз педагогических работников? Ему было совершенно невдомек, каким образом этот факт связан с нынешним делом.

— Вы вступили в членство и участвовали в работе этого профсоюза в марте 1997 года, еще в то время, когда деятельность его считалась нелегальной, не так ли? — спросил адвокат Хван, сверля глазами свидетеля.

Кан Инхо внезапно почувствовал себя рыбиной со вспоротым брюхом, и адвокат, вооружившись ножом, вот-вот приготовит из него хве[10]. Под мышками проступили капли холодного пота, рубашка моментально намокла.

— Что-то не припоминаю, — ответил Кан Инхо, уговаривая себя успокоиться и собраться с мыслями.

На это адвокат Хван потряс какой-то бумагой.

— Здесь написано, что вы вступили в педпрофсоюз в 1997 году и занимались активной деятельностью вплоть до декабря 1999 года, когда оставили должность преподавателя…

Тут поднялся прокурор:

— Ваша честь, я протестую! Защита сейчас пытается вменить в вину прошлое свидетеля, которое не имеет никакого отношения к нынешнему делу.

Адвокат Хван, в очередной раз окинув колючим взглядом Кан Инхо, повернулся к судье:

— Это не так. Этот человек — важный свидетель, который более всех был посвящен в происходящее за стенами интерната «Чаэ». Он также выступил главным инициатором этого процесса, обвинив трех человек в тяжких деяниях. И я считаю весьма важным убедиться в честности и порядочности этого свидетеля, потому как особенность подобных дел заключается в отсутствии очевидцев на месте преступления. Однако в данную минуту свидетель отрицает наличие своего имени в документах, где оно написано черным по белому. Я предоставляю поименный список членов педпрофсоюза тех лет.

Судья, получивший из рук адвоката список, после некоторой заминки произнес:

— Согласен. Свидетель, хотя на тот момент деятельность этой организации считалась незаконной, насколько мне известно, сейчас этому не придают большого значения, поэтому, если честно, мне непонятно ваше желание отрицать членство в этом союзе. Ваше имя — Кан Инхо — значится в списке. И дата вступления действительно март 1997 года.

Лицо Кан Инхо побелело. В зале поднялся шум. Он поднапряг память, вороша события давних дней. Но сколько бы ни ломал голову, не мог припомнить, что вступал в эту организацию, не говоря уж об активном участии. Сказать по правде, в то время его не шибко интересовали профсоюзы. В 1997 году он устроился преподавателем и зимой того же года, не успев даже довести семестр до конца, ушел в армию.

— Прошу прощения, но я в самом деле не помню. Тогда я совсем недолго работал учителем, так как пришлось пойти в армию…

Судья с недоверием посмотрел ему прямо в глаза. На лице адвоката Хвана промелькнула едва заметная ухмылка.

— Далее. В 1997 году, будучи преподавателем старшей женской школы искусств сеульского округа Сондонгу, свидетель применил сексуальное насилие к своей ученице мисс Чан Мёнхи, в результате чего она покончила жизнь самоубийством, не так ли?

Если до этого у него было ощущение, что ему ни с того ни с сего надавали пощечин, то сейчас его будто грохнули по затылку молотком. У судьи на лице было написано: ну и ну, чем дальше в лес, тем больше дров. Прокурор собрался вновь подняться с места, но судья проговорил:

— У нас нет намерения ковыряться в прошлом свидетеля, однако, учитывая характер дела, нравственный аспект является важным показателем, так что, адвокат можете продолжать!

Зал притих. Создалось впечатление, будто здесь не суд над близнецами Ли и Пак Бохёном, а разбор обстоятельств прошлого Кан Инхо.

— Я не совершал сексуального насилия, а о самоубийстве узнал уже после возвращения из армии.

— Хорошо, свидетель! Вы сказали, что не совершали сексуального насилия. Однако вы имели с Чан Мёнхи сексуальную связь на момент, когда она являлась несовершеннолетней. И в прошлом была вашей ученицей. Неужели все происходило по доброй воле? Это и есть ваши моральные принципы?

Зал суда поглотила тишина. Стоя за кафедрой свидетелем, на метр возвышаясь над залом, Кан Инхо осязал эту тишину. В голове всплыла строчка из письма Ёнду про полное безмолвие, будто ты оказался под водой. Он и впрямь погрузился в глубины.

— Я не знал, что она была несовершеннолетней. На тот момент она уже выпустилась из старшей женской школы, да и разница в возрасте у нас была небольшая; кроме того, в обществе считается нормальным, если по окончании старшей женской школы…

По вискам Кан Инхо стекали капельки пота. Загадочно улыбнувшись, адвокат Хван повернулся к судье:

— В качестве вещественного доказательства я предоставляю суду предсмертную записку мисс Чан Мёнхи, переданную мне родителями покойной. Увидев спецрепортаж о событиях в интернате «Чаэ», они поняли, что человек, привлекший к суду руководство интерната, и есть тот самый Кан Инхо, который десять лет назад довел до самоубийства их дочь. Они сообщили, что в свое время хотели привлечь его к суду, однако доказательств его причастности к самоубийству не было, поэтому делу не дали ход. Ваша честь! Этот человек три года состоял в педпрофсоюзе, но сейчас открещивается от этого факта; кроме того, под вывеской проведения в жизнь «истинного образования» участвовал в деятельности нелегальной организации; он же в бытность преподавателем старшей женской школы применил сексуальное насилие к своей воспитаннице, тем самым доведя ее до самоубийства! Имеет ли право этот человек бросаться обвинениями в адрес уважаемых людей, род которых на протяжении двух поколений жертвовал всем ради бескорыстного служения инвалидам?! Можем ли верить свидетельству того, кто так нагло отрицает собственную противозаконную деятельность, и лишь на основе его заявления облить позором этих почетных граждан, их семьи и интернат «Чаэ» с его пятидесятилетней историей? У меня все.

Кан Инхо буквально примерз к своему месту. В опустошенной голове потихоньку стала приоткрываться завеса, всплывали смутные воспоминания. Кажется, он понял, в чем состояла его так называемая деятельность в педпрофсоюзе. После окончания университета по недоразумению военного ведомства он почти на год оказался в подвешенном состоянии. Узнав, что до армии ему еще далеко, старший товарищ по университету предложил временно поработать в частной школе, где и сам состоял на службе. Для Кан Инхо на тот момент это была большая удача. Однажды тот же приятель посоветовал ему вступить в педпрофсоюз. Как и заметил судья, в те годы он действовал нелегально, однако было ясно, что узаконивание не за горами. Кан Инхо не был очень уж идейным, чтобы пылко поддержать предложение, однако особого повода для отказа тоже не видел. Поэтому поставил свою подпись на документax.

В конце концов, ему было двадцать четыре года — зеленый юнец, молоко на губах не обсохло. Какие проблемы детского образования? В день зарплаты он зазывал приятелей, и они закатывали пирушки в барах, заказывая дорогую заморскую выпивку. А потом частенько шли в ночной клуб, где он заводил интрижки на одну ночь с совершенно незнакомыми девушками. Наутро после попойки он приходил на урок, распространял запах перегара, и его взрослые ученицы морщились и зажимали носы, ворча: «Ай! учитель! От вас алкоголем пахнет!» Но они только делали вид, что им противно, на самом деле выказывая интерес и симпатию к молодому неженатому преподавателю. Их заливистый смех… В то время он ничего не откладывал и даже не обзавелся личным транспортом. Он не чувствовал себя преподавателем, скорее, высокооплачиваемым репетитором. А спустя год ушел в армию. Позднее он узнал, что в школе его уход оформили как отпуск без содержания — на случай, если после демобилизации он решит восстановиться в должности. И это тоже стало для него удачей.

Однако в школу он не вернулся. Университетский приятель открыл фирму по импорту одежды и позвал его к себе помощником. Этот опыт впоследствии позволил ему начать собственный маленький одежный бизнес. Но его имя по-прежнему числилось в списках преподавателей, и действительно выходило, что все эти три года он состоял в педпрофсоюзе. В реальности к нему это не имело никакого отношения и существовало лишь на бумаге.

— Я вспомнил! Дело в том, что в педпрофсоюзе я… — воскликнул Кан Инхо.

Скосив на него глаза, судья покрутил в руках документы и ледяным голосом с неприязнью сказал:

— Свидетель, освободите кафедру! Приглашается следующий свидетель защиты.

С места встала Юн Чаэ и приблизилась к кафедре. Кан Инхо не двигался. Сперва маленькой острой иглой его уколол насмешливый, словно бы с издевкой, взгляд Юн Чаэ. Затем взгляды Ли Гансока, Ли Ганбока и Пак Бохёна стали впиваться в его виски, щеки, затылок, кисти рук. И напоследок словно туча стрел пронзила все его тело, исколов с головы до пят, не оставив живого места. Он физически ощущал эту боль и никак не мог сообразить, где его место там, в зале суда. Пошатываясь, Кан Инхо направился к выходу. И этот путь показался ему вечностью. Пол ходил ходуном, воздух лип к телу. Холодный пот пропитал рубашку и даже пиджак, расплываясь по ткани, как кровь, сочащаяся из самых внутренностей.

94

Только на площади перед зданием суда он понял, что телефон в кармане уже довольно долго непрерывно вибрирует. Это была жена.

— Ты… — начала она и умолкла.

Догадываясь, что новости будут нерадостными, он остановился и сказал:

— Если не срочно, то через десять минут я…

— Не срочно, но важно, — оборвала жена. Раньше такого не случалось. — Ты…

Он почувствовал, как ее колотит на том конце провода.

— Ты со своей ученицей… Как ее имя — Чан Мёнхи? — Жена всхлипнула. — Ты и вправду изнасиловал ту ученицу, и она покончила с собой?..

У Кан Инхо потемнело в глазах. Он не мог взять в толк, каким образом жене все стало известно, ведь его допрашивали несколько минут назад.

— Милая, о чем ты?..

Истеричный вопль жены прервал его на полуслове:

— Мне позвонила подруга и сообщила, что только что на сайте муджинской церкви Великой Славы появилась информация… Ответь мне, куда тебя несет? Как низко ты еще падешь?!

— Родная, я сейчас…

— Именно! Прямо сейчас! Кто такая Со Юджин? Говорят, ее видели, когда на рассвете она выходила из твоей квартиры. Я так поняла, вы живете рядом? Не потому ли ты ни разу не приехал к нам? Как ты мог? Ни за что тебя не прощу! Что будет с Сэми? Что? Что вообще происходит?! Как ты собираешься разруливать ситуацию? Как, я тебя спрашиваю? Я так просила тебя оставить все это, а ты скатился ниже некуда!

Жена разразилась рыданиями. Он ощутил, как по пищеводу к горлу подступает обжигающая волна, готовая вырваться наружу, и одновременно по позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Его то знобило, то бросало в жар. Он вспомнил, что, когда решился на поездку в Муджин, перед глазами всплыло лицо Мёнхи. Казалось, ее дух мельтешит за его спиной, и леденящий душу страх накрыл его с головой.

— Как теперь прикажешь мне и Сэми жить с этим позором?

— Послушай, милая, родная моя, это совсем не так, это…

Задушив рыдания, жена холодно проговорила:

— Передо мной можешь не оправдываться. Мне это безразлично. Проблема в том, что, если такое появится в Сети — пиши пропало. Если все это пустые бредни, то можно и в суд подать. Но ты должен сказать мне правду про этих двух — Чан Мёнхи и Со Юджин. Говори!

Кан Инхо медленно сел в машину. С силой хлопнул дверцей. На удивление, тишина в салоне успокоила его и помогла собраться с мыслями.

— Родная, пожалуйста, не плачь и выслушай меня. Чан Мёнхи, да, на самом деле была… моей ученицей, и мы какое-то время дружили… Самоубийство тоже правда. Но я к этому… И Со Юджин действительно живет в одном жилом комплексе со мной…

Жена вскрикнула, и разговор прервался. Кан Инхо развязал галстук и чуть опустил боковое стекло. Ему вдруг впервые бросилась в глаза надпись на здании Муджинского окружного суда: «Свобода, равенство, справедливость!»

95

Юн Чаэ со свирепым видом стояла за кафедрой свидетелей. Непонятно, что задумал Хван, вызвав ее на дачу свидетельских показаний; в любом случае из всего преподавательского состава интерната она особенно рьяно выгораживала директора. Трудно сказать, связаны ли имя приемной дочери основателя и название интерната, однако, по слухам, она состояла в любовной связи со своим названым старшим братом — директором Ли Гансоком. И возможно, особая жестокость, которую проявила Юн Чаэ во время линчевания Ёнду, отчасти вызвана ревностью.

— Свидетель! Вы являетесь куратором внешкольного образования в общежитии интерната «Чаэ», не так ли? — спросил адвокат Хван.

— Да, это так, — отчеканила Юн Чаэ.

— Какой у вас стаж работы?

— Это мой восьмой год.

— Ого! Немаленький срок! По моим данным, хотя это довольно прискорбный факт, среди преподавателей школы и кураторов общежития интерната «Чаэ» вы, не являясь глухонемой, лучше всех владеете языком жестов. Это правда?

— Да, правда. Достопочтенный основатель интерната «Чаэ» господин Ли Чунбом под псевдонимом Пэсан с ранних лет воспитывал меня в качестве приемной дочери, поэтому все детство я провела в интернате и достаточно долго находилась среди глухонемых детей.

— Выходит, вы в течение долгого времени наблюдали за воспитанниками и хорошо знаете учеников, которые заявили, что пострадали от рук подозреваемых. Кроме того, вы, должно быть, хорошо осведомлены об отличительных особенностях глухонемых детей по сравнению с другими инвалидами.

Прокурор поднялся с места:

— Ваша честь! Защита сейчас задает свидетелю вопросы, никоим образом не связанные с делом.

Разумеется, адвокат тут же возразил:

— Не согласен. Все дети, обвиняющие подозреваемых, являются инвалидами по слуху и с малых лет жили в этом интернате. Они не похожи на ребят, которых мы встречаем на улицах. Долгое время они находились в изоляции, и, кто знает, возможно, у них совершенно другие ценности и отличное от нас мировоззрение. И это может стать важным ключом в расследовании нашего дела.

— Логично. Можете продолжать допрос!

— Пастор, вам не кажется, что в последнее время судья ведет себя как-то странно? По-моему, уж слишком он снисходителен к адвокату… — возмущенно шепнула Со Юджин пастору Чхве, который, казалось, был глубоко погружен в свои мысли. — Не слишком ли он расшаркивается перед бывшим коллегой?

Пастор задумчиво вздохнул. Неприятный сюрприз с Кан Инхо, прошлое которого стало предметом разоблачения, совершенно выбил его из колеи. А в придачу судья неожиданно стал оказывать явное расположение к обвиняемым… Оба почувствовали неладное, но не могли высказать это вслух.

В это время прозвучал ответ Юн Чаэ:

— Мне кажется, из всех инвалидов иметь дело с глухонемыми сложнее всего. Ведь это люди, которые не могут слышать других. Это порождает известную проблему: мало того что они считают себя единственно правыми, плюс ко всему любят отстаивать свою позицию, даже если сознают ее ошибочность.

Сурдопереводчик в замешательстве обернулась к залу. И точно: отовсюду посыпались язвительные насмешки. Судебный пристав поднялся с места, а судья грозным взглядом смерил публику.

— Кроме всего прочего, в их замкнутом мирке, где все пользуются одним языком, прослеживается четкая иерархия. Вдобавок современные дети слишком быстро созревают физически и оттого без оглядки вступают в половые контакты. В условиях совместного проживания именно эта проблема стоит острее всего. И им недостаточно их круга, порой мальчики неприкрыто предъявляют требования подобного характера мне, куратору женского пола, а девочки, в свою очередь, без всякого стеснения совращают преподавателей-мужчин. Ну, например, могут заявиться к ним в нижнем белье… Даже к директору.

Насмешки раздавались со всех сторон, и в конце концов в Юн Чаэ прилетел чей-то ботинок. Выходку позволил себе председатель сообщества выпускников интерната. К нему подскочил судебный пристав, а судья, гневно сверкая глазами, провозгласил:

— Вы будете привлечены к ответственности за нарушение порядка в зале суда. Заключите его под стражу!

Когда его уводили, нарушитель нечленораздельно вопил, и зал суда погрузился в гнетущее молчание. Некоторые глухонемые женщины утирали слезы. Лишенные возможности слышать и быть услышанными, они могли только покорно терпеть унижения и издевательства.

Пастор Чхве устало потер глаза.

96

Раньше Со Юджин думала так: если бы ее спросили, что самое страшное в мире, она бы ответила «ложь». Да, ложь. Когда кто-то лжет, то озеро под названием «мир» чернеет, словно туда капнули чернил, и все вокруг окрашивается в черный. А чтобы восстановить былую чистоту, нужно в десятки тысяч раз больше честности и непорочности.

Говорят, богатые страшатся потерять состояние в два раза сильнее, чем бедные — отнять у имущих. Потому что, помимо страха, богатому ведомо и чувство наслаждения достатком. И едва возникает опасность потери, извергается могучий поток, способный вызвать на ясном небе гром и молнии.

Нынешняя же цепочка событий заставила Со Юджин по-другому взглянуть на мир. Она познакомилась с разновидностью людей, что, во что бы то ни стало желая скрыть свои пороки, причиняют боль другим. И чем больше имеет человек, тем он беспощаднее и бесчеловечнее. По всей видимости, в Муджине такие понятия, как нравственность, честь и совесть, давно оказались на помойке, а взамен воцарились распущенность, жажда наживы и пошлость.

Пока она размышляла об этом, Юн Чаэ продолжала давать показания:

— Интеллект глухонемых по сравнению с другими инвалидами заметно хуже. Ведь залог мышления — это способность слышать и говорить, а этим они не владеют. Проще говоря, у них так называемая множественная инвалидность. Например, у слепого нарушено только зрение, а у глухонемых два нарушения — слуха и языка.

Переводчик замер с перекошенным лицом — так он не реагировал, даже когда впервые переводил показания детей. Глухонемые в зале вновь вознегодовали. Судья крикнул:

— Тишина в зале! Нарушителей возьмут под стражу немедленно!

В тот день арестовали пятерых.

97

С наступлением сумерек на город опустился морской туман. Он струился меж людьми, замыкал их в кокон, отгораживал и разъединял. Промозглый мрак окутал улицы, отчего в домах поспешно захлопывали окна. Над магазинами одна за другой загорались вывески, однако молекулы тумана скрадывали свет, и прохожие торопливо бежали с улиц. Водители нервно сигналили — никому не хотелось оказаться за рулем в момент, когда мгла станет непроницаемой.

Над головами собравшихся в офисе муджинского правозащитного центра помигивали лампы дневного света. Телефон в углу непрерывно звонил, из трубки лились проклятия в адрес Кан Инхо. Два сотрудника центра тщетно пытались объяснить звонившим, что произошло недоразумение. Лицо Кан Инхо потемнело, приобретя оттенок бронзы. Информация и гневные комментарии с домашней странички муджинской церкви Великой Славы моментально перекочевали на другие сайты, эхо негодования проникло во все уголки города. За этим явно кто-то стоял и целенаправленно занимался рассылкой, и было совершенно неясно, как это остановить. Вскоре информация дойдет и до воспитанников интерната. Кан Инхо мерещилось, что его фотография разлетелась по всему миру, что он — главная новость всех вещательных каналов, а в Сети ходит видео о его прошлом. Он не понимал, какого дьявола свалилось на него все это. Похоже, единственное, что ему оставалось, — это войти в утопающее в тумане море и исчезнуть в вечной бездне.

Первой заговорила Со Юджин:

— Кто, черт возьми, устроил за нами слежку? О, кажется, я знаю. В тот день, когда учитель Кан напился вдрызг, а потом на улице его оглушили и обокрали, я на рассвете отвезла его домой… Точно! Это случилось почти сразу после того, как наш центр принял заявку о событиях в интернате. Выходит, они заранее решили подстелить соломки и подстроили все это.

Со Юджин исподлобья взглянула на Кан Инхо. Ее возмущение было несколько наигранным. Пытаясь перевести стрелки на себя, она надеялась хоть чуть-чуть отвлечь его от ужасных воспоминаний.

Пастор Чхве, скрестив руки на груди, тщательно подбирая слова, задумчиво сказал:

— Совсем не обязательно, может, просто наугад решили прощупать почву. Ведь вы оба — люди молодые, к тому же учились в одном университете. Для подобных типов тандем «мужчина и женщина» всегда подразумевает что-то нечистое. Мне кажется, имеет смысл привлечь их к ответственности за распространение ложной информации. Беда в том… что в прошлом…

Пастор Чхве собирался затронуть дело о самоубийстве Чан Мёнхи, но замялся — ему показалось бестактным говорить об этом, и он умолк на полуслове. Тут заговорил Кан Инхо, сидевший с окаменелым лицом:

— Я… прежде всего… уволюсь из интерната и уеду отсюда. Мне кажется, это самое лучшее в сложившейся ситуации. Всем будет проще — и детям, и вам.

Взгляды пастора Чхве и Со Юджин пересеклись. Немного помолчав, пастор Чхве заговорил:

— Ну что ж, вполне естественная реакция. Я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете. Я также прекрасно понимаю, что все услышанное нами в зале суда — наглая ложь: им просто нужен был козел отпущения, вот и возвели явную напраслину. Когда вы встречались с той девушкой, разница в возрасте между вами была каких-то пять лет… Знаю, как вам сейчас тяжело и что хочется все бросить, но на этом рубеже ни в коем случае нельзя отступить и дать слабину. По правде сказать, я пока не представляю, как объяснить все это детям, однако стоит хотя бы попытаться и нужно сражаться до конца!

— Да, мы тоже подключимся и для начала везде где только можно разместим опровержения. Сильно не переживайте! — поддержал пастора сотрудник центра.

Кан Инхо нервно вскинул голову:

— Опровержение?! Что мы будем опровергать? Что тогда мне было двадцать пять и меня мотало из стороны в сторону? И что на тот момент я не работал в школе, а та девушка уже выпустилась, так что мы вполне могли встречаться? Я провел с ней ночь, не зная, что она несовершеннолетняя. А после я, Кан Инхо, дружил еще с двумя девушками, имел с ними сексуальные отношения, потом расстался, и они до сих пор, слава богу, живы, здоровы и о самоубийстве не помышляют… А сейчас я женат, и вовсе не на них, а на другой женщине, и у нас есть дочь по имени Сэми. С Со Юджин мы всего лишь однокашники и в настоящее время просто поддерживаем приятельские отношения, так что волноваться не о чем! Вот так мы и скажем, да? Что раз уж я собирался привлечь к суду негодяев, что более десяти лет подряд издевались над своими питомцами и систематически их насиловали, то мне стоило быть готовым к тому, что мое прошлое со списком любовных похождений вытряхнут на всеобщее обозрение. И напоследок принести свои извинения, что уже после расставания со мной мои подруги из прошлого, которые, по идее, должны были бы жить долго и счастливо, поминая меня добрым словом и не думая о самоубийстве, не сделали этого? Как вам такое опровержение?

Глаза Кан Инхо налились кровью. Пастор Чхве хотел что-то возразить, но не стал.

— Вы меня, конечно, простите. Но как, оказавшись в подобной ситуации, я могу дальше продолжать борьбу? Я всем вам благодарен за поддержку. Но больше я в этом не… Простите меня, — сдавленно проговорил Кан Инхо и вышел из офиса.

Туман плотной пеленой накрыл улицы города. Кан Инхо какое-то время постоял у дверей здания муджинского правозащитного центра. Вглядываясь в непроницаемую мглу, он почувствовал, как перехватило горло, будто его что-то душило. В панике, что сейчас задохнется, он схватился за грудь. Казалось, в эти минуты на его жизнь опустился занавес: его охватила полнейшая безысходность, душа провалилась в глубочайшую бездну отчаяния.

98

Немного погодя сотрудница центра передала Со Юджин записку: «Сообщили, что Ханыль заболела. Она в отделении скорой помощи при Муджинской университетской больнице. Вам нужно срочно туда!»

Погруженная в мысли о том, какую боль переживает в эти минуты Кан Инхо и что со всем этим будет дальше, она не сразу сообразила, что написано в записке. Ну да, у нее есть Ханыль… Заболела. Ханыль заболела!

Показав записку пастору Чхве, Со Юджин поднялась с места. Уже несколько месяцев с дочерью все было хорошо, и, если внезапно ее увезли аж в университетскую больницу, значит, дело серьезно. Девочка родилась с врожденным пороком сердца, и современная медицина пока ничем не могла ей помочь. Признаться честно, каждый день ее жизни можно было назвать чудом.

Выйдя из офиса, Со Юджин впервые за день включила телефон. Дела в правозащитном центре, поездка в суд — ей было не до звонков. И теперь телефон без остановки пиликал, извещая о пропущенных вызовах. Раздалось звуковое сообщение от матери: «Все нормально. Сейчас начали обследование в отделении скорой помощи. Был сильный жар, начались судороги, вот я и… Ладно, теперь можешь не торопиться. Врач, конечно, сказал, что хорошо бы рядом была мать, если понадобится принимать важное решение…»

Услышав измученный голос старенькой матери, пережившей страх и растерянность и уже покорившейся судьбе. Со Юджин со всех ног помчалась на стоянку. Как бы ни было тяжело на работе, она держалась, а вот когда болела дочка, ее часто одолевали слезы. Перед глазами промелькнуло лицо Ханыль с посиневшими губами, и ее собственные губы тотчас затряслись, она горько разрыдалась. Но, оказавшись перед своей машиной, остолбенела с побелевшим лицом. Ладонью стерев со стекла туманную влагу, убедилась, что ключи остались в замке зажигания. Она снова кинулась на улицу. И конечно, как назло, ни единого такси. Из-за тумана машины двигались с черепашьей скоростью, а по опыту она знала: в такие дни в Муджине поймать такси практически невозможно. Но ей нужно срочно в больницу, вдруг с Ханыль случится непоправимое…

Размазывая по щекам слезы, Со Юджин застыла на безлюдной, утонувшей в тумане улице, прямо посреди дороги.

— Помоги! Прошу, помоги!

Она забыла, когда последний раз была в церкви, но каждый раз, когда жизнь Ханыль оказывалась под угрозой, отчаянно пыталась ухватиться хоть за что-то.

Вдруг сквозь пелену тумана пробился тусклый свет фар, и перед ней остановился автомобиль. Это был старенький внедорожник серебристого цвета.

— Подвезти? — опуская стекло, спросил инспектор Чан. Глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, он сделал пригласительный жест подбородком.

«А он-то здесь как очутился?» — мельком подумала Со Юджин. Однако на раздумья времени не было, она поспешила сесть в машину.

99

— На первый взгляд вы сама серьезность, а на деле такая рассеянная. Помнится, когда вы приезжали к нам в участок, вы тоже закрыли ключи в машине. И как же вы, такая миниатюрная и слабая, к тому же забывчивая, собираетесь бороться с влиятельными людьми Муджина?

Оставив без ответа реплику инспектора, она пристегнулась и попросила:

— Пожалуйста, в университетскую больницу. — Но после паузы все же съязвила: — Как ветер поменялся, так полиция опять принялась за слежку?

Инспектор криво усмехнулся:

— Ну зачем вы так… Я все-таки страж порядка и, не жалея сил, должен служить верой и правдой своему народу.

Опытный водитель, инспектор Чан вел машину быстро и ловко. Чтобы не стоять на красный, делал небольшой крюк, после чего вновь встраивался в поток. Раз, проскакивая на желтый, он чуть не столкнулся с шедшей на левый поворот машиной. Во всем Муджине не нашлось бы никого, кто летел бы на такой бешеной скорости в непроглядном тумане.

— Не бойтесь! У меня за двадцать лет ни одной аварии. А в нашем городе это много значит. Когда меня спрашивают, как это возможно, я отвечаю: «Если постоянно иметь дело с туманом, то научишься видеть и сквозь него». Те, кто думает, что наш всегда должен быть прозрачным и чистым, воспринимают туман как помеху, однако если допустить, что на самом-то деле мир утопает в тумане, то дни без него становятся настоящим подарком! Да и вообще, если честно, разве ясных дней не гораздо больше? — проговорил инспектор, уловив боковым зрением, как Со Юджин изо всех сил вцепилась за дополнительный поручень под потолком. Нарушая все мыслимые правила, он лихо двигался во весь опор. — Приходится идти на это, ведь невозможно ловить злоумышленников, соблюдая каждую букву закона… — Ему стало не по себе от ее молчания, и он сконфуженно добавил: — Я подумал, что-то срочное. Может, ребенок заболел…

Его беззлобный тон удивил ее. Лишь теперь Со Юджин повернулась к нему и спросила:

— Откуда вы знаете?

— Стоит в этом городе кому-то пукнуть, и мне, старому партизану, становится все известно.

— Не сказала бы, что я такая уж важная птица в Муджине, проронила Со Юджин, устремив взгляд в лобовое стекло.

Лихо крутя баранку, инспектор посмотрел на нее:

— Я давно хотел сказать вам… Не стоит перегибать палку со всем этим. Вы вообще понимаете, куда ввязались и с кем затеяли борьбу? Я слышал, ваш отец — тот самый пастор Со Гапдон, известный своей деятельностью против конституции Юсин…[11] В старших классах я тоже испытывал большое уважение к нему. За давностью лет я многое позабыл, но в моей памяти отложилось, как он, если не ошибаюсь, в журнале «Пшеничное зерно» писал о битве Давида с Голиафом. Не знаю, насколько правильно я понял, но там, по-моему, говорилось, что если постоянно бить яйцом по скале, то она в конце концов даст трещину… Что-то в этом духе. Не кажется ли вам, что вы слишком идеалистично верите, что Давид вновь победит Голиафа? Вы не задумывались о том, что подобное случилось единожды за всю историю от сотворения мира?

Со Юджин слушала, скрестив руки на груди. Она вдруг пожалела, что села в эту машину. А вокруг стоял жуткий туман, что хоть глаз выколи.

— Послушайте! Я борюсь с теми, кто говорит неправду. Пострадали дети, и я всего лишь привлекла к суду тех, по чьей вине это произошло, — вот и все!

На ее гневную реплику инспектор Чан лишь саркастически улыбнулся.

— Ну тогда вам придется вступить в войну со всем Муджином. Все вокруг лгут и покрывают друг друга. Член городского совета и шурин владельца строительной компании, сотрудник автошколы и жена директора больницы, хозяйка караоке-бара и глава полиции, безвестный певец ночного клуба и респектабельная вдова, преданная жена и пастор, профессор и издатель учебной литературы, городской отдел образования и директор частной школы — все делают друг другу поблажки, закрывая глаза на преступления и покрывая беззакония. Им не нужна ни честность, ни справедливость. Единственное, чего они действительно хотят, — оставить все как есть, и ради этого порой готовы поделиться солидной частью своего имущества. Стоит пару раз закрыть глаза на что-то, как все будут счастливы; если двое пошли на компромисс — так они это называют, — весь мир может спать спокойно. И тут появляетесь вы и устраиваете хорошенькую встряску. Вы призываете к переменам тех, кто ненавидит перемены!

— Что вы прицепились ко мне? Если будете продолжать в том же духе, я выйду! — выпалила Со Юджин, на что инспектор Чан ответил:

— Выслушайте меня! Вы думаете, что в суде можно добиться правды? Вы вообще в курсе про круговую поруку? В судебной практике это особенно распространено: принято оказывать содействие коллегам, не важно, бывшим или нынешним. Адвокат Хван прибыл сюда, заручившись обещанием получить офис под ключ в сеульском Каннамгу[12]. Вы же должны понимать, о каких огромных суммах идет речь. Этот человек, гордость нашего города, конечно же, далеко не идиот. Неужто вы думаете, он не знает, что на самом деле творили эти сволочи? Черта с два! Наверняка он тоже долго терзался сомнениями, но ради так называемой социальной справедливости, и с целью развития родного города, и, так скажем, из соображений глобальных принципов и человеческого долга пришел к выводу, что будет правильным пожертвовать парой-тройкой глухонемых детей. Судьи? Эти люди учились в одном университете, может быть, с разницей в несколько лет или же вместе сдавали экзамены на высшие государственные чины; кто-то кому-то приходится дядей жены, сватом одноклассника по старшей школе или ментором зятя. Что у нас с прокурором? В Муджине ему осталось отслужить шесть месяцев. Если он даст слабину и невзначай наступит кому-то на больную мозоль, то все его планы по воссоединению с семьей — женой и детьми в Сеуле пойдут насмарку. Эти люди с самого рождения и по сию пору жили под прессом бесконечных оценок и нескончаемой конкуренции, постоянно сметая кого-то со своего пути, чтобы достигнуть нынешнего состояния. Из-за разницы в один балл друг остался выброшенным на обочину, а сам он сделался судьей или прокурором. Так неужели вы надеетесь, что из-за нескольких умственно отсталых детей и ради восстановления истины и справедливости они станут портить отношения с дядей жены, однокашником, наставником зятя, одноклассниками тестя? Вы думаете, что для таких людей в реальности права главы интерната и ребенка-инвалида равны?

Со Юджин ошарашенно посмотрела на инспектора Чана. Тот же, хватившись, что в запале наговорил лишнего, умолк. И закусил губы, по-видимому, кляня самого себя.

— Это что… типа предостережение мне? — спросила Со Юджин, а инспектор переключил скорость и сменил тему:

— Вроде того… Простите, если перегнул палку. Не знаю, зачем я говорю это, однако вы ровесница моей младшей сестры, давным-давно покинувшей этот мир, к тому же я совсем недавно узнал, что вы дочь пастора Со Гаптона…

Его неожиданное признание огорошило ее. На мгновение она растерялась, не понимая, к чему он ведет.

— Просто то, что вы делаете, на мой взгляд… как бы это сказать… кажется мне глупым. Я вот никак не могу взять в толк, почему бы вам не воспользоваться легким путем, вместо того чтобы все время усложнять себе жизнь? Все эти наивные мысли и глупости… Нет, я понимаю, когда ты поступаешь на службу, например в полицию, то первые года полтора маешься подобной чепухой, ну а потом-то прекращаешь. К определенному возрасту это должно изжить себя. Ты обзаводишься семьей и детьми, родители начинают хворать, и тебе уже не до баловства — нужно браться за ум. А вам уж и подавно: в разводе, плюс больной ребенок, родители уже в годах. А вы все не можете образумиться… Я бы, может, и понял, будь вы мужиком, но баба?

Со Юджин хранила молчание. Инспектор продолжил:

— Признаюсь честно, к женскому полу я неравнодушен, а уж если красотка, то вообще беда. Однако по моему опыту могу сказать: женщины если и впутываются в какие-нибудь авантюры и пускаются во все тяжкие, то, как правило, из-за ухажера, других причин что-то не припомню… Поначалу, что скрывать, думал про вас: не голливудская красотка, так какого лешего на рожон лезет, кому чего доказать хочет… Я женщин перестал уважать еще в первом классе начальной школы, когда учительница без конца меня перед всеми срамила и колотила за то, что мать моя по бедности не делала учителям подношений. А тут меня разобрало любопытство. Не берусь утверждать точно, но, по-моему, в политику вы не особо рветесь. Тогда, выходит, таким наивным способом надеетесь изменить мир?..

— Послушайте, — на полуслове прервала его Со Юджин, повернувшись к инспектору, когда он дал по тормозам перед светофором. На секунду она опустила глаза, после чего, устремив взгляд на затянутую туманом улицу, с расстановкой произнесла: — Желание изменить мир… Я рассталась с ним, когда отец покинул этот свет. А сейчас я сражаюсь для того, чтобы они, эти люди, не смогли изменять меня.

100

Волны набегали на берег, проделав себе путь сквозь стебли тростника, и с плеском ударялись о борт лодки. Только это плюханье и выдавало присутствие моря. Заросли тростника тянулись насколько хватало глаз, и в лунном свете казалось, что им нет конца и края. Но где-то там, за шелестящей травой, скрывается необъятное море — самое невероятное творение на этой земле.

Кан Инхо сидел на возвышении. Рядом с ним валялась пара бутылок из-под соджу, которые он только что опустошил. Порывы морского ветерка поигрывали стеблями тростника, холодили затылок, отчего все его тело покрылось мурашками, выводили его из состояния ступора и пробуждали притупившиеся чувства. Пошуршав пачкой сигарет, он вытащил одну. Это была последняя. Сколько он сидит здесь, что успел выкурить целую пачку?

Бывает, что какое-то событие выворачивает наизнанку все твое нутро, подобно цунами, которое баламутит море, обнажая дно, переворачивая все вверх тормашками. И прошлое, что он, казалось бы, давным-давно предал забвению, словно вызванный с того света дух, упорно нашептывает в потайном уголке сердца, выпытывая ответ и никакой хмель не поможет избавиться от него. А на прожитом отрезке жизни зияют раны — запущенные и недолеченные, они издают ужасное зловоние.

Он не знал, как завтра придет в школу и какими глазами будет смотреть на коллег и ребят. Ветер ледяной, а ступни ног жгло так, словно он шагал по раскаленному асфальту. Весь долгий день и бесконечно длинную ночь перед глазами мелькали изобличающие пальцы, тыкающие в него, дескать, какой ты учитель, ежели изнасиловал и довел до смерти свою ученицу. Ему страшно было представить, как он посмотрит в лица смышленой Ёнду, ее родителей и Минсу. Одно воспоминание о сочащемся неприязнью взгляде Пака уже кромсало его тело на части. Ему хотелось съежиться, свернуться в улитку, стать крохотным, неразличимым в густом беспросветном мраке и липкой сырости.

Похоже, ничего не оставалось, как вернуться в квартиру, собрать свой нехитрый скарб, загрузить в машину и как можно скорее оставить это место. Но даже если он решится на отъезд, ехать, по сути, и некуда. Дома предстоит неприятный разговор с женой обо всем, что случилось в Муджине. А раз предстоит выяснять отношения, то не лучше ли остаться здесь? Однако оправдания были никудышные, а истина — неоспоримой. Нет пути ни вперед, ни назад — всюду мрак и беспросветность. И шепот, назойливо звучавший в ушах, подначивал: мол, не лучше ли будет, напитавшись этой темнотой, войти в море и уснуть на веки вечные?

Постепенно, по кусочкам в памяти начал всплывать тот день. Поздней весной или ранним летом — впрочем, не важно — внезапно грянула жара, духота стояла страшная. А в его части снова ввели режим боевой готовности номер один. Естественно, отлучки, ночевки вне части, телефонные звонки — все было под запретом. Мёнхи тогда готовилась к повторным экзаменам в университет — первую попытку она провалила. Он знал, что она приедет на предстоящие выходные и будет ждать его напротив части. Однако в те дни его постоянно доставал старший по службе, и все его силы уходили на то, чтобы не превратиться в убийцу. И вот в один из таких жарких дней, когда он, маршируя под палящими лучами солнца, изводил себя мыслями, убить эту падлу или нет, убить или нет, от Мёнхи пришло письмо весьма мрачного содержания: из-за ее провала на вступительных экзаменах родители почти открыто презирают ее; старшие брат с сестрой — студенты престижных университетов — тоже смотрят на нее с пренебрежением. А во время очередной стычки с родителями она ни с того ни с сего заявила, что вместо университета пойдет замуж! Потрясенным родителям она назвала имя своего учителя, его имя — Кан Инхо. И поэтому слезно просила его в следующую увольнительную встретиться с родителями. Он был потрясен не меньше ее родителей. Военнослужащий сухопутных сил Республики Кореи, двадцатипятилетний Кан Инхо был совершенно не в состоянии предсказать собственное будущее, тем более вписать в него Мёнхи. Поэтому, когда на следующей неделе она приехала в часть, он отказался встречи под предлогом болезни. Через неделю Мёнхи приехала снова. И он снова не вышел на встречу с ней. Письма участились. Это были послания школьницы-неудачницы, она писала, как ей тяжко и тоскливо. Он оставлял письма без ответа, а со временем стал лишь мельком просматривать их и, бывало, порвав на клочки, выбрасывал в мусорную корзину в туалете. И вот однажды он получил последнее письмо от нее. Она снова провалилась на экзаменах, однако тон письма был на удивление ровным и невозмутимым. Обманутый этим спокойствием, он отбросил угрызения совести, решив, что теперь наконец можно поставить точку в их отношениях. Иногда он даже мысленно молил, чтобы она была счастлива. Однако, когда он вернулся из армии, коллега, работавший с ним ранее в школе, сообщил новость: в начале зимы Мёнхи покончила с собой.

Порыв ночного ветра хлестанул его по шее. Смяв пустую сигаретную пачку в кулаке, Кан Инхо уставился в темноту. И из черноты выступил чей-то силуэт. По-детски простодушное лицо, точь-в-точь юные лица его нынешних воспитанников. Хотя, наверно, в те далекие времена его лицо тоже было по-юношески наивным. Коротко стриженная голова медленно приближалась, зависнув во мраке, словно воздушный шарик. Он долго вглядывался. И когда его губы сомкнулись, чтобы произнести имя, резкая, невыносимая боль скрутила его тело. Только теперь он осознал, что там, глубоко под ребрами, все это время огромной опухолью зрело чувство вины. Гноящаяся опухоль цвета плесени… И звалась она Чан Мёнхи. Он мучительно выдавил из себя это имя. Раскаленный комок обжег внутренности, саданул под ребра и теперь рвался сквозь горло.

— Про… прости, прошу, прости меня, Мёнхи! Мне так жаль…

101

Co Юджмн сидела на лестнице у дома Кан Инхо. Белый шарф поверх бежевого плаща флагом капитуляции развевался на ветру. Увидев Кан Инхо, она поднялась.

— Ты в порядке?

Коротко дакнув, он направился к подъезду.

— Учитель Кан! Инхо! Надо поговорить!

— Я устал, давай потом…

Он стал подниматься по лестнице. И почувствовал, что она идет следом. Не оглядываясь, он остановился и проговорил:

— Хочешь, чтобы теперь еще и фото наше в интернете засветилось?

Она не ответила. Внезапно его обуял гнев — ни на кого конкретно и на всех вокруг.

— И чтобы напоследок я развелся с женой?

Неожиданно громкий возглас гулким эхом отскочил от облупленных стен подъезда в задрипанной многоэтажке.

Со Юджин не проронила ни звука. Тут он оглянулся. Стоя двумя ступеньками ниже, она смотрела на него. На ее лице читались изумление, укор и одновременно печаль. Ему стало стыдно за свою вспышку, и он обреченно повернул обратно, вышел во двор. Туман добрался и сюда — все дышало сыростью, промозглый холод пробирал до костей. Они присели на скамейку перед домом. Тусклый фонарь, свет которого практически полностью поглотил туман, все же хорохорился, едва заметно помигивая и словно говоря: какой-никакой, а свет.

— Мой отец был учителем в начальной школе. Только сейчас понимаю, как часто ему приходилось закрывать глаза на несправедливости и как глубоко прятать свою гордость, да что там прятать — ему пришлось скомкать и выкинуть на мусорку все свое достоинство ради того, чтобы в условиях военной диктатуры Пак Чонхи поставить нас со старшей сестрой на ноги и даже дать нам высшее образование. А Кан Инхо заявился сюда, в Муджин, совсем не по учительскому призванию, а лишь в надежде на крошки со стола. И при этом ни с того ни с сего возомнил себя борцом за справедливость. Видишь ли, благодаря тому, что отец прожил свою жизнь, так сказать, с поджатым хвостом, я смог учиться в университете и особых трудностей в жизни не испытывал. Помнишь, ты говорила, что после смерти отца, известного своей честностью и неподкупностью пастора Со, вы страдали от бедности? Не знаю. Будь один, я бы, может быть, и повоевал, но как быть с Сэми?.. У меня не хватит решимости сделать мою дочь бедной и несчастной из-за своих желаний добиться иллюзорной справедливости. Мой ребенок рано или поздно узнает о том, что сегодня всплыло в интернете, и я, будучи отцом этого ребенка, не смогу так же, как твой отец…

— Сегодня, когда ты ушел, мне сообщили, что Ханыль стало плохо, и я поехала в Муджинскую университетскую больницу, — ни с того ни с сего ровным голосом сказала Со Юджин.

Он сидел, не скрывая досады, зажав в зубах очередную сигарету, но после этих слов замер.

— Когда Ханыль кладут в больницу, это, как правило, месяца на три, однако на этот раз, слава богу, просто простуда. Ей сделали укол, температура спала. Мать моя, конечно же, переполошилась, как человек, что, обжегшись на молоке, теперь и на воду дует. Ханыль поставили капельницу, я врача попросила, чтобы и матери сделали. Когда обе заснули, я приехала к тебе, хотела вместе поужинать где-нибудь в ресторанчике — смотрю, а у тебя в квартире темно, вот и решила подождать.

— Слава богу, что обошлось. Правда, прости. Мне сейчас совсем не до ужина…

В ответ Со Юджин слабо улыбнулась:

— Это точно. Мне тоже не особо.

Некоторое время она невидящим взглядом смотрела в никуда.

— …Инхо! Сообщили, что бабушка Юри тоже пошла на мировую.

Он чуть не выронил сигарету из пальцев. Со Юджин молча смотрела на разметавшиеся в воздухе клочья ночного тумана, напоминающие седые космы призрака. В памяти всплыл полуразвалившийся дом Юри в горном захолустье. Крыша, затянутая полиэтиленом, зловоние, исходящее от лежачего больного, напоминающие грабли скрюченные руки бабушки Юри…

— Но, знаешь, я не могу ее винить.

Кан Инхо устало потер лоб.

— Прокурор говорит, что здесь умственная отсталость Юри по иронии судьбы может даже сыграть нам на руку и закрыть дело по соглашению не получится, однако нужно иметь в виду, что приговор может быть не в нашу пользу, — добавила Со Юджин после некоторого молчания. Хотела насесть на него, чтобы объяснил, как это возможно, что преступники, которые так долго измывались над детьми, останутся безнаказанными из-за какой-то бумажки под названием «соглашение»… Но не стала. Прокурор же не виноват. Ведь так? Не он же призывал к мировой, и не он придумал этот закон, который освобождает от наказания при наличии соглашения. Он лишь честно выполняет свой долг. — От нелепости всей этой ситуации она даже чуть усмехнулась. — В голове не укладывается, скажи? Что вообще происходит? И кто, черт подери, должен нести ответственность за весь этот абсурд? Инспектор Чан всего лишь затянул с расследованием. Не то чтобы он совсем этим не занимался, нет — он лишь немного поздно и несколько инертно взялся за это. Адвокат Хван единственный раз в жизни решил воспользоваться привилегиями бывшего старшего коллеги, но, оказывается, это обычное дело в судебной практике. Говорят, он был отличным судьей. Из-за своей неподкупности он, естественно, не успел сколотить капитал, а для будущей адвокатской практики ему нужно завести свою контору в Каннамгу в непосредственной близости от здания суда. Ну и, возможно, он подумал, что после двадцати лет преданного бескорыстного служения на благо родины без гонки за богатством он вполне имеет право на такие премиальные. Быть может, не только ради корысти, но и из желания встать на защиту репутации братьев Ли, которые более пятидесяти лет стояли на страже Муджина и отвечали за его благополучие. Кто знает, возможно, он пошел на это, твердо решив отстоять честь своего родного горо-да, и это весьма достойно. Нельзя допустить, чтобы из-за пары-тройки детей-инвалидов было перечеркнуто многолетнее жертвенное служение на благо интерната «Чаэ». Нельзя уронить честь верхушки Муджина и растоптать достоинство самого города. Врач-гинеколог — то же самое. Ну, может, немного посомневалась… Как она могла размышлять: из-за какой-то слабоумной девчонки с нагноениями на поврежденной девственной плеве она навлечет позор на мужа своей однокашницы — человека, с которым она частенько пересекается на игре в гольф, и на его жену и детей, с которыми она в добрососедских отношениях. Ведь не на ее глазах происходило изнасилование, и к ней в больницу не привозили в страшной спешке истекающего кровью ребенка. Что касается учителя Пака и Юн Чаэ, они в действительности ценят и почитают руководство интерната: в их глазах директор и замдиректора — уважаемые люди с заслуженным авторитетом, и поэтому они, вероятнее всего, считают, что их и в самом деле оклеветали. Ну хорошо, с этим разобрались. Тогда и вправду выходит комедия курам на смех. Прокурор не придумывал правовые нормы, по которым автоматически аннулируется исковое обвинение, если есть соглашение со стороны опекунов. Судья не может рассматривать дело, по которому прокурор не предъявляет обвинения. Однако за учителем Каном водится грешок. Изнасиловал ученицу — и не важно, как там было на самом деле, — довел до самоубийства, а по ночам частенько проводил время со мной. Отсюда естественно предположить адюльтер. А это ужасное злодеяние! В итоге расследование выявило единственную истину, а именно: главным злодеем в этой истории является Кан Инхо.

В конце своего монолога Со Юджин усмехнулась. Ему же было не до смеха.

— Но чего я действительно не могу понять, так это то, почему столько умных людей стоят насмерть не по идейным или философским вопросам, а из-за грязного и низкого преступления на сексуальной почве?

Кан Инхо ответил:

— Я тоже недооценил ситуацию. Думал, все очевидно. Даже и представить не мог, что такой простой вопрос может вызвать такую битву.

На лице Со Юджин мелькнула слабая улыбка.

— Знаешь… именно поэтому я буду бороться! Не для того, чтобы помериться силами с ними, а ради Ёнду, Юри и Минсу. Ради Пады, Ханыль и Сэми. Ради тех малюток, что только что появились на свет в больнице, откуда я только приехала, и сладко посапывают в своих люльках. Знаешь, мой отец… И отчего его имя сегодня так часто всплывает? Я тебе одно скажу: я ни разу не чувствовала себя жалкой и несчастной из-за моего отца. Что касается бедности, то в этом падшем мире даже те, кто из кожи вон лезет, желая выглядеть успешным, в любой момент могут остаться у разбитого корыта, лишившись работы, потерпев крах в бизнесе или поручившись за чужие долги. Есть и те, кто с рождения и до смерти прозябает в бедности. Нет гарантий, что мы жили бы безбедно, если бы отец, будучи служителем при церкви, ходил на задних лапках перед властями. По поводу потери кормильца — так это судьба множества ребятишек по всему миру. Потому как отцы умирают не только от пыток, они могут умереть от болезни, погибнуть в аварии или же покончить с собой. Жизнь и смерть моего отца, напротив, помогла мне найти себя, понять свою личную ценность и значимость в этом ущербном мире, где великое множество людей страдает от неизбежной бедности и безотцовщины. Я вовсе не была несчастным оборвышем, которого тянула на себе мать-одиночка. И я ощущаю себя жалкой и несчастной, лишь когда порой меня тянет пойти на компромисс там, где это совершенно недопустимо.

По позвоночнику Кан Инхо пробежала мелкая дрожь. Каждой клеточкой он ощутил, как мучили ее эти вопросы, как она терзалась в поиске правильных ответов, сколько ей пришлось исходить дорог, чтобы прийти к такому выводу.

— Знаю, будет нелегко, но все же давай сделаем это! Пойдем до победного! Не получится в суде, есть еще улицы и СМИ. Как бы там ни было, нельзя снова бросить этих детей на растерзание псам. Инспектор Чан спросил меня: не думаю ли я, что для судьи, прокурора и адвоката права директорской семейки и права глухих детей равны? И сказал, что победы нам не видать как своих ушей. Представляешь? Ну что ж, хорошо. Что бы там ни думали судья, прокурор и адвокат, для нас права директора и права детей-инвалидов абсолютно равны! И нельзя допустить подобной дискриминации ни на миллиметр, ни на грамм. И я буду бороться за это!

На последних словах Со Юджин протянула ладонь, в ее глазах застыл вопрос: «Ну как? По рукам?» Кан Инхо отрешенно посмотрел на нее и в конце концов сдался, протянув ей руку навстречу. Это было крепкое рукопожатие. Заметив сомнение на его лице, она задорно улыбнулась:

— Знаешь, когда вспоминаю твои слова, что в университете казалась тебе недосягаемой из-за собственной правильности, меня начинает разбирать дикий смех.

И вот теперь, глядя друг на друга, они наконец оба рассмеялись.

102

Разумеется, ночь прошла мучительно. И хотя он почти не сомкнул глаз, ошметки смутных кошмаров неотступно преследовали, безжалостно растаптывая и терзая его. Бреясь утром у раковины, он замер с бритвой в руках, увидев в зеркале, что одна ночь состарила его на несколько лет: щеки ввалились, кожа приобрела землистый оттенок, выглядела неровной и огрубелой. С новой силой вспыхнуло желание прямо сейчас бежать отсюда куда глаза глядят. Когда он приехал в интернат и шел в учительскую, ему казалось, что тело его неотвратимо немеет в предчувствии взглядов коллег и учеников, которые посыплются на него градом ядовитых стрел.

В кармане зазвонил телефон. Это была мама Ёнду. Она сказала, что Юри сильно заболела и ее срочно нужно отвезти в университетскую больницу Муджина. А так как у нее нет машины, она получила у завуча разрешение на то, чтобы это сделал учитель Кан как классный руководитель Юри. Манера речи мамы Ёнду оставалась прежней. Интересно, слышала ли она вчерашние новости из зала суда? Скорей всего, да. Однако она ничего по этому поводу не сказала, лишь тепло выразила свою признательность: «Благодаря вашей поддержке на душе спокойнее. Как хорошо, что вы рядом». Кан Инхо на секунду даже подумал, что таким образом о нем позаботились Со Юджин, пастор Чхве и коллеги по школе, не оставшиеся равнодушными к этому делу.

Когда Кан Инхо вместе с мамой Ёнду подъехали к общежитию, им навстречу прихрамывая, вышла Юри. Он подумал, она поранила ногу, однако дело было в осложнении по женской части. После суда Юри никак не могла оправиться от шока и приболела, иммунная система дала сбой, в результате воспалилась вульва, и это вызвало нестерпимый зуд. Юри не удержалась и расчесала, образовался нарыв размером с кулак ребенка. Ситуация усугубилась тем, что в медкабинете интерната несколько дней не предпринимали лечебных мер, кроме как помазать дешевой мазью. Когда в отделении скорой помощи университетской больницы Муджина Юри раздели, оказалось, что внешние половые губы ужасно распухли, а нагноение весьма сильное. Даже беглый осмотр показал, что ситуация сильно запущена, без содрогания на это смотреть было невозможно. Требовалось вмешательство хирурга, хотя операция обещала быть не очень серьезной. И девочку устроили в стационар.

Когда после операции Юри привезли в палату, она плакала от боли, глаза ввалились из-за бессонных ночей. Ей поставили обезболивающее, и наконец на нее напала зевота. Кан Инхо вспомнил слова Минсу, что его братишка Ёнсу не мог нормально ходить после издевательств Пак Бохёна.

— Ну как? Сильно было больно? Теперь уже все позади.

Кан Инхо укрыл ее одеялом, а Юри смущенно улыбнулась. На ее ресницах дрожали слезинки. Приглядевшись, он увидел, что разрез ее миндалевидных глаз напоминает бабушкин. Он поспешно отвернулся и отрешенно уставился вдаль. Со Юджин ведь говорила, что, возможно, это и к лучшему, что Юри — умственно отсталый ребенок. Юри, которой было совершенно невдомек, что значит «соглашение», подергала его за рукав. Он повернулся к ней, а Юри показала на жестах:

— Учитель! Берегите себя!

Он не понял, что она имеет в виду, и Юри пояснила:

— Вчера Ёнду с ребятами всю ночь за вас переживали. Говорили, что вы даже можете сильно заболеть, и потому нам нужно еще лучше слушаться и учиться с большим усердием. Только вы, пожалуйста, не болейте! Они наказали мне, чтобы сегодня при встрече с вами я обязательно сказала вам это.

Договорив, она руками над головой изобразила большое сердце, но не на языке жестов, а как показывают обычные люди. Под влиянием импульса он порывисто взял ее на руки. Измотанная слушаниями на суде и постоянным недосыпом из-за болячки, она была легкой, как мотылек. Когда ее щупленькое тельце прижалось к нему, в его душе что-то дрогнуло. Он вдруг осознал, как сильно успел привязаться к этим детям.

103

Неужто жизнь — это и есть череда самообманов? Говорят же, у страха глаза велики. Когда на следующий день он пришел на работу, на удивление, особых перемен не заметил. Учитель Пак за соседним столом и Юн Чаэ окинули его враждебным взглядом, но так они вели себя и раньше.

— Ну и досталось тебе! Ты сильно не переживай. Вчера наши ребята ночь напролет строчили ответные комментарии и дали достойный отпор интернетным троллям, — подбодрили его учителя, что вместе с ним подписывали петицию.

А когда он открыл электронную почту, то оттуда вполне осязаемо, словно из настоящего почтового ящика, посыпался ворох писем, которые ребята сочиняли всю ночь.

104

На площади перед Муджинским окружным судом вновь собралась толпа: камеры нескольких телеканалов, журналисты, представители общественных организаций, прихожане церкви Великой Славы. Погода была лучше не бывает. Про корейскую осень невозможно говорить без восхищения: глубокая небесная лазурь, прохладный ветерок и подаренный морем, напитанный свежестью воздух. По обеим сторонам скоростного шоссе отливают золотом поля зреющего риса, колышутся заросли тростника. Корин его, переплетаясь меж собой, ставят заслон морской воде, не давая ей проникнуть на сушу.

Судья, прекрасно осознавая, что дело находится под пристальным вниманием средств массовой информации, восседал торжественнее обычного, отчего казался еще более неприступным. Он взял в руки заключение суда — зал притих.

— Принимая во внимание, что обвиняемые, будучи педагогами образовательного учреждения для глухонемых детей, подвергали своих юных воспитанников сексуальному насилию, их преступление относится к разряду особо тяжких. Кроме того, находясь на общественном посту, который обязывает осуществлять мудрое руководство, обучение и опеку детей-инвалидов, вместо этого они сделали учеников объектом удовлетворения своих сексуальных потребностей, совершая посягательства сексуального характера и подвергая детей сексуальному насилию. Все эти действия требуют сурового наказания. Обвиняемые признали факт причинения вреда воспитанникам, однако, учитывая их неоценимый многолетний вклад в развитие регионального сообщества, отсутствие судимостей, а также опираясь на ходатайства об отмене наказания со стороны опекунов пострадавших учеников, которые помнят и ценят прежние заслуги обвиняемых в заботе о детях; кроме того, рассмотрев прошения обвиняемых братьев-близнецов о предоставлении возможности выполнить свой сыновний долг перед находящимся при смерти отцом — основателем интерната и достойно проводить его в последний путь, объявляю следующее решение. Единственным виновными признается обвиняемый Пак Бохён, который, несмотря на свой статус педагога по внешкольному воспитанию и будучи куратором общежития, многократно подвергал воспитанников избиениям и регулярно совершал сексуальное насилие над учениками. В связи с этим суд постановил следующее. Обвиняемый Ли Гансок: два года шесть месяцев тюремного заключения с отсрочкой исполнения наказания в три года; обвиняемый Ли Ганбок: восемь месяцев тюремного заключения с отсрочкой исполнения наказания в два года; обвиняемый Пак Бохён: шесть месяцев тюремного заключения!

Как только судья огласил приговор и сурдопереводчик сообщил последние цифры со словами «отсрочка исполнения наказания», со всех сторон зазвучали жуткие нечленораздельные вопли.

— Что значит «отсутствие судимостей»?! Столько лет насиловать, десятки жертв — и отсрочка?!

Полиция пыталась угомонить разбушевавшуюся публику, однако шум еще долго не утихал. Крики, вопли и возгласы «аллилуйя» слились в единый хор, в зале царил настоящий хаос. Обступив адвоката Хвана, с улыбками во весь рот братья Ли пожимали ему руки. Кан Инхо взглянул на Пак Бохёна: с потерянным видом, невидящим взглядом тот уставился в пустоту — лишь ему предстояло вернуться в изолятор, чтобы отсидеть реальный срок. В его маленьких крысиных глазках поблескивали слезы. Ему единственному придется отвечать за свои преступления. Государственный защитник с заспанным лицом равнодушно собирал бумаги. Кан Имхо вышел из зала суда под рыдания мамы Ёнду. Прихожане муджинской церкви Великой Славы распевали хвалебный гимн. А небо, как ни в чем не бывало, было ослепительно-синим.

105

На следующий день Кан Инхо еще только собирался на работу, когда его поставили в известность, что он уволен, а если точнее, с ним расторгнут договор на замещение должности преподавателя на временный срок. В качестве причин назвали дискредитацию доброго имени школы-интерната как юридического образования и нарушение дисциплинарных норм. Вместе с ним были уволены еще четверо преподавателей, принявших сторону ребят; остальных, выражавших молчаливое одобрение, наказали сокращением оклада. С того дня ворота интерната «Чаэ» наглухо закрыли, и ежедневно по утрам, ко времени прибытия директора и зама, родители устраивали акции протеста. На въезде поставили частных полицейских. Уволенные преподаватели каждый день стояли перед воротами. А воспитанники толпились возле окон, глядя на своих учителей издалека.

Несколько дней спустя в обеденном меню интерната «Чаэ» предполагался суп из морской капусты и яичный рулет. Однако когда ассистент по кухне пошел в продовольственный блок, то обнаружил, что купленные утром яйца — все десять коробок — бесследно пропали. В тот момент, когда он докладывал об этом главному повару, в коридоре на первом этаже, где располагался кабинет директора, послышался громкий топот ног. На перемене после второго урока около тридцати человек ворвались в кабинет директора, пинками открыв дверь. Там как раз сидела и Юн Чаэ.

— Вы что творите? — завопила она.

— Мы не потерпим в качестве директора гнусного подонка.

Верните наших учителей, что стоят за воротами школы!

— Директор и зам пусть приносят извинения за то, что возвели на нас напраслину, обозвав лгунами.

Ли Гансок, окинув их ледяным взглядом, поднял трубку интерфона и нажал на кнопку вызова охраны.

— Эй, это я! Вы там что, уснули? В мой кабинет ворвались эти сукины дети. Вызывайте учителей либо полицию от ворот! Какого черта я должен возиться с этой мелюзгой? Совсем в мое отсутствие распоясались!

Тогда один ученик с грохотом придвинул диван к двери, устроив баррикаду. Если до сих пор директор еще чувствовал себя королем положения, то тут его лицо побелело от страха.

— Чаэ! По… послушай! Скажи им, чтоб по-быстрому убирались отсюда.

Его голос звучал испуганно. Юн Чаэ перевела ученикам слова директора. Дети же не двинулись с места, исподлобья сверля глазами директора. К этому времени, видно, успели прибежать учителя и полицейские — в дверь затарабанили. Дети шаг за шагом приближались к директору и Юн Чаэ. Их глаза сверкали ненавистью и гневом.

— На этом столе измывались над маленькой Юри? — спросил один из них у Юн Чаэ.

Ли Гансок повернулся к ней, и та, чуть помявшись, перевела.

— Это он угрожал, что расправится с ней, если она все расскажет нам? — спросил мальчишка, который в тот роковой день, когда Ёнду стала свидетельницей изнасилования Юри, тоже видел все через окно.

— Прекратите! — прикрикнула Юн Чаэ.

Тут же один из учеников повернулся к ней:

— Ты же науськала старшеклассниц, чтобы они затащили Ёнду в прачечную? И там устроили ей пытки?

— Говоришь, глухонемые по жизни испорченные и распущенные? — подавшись вперед, в запале жестикулировал мальчишка.

После минутного колебания она проворно подскочила к дверям и, толкнув диван, попыталась провернуть ручку. И в помещении будто что-то взорвалось. Ее попытка к бегству еще больше раззадорила ребят и послужила сигналом к атаке — они закидали ее яйцами и мукой, что прихватили с собой. Ли Гансок, улучив момент, успел спрятался под стол, в неразберихе дети позабыли о нем и под горячую руку превратили Юн Чаэ в чучело, перемазанное с ног до головы в яйцах и муке.

106

Все тридцать ребят были привлечены к ответственности за физическую расправу. После того как фото перепачканной Юн Чаэ поместили в муджинских газетах, общественное мнение, до этого поддерживавшее воспитанников и рабочую группу, стало резко охладевать.

«Ситуация в интернате «Чаэ» вышла из-под контроля…»; «Воспитанники интерната учинили расправу над молодой преподавательницей, которая не имеет отношения к нынешнему делу»; «Жители возмущены: как можно так поступить с учительницей?»

Фото вымазанной в яйцах учительницы с растрепанными волосами произвело сенсацию и шокировало многих. В тот день охрана все-таки силком вломилась в кабинет, снеся дверь с петель, а Юн Чаэ с воплями бросилась в душевую, после обратилась в полицию и как ни в чем не бывало дала показания. А на следующий день ее неожиданно госпитализировали в Муджинскую университетскую больницу с предписаниями пройти месячный курс в стационаре. Консервативные газеты помещали статьи следующего содержания: «Молодая хрупкая девушка подверглась насилию со стороны крепких рослых учеников, в результате на ее теле остались многочисленные синяки и ушибы, веки порваны. Как следствие, ее преследует социофобия, а в будущем грозят серьезные осложнения». В довершение газеты сообщали: «После инцидента воспитанники принесли свои письменные извинения, однако со стороны интерната было заявлено, что расследование будет продолжено вплоть до выявления зачинщиков нападения. Также в целях налаживания расшатавшейся дисциплины и из педагогических соображений руководство интерната никому не собирается делать поблажки и оказывать снисхождение».

Ситуация в интернате «Чаэ» накалилась до предела и совершенно вышла из-под контроля. Родители забрали детей из общежития, а дети отказывались ходить даже в школу. У кого была возможность, перевели своих сыновей и дочерей в другой город. Четверо уволенных преподавателей и родители учеников установили тент перед муджинским отделом образования и устроили забастовку.

«Требуем учредить муниципальную школу для детей-инвалидов!»

«Требуем восстановления в должности незаконно уволенных преподавателей!»

«Мы не вернемся в школу, где вновь приступили к своим обязанностям преподаватели-насильники!»

Отдел образования упорно отказывался вступать с ними в диалог. А воспитанники, несмотря ни на что, каждое утро собирались под тентом. Для тех, кто жил далеко, пастор Чхве Ёхан соорудил времянку во дворе церкви, где ребят устраивали на ночлег и организовывали питание.

В импровизированном палаточном классе висела доска, начались занятия. Первый урок — «Сексуальное просвещение», второй — «Принципы демократии»… И хотя ветер постепенно холодал, под тентом было жарко от прений и дискуссий. Детский смех звучал гораздо чаще, чем в пору их проживания в интернате, и все они делали сообща — даже тарелку лапши делили по-братски. Кан Инхо знакомил детей с творчеством Поля Элюара, Жака Превера и Пэк Сока.

107

Как-то утром передали прогноз погоды: к ночи температура воздуха резко упадет, в горных районах ожидаются первые заморозки. А под вечер приехала жена Кан Инхо. После последнего их разговора два месяца назад она старательно избегала контактов с ним и звонила лишь дважды: однажды ей понадобилась его печать для получения сертификата подлинности, в другой раз она сообщила, что на семьдесят лет отцу вместо традиционного праздника решили подарить путешествие.

От долгой поездки Сэми сморил сон. Кан Инхо, взвалив ее на спину — за время, что они не виделись, дочка заметно потяжелела, — стал подниматься по лестнице в дом. Жена, поколебавшись, медленно последовала за ним.

Когда они зашли в квартиру и сели напротив друг друга, жена тихо сказала:

— Давно не виделись. Ты, похоже, нечасто бываешь дома. В квартире стыло.

Она не ошиблась. Хотя в палатке никто не ночевал, по ночам нужно было присматривать за ней, и это в основном легло на плечи Кан Инхо, так как он не был обременен семьей.

— Я виноват перед тобой…

Он схватился за сигареты, однако, оглянувшись на спящую Сэми, снова убрал их во внутренний карман.

— Правда? — недоверчиво спросила жена.

Немного подумав, он заговорил:

— Да, перед тобой и перед Сэми… Тебе пришлось нелегко из-за этих дурацких слухов.

Жена хранила молчание. Они напоминали супругов, что давно развелись. Наконец жена заговорила:

— У меня есть дальний родственник. Троюродный брат, что ли. Не важно. Это родня с маминой стороны, поэтому с детства мы были довольно дружны. Сразу после армии он уехал в Америку и, похоже, немало преуспел. Недавно, впервые за десять лет, он приехал в Корею, и мы встретились. Он собирается открыть завод сумок в Китае, а для этого требуется образовать юридическое лицо в Корее. — Жена снова подняла на него глаза. И продолжила негромко, но с уверенностью, как человек, много размышлявший о чем-то: — В общем, нужен корейский управляющий. И чтобы был опыт работы в Китае… Так вот брат попросил с тобой встретиться. Через четыре дня он возвращается в Америку, а до этого нужно определиться. Времени в обрез, поэтому я и приехала.

Вместо ответа Кан Инхо опустил глаза.

108

Когда они легли в постель, завибрировал его сотовый. Он поднес его к глазам. На экране высветилось имя Со Юджин. Он почувствовал, как напряглась жена, увидев, от кого звонок. Он нажал кнопку «отклонить вызов» и хотел повернуться лицом к жене, но телефон снова завибрировал. Снова Со Юджин. Его это несколько раздосадовало и одновременно встревожило: мало ли что случилось? Но жена прикрыла телефон ладонью. В ее глазах светилась просьба. А кроме того, предупреждение: если снова отвернешься от меня, наши отношения усложнятся еще больше. Он отложил телефон. А после очередного звонка и вовсе отключил. И ощутил, как наконец расслабились напряженные плечи жены.

Он повернулся на бок и осторожно положил руку ей на грудь. На удивление, она не оттолкнула его. От ее тела, такого привычного и родного, исходило тепло. Накрыв ее собой, он осознал, как же он стосковался по ней, и жена, видно, тоже. Слова были не нужны. Их влажные ладони встретились под одеялом, пальцы переплелись.

— Поедем завтра в Сеул? Я ждала тебя, как только узнала об увольнении. Что мешало тебе вернуться? — сонно пробормотала жена.

Для нее их соитие вернуло все на свои места. Он не ответил. Перед глазами во мраке ярко и отчетливо высветились лица Со Юджин, Ёнду, Юри и Минсу. Они мерцали, словно сигнальные огни далекого маяка.

— Ну же, обещай! Ради нашей Сэми! Милый мой Инхо, — канючила жена, обвив обнаженными руками его шею. Когда ее нежная кожа коснулась его загрубевшего лица, он ощутил слабый аромат детской пудры.

— Ладно, давай поспим для начала, а завтра решим, хорошо? Поговорим завтра.

— Не-ет. Пообещай сейчас. А то я не усну, — ребячливо заупрямилась жена, как когда-то давно, в самом начале их отношений. Похоже, все стало как прежде, как было до его приезда в Муджин.

Жена убрала руки с его шеи и внезапно рассмеялась:

— Я и представить не могла, что ты станешь борцом за права. Ты же сам не очень-то жаловал таких людей. Говорил, это безответственно по отношению к родным детям.

— Ты устала с дороги, поспи хоть немного. Я пойду покурю.

Легонько чмокнув ее в лоб, он взял сотовый и вышел на балкон.

— Давай и с куревом уже завязывай. Я нашла хорошую клинику традиционной медицины, там отлично ставят иголки для избавления от никотиновой зависимости.

В ее голосе звучали резкие нотки. Он закрыл дверь балкона, чтобы не слышать, и закурил. И неожиданно для самого себя посмотрел вверх, на окна Со Юджин. В ее квартире было темно. Интересно, где она сейчас? Выпуская длинную струйку дыма, он включил сотовый. Телефон вздрогнул и выпустил пулеметную очередь вибраций, каждый раз сообщая о пропущенных вызовах: на экране высвечивались имена Со Юджин, пастора Чхве Ёхана и коллег преподавателей, значок непрочитанных сообщений.

«По слухам, завтра на рассвете нашу палатку собираются демонтировать. Прошу всех собраться. Давайте отстоим наш оплот! Требуется ваша помощь!»

Он набрал Со Юджин. Из трубки полилась песня:

И пускай все говорят, с беспокойством на лице,

Что пустые мечты зло,

Так как в жизни всё давно кем-то предопределено.

Всё же у меня… есть у меня мечта,

Что я храню всегда.

Прислушиваясь к словам, он вспомнил ту ночь. И те странные встречи: с проституткой, с выжившей из ума старухой, с желторотыми хулиганами на мотоциклах…

— Ой! Прости, ради бога, что мешаю. Я понимаю, вы с женой долго не виделись, но завтра на рассвете в связи с торжественным празднованием годовщины муджинского движения за демократию собираются снести наш лагерь. И поручено это не полиции, а команде, специализирующейся на демонтаже. Ты же в курсе, как варварски они себя ведут? Все, кто разошелся по домам, возвращаются обратно. Учителя пытались отговорить детей, но те ни в какую: упорствуют, что будут вместе отстаивать палатку. Но мужских рук нам явно не хватает. Так что нам без тебя не обойтись. Если честно, я тоже с таким впервые сталкиваюсь…

Голос Со Юджин заглушали хлопки полощущегося на ветру тента. Она стучала зубами от холода. Кан Инхо через окно заглянул в комнату: жена и Сэми спали. Тепло там, и холод здесь, свет там, и мрак здесь. Существовало явное разделение.

— Прямо сейчас не получится, а перед рассветом подтянусь. Ты чего так дрожишь? Не трусь! Ты же у нас… отважная!

— Правда? Я на самом деле такая? А мне всегда казалось, что я страшная трусиха, — задорно откликнулась Со Юджин. — Просто, если честно, ночь сегодня просто ледяная. Ладно, ты приезжай, только обязательно!

— Приеду. Чуть припозднюсь, но буду. Жди.

В ответ она хохотнула:

— Точно. Кто у нас хоть и опаздывал, но ни разу не пропускал? Ну конечно, это наш Кан Инхо!

109

Любимая жена,

кажется, это первое письмо тебе со времен моей командировки в Китай — со времен, когда наши отношения были полны романтики. С чего же начать? С Муджина, с тумана, а может, с надежды или нового меня, которого я нашел в муджинском тумане?

Я приехал сюда, похожий на раненого зверя, которого выплюнули огромный мегаполис, вся капиталистическая система, не сумев переварить. Подавленный, с блуждающим взглядом, я озирался по сторонам в поисках крох для пропитания. Но дети, которых я должен был учить, и все эти события что-то пробудили во мне. Как бы это выразить? Жажду справедливости, тягу к чему-то светлому и более высокому… Впервые в жизни я вдруг обнаружил, что стараюсь не ради денег, не ради удовольствия, а ради чего-то такого, что даже порой причиняет мне боль. И, к своему изумлению и радости, я каждой клеточкой своего тела осознал, что я — человеческое существо, и больше того: личность, достойная уважения. Такое произошло со мной впервые, и это был бесценнейший опыт, ведь я понял кое-что еще: те качества, что таились во мне, — любовь и уважение к самому себе — проявились, когда я осознал себя неравнодушным к чьей-то судьбе и готовым бороться за ближнего. И как человек, достойный уважения, я ощутил насущную необходимость вступить в противоборство с теми, кто втаптывает в грязь столь же достойных, но беззащитных людей. И это было необычайно важным открытием для меня. И оттого не столько ради других, а сколько ради самого себя я непременно хочу завершить начатое. А когда я смогу убедиться, что дети спокойно учатся, больше не подвергаясь издевательствам, все эти испытания останутся в памяти красивым воспоминанием.

Мама Сэми! Мне жаль, что я не смог сразу тебе сказать, что путь, на который я вступил, — это верный курс и для нашей семьи. Не знаю, поверишь ли, если скажу, что делаю это ради Сэми? Спасибо за предложение поработать в Китае. И пожалуйста, передай мои извинения своему кузену.

Пойми меня, если сейчас я отсюда уеду, то навсегда останусь побитым зверенышем — подлым насильником своей ученицы; тем, кто приехал в Муджин с единственной целью: заработать на хлеб. А поскольку меня уволили, мне снова предстоит блуждать в поисках пропитания. И тогда я стану не просто неудачником, выплюнутым обществом благоденствия на обочину жизни но еще и трусом, бежавшим от варваров и поверженным на землю. Не знаю, поймешь ли ты меня, но если я брошу все и вернусь домой, то, даже заработав миллиарды, скорей всего, буду несчастен всю жизнь.

Любимая моя! Сегодня на рассвете придут демонтировать тент, где мы занимаемся с детьми. Все ученики уже там. Те самые истоптанные и израненные дети, над которыми жестоко надругались и которые только-только начали приходить в себя и восстанавливаться. Они для меня уже не чужие, как и наша Сэми. А еще там мои коллеги, которые для меня так же важны, как и ты.

Когда ты проснешься, меня, вероятно, не будет рядом. Вместе с Сэми поезжайте в Сеул и дожидайтесь меня. Это не протянется долго. Я обещаю тебе, что вернусь к вам гораздо лучшим и надежным мужем и отцом.

Мать Сэми! Я хоть и не супермен, размахивающий флагом, но и не последний мерзавец, способный бросить детей на растерзание псам. Этому меня научил Муджин. Я верю, что ты позволишь мне отстоять мою последнюю гордость. Прошу, поверь мне!

Любящий тебя муж.

Он положил письмо в изголовье кровати и при слабом свете фонаря, пробивающемся из окна, вгляделся в лицо Сэми. В детстве она походила на него, а сейчас явно начали проступать черты матери.

— Не спишь? — сквозь сон пробормотала жена.

— Ага. Но ты спи. Мне кое-что надо доделать.

— Обними меня! Мне приснился странный сон, — попросила жена, совсем как раньше, когда о Муджине никто и не помышлял.

Тронутый ее жалобным тоном, он пристроился к ней под одеяло. Жена прильнула к нему и обняла за шею. Похлопывая ее по спине, он посмотрел на листок в изголовье. Бумага во мраке точно сверлила его взглядом. Стекла в окнах дребезжали под порывами ветра. Казалось, письмо вторит им: он словно наяву слышал, как полощется на ветру полог палатки — тот самый звук, что доносился из трубки во время разговора с Со Юджин. Ветер все усиливался, температура падала. Некто спросил: «Неужто иного пути нет?» «Да, другого не дано!» — ответил он. И снова кто-то спросил: «Это действительно необходимо?» Он хотел ответить: «Ну конечно, а как же иначе!» Но веки его смежились.

110

Медленной поступью приближался студеный рассвет, укутанный в сизое манто.

— И чего им не спится, трезвонят и трезвонят? Кто это? В Муджине так принято? — раздраженно проворчала жена, возвращаясь из туалета, — похоже, из-за телефона ей так и не удалось толком поспать.

Кан Инхо схватил трубку. Со Юджин, Со Юджин, Со Юджин, Со Юджин, Со Юджин… Список непринятых вызовов был бесконечным. Однако после пяти пятнадцати звонки прекратились. Он даже представить не мог, что случилось после пяти пятнадцати. Небо за окном грозно хмурилось, ветер задувал нещадно, злобно хлестал деревья. Листва, не успевшая окраситься в цвета осени, из последних сил цеплялась за ветки, но, сдавшись на волю судьбы, облетала и вихрем носилась в воздухе. Послышался грохот — кажется, упал рекламный щит. Письмо по-прежнему лежало в изголовье кровати. Кан Инхо взял его и вышел на балкон. Ледяной, набрякший влагой ветер пробирал до костей. Кан Инхо прикурил и снова перечитал письмо. А потом порвал его. Буря подхватила невесомые клочки и стремительно унесла к облакам.

111

Тент был изорван, классная доска разбилась вдребезги. Под ударами дубинок дети валились на землю, пять человек арестовали. Секретарь Чхве Сухи по дороге на работу, увидев на месте тента огромную мусорную машину, покачала головой:

— Какое варварство. Отвратительно. Терпеть не могу.

112

Торжественная церемония, посвященная двадцативосьмилетию демократического движения в Муджине, должна была начаться в десять часов на площади перед мэрией. Инспектор Чан нервничал, получив донесение, что глухонемые, их родители и члены общественных организаций решили утром собраться у мэрии. Мероприятие обещало быть громким, прибудет сам премьер-министр, не говоря уже о многочисленных представителях СМИ, в том числе и с телевидения. Если разразится скандал, разумеется, о повышении в чине придется надолго забыть. И наверняка он окажется в черном списке нового начальника, недавно заступившего на должность. Тот при каждом удобном случае подчеркивал, что окончательно разорвет порочный круг коррупции. Понятно, что месяцев через шесть его пыл поутихнет, однако надо держать ухо востро.

113

Стоило приняться за сборы, как выяснилось, что скарба, громко именуемого хозяйством, заметно поприбавилось. Унеся в машину одеяло и ноутбук, он оглядел комнату: под столом, который он использовал и как письменный, и как кухонный, завалялся конверт, перевязанный розовой ленточкой и украшенный крохотным золотистым колокольчиком. Из письма, казалось, донесся звонкий девичий смех. Послание начиналось словами: «Нашему учителю Кан Инхо!» Он направился было к мусорной корзине, но передумал и положил конверт во внутренний карман. И ненадолго замер в задумчивости.

114

Давай я поведу? На тебе совсем лица нет, — предложила жена.

Он молча сел на пассажирское место. Жена усадила Сэми на заднее сиденье и завела мотор.

— Ты вчера, кажется, вообще не спал. Выглядишь измотанным. Я поеду по навигатору, так что не переживай и подремли. Жаль, конечно, что ты не попрощался с ребятами, ну да ничего, как-нибудь еще приедешь.

Он мыкнул в ответ и прикрыл веки.

115

— А сейчас господин премьер-министр произнесет торжественную речь, приготовленную нашим уважаемым президентом. Господин президент собирался посетить это мероприятие, но вчера отбыл с визитом в Америку и не смог приехать. Господин президент ранее уже отмечал, что наш город Муджин за последние двадцать восемь лет внес неоценимый вклад в развитие правозащитного движения и установления демократии в нашей стране. Дорогие друзья! Давайте поприветствуем бурными аплодисментами господина премьер-министра!

В то время как премьер-министр под рукоплескания поднимался на трибуну, порыв ветра опрокинул стоявший сбоку от нее венок. Алые лепестки взметнулись и осыпались. Почти сразу повалился соседний венок. В то же самое мгновение издалека до ушей собравшихся на площади донеслась барабанная дробь. Звук постепенно приближался. Атмосфера накалялась. Премьер-министр, с посиневшими от холода губами, с трибуны оглядел почетную публику:

— Считаю за честь посетить город Муджин, заслуженно считающийся Меккой демократии в нашей стране и колыбелью правозащитного движения!

116

Демонстранты, стуча в барабаны, двигались вперед. Большую часть колонны составляли глухонемые, и, даже если бы кто-то выкрикивал лозунги, немногие могли бы их поддержать. Это была необычайно тихая демонстрация протеста.

«Мы хотим вернуться в школу!»

«Мы не можем доверить наших детей директору-насильнику!»

Инспектор Чан стоял на пригорке, откуда хорошо просматривалась улица, и по рации руководил полицейскими, занявшими позиции на тротуарах.

— Не дайте им приблизиться к мэрии! От перекрестка направьте их в сторону отдела образования. Вы должны действовать решительно, даже если придется применить грубую силу. Гоните их к чертовой матери! Если демонстранты окажутся в поле зрения камер, нам крышка! — в запале вопил инспектор Чан, прижимая рацию к губам.

Ветер лютовал. Барабанный бой не прекращался. Инспектор глазами поискал в толпе Со Юджин. Он не был уверен, что сумеет различить ее миниатюрную фигурку, однако увидел ее в самом первом ряду с края — что, собственно, было ожидаемо. Со Юджин то и дело озиралась и время от времени оглядывалась, будто кого-то искала. Инспектор Чан поцокал языком, опасаясь, что появится вторая колонна демонстрантов, как вдруг на голову посыпались ледяные капли дождя, колючками впиваясь в лицо. «Вот те на, дождь! Сами небеса желают их остановить». У инспектора на губах мелькнула улыбка.

Со Юджин качало. Даже издалека можно было разглядеть крепко стиснутые зубы и упрямый взгляд. Подумав, хорошо бы она не пострадала, инспектор прижал рацию к губам и отдал команду:

— Приготовьте водяные пушки! Три, два, один — пли!

117

Когда они выехали из Муджина и начали подъем на перевал, закрапал дождь, а когда они достигли вершины, ливануло как из ведра, видимость стала нулевой. Оглянувшись назад, Кан Инхо проследил серпантин извилистой горной дороги, что упирался в город, накрытый грозовыми тучами. Много дней назад Муджин встречал его непроглядным молочным туманом, а сегодня провожает беспросветной чернотой.

— Вот это ливануло! — проговорила жена.

Дворники работали без остановки. Он облокотился на стекло, залитое дождем, и бессильно уронил голову руку. Сквозь ливневую завесу замаячил дорожный указатель. На коричневом фоне белыми, белее, чем туман, буквами было написано: «Вы покидаете Муджин. Счастливого пути!» Кан Инхо спрятал лицо в ладонях и какое-то время сидел бездвижно.

118

Инхо!

Как твои дела? Надо же, минуло уже шесть месяцев с тех пор, как ты уехал. Я заходила к тебе, соседка напротив сообщила, что в тот день утром ты второпях уехал. Я несколько раз пыталась до тебя дозвониться, но связи не было, а потом голос в трубке стал отвечать, что такого номера не существует. Поэтому на всякий случай пишу тебе это письмо. Надеюсь, ты в порядке?

Вчера похоронили отца Ёнду. Он ушел с миром, держа за руки жену и дочь. Перед смертью даже подбадривал нас, мол, не волнуйтесь за них, вокруг много надежных людей.

Он был действительно хорошим человеком. На могиле на высоком морском берегу собралось много народу. Мы увиделись впервые за долгое время: Ёнду, Юри… После похорон Ёнду вдруг вспомнила о тебе, а Юри заплакала. Да и все мы вчера думали, кого же нам не хватает. Оказывается, тебя, наш учитель Кан. Никто не понимает, почему в то утро ты так внезапно, без единого слова, покинул Муджин, но я догадываюсь, что тебе было нелегко. Пришлось ли тебе уехать из-за угроз, или же случилось что-то непоправимое, что заставило тебя все бросить, — в любом случае уверена, тебе было гораздо тяжелее, чем нам… С твоей-то обязательностью — и нарушить обещание, ведь ты уверил меня, что придешь.

Немного расскажу про нас. Думаю, тебе будет интересно. Меня в тот день арестовали за нарушение правил дорожного движения и участие в незаконном митинге. На этот раз с судьей повезло — попался не какой-то там замшелый консерватор. Закон преступила, но не ради личной выгоды, поэтому отделалась штрафом в полтора миллиона вон. Судя по наказанию, которое мне присудили, выходит, я совершила более тяжкое преступление, чем Ли Гансок, который в государственную казну не внес ни воны. Я уж подумала, все судьи в Муджине столь великодушны к подсудимым, однако апелляция на решение по делу детей, поданная от их имени, была отклонена. Ну конечно, всему виной соглашения. Застопорилось и дело по иску Юн Чаэ она потребовала привлечь к ответственности тридцать учеников. Дело до сих пор на рассмотрении. Юн Чаэ заявила, что никогда не простит. Ни за что! А значит, в этом сражении точку ставить еще рано.

Дети больше не ходят в тот интернат. Представляешь, на данный момент даже куратора Пак Бохёна восстановили в должности! Родители посовещались с пастором Чхве и решили попросить маму Ёнду, чтобы она сдала в аренду свой дом и там осуществляла уход за девочками. А в школу дети ходят местную. Слава богу, мерзавку Чхве Сухи перевели в другое место, и теперь у нас новый секретарь, он позволил создать в обычной средней школе спецкласс. У Ёнду дома обустроили общежитие для девочек, и сейчас там проживают шесть воспитанниц. А назвать его решили «Холдо».

«Холдо». Это не с английского, а сокращение от корейского «холло тобуро» — что-то типа самостоятельность и поддержка». Это была идея пастора Чхве, который сказал, что у него всего лишь два пожелания к ребятам. Мама Ёнду ужасно рада, ведь из-за болезни и смерти мужа ей было страшно трудно оставаться на плаву, зато сейчас помимо дочки она заботится о слабых, беззащитных детях и заодно на жизнь зарабатывает. А мальчишки! Помнишь того переводчика? Он взял их под свое шефство. Меценаты помогли с жильем. И теперь у них свое «Холдо» — для парней. Именно жилье было самой большой головной болью, но после тех событий многие люди в Муджине откликнулись и стали оказывать помощь. На поверку в мире предостаточно хороших людей. Сейчас там, включая Минсу, проживают семеро мальчишек.

Состояние Юри значительно улучшилось. Ей также оказывают и психологическую помощь. И не одна Юри пошла на поправку. Минсу… Только не упади со стула! За полгода он вырос на пятнадцать сантиметров! И все благодаря вкусным ужинам. А еще я не перестаю удивляться, как дети окрепли внутренне. Эти ребята научились ценить себя и узнали, как дать отпор насилию. Однажды за обедом я спросила у них: «Какая самая большая перемена случилась с вами после всего произошедшего?» На что Минсу ответил так:

— Мы поняли, что мы личности и достойны уважения, как и другие люди.

Я чуть не расплакалась. И задумалась: раз в головах этих детей рождаются столь зрелые мысли, может, мы вовсе не проиграли в этой борьбе?

Сегодня вечером, когда я пишу это письмо, на Муджин вновь опустился туман. Этот чертов туман, когда тускнеет свет, а люди поспешно закрывают двери и опускают шторы… Кто знает, что происходит под молочно-белым покровом, который прячет людей друг от друга. Только звуку подвластно преодолеть туман. Пастор Чхве все время просит ребят молиться за тех, кто не может слышать, даже имея уши. Наши уши тоже ждут от тебя новостей. Я надеюсь, ты не маешься угрызениями совести? Пусть ты был с нами недолго, но мы помним, какую самоотверженность и любовь ты проявил. Даже если ты позабыл о нас, мы всегда будем помнить тебя и скучать. Будь здоров! А еще я от всей души желаю тебе счастья!

119

Кан Инхо подошел к окну. Затерявшийся в окружении высоток парк заполонили служащие, что высыпали из зданий на обеденный перерыв. Солнце слепило глаза, и листва на деревьях важно впитывала его яркие лучи, отраженные в мощных струях фонтана. Стоял погожий, сияющий май, символ поразительной, неутолимой жажды жизни даже здесь, в огромном мегаполисе. Внизу сновали люди: кто-то искал солнца, а кто-то — прохлады. Люди… В одиночестве маясь от тоски, мы стремимся к себе подобным, но и в толпе мы не спасемся от одиночества. Неспособные жить ни наедине с собой, ни в окружении других, обреченные болтаться между небом и землей…

Из — за жары многие поснимали пиджаки, и белизна рубашек резко выделялась на фоне зеленой лужайки. «Я надеюсь, ты не маешься угрызениями совести?» — звучали в ушах слова Со Юджин. «Наши уши тоже ждут от тебя новостей». Кан Инхо стоял, уставившись в окно, пока не зарябило в глазах — белые рубашки на лужайке расплылись мутным пятном.

Словно туман.

Послесловие

Странное дело… чем больше узнаешь о жизни, тем меньше приязни вызывает человек. А еще удивительнее то, что одновременно с разочарованием в моей душе растет благоговейный трепет по отношению к людям.

Впервые идея этого романа возникла благодаря одной строчке в газетной статье. Это была коротенькая заметка молодого журналиста-практиканта, в которой он описывал обстановку в зале суда последнего дня открытых слушаний, где огласили окончательный приговор. Заключительная фраза звучала, по-моему, так: «В момент, когда сурдопереводчик на языке жестов объявил, как легко отделались эти люди, освобождаемые по отсрочке приведения приговора в действие, зал суда наполнился не поддающимся описанию нечленораздельным ревом, издаваемым глухонемыми». Когда я читала эти строки, казалось, до меня доносятся их крики, хотя до этого ни разу в жизни мне не доводилось слышать подобное. Сердце засаднило, словно пронзенное шипом. Больше я не могла заниматься книгой, подготовка к которой велась на тот момент. Одна та строчка завладела годом и даже более моей жизни.

Только после того, как я поняла, что отстаивание правды означает нечто большее, чем борьба с несправедливостью, я смогла почувствовать малую толику умиротворения в душе. Именно поэтому, когда я писала роман, я могла молиться только за пострадавших в этой истории, но и за обидчиков. Когда я вспоминаю устремленные на меня взгляды глухонемых ребят, что доверились мне и с самой первой встречи рассказали все о себе без утайки, даже сейчас наворачиваются слезы на глаза. А когда думаю о тех, кто жертвовал собой ради этих детей, мне становится стыдно за мысли о бессмысленности существования, которые порой меня посещают. У меня до сих пор замирает сердце от осознания, что я могла бы прожить всю жизнь, так и не узнав, как много ангелов в этом мире. Когда я работала над книгой, то часто болела, что совсем не похоже на меня: во время и первой, и второй корректуры, и когда я писала заключительные строки, меня лихорадило и валило с ног — по нескольку дней я просто не могла подняться с постели. И вместе с тем я была счастлива, что пишу этот роман. Я переживала такие же муки и такое же возбуждение, как в те дни, когда осознала и приняла тот факт, что я писатель до мозга костей, невзирая ни на что.

Реальность всегда превосходит наше воображение, не важно, касается это чего-то гнусного и отвратительного или же сакрально-возвышенного. Несмотря на весь мой двадцатилетний писательский опыт, в какой-то миг я оказалась абсолютно беспомощна и в состоянии полного бессилия занялась разбором книжного шкафа. В старом блокноте я обнаружила собственноручную запись — цитату Поля Элюара. Старательно выведенные строчки выдавали, как мне пришлось попотеть в пору моих первых проб пера, когда я думала, что ничего из себя не представляю.

«Нет ничего омерзительнее, чем цветистый язык или же нагромождение слов, напоминающее богато украшенное жемчужное ожерелье. В настоящих стихах нет притворства и нет ложного спасения. Нет в них и радужных слез. Настоящие стихи знают, что в этом мире есть и песчаные пустыни, и болотистые топи. Им ведомо, что наряду с блестящим, натертым воском деревянным полом существуют спутанные волосы и загрубелые мозолистые руки. Они знают, что есть наглые жертвы и несчастные герои, а еще — прекрасные дураки. Им известно, что даже собаки бывают разных пород и что в мире есть место и половой тряпке, а цветы могут распускаться и на лугу, и на могильных холмах. Стихи — это сама жизнь».

Естественно, что для постижения всей этой реальности, выходящей за грани моего понимания, потребовалась помощь огромного количества людей. Это журналисты Ан Гванок, Чон Дэха и начинающий журналист-стажер Ли Дживон из Кванджу; учитель Ким Тхэсон из Пхохана и проповедники Но Джихён и Ли Ёнбо из Кванджу, до сих пор ведущие борьбу за своих учеников, пострадавших от сексуального насилия. Также хочу выразить безмерную благодарность переводчику Ким Чханхо и жене пастора Ким Сунён, что с малышом за спиной готовила еду для ребят во время церковного богослужения в цоколе здания, наполненного безмолвными песнопениями. Если бы я сказала, что увидела в них ангелов без крыльев, они бы просто рассмеялись в ответ. Даже не знаю, какими словами передать благодарность учителю Чон Ынсопу, Чанми, Ынхе, Джихе, Юнхи, Мёнгыну, Мунхёну, а также пастору Ким Ёнмогу и председателю Юн Миндже. Напоследок хочу поблагодарить всех читателей, что более полугода всем сердцем болели за героев этого романа, публикуемого на сайте Daum.

Июль 2009 года

Кон Джиён

Примечания

1

Блюдо из сырого осьминога. — Прим. пер.

2

Любимое блюдо корейцев — жареные полоски свинины с двумя прослойками сала. — Прим. пер.

3

Соджу — рисовая водка. — Прим. ред.

4

Улица красных фонарей в Сеуле. — Прим. пер.

5

Известная песня, исполняемая корейской певицей Инсуни (Ким Инсун). Слова принадлежат лидеру группы «Panic» Лиджоку. — Прим. пер.

6

Юри по-корейски — «стекло». — Прим. пер.

7

В Корее помимо привычных нам соленых чипсов популярны также сладкие, например с медом или со вкусом черники. — Прим. ред.

8

Традиционная церемония поминовения умерших предков. — Прим. ред.

9

Традииионнй корейский алкогольный напиток. — Прим. ред.

10

Общее название блюд из рыбы в корейской кухне. — Прим. ред.

11

Конституция Южной Кореи, принятая в 1972 году в результате референдума, инициированного президентом страны Пак Чонхи. Новая конституция практически гарантировала Пак Чонхи пожизненное пребывание у власти. — Прим. ред.

12

Каннамгу — фешенебельный район Сеула. — Прим. ред.

Content

Кон Джиён
Суровое испытание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

Послесловие

Примечания