Оксана Демченко

Королевский маскарад

Глава 1

Бегство

— Прокляну! Вот просну-усь и о-оу, прокляну…

Прозвучало сонно и неубедительно. Таким счастливым тоном не проклинают, вот уж точно. Даже когда тебя будят самым возмутительным способом — то ли укусив за ухо, то ли поцеловав. Ласка или подлый намек на то, что у эльфов уши несколько длинноваты? Уже двести лет длинноваты, и до сих пор иногда обидно. Прежние были, если вспомнить, тоже симпатичными. Но королю и такие нравятся не меньше. Тем более — нечего намекать… Ухо подверглось повторной атаке.

— Точно, вот проснусь — и того! О-оу, прокляну, — хихикнула-зевнула ведьма. — Рир, ваше величество, ты что, зверски голоден? Уши обкусывать лезешь…

— Пора сбегать, — тихо и серьезно шепнул король в укушенное ухо. — Ты обещала. Днем приедут гхросские гномы, две дюжины, с королем во главе. Это большой прием.

— У-у-у, — ведьма спустила ноги с кровати и приняла переданную ей охапкой одежду. — И правда, беда! Две дюжины, важные-е-е…

— А к вечеру подтянется король Ронига со всей семьей. Он заподозрил у дочери талант мага и будет донимать Эриль, расхваливая новую ученицу. Теперь модно быть магом и воспитываться в нашей долине. Поясняю: выходит, визита в наш недостроенный дворец не миновать, ночка-Сэль.

— Что ж ты, гад такой, пораньше не укусил? — возмутилась королева. — А ну как не успеем свалить? Прокляну!

— Слушать приятно-то как, ночка! Ты совершенно неисправима, ведьмочка моя.

Королева довольно изучила старые походные вещи, давно вычищенные и приготовленные, изрядно слежавшиеся на дне сундука. Платья — это мило, подданные уверяют, что она в длинном, приталенном и на каблуках особенно хороша. Хотя бы потому, что в указанном наряде из родной долины не сбегают даже самые утомленные бездельем и почитанием королевы. Другое дело — любимые кожаные штаны, рубашка линялого льна и куртка. Сэльви заулыбалась, глядя, как муж убирает в мешок две пары легких эльфийских сапог. Потом проверяет малый лук, любимые клинки. Новые, откованные не так давно при участии короля гномов Рртыха и заклинателя Лоэльви — эльфа, все более напоминающего гнома год от года. Чем? Да всем: внешностью, трудолюбием, обстоятельным спокойствием нового, взрослого характера.

Сэльви поежилась и торопливо порылась в сумке, припрятанной у изголовья: вроде все самое необходимое заготовлено… Травы, мази, кое-что по мелочи для маскировки. Орильр сердито отобрал сумку и бросил в свой мешок. Копаться явно некогда. Особенно когда у тебя шестеро детей и младшей месяц назад исполнилось сто шестьдесят пять, то есть все вполне взрослые маги третьего, а то и четвертого круга обучения. К тому же папа у них настоящий древний эльф, а мама — ведьма. Дети взяли от родителей самое… хм-м, не все подданные согласятся, что лучшее. Но, безусловно, взяли, изучили и под себя перекроили. Так что долго дурачить их тяжело, даже опытным в деле магии родителям. Приехали младшие, кто откуда, на мамин праздник: двести семнадцать лет со дня оживления долины Рэлло (таково полное его название). Отмечается в канун официального оглашения Сэльви королевой, в день Купалы — праздника, почитаемого в родной земле Сэльви, в стране Эрхой. Да и повсюду на севере, где люди чтут древнюю Правь — свод законов. Эльфы тоже чтут, то есть охотно поют северные песни и усердно собирают целебные травы для своей королевы, ведь она умеет лечить и людей, и вечных.

Сэльви усмехнулась: семейное название праздника — «годовщина длинноухости». В весенний день за полтора месяца до самой короткой ночи года его величество взял в жены человеческую ведьму, совершив полный обряд, и она стала эльфом, как и муж. Подданные узнали об этом сразу же, но добрались до долины только к середине лета. Устроили наскоро праздник. Мудрые бессмертного народа очень надеялись, что ведьма повзрослеет и остепенится, положительно повлияет на непоседу Орильра. Зря! Помнится, в этом году на Купалу они с королем искали цветущий папоротник до самой зорьки. Точнее, искали все цветущие папоротники. Он наколдовал дюжину, сама Сэльви вырастила и того больше — зато кучно, на одной уютной полянке, закрытой для доступа посторонних. Хорошо получилось, весело.

Подданные тоже радуются, когда у них хватает сил и смирения… И стараются не допустить побега. Потому что давно понятно: король желает отдохнуть от звучания слов «ваше величество», от поклонов и советов мудрых.

Сбежать собирались и планировали долго, а коварные подданные подозревали это. Месяц назад величеств поймала мудрая, а того точнее, глава Совета мудрых долины Рэлло — Эриль-а-Синни, «гулявшая» ради такого случая всю ночь под проливным дождем, да еще в сопровождении дюжины таких же бессонных караульщиков. Теперь она чихает и сердится — собственные дети не выпускают простуженную маму на новые ночные бдения. Знала бы, что чих к ней привязался не сам, а с подсказки ведьмы… Она опытный маг, рано или поздно разберется. Собственно, к обеду, как только перестанет чихать. И прибежит сюда с любимым клинком — звать на бой и ругаться. Тоже мне приключение! Все равно не убьет, хотя до сих пор она лучшая в работе с женским узким мечом-осой, это приходится признать.

— Я все предусмотрел, — гордо сообщил король. — Дети с вечера дома, все шесть штук. Мирно спят, заклятие обновил только что. В общем, кто последним проснется, тот и будет отдуваться за всех. Двое последних — мальчик и девочка… Коронуют их, бедняжек. Вынудят править долиной до нашего возвращения.

— А сам говорил: не меряй деток на штуки! — Королева торопливо застегнула пояс. — Еще когда у нас их не было, ни единой души.

— Кто ж думал, что такое вырастет? — вздохнул его величество без огорчения. — Особенно девочки, те еще… штучки. Не копайся, умоляю. Клянусь светлыми звездами, младшая что-то с вечера заподозрила. Не понимаю, как я, взрослый эльф, мог согласиться на шестую? Помрачение, не иначе. Чуяло сердце, вырастет что-то страшное.

— Ты и на седьмую соглашался. — Ведьма наскоро прочесала пятерней довольно коротко обрезанные волосы. — Но тут выяснилось, что эльфам столько сразу не полагается. Через пару-тройку тысяч лет разве что. Премудрая наша Эри мне ясно растолковала… Все, готова.

Королевская спальня располагалась на чердаке трактира. Туда она переместилась, когда упомянутая шестая дочь, Лэйли, прежде занимавшая чердак, ловко выведала у мамы, что означает у людей слово «шабаш» применительно к ведьмам. И воспроизвела с полным усердием. Орильр поежился, ловко спускаясь по стене. Как трактир уцелел? У нормальных маленьких эльфов в семь лет еще не открывается дар магии, они вполне безопасны для окружающих. Но девочка явно удалась в маму-ведьму: что ей запреты и природные законы, когда — хочется? Не зря гномы нежно зовут малышку «бгррыхом», то есть существом сугубо взрывоопасным…

Всего детей шестеро: три мальчика, три девочки.

Старший сын — Лильор-а-Тэи. Взрослый и разумный, ответственный, толковый следопыт и неплохой маг. С оружием обращается бесподобно для своих лет, но, что еще приятнее, не драчлив. Увы, огорчает маму — не желает жениться, ни одна девушка из числа молодых эльфиек ему, видите ли, не по душе…

Второй в семье а-Тэи родилась дочь, Ольви. Хозяйственная, тихая, добрая и кроткая, словно ее мама и не Сэльви вовсе с чудовищной кипучей веселостью. Впрочем, умение вкусно готовить и вести дом дочка унаследовала сполна. Ее в долине любят и ценят. Как полагает королева, слишком ценят — и недостаточно любят.

Третий ребенок — Лоэль. Маг, уже теперь — четвертого круга, что в его возрасте невозможно и представить. Спокойный и даже чуть холодный, как полагают многие.

На три года младше Лоэля сестра Риола, тоже маг. Ее успехи не так велики и удивительны. Зато душа у Ри теплая, с животными и растениями она работает бесподобно.

Наконец, младший из сыновей — Нориль. Волос у него отливает рыжиной, рост куда меньше, чем у братьев, зато плечи тяжелые и взгляд деловито-хмуроватый, с характерной папиной глубокой прозеленью глаз. Гном — тут никто не сомневается. Лет сто пятьдесят назад в Рониге ходила нелепая сплетня, будто он неродной сын короля эльфов, прижитый его женой-ведьмой от повелителя гномов Рртыха Третьего. Сплетники давно умерли, изрядно намаявшись при жизни. Надо было крепче думать, распуская слухи про ведьму! А еще учесть, что жена Рртыха, изящная гнома Тафи, тоже знахарка и добавила от себя несколько пожеланий языкастым недоумкам. Сплетня быстро исчезла, а мальчика привыкли звать гномом — ему нравится. Отличный кузнец, ювелир, каких мало, и заклинатель. Из пещер выбирается редко, оттого лицом бледен. Его за трудолюбие уважают и гномы, и эльфы.

Ну и, наконец, настоящий страх и гордость долины — это Лэйли-а-Тэи, бесподобная младшая дочь короля. Его любимица. Шумная, драчливая, непоседливая, талантливая, яркая. Настоящая ведьма! Папа так хотел увидеть хоть в одном ребенке мамин характер…

Спрыгнув наземь, Орильр поймал на руки свою королеву, еще разок поцеловал в ухо, поставил в высокую траву и нехотя убрал ладони с ее плеч. Огляделся. Н-да, луг, мягко говоря, не самый ухоженный в столице…

Орильр улыбнулся, подал руку ее величеству, и они вдвоем побежали по лугу, на который только-только собралась садиться роса. Двести семнадцать лет назад, признавая черноглазую шестнадцатилетнюю ведьму своей судьбой, он еще смел в чем-то сомневаться! Да чем бы он дышал без нее? Мир — не место для одиноких, утомленных боями воинов. Они умеют лишь вспоминать схватки и бесконечно усердно и глупо тренироваться для непонятно когда грядущего нового боя. Зато, если воина запереть с его полного согласия в одном трактире с очаровательной ведьмой, мира не будет, но и скуки — тоже. Ни единого дня.

Эльфы тяжело пережили то, что у них более нет королевского дворца. И что при королеве не состоит двор. Мыслимое ли дело: Единственная, Сердце эльфов, красавица, удивительный лекарь, талантливый маг — и живет в трактире, каждый день готовит, сама сочиняет гадкие стишки про королеву Сэльви — то есть себя — и распевает их с гномами. Пятьдесят лет эльфы терпели и надеялись на перемены. А потом забыли о прежних традициях. Потому что если переселить королеву во дворец — кто приготовит ее фирменный сбитень? Кто испечет пирог, которому нет равных? Во дворец не ходят жаловаться на семейные неурядицы, плохое настроение или проблемы с детьми. А в трактир — очень даже ходят. Да и двор при королеве-ведьме, пусть даже доброй и сердечной, не выживет. Сплетен Сэльви не терпит, лжи и лести тоже, длинных и нудных церемоний не одобряет, а выговоривший по неосторожности при королеве слово «этикет» рискует стать заикой. Она — Сердце эльфов и гостей принимает всегда тепло и по-домашнему. Или не принимает, и тогда с ними разговаривают в недостроенном дворце сам король и Совет мудрых. Даже самые спесивые соседи из мира людей уже усвоили, насколько лучше отбросить церемонии и говорить с королевой искренне. И сколь высокая и редкая честь — получить разрешение посетить ее дом.

Но теперь-то ее дома не застанут. Пришло давно оговоренное с мужем время покинуть любимый королевский трактир, слегка покосившийся и осевший после нескольких особо удачных и памятных ссор. Дети повзрослели, освободив родителей от обязанностей и страхов.

В путь! И это не только исполнение давней мечты о странствиях. Это еще и долг. Люди опять воюют, дела у них сильно нехороши. Надо глянуть. А заодно размяться и развеяться. Дети, спасибо Творцу, выросли, и никто при этом не пострадал… Точнее, не умер — вылечили, отходили, извинились. Вот пусть теперь, голубчики, отрабатывают прошлые грехи. Кто гномам наколдовал превращение железа в золото под ударом кирки? Кто людям подсунул говорящего коня, да еще и уверенного, что он умеет петь, и не что-нибудь тихое и безобидное, а гномьи боевые марши? Кто, в конце концов, выдумал сделать былью милую детскую сказку про курочку, несущую золотые яички, и продавать квохчущее чудо на сельской ярмарке как новую породу? Ох и давка была… А древовидный боб, на котором к утру висели плетень и накренившаяся избушка?

Орильр нервно передернул плечами. Не стоило так много внимания уделять сказкам! Впрочем, пусть сами теперь поймут, какова она, жизнь. Подданных немного жаль, но им не привыкать, если разобраться.

Большой луг возле королевского трактира ночью великолепен. В столице эльфов сплошная зелень, но это — лучшее место. Вытоптать луг невозможно, он столько раз заклят от увядания и высыхания, что выдерживает даже развеселые гномьи гулянки. А вокруг отстроились все самые родные и лучшие друзья. Домик мудрой Эриль, уютный крошечный замок из старого камня, — подарок гномов названой бабушке королевы — Эль, или в полном звучании имени Вэйль-а-Шаэль. Скромная гостевая дубовая избушка наместника долины Лирро, Жависэля. То есть сбежать — трудно…

Тонкий серпик луны умудрялся коварно обозначать фигуры бегущих. Звезды глазели с неба, созвездие Папоротника, благосклонное к ведьмам, расстаралось и уронило с небес алмазный цветок, обещая удачу в избранном королевой пути. Туман послушно заклубился плотнее, ветерок взвихрил его, пряча след беглецов. Вот уже и верхняя поляна, откуда прямой путь ведет к малому перевалу, за которым первая застава следопытов.

Они поверили, что смогли перехитрить всех, лишь на границе мира эльфов и людей, у заставы королевства Рониг. Добрались под утро, задыхаясь больше от азарта, чем от стремительного безостановочного бега. Там пришлось надевать сапоги и маскировку. Орильр долго развлекался, изучая в утреннем свете свое отражение в маленьком озерке. Вместо крупных зеленых эльфийских глаз — мелкие темно-серые, с приметно жуликоватым взглядом. Светлые волосы почти черны. Походка… н-да, этим придется озаботиться самому, без магии. Сэльви советовала слегка горбиться и обязательно приволакивать ноги. И теперь забавлялась от души результатом. Впрочем, его величеству тоже было вполне даже весело. Черноглазая и черноволосая ведьма теперь сверкает кошачье-зеленым взглядом. А рыжие волосы вообще ничего не маскируют — ведьма, она ведьма и есть.

Беглецы усердно обошли заставу людей и двинулись на юг узким проселком, в сторону от большой торговой дороги, ведущей к гномьему тоннелю на северо-западе, именуемому Садом гостей. Он ныряет под высочайшие пики кряжа Гхросса, а затем выбирается на поверхность у границы второй долины эльфов — северной, Лирро, где беглецов охотно встретит Жависэль. Им, собственно, туда и надо и далее через Леснию, княжество людей, снова на запад. Но — нельзя, обнаружат, пристыдят и вернут на трон. Слишком легко на дороге гномов найти любого: все пути сходятся к Саду гостей. Пару магов у входа поставить да наместника на выходе — и конец удачному побегу…

— Злые у нас подданные, — притворно вздохнула Сэльви. — Ну неужели нельзя отпустить подобру-поздорову? Мы бы чуток побродили и вернулись. Так нет, они переживают. Они нас ценят.

— Трактир ценят, а того точнее, кухню. Есть они хотят, ты возмутительно вкусно готовишь, — заподозрил в эльфах корысть их король. — Вот даже сам я, лет сто назад еще, думал сбежать один. Потом как представил, что подают у людей в их трактирах… И еще пришло в голову: ты возьмешься меня искать и догонять одна. Нет, подданные не за нас переживают, ночка моя. Они беспокоятся, уцелеет ли хоть что-то там, куда мы собрались.

— То есть чужие люди им дороже родной королевы? У-у, интриганы!

— Мне тоже их не жаль.

— Кого?

— Подданных, людей, наших деток-бгррыхов. Король я или нет? Что хочу, то и делаю.

— Ага, меня убедил. Теперь себя убеди — и все, пошли.

Орильр вздохнул, еще раз оглянулся на густой полог эльфийского леса позади. Да что плохого может случиться за несколько месяцев или, предположим, лет? Даже если непонятным и невероятным чудом Творца последней проснется Лэйли…

Король решительно поправил заплечный мешок и отвернулся. Ничего, пережили эльфы два века с королевой-ведьмой, выдержат и это. Лэйли, младшая, самая красивая, самая талантливая, обожаемая. У нее волосы цвета старого серебра и папины зеленые глаза. Почти папины… только больше отдают в бирюзу. Иные сестры черноглазы, в маму. Правда, у старшей радужки отливают глубокой синевой, а у средней украшены десятком серебряных ободков. Братья пошли в папу, все как на подбор: рослые и стройные, сильные, светловолосые, но с пасмурно-серыми глазами. Даже у Нориля зелень видна лишь при пристальном изучении… Им это не мешает жить, но родители хотели иного. Сэльви даже шептала что-то невнятное, вынашивая шестого ребенка. Поглаживала живот и сердито хмурилась, если ее одергивали — мол, нельзя так рьяно просить у звезд по мелочам, мало ли как оно выйдет. А вышло великолепно, вся долина радовалась: дочь — настоящая красавица и внешне исключительно эльф, без всяких там ведьминских штучек.

Шутка Творца стала проявляться, когда девочке исполнилось шесть лет. Внешние и внутренние области глаз стали наливаться удивительной весенней зеленью, а узкая вертикаль в середине потемнела. И теперь у Лэйли кошачьи глаза, обычный зрачок надежно прячется в темном вертикальном штрихе необычного рисунка радужки. Ей нравится, а посторонние при первой встрече только что в обморок не падают. Еще бы — совершенная пластика эльфа, мягкий журчащий голос. У мужчин слова комом в горле застревают. А красавица смотрит вниз так стыдливо, так скромно и достоверно. На это покупаются, смелеют, приступают к комплиментам, воодушевляются…

И тут она гордо поднимает голову, чтобы глянуть на ухажера в упор, и говорит свое любимое «мяу». Людей порой откачивать приходится! А ей, хулиганке, шутка Творца очень по душе. Такие глаза одни на весь свет. И она такая — одна, Единственная, совсем как мама…

Глава 2

Приключения Кошки Ли начинаются

Младшая принцесса эльфов Лэйли-а-Тэи проснулась, едва мама коснулась ногами травы. Не зря она выращивала сторожевой луг более месяца, добравшись домой раньше старших сестер и братьев. Знала: родители скучают и собираются сбежать. Следовательно, кому-то придется примерять корону. Принимать гостей, сцеживать в кулак скуку на приемах, усердно внимать советам мудрых. Без мамы с ее опасным даром ведьмы все быстро обнаглеют и вспомнят страшное слово «этикет».

Дети короля эльфов давно и прочно усвоили, как хорошо быть вечными принцами и принцессами. Все права королей на балах — и никаких обязанностей на переговорах. Их предупреждали, что рано или поздно придется примерить венцы с алмазами.

И это наказание — для нерасторопных!

Папа заклинает как никто другой, но трава — хорошее, надежное средство, к тому же зеленый мир благоволит Лэйли. Отцовское заклятие сна родилось позже ее просьбы к лугу, и трава не подвела. Все заснули, а она бодрствует. Само собой, пришлось ждать, пока родители уйдут за пределы поселка. Папа куда старше и опытнее, даже проснувшись, она не могла и пальцем шевельнуть. Зато, как только стало возможно, вскочила, оделась в три мгновения и с ходу прыгнула в окно. Второй этаж — мелочи. Разминка.

Рядом почти одновременно упал в траву старший обожаемый брат. Он приехал вторым, но у него на пятьдесят лет больше опыта. Лэйли уважительно кивнула. Вдвоем они побежали через луг, уже покрывшийся ранней редкой росой. Еще немного — и все, станет поздно: по росе отследят, вызовут магов и поймают.

— Ловко ты. У меня трава, а у тебя что?

— Ромашки, — зевнул принц Лильор-а-Тэи. — Мамино новое ожерелье. Зря я, что ли, у гномов его заклинал три года без устали! Ты куда теперь?

— На восток, я там никогда не была, и вообще из наших никто давно не ходил. У них вроде не очень спокойно, надо глянуть. А ты?

— За мамой, — вздохнул старший сын. — Мало ли как у них сложится дорога. Надо бы приглядеть, я тетушке Эль обещал. Да и весело будет, это наверняка. Держи подарок: кошачий глаз, полный комплект, даже ножные браслеты — они хороши для неэльфийских танцев. Если что, найду по ним без труда, изволь носить. И вот отдельно — коричневый тигриный глаз. Он для маскировки, скромненький перстенек. Пока носишь, люди твоих «мяу» не поймут, будешь кареглазая. Прочее дорисуется, как они привыкли, сами создадут тебе облик.

— Спасибо, ты лучший, я тебя обожаю. Если что, я тебя тоже найду.

— Не сомневаюсь. Ли, котенок, умоляю, не шали слишком отчаянно. Ты все же принцесса, отдуваться им, мамуле с отцом.

— Мяу.

— Ли!

— Честное ведьминское! Паинькой буду. По мере сил, сам понимаешь.

Лильор махнул ей на прощание и побежал на запад, забирая в сторону от главной дороги. Девушка пошептала ему вслед свои ведьминские стишки на удачу, столь не любимые умными наставниками — магами-эльфами, и отвернулась. Она давно решила побывать на востоке. Там выращивают любимые пряности гномов, там производят бесподобный шелк, оттуда везут удивительные мелодии. А еще из сухой степи за горами ползут слухи, их надо проверить бережно и осторожно.

Это будет ее первое настоящее самостоятельное путешествие. Без наставников, нянек и советников. Без родителей, переживающих за своего ненаглядного котенка, словно у нее, Лэйли, еще не отросли когти! Очень даже отросли, она способна постоять за себя. Взрослая настолько, чтобы получить право на собственное приключение, и тогда папа сможет еще сильнее гордиться любимой дочкой.

Кошка Ли обогнула поляну возле королевского трактира и замерла у высокого ясеня, позволив себе обернуться и полюбопытствовать издали с ленивым кошачьим прищуром. Вот и последняя пара сбежавших. Само собой, Лоэль желает идти на север, он без ума от снега и заклинает ветры и воду, как никто иной. Риола мечтает исполнить свою давнюю задумку и вывести сюда, на юг, пустынных ящеров из долины Лирро, где им холодно и неуютно. Местные, рэллонские, вымерли до единого, а ей, влюбленной во все живущее, очень хочется вернуть огромных ящеров, подобных легендарным драконам, на барханы южного Рэлло. Лэйли улыбнулась, дождалась, пока брат с сестрой уйдут, и двинулась своей дорогой. Этих и ловить не станут. У них дела понятные и, по мнению мудрых, полезные. Заклинать льды разучились давно, а папины книги с попыткой восстановить древние знания неполны, надо все толком проверить на месте.

Ящеров тоже многие хотят вернуть. Особенно древние эльфы, которые помнят долину Рэлло до той, немыслимо давней войны, спалившей прошлое вечных — знания, силу, жизни, страну.

Лэйли осторожно пробралась через сады, потом миновала склоны конских пастбищ. Она не особенно пряталась. Лучшая тактика — не красться, а идти с полным правом по дороге. Хватятся только утром. Сады — место тренировки молодых в танце, ее след затопчут очень надежно. Все же балы через три с половиной месяца, многие уже думают о них всерьез. «Полагают, им удастся услышать что-то кроме «мяу», — усмехнулась Лэйли. Вот еще, с детьми играть в ухаживания! Да они, даже те, что лет на сто старше, недоросли. Пусть сперва хоть решатся обзавестись характером, как братец Лильор. Вот уж жаль, что родной — всем хорош эльф. Отец его хвалит в поединках с оружием и без, Эриль говорит, что он очень скоро станет полноценным взрослым магом-лекарем, гномы утверждают — он с киркой дружен и коваль неплохой. Опять же, старший, ответственный, но без попыток задирать нос. Переживает за маму, умница. Не случись все удачно, пришлось бы выслеживать родителей самой. Как можно короля и его Единственную отпускать без присмотра? Тем более родных, обожаемых.

А теперь она свободна, как самый безрассудный летний ветерок. Можно играть лепестками маминых обожаемых ромашек, а можно устроить грозу и шторм во всю силу. Чтоб молниям стало в небе тесно!

Лэйли рассмеялась и побежала быстрее. Любимый жеребец — вороной трехлетка — пристроился рядом и проводил до большого восточного тракта. Обещал приглядывать за табуном. Смешно! Ему еще года три о месте вожака и мечтать не стоит. Впрочем, когда она вернется, конь как раз разберется с постаревшим рыжим соперником. Ведь может статься, приключение получится долгим!

Девушка бежала ровно и легко, как и подобает настоящему эльфу. Под ноги не смотрела, о дыхании не думала. Папа позаботился о воспитании детей. Те, кто глазами не хлопал, не изводил все дни на магию и выпекание пирогов, от любого следопыта на границе ускользнут. Да и заметят — догнать едва ли смогут. Она папина любимица. Самая ловкая, самая быстрая. У нее фамильная реакция отца, лучшая даже среди эльфов. И с легким клинком-осой она управляется лучше всех. Ладно, если уж по-честному — всех, кроме тетушки Эриль и мамы.

Границу удалось пройти без помех. Она видела двух следопытов и еще нашла их засидку, а потом аккуратно обошла придорожный пост, где открыто ждали и встречали гостей. Она — видела, ее — нет.

Догорел четвертый от утра побега закат, когда холмы скрыли перевал у входа в эльфийскую долину. Лэйли не обернулась. Она еще успеет рассмотреть эти места, когда придет время вернуться. Будет радостно видеть дорогу к дому — новую, но знакомую. Пока известна лишь ее часть, вид на восток. А обратный взгляд — с востока на запад — в предвкушении. Пока ей неинтересно и нежеланно увидеть снова горы Иллора на горизонте. Это желание не сбылось, оно только копится, растет, зреет. Занятно узнать, что за напиток — тоска по дому, приготовленная из зерен урожая ожидания. Нескорого урожая, вот в чем она уверена.

Впереди — рыжебокие холмы сухой степи, все более жирные, спокойные и пологие. Теперь, когда любая погоня опоздала искать и ловить, можно смело бежать прямо по дороге. Одна беда: дороги уже почти нет. Еще пара холмов — и не станет совсем. Отсюда караваны не спешат на запад, купцы предпочитают плыть морем: чуть дольше, но спокойнее. В сухой степи живут кочевники, они бедны и не торгуют с чужаками. Эльфов опасаются, как старой страшной сказки, а пуще того боятся гномов. Первая подгорная королева гномьей страны Иллор, расположенной в кряже к северу от долины Рэлло и в самой долине, очень не любила скотокрадов. И, будучи знахаркой, то есть по понятиям людей — шаманом, спела песнь неразрывного круга. Любой вор ходил по нему со стадом, пока не дожидался хозяев скота, да еще и неспешно идущих, с подмогой — с гномами, как правило. Скот для начала разговора всегда предлагалось честно купить. И если денег не хватало — а так было тоже всегда, — гномы выпроваживали незваных гостей домой. Без скота, зато с синяками… Уже лет сто скот не воруют, да и кочевать у границ земли шаманов опасаются. Откуда тут взяться дорогам?

Лэйли вздохнула огорченно. Ей очень хотелось поскорее увидеть караван востока. Верблюды на картинках — смешные, выцветшие, плоские. Да и магические узоры их показывают странно и искаженно. Вот бы глянуть на живых! Говорят, они куда крупнее коней и непомерно горды. А еще способны обходиться без воды дольше эльфа.

Ну хоть бы ма-аленький завалящий караванишко!

Лэйли неуверенно глянула вверх, обращаясь к Творцу с ничтожной детской просьбой. Клонящееся к закату косматое могучее солнце не нахмурилось даже крошечной тучкой. То ли не заметило, то ли не рассердилось.

Два дня спустя небеса снизошли до исполнения желания. Правда, как обычно, сделали все по-своему. С кошачьим ленивым прищуром — не то, что заказано, но мы и не тебя слушали…

Она одолела последний холм, неуверенно опознав его именно как холм — дальше начинались барханы. Почти такие же, как на юге Рэлло, там есть небольшая пустыня. Эта — большая, настоящая, идти через ее самое трудное и сухое пекло человеку с неспешным торговым караваном — месяц. Девушка уже наполнила фляги и приготовилась к переходу. Закляла кожу на защиту от жары, напоила влагой, как только смогла. Нагнала загар, защитила глаза гномьими темными очками, достала большую шляпу и теплый халат, надела сапоги. Настроилась на ночной бег.

Караван шел с востока и был невелик: с десяток верблюдов. Лэйли в другое время счастливо вздохнула бы, села и стала смотреть, как они двигаются. Животные вообще красивы, а шаг незнакомых — это чудо. Приятно следить за каждым движением, постигая суть нового, живого, сотворенного тем, кто трудится над этим миром от его начала. И никогда не делал работу плохо и наспех.

Но, увы, сидеть не пришлось.

Караван оказался мертв. Люди лежали повсюду, и было видно — их обошли и добили. Как и коней, и раненых верблюдов. Последних уцелело три, они жалобно стонали над телами своих погонщиков, беззащитные, ставшие добычей скотокрадов. Люди каравана сделали, что смогли. Уцелели всего-то двое. Один вовсе плох, лежит без движения. Второй замер над ним и готов принять свой последний бой. А как ему, уже раненному, устоять против десяти здоровых бойцов и еще дюжины лучников? Кстати, именно стрелой его и достали. Зло, подло — в ногу, и теперь, прямо у Лэйли на глазах, в правое плечо, чтобы не убежал и не мог оказать достойного отпора.

Девушка побежала быстрее, на ходу удивленно прикидывая: ведь не скотокрады! Слишком у них хорошие кони, да и оружие держат, как воины с опытом. Немалым, по меркам людей. Она сама была такова, отзанимавшись первые лет… да двадцать, не меньше! Определенно серьезные бойцы. Вот только посвятили себя дурному делу.

Лэйли нашарила в ближнем нагрудном кармане перстенек с тигриным глазом и надела. Усмехнулась. Брат бесподобно делает маскировку! Длинные черные волосы упали на плечи тонкими косичками, кожа стала еще темнее прежнего, скороспелого, заклятого загара, да и короткий халат смешно поблек, изуродованный убогим полосатым узором. То есть стал таким, каким его охотно и привычно готовы увидеть люди, уставившиеся на нее от нижнего излома бархана. Интересно, чему они так улыбаются?

Добежав, Лэйли замерла в настороженной кошачьей позе в десяти шагах от ближнего, с достойным опасного случая вниманием изучая замешательство лучников. Из дюжины ее удостоили прицеливанием двое, и то — скорее изучали, оценивая далеко не как бойца.

— Дождись очереди, женщина, — рассмеялся богато одетый конник, не покинувший седла. — Я сам уделю тебе внимание. Сначала я, а уж потом — мои воины. Тебе не будет скучно.

Он говорил на языке, подробно выученном эльфой давным-давно во время торга по поводу обожаемого восточного шелка. Кстати, это — лойшский диалект, вслушалась Кошка Ли. Внимательно рассмотрела коня, сбрую, оружие и одежду самоуверенного всадника. Наконец, его фигуру, посадку, лицо. Ничего особенного. Типичный наемник, средних лет, явно преуспевающий. Даже накопил денег на гномью сталь. Подгорники неохотно делают восточные сабли — в соседнем со страной гномов человеческом королевстве Рониг это товар неходовой. Обычно — создаваемый под заказ. Берут за работу дорого. Впрочем, чужим людям гномы оружие вовсе не куют. Продают заготовки из настоящего булата. И ронигские мастера работают, по мере сил копируя стиль подгорников. Но даже такая сабля стоит слишком дорого для скотокрада.

«Итак, вожак разбойников богат», — заключила Лэйли. Возмущенно фыркнула: а сам-то неопрятен, грязноват, среднего роста, жирен и несколько не в форме, мягко говоря. Лэйли закончила осмотр, приняла решение: прошла к раненому и встала рядом.

— Давай сэкономим время, — предложила эльфа. — Мы вас, как любит говорить мама, того, и верблюды наши.

— То есть до торга в Эфизе ты дожить не желаешь, — усмехнулся «купец». — А я уже хотел сказать, чтобы тебя не били слишком сильно, не портили шкуру. Доброта обычно не ведет к пользе дела.

И добавил, чуть повернувшись к своим подручным:

— Убрать всех. И чисто.

Предводитель разбойников рванул повод, вынуждая коня вздыбиться и закрутиться на месте. Лэйли указала раненому на седока и коротко бросила: «Твой». У нее снаряженного лука нет, а у парня в ногах как раз лежит подходящий. Мужчина нервно дернул здоровым плечом, но спорить не стал. То есть тоже полагал — седок жить не должен. Лэйли отстегнула рукоять убранного в пояс клинка. Эльфийская гибкая булатная оса, длинная. Мамины заклятия, папина ковка… Он всегда надеялся, что оса не пригодится дочери в настоящем бою. Говорил, убивать — не женское дело. Наверное, был прав, но здесь особого выбора у нее нет. Пройти мимо, отвернуться — и себя уважать станет не за что.

Лучник, выцеливавший Лэйли с первого мгновения, разочарованно сплюнул в песок. Убивать молодую симпатичную женщину, не наигравшись, ему было досадно. Уже все себе представил, уже давно в мыслях сорвал халат. «Само собой, первым после хозяина», — усмехнулась Лэйли. Они тут все — первые после хозяина. И потому ее будут убивать прежде израненных людей, от злости за неосуществленное. Удачно. Иначе могло бы не хватить времени. Отбить назначенные ей стрелы успеет, а нацеленные в соседа — едва ли.

— В брюхо, — лениво бросил первый лучник.

— Красивая грудь, — отозвался его сосед. — Я бью под правую, пусть еще повизжит.

Лэйли стояла и с отвращением слушала продолжение издевательского выбора мишеней на ее теле.

Это — люди? Она знала их давно, с раннего детства, полторы сотни лет. Но не таких. Отец предупреждал, но поверить было невозможно. Еще он просил не судить по подобным выродкам обо всех. Людей много, и они разные. Один, уже раненный, стоит рядом и будет пытаться ее защищать. Даже закрывать — видно, как дернулся. Спасибо ему, а то уже небо от чужой злобы темнеет и кажется, что привычный мир вот-вот рухнет.

— Сказала тебе, выцеливай ублюдка, — резко одернула соседа Лэйли. — Из этих кто-то нужен живым для допроса?

— Тот, в центре, с ятаганом, — неуверенно сообщил раненый сдавленным голосом. — Ты серьезно?

Ответить не удалось. Последний лучник удостоил вниманием ямочку на щеке. Эльфа возмущенно тряхнула головой — да откуда у нее, тонкой и легкой, дурацкие ямочки?

Первый лук скрипнул, изгибаясь и копя опасную силу, готовую стать смертью. И Кошка Ли прыгнула — вперед и сразу вбок, вдоль линии стрелков. Низкое гудение распрямляющейся из поясных ножен навитой на талию осы — сродни звуку тетивы, но быстрее и звонче. Оса опасна не только уколом, но и хлестким ударом. Разгибаясь, она порвала горло тому, первому, целившему в живот Лэйли. Прочие не заметили стремительного смазанного движения, укола, рывка, свистящего замаха… Только четвертый лучник успел нервно дернуть лук вверх и вправо, туда, где жертва неподвижно стояла еще мгновение назад.

Жутко им. Нет врага, есть только хруст костей, хрип и брызги крови. Седьмой завизжал, десятый оказался достаточно быстр, чтобы сообразить, насколько все плохо, и попытаться бежать. Последний спустил тетиву без надежды попасть хоть в кого-то. Просто рука уже не жила и не могла держать лук.

Лэйли обернулась к вооруженным саблями и к тому, с ятаганом, которому предстояло прожить дольше прочих. Отметила краем глаза: всадник уже падает из седла, стрела аккуратно и уверенно прошла меж ребер и достигла сердца. Самоуверенный наемник, не надевший кольчуги… и точная работа лучника. Как движения осы, предназначенной в первую очередь для укола. Тонкий клинок требует выдающейся скорости движений, он неспособен парировать тяжелый меч или даже саблю в мощном замахе: согнется, спружинит, оттолкнет назад и вбок своего же владельца, к такому нужна привычка. Да и она, Кошка Ли, не выдержит прямой удар, слишком легка. Потому оса именно женское оружие, у маленьких есть скорость. Ее не зря учили. Главное — не останавливаться, так отец говорил. Потом станет страшно и тяжело от содеянного. Важно успеть положить их всех до осознания. На раненого надежды нет.

Впрочем… Лэйли обнаружила вторую стрелу в груди одного из мечников. И заинтересовалась, во сколько жизней обошлось пленение воина. Явно тренированного мастером, способного на большее, нежели любой из фальшивых конокрадов. Ранен в предплечье, но все же и теперь ловок и спокоен. Успел положить еще одного, пока она добиралась до владельца ятагана через прочих, бестолково и испуганно машущих саблями — словно она и вправду оса, которую можно отогнать от меда таким глупым способом. Паника — удел трусов. При такой реакции могли бы создать куда больше проблем, даже ранить, пусть и не тяжело, вскользь.

Лэйли подрезала сухожилия под коленями мощного темнокожего воина и испортила ему, падающему, вооруженную руку. Вторую приколола осой к телу уже покойного подельника. И обернулась к своему союзнику, бледному, но пока уверенно сохраняющему сознание ясным.

— Спрашивай.

— Спасибо, — удивленно кивнул тот. Чуть помолчал. — Он едва ли ответит. Но все же… Вас послал сам эфрит?

— Ты молчал, когда спрашивали, — хрипло усмехнулся владелец ятагана. — Я тоже упрям. Что может случиться со мной, кроме смерти? Она уже рядом.

— Я могу «случиться», — холодно пообещала Лэйли.

Иногда очень полезно иметь глаза дикой кошки. Одно движение — перстенек остался в ладони, возвращая прежнюю внешность. Лэйли знала, как воспринимают ее взгляд люди. Но такой бурной реакции все же не ожидала. Воин охнул и сжался, пытаясь сотворить отказавшей рукой охранный жест. Задрожал, зашептал невнятно, бледнея и заикаясь.

— Эфрити, я не знал, что встал на вашем пути. Не уводите душу к нему, я все скажу. Нас нанял повелитель страны Дэйгэ. Он не желал вмешательства магов запада. Он рассчитывал сохранить влияние при новой власти. Если мы совершили недопустимое… о, эфрити, позвольте мне уйти, я все сказал. Не уносите к нему!

Стрела прервала поток визгливых жалоб. Лэйли еще раз отметила, что воин безошибочно бьет из лука. Надела перстень на палец и обернулась. Не хватало еще и от этого услышать вопль испуга! И без того теперь объяснений — на полный день, вот ведь незадача… Но спасенный оказался еще и умен. Кивнул благодарно и осел, роняя лук. Бой позади, последнее усилие по натяжению тетивы сожгло остатки сил. Глаза (теперь она рассмотрела — черные до фиолетового тона, как у старшей сестры) стали блекнуть, взор утратил осмысленность. Объяснять странность зрачков сделалось некому, кругом только мертвые и умирающие… ужасно.

Ей хватило времени и на истерику, и на лечение обоих еще живых, и на обучение навьючиванию верблюдов, и на осмотр каравана на предмет полезного в долгом пути. А еще на сожжение в огне магии тел погибших.

Утром Лэйли сидела у крохотного костерка мрачная и утомленная. Идти на прекрасный и загадочный восток уже не особенно хотелось. Все ее детские наивные представления сгорели вместе с караваном. Но идти надо. Эфриты — это персонажи из сказок, даже у эльфов. Теперь выяснилось, что кое-кому они знакомы в лицо. И явно подобны ей взглядом. Значит, надо разбираться. Отцу и на западе дел хватит, тут ее работа. Раз решились идти через пески звать чужих магов, значит, времени на раздумья уже нет. Вот тебе, Кошка Ли, твое долгожданное приключение — бери, как просила… Ну почему так часто сбывшееся непохоже на грезы?

Потом она пожалуется отцу. Рир умеет объяснять даже необъяснимое. А пока надо спешить.

Раненый воин очнулся на заре, когда караван из трех верблюдов уже двигался к востоку. Долго смотрел на восход, улыбаясь и шепча что-то без звука. «Наверное, молитву», — решила Лэйли. Потом попытался приподняться, удивился легкости и послушанию тела. Изучил остатки каравана. Фыркнул.

— Ты верблюдов который раз в жизни видишь, о достойная дочь мухош?

— Глупо спрашивать то, что уже сам рассмотрел. Как смогла оседлать — так и хорошо, пока кто поумнее не очнулся. Кстати, я Лэйли, или Кошка Ли, меня так все зовут. Короткое имя быстрее кричать, а я способна разозлить очень быстро. Имей в виду, и сама я сержусь весьма резво.

— Я не имею права сердиться на ту, кому обязан столь многим, — побледнел воин и согнулся в поклоне. — Простите грубость слепого и ничтожного. Своей жалкой жизнью и спасением моего господина я обязан вам, — вежливо поклонился воин еще глубже, почти лег на седло, а затем спрыгнул на песок. — Я Гэхир и имел редкую честь принадлежать достойному магу Фэризу из страны Дэйгэ. Но не смог его уберечь, и теперь ваша воля — взять меня в оплату благодарности господина за его спасение или оставить здесь, в песках, на смерть, я иного не заслужил.

— У вас все слишком кроваво, — пожаловалась Лэйли. — И все кому-то принадлежат. Ужас. Не хочу больше я туда идти, в Дэйгэ. Почему принадлежишь? И почему «оставить на смерть»?

Воин пожал плечами, удивляясь непонятливости спутницы, столь совершенно владеющей родной для него речью. И стал рассказывать подробно и неспешно, остановив караван и опустив тело мага на споро устроенное ложе, под полог, создающий тень.

Когда-то давно, уже никто не помнит точного времени, с запада пришли в край Дэйгэ настоящие маги. Они умели самое важное для сухой жаркой страны — вызывали дождь, усмиряли песчаные бури, лечили от яда змей и прочих тварей пустыни. Неудивительно, что каждый властелин пожелал заполучить их для себя. Была большая война. Маги не хотели ее, да и гибли они, помогая людям, слишком часто. Потом осталось всего семь волшебников. И тогда племена одумались, собрались на большой совет. Каждый род признал магов выше султана и любой иной власти. И каждый обещал никогда не подвергать опасности жизнь творящих волшбу. А еще отсылать лучших воинов в полную власть тех, кто дарует дождь. Пока рабы молоды — служат защитой заклинателям. Старея, они хлопочут по дому, пишут историю мага и рассказывают ее в селениях. Чтобы не было соблазна уйти, вернуться к родному очагу и предать почетное и трудное служение, их не просто отдают — продают за особую цену. Род избранного воина получает в течение пяти лет обильные дожди и защиту от всех иных угроз пустыни. Сам воин принимает клеймо мага, которому посвящен, и живет, пока жив хозяин. Гэхир показал свою метку — в основании шеи. И пояснил: рабы не могут пережить хозяина. Старея, маг вытягивает их силу, продлевает свое пребывание в мире, он полезен и должен успеть подготовить ученика. А воинов в песках много.

Тот, кто избран, но не уберег жизнь мага, должен уйти в пустыню и умереть. Высохнуть — иначе засуха падет на его род, заклеймит позором. Теперь он, Гэхир, оказался именно в таком положении. И смиренно ждет решения госпожи.

— От меня немного пользы, — вздохнул воин. — Вы маг и воин, достойная. А я ничтожен дважды — не уберег и не признал. Кому нужен столь жалкий раб? Трудно и больно жить с позором. Я провожу вас и уйду в пески.

— Нет уж, — вздрогнула девушка. — Я решительно против песков. А ты не можешь мне доводиться не рабом, а проводником, допустим? У меня дома нет такого совсем — рабов. У нас строго запрещено магам-людям брать жизнь иных для своего долголетия, это закон Круга мудрых. Не понимаю, как ваши заклинатели осмелились его нарушить!

— Вынужденно, они стареют очень рано, с тридцати лет, — сообщил Гэхир. — И берут тоже — с тридцати. Мой хозяин вышел из Дэйгэ с караваном и свитой из полусотни рабов. Он «пил» нас каждый месяц, сначала старших, а потом и молодых воинов. Путь на запад опасен для заклинателей, это верная смерть. Но идти было очень надо. Он рассчитывал успеть.

— Не пил бы — не умирал бы, — разозлилась Лэйли. — Проснется, я ему мозги вправлю, и еще как! Это природа долины Рэлло, она наказывает твоего мага. Эльфы воспринимают отнимающих жизнь как зло. Любых, понимаешь?

— Значит, его долг еще выше, чем мне думалось, — вздохнул воин. — Вы должны взять плату с меня, госпожа. Он спас мой род. Любую плату.

Лэйли резко выдохнула и прикрыла глаза. Переговоры с королями людей дома, в долине Рэлло, уже не казались каторгой. Там все друг друга понимают! Там мудрые за спиной, они и помогут, и подскажут. А тут одной, посреди песков — что говорить и как поступать? Отец советовал не решать сгоряча, слушать внимательно тех, с кем свела дорога. Он полагал: всегда можно решить дело миром, даже если обычаи очень несхожи.

«Главное, не умничать и не делать вид, что знаешь больше всех о правде местных богов», — наставлял Орильр. То есть пока она, по-видимому, слушала плохо и умничала. Зато Гэхир времени не терял. Вон верблюдов правильно перевьючил, устроил удобное место для своего бывшего хозяина, полог натянул. Предложил ей забираться в ковровое седло, почтительно подставил спину. Можно возмутиться — но стоит ли? Он старается, как может, и явно от души.

— А сам пешком?

— Рабы не имеют права поднять голову выше лица хозяина. И я не знаю, как вы решили мою судьбу. Если дело в наказании, я помогу. Конечно, я не особо разбираюсь в причинении медленной смерти…

— Постой, — отчаялась Лэйли. — Давай еще раз разберем случившееся. Как его воин — ты не имеешь права жить.

— Да.

— Как мой воин…

— Могу жить. Если вы сочтете это полезным. Но после того как оплачу долг хозяина.

— Ага, — обрадовалась Лэйли. — И любая казнь?

— Любая. Приказывайте, я буду делать все в точности, вы не сможете быть недовольны наказанием.

— Ясно. Тогда — садись уже на верблюда, упрямый дурак! Тошно глядеть, как тебя ветром качает, — сообщила Лэйли и довольно кивнула. — Ну другое дело.

Она ловко забралась в седло сама, уселась поудобнее, обняв колени руками. Изучила бледного, понурого спутника. Он жестоко страдал, нарушая запрет, но не смел согнуться, чтобы хоть немного уменьшить свой рост. Пожалуй, под плетью чувствовал бы себя лучше. Лэйли виновато вздохнула: так не годится — и пешком плохо. Слаб еще даже после лечения, упадет к закату, а то и раньше. А ей казалось, что решение уже найдено…

— Пойми ты, упрямый человек, нет у нас рабов. Мне тоже трудно. Мне не нужен раб, мне нужен нормальный проводник, свободный и здоровый. Творец, да как же объяснить? Я от тоски тут взвою в непонимании.

— Проводник, — задумался Гэхир. — Тоска? Среди наших магов нет женщин. Там, за песками, женщины сидят по домам и не дерутся, как вы, достойная. Разве что кошими… У меня была семья. Недолго, меня рано продали. Но моей жене не было скучно. И если вы таким образом понимаете мое служение…

— Ну что за день, слова не скажи! Я так хорошо выучила ваш язык! Пока я по поводу шелка торговалась, казалось, что все понимаю верно, — отчаялась Лэйли и обернулась на запад. — Папа, прости, ну чего я одна подалась в бега? Вернешься, я буду смиренно печь пироги. Лет сто, честное слово! Я еще маленькая и глупая, а напридумывала о себе невесть что…

Это покаянное сообщение Гэхир переваривал долго, молча и усердно. Он честно пытался понять свою новую хозяйку. Даже смирился с тем, что отныне принадлежит женщине, шумной и преступно непочтительной к достойному магу. Непоследовательной и лживой. Она требует стать ее проводником и сразу же заявляет, что пить жизнь нельзя. Словно просить стать проводником и готовиться пить — не одно и то же! Гэхир снес это, покорно вытерпел насмешки, унижение хозяина, свой позор.

Теперь, после странного обращения к находящемуся далеко, но явно дорогому для девушки отцу, Гэхир усомнился в своих оценках. Задумался над разговором, разбирая его заново. Пытался предположить: хозяйка и правда ничего не знает и не понимает? И проводник в ее устах — это именно ведущий караван, а вовсе не умирающий ради мага, выпитый. Значит, в седле он сидит, чтобы выжить и не упасть до ночи в песках, тормозя караван. А тоска… да поди ее пойми, странную маг…у — магиню? Как называется маг, если он — это она?!

Гэхир устроился в седле поудобнее, еще раз покосился на сопящую, готовую заплакать хозяйку. Еще кто кого тут казнит! От мысли стало весело и странно на душе. Никто его не желал обижать. Вот бы еще понять: про сто лет достойного женщины труда. Это тоже — всерьез? И кто такие эльфы?

Самое странное то, что внешне его новая знакомая, достойная магини, — вполне обычная девушка народа песков, одета просто и привычно. И не знает обычаев. Никаких!

— Если мне будет позволено заговорить и нарушить ваши раздумья… — решился Гэхир.

— Давай, нарушай. — Она все же всхлипнула. — Хуже уж некуда. Наверное.

— Вы внешне в точности женщина народа мухош. Это чуть к северу от моих родных мест, и выговор их. Как же может быть, что вы не знаете наш обычай? Вас учили маги запада с самого рождения?

— Этой внешностью я обязана брату, он лучший молодой маг по маскировке, — вздохнула Лэйли. — Что привык видеть, то и придумал — ты сам и те, дохлые. Не уверена, что настоящая я покажусь тебе нормальной. У меня глаза странные, с детства. Это все мама, она просила, чтоб как у папы, зеленые. Ну боги и пошутили. А тот тип с ятаганом чуть рассмотрел и заорал — эфрити. Вот посмотришь и тоже за оружие возьмешься.

— Если бы достойная госпожа была эфрити, я бы уже давно оказался выпит досуха, — рассмеялся воин с некоторым облегчением. — Вы действительно не знаете наших законов. Я не мог поверить. Кем бы вы ни были, я обещал служить в оплату долга хозяина. И подтверждаю слово.

Лэйли мрачно кивнула и сняла перстень маскировки. Воин смотрел долго, смущаясь своего любопытства и не находя сил его преодолеть. Глаза хозяйки и правда оказались невероятными. Но раб, отданный магу — усвоил на своем опыте Гэхир, — быстро обретает способность понимать и видеть иначе, полнее, нежели обычные люди. Ощущать тепло в незримой силе хозяина. Оно несет жизнь — дождь, лечение, укрощение ветра. А еще раб осознает холод. С того страшного дня, когда впервые бывает выпит, как целебный чай в жару. И остается, подобно треснувшей пиале, пустым, разбитым, старым — познавшим преддверие смерти. Проводником, совершившим первый шаг на пути к ней. Эта девушка никогда не касалась холода. Зато ее тепло удивительное, и смотреть на него, незримое, — отрадно. Словно выпитое другими магами — вернулось. Ему всего-то двадцать восемь. До первого глотка возраст имел смысл, но господин пил его жизнь тридцать два раза. То есть, надо полагать, за несколько месяцев пути на запад промелькнуло немало непрожитых лет, и ему — за сорок. Несколько мгновений назад было так. И ушло. Стоило девушке с глазами дикого горного кота шепнуть пару непонятных слов и провести рукой у самого лица своего раба. Особенно радостно то, что ей от проделанного не стало хуже, что было бы преступлением.

— Вы не эфрити, хозяйка. И вы куда более сильный и настоящий маг, чем господин Фэриз. Я осмелюсь уточнить, как вы собираетесь печь пироги сто лет? Это очень долго, дольше, чем обычная жизнь.

— У эльфов нет предела длины жизни, — улыбнулась Лэйли, радуясь достигнутому пониманию. — Нас можно убить, но по своей природе мы такие, какими становятся люди годам к тридцати. Всегда.

— То есть вам более семнадцати лет.

— Сто шестьдесят пять лет, один месяц и семь дней.

Черные глаза блеснули удивлением. Воин снова задумался, глядя куда-то вдаль и считая своих предков. Эта девочка жила, когда не родился прадед? Трудно поверить. Хотя… он сам видел, как хозяйка дралась. Точнее, не видел. Этому не учатся за одну жизнь человека, так вообще невозможно двигаться. Не зря воин повелителя и кричал — «эфрити», сущность превыше разумения и силы людей… одними странными глазами опытного бойца не напугать. Что ж, может, и эфрити. Но эта, в отличие от любых иных, не обращена ко злу.

Странная магиня поняла его молчание по-своему и взялась извиняться…

— Я очень молодая и пока довольно глупая, недоученная. Ох и влетит мне от папы… Понимаешь, я должна была, по уму, везти вас обоих в долину, к нашим мудрым. Но твоему магу стало дурно, и все хуже при каждом шаге туда, на запад. Вот я и повернула верблюдов обратно. Думала — сама разберусь, я такая… — она вздохнула, — самоуверенная.

— Но теперь господин жив и не стареет. Он последний месяц пил нас очень часто, едва не каждый вечер. Он не злой, просто иначе умер бы сам.

— Я немного знаю иную магию — народа гномов. И отпела его старые долги. Он начнет выздоравливать, еще немного — и зашевелится, попробует капризничать. Может, мы его бросим и пойдем сами, а то объяснять каждому про эльфов — дурное дело. Не все смогут поверить и понять, как ты. Повезло мне!

— Не все смогут понять, — кивнул Гэхир. — И точно — не маги. Вы будете в большой беде. Вы — источник жизни и силы. Я оставлю ему послание. Укажу: нас спас неизвестный маг и велел возвращаться, заверив, что он сам дойдет к западным мудрецам и вызовет помощь. Так я напишу. И что в счет оплаты долга за спасение принадлежу новому хозяину. В это легко поверить. Но медлить и возвращаться нельзя, беда двигается достаточно быстро.

— Вечером я сообщу в долину, я могу нашептать для нашей мудрой, для Эриль. Они будут знать о беде и ждать… недолго. Потом пойдут выяснять, что я тут натворила. В общем, мы быстро глянем, что и как. Далеко эта ваша беда?

Гэхир пожал плечами и стал рассказывать.

Все началось давно, как полагали его прежний хозяин и остальные маги, желавшие позвать помощь с запада.

Легенда утверждает, что один из заклинателей удачно исполнил просьбу самого султана, пожелавшего на день рождения сына, в разгар сухого сезона, увидеть семь радуг. В награду был приглашен во дворец, где и остался, прижился. Он получил высокий сан — Исполнителя желаний повелителя. И сам не знал отказа ни в чем. В ученики маг охотно взял сына султана. Прожил он дольше иных, силой обладал немалой и был сверх того изобретателен. Не вызывает особого удивления то, что стареющий покровитель заклинателя тоже пожелал продлить свой век. Но пить рабов султан не мог — не обладал и малой толикой дара магии. Для него, как утверждает легенда, Исполнитель желаний и создал фонтан юности. Вечером у воды навсегда засыпали рабы. А утром старый повелитель купался в целительных свежих струях, впитавших силу загубленных жизней, и молодел. Однажды он не дотянул до рассвета, и на парчовый ковер власти сел утомленный ожиданием немолодой уже сын, соединив магию и земную власть. Он мог пить рабов, но по-прежнему кормил их молодостью фонтан. И полагал, что так создаст настоящую живую воду, дарующую бессмертие. Так продолжалось год за годом.

Со временем придворные стали замечать, что у фонтана трудно дышать. А еще — что он смотрит на окружающих и даже разговаривает. Подходить к старому залу Исполнения желаний теперь никто не решался. Зато повелитель радовался — его дело близко к успеху!

До которого маг не дожил. Он умер внезапно, и многие услышали в ту ночь, как фонтан журчал и звал, даже пел. Звуки ползли по полу и стенам, как невнятный шелест, и получили название «Темного шепота».

Наследник преступного мага настоящего таланта не имел, но даже его способностей хватило, чтобы оценить смертоносность силы фонтана, убояться — и закрыть к нему доступ. Султан пробовал звать магов и очищать дворец от шепота смерти. Некоторое время казалось — удалось. Но однажды утром у фонтана нашли нескольких слуг, мертвых. На их лицах навсегда отпечатались улыбки безоблачного, полнейшего счастья. И шепот стал громче.

Теперь уже никто не сомневался — фонтан сам звал и манил. Скоро голос его стал разборчив: он обещал исполнение желаний и радость, в сравнении с которой сама жизнь ничтожна. Внук султана-мага засыпал фонтан песком, покинул дворец и закрыл все входы в него. Положился на силу пустыни, способной все стереть из памяти, обратить в песок.

Гэхир смолк, и Лэйли поежилась. История звучала слишком мрачно.

— Что же стало? Затих фонтан?

— Да, и маги говорят, что он пуст. Но началось иное, более страшное. Недавно, не более пяти лет назад. По селениям Дэйгэ теперь ходит человек, он исполняет желания. Два — бесплатно, а третье…

— То есть мрете, как мухи, — вздохнула Лэйли. — И никто не отказывается от желаний, даже когда в оплату берут жизнь?

— Ты считаешь, я — живу?

Гэхир усмехнулся. Надо же, странная манера хозяйки общаться с ним, как с равным, привела к недопустимому. Он признал тягость служения. И позволил себе оглянуться назад…

Он отлично помнил тот день! Долину у кромки пустыни накрыла затяжная засуха, надежд пережить ее оставалось все меньше, и старики позвали мага Фэриза. Уже к вечеру первого дня усердного заклинания пошел дождь. Дети радовались, да и взрослые смотрели на сухие поля, пестрые от первых огромных тяжелых капель, с надеждой.

Вода — это жизнь, на краю пустыни никто не думает иначе. И платят за выживание не торгуясь. Утром маг уже сидел на самом богатом ковре, расстеленном на высоком помосте под пологом, дарующим тень. А мужчины селения, все, от пятнадцати лет и до сорока, проходили перед помостом. Фэриз выбирал. Как? Этого не знает никто, кроме самих магов и их рабов. Позже Гэхир понял: здоровье, сила и молодость — вот и весь секрет. Потому маг сразу отметил его: еще бы, воин. Он в селение пришел недавно. Отец служил султану и учил лучших бойцов. Потом кто-то очень усердный и опытный в делах дворца сказал повелителю, что старый мастер уделяет сыну куда больше времени, чем прочим ученикам. И ему, Гэхиру, пришлось уйти из дома, чтобы весь род — особенно сестры и мама — смог жить спокойно. Повелитель остался доволен решением преданного слуги, вот только с собой не разрешил взять даже сухой лепешки. Наемничать воин не пожелал. Он нашел себе тихую и вполне мирную долю в далеком селении. Женился, и никто не попрекнул, что беден и безроден — сами к нищете привыкли, высохшие и худые, черные от непосильной работы. Старый Ошри и его дочь знали: крепкие умелые руки и желание работать — тоже немалое достояние.

Казалось, худшее позади. Но, увы, через два года пришел маг, указал на Гэхира, и снова от жизни не осталось ничего, даже отчетливых воспоминаний о близких.

Зато он помнил тот день.

Как радовалось селение — отдали пришлого, вдвойне не жаль такого. Как маг прошептал невнятные слова, тронул затылок, и под его пальцами осталась обожженная кожа, хранящая клеймо. Гэхира воспитывали воином — в уважении к закону и в послушании. И он смирился: жене посвященного магу выделят лучшие земли. Ей будет не так плохо, как в засуху. А уходящему рабу следует делать необходимое, чтобы дожди не покинули его дом. Но осознание правоты селения, оплатившего дождь, не дарило покоя и не унимало боль души. Жене, он помнил, не позволили плакать и провожать, ведь это честь — отдать родича в услужение магу. И стать вдовой при живом муже…

Забывать он стал позже.

С того вечера, когда хозяин первый раз позвал его в свой шатер. У заклинателя сидел гость, тоже маг, достаточно пожилой. Фэриз восседал на помосте, как обычно, а раб вполз на коленях и согнулся в учтивом поклоне, припал лбом к полу. Хозяин указал на ничтожного гостю и спокойно сказал: «Воин, еще не проводник. Силен, нет и двадцати пяти, полон жизни. Первый вечер отдаю, ты гость, и ты устал. Подкрепись».

Гость довольно рассмеялся, велел лечь на спину и говорить. О жене, о доме, о прошлом. А сам напряженной сухой старой рукой, которая казалась когтистой лапой, впился под ребра и мял живот, словно хотел прорвать кожу и добраться до печени. Под его острыми ногтями ядом разливался мучительный холод. Но еще хуже и страшнее было иное. Сказанное уходило и уже не возвращалось. Гость спрашивал, какое было у жены лицо, как ее звали, что готовила по праздникам? Гэхир помнил вопросы, а ответы — забыл. Его унесли из шатра, и безмерная слабость несколько дней не позволяла встать на ноги. Какое там, головы поднять не удавалось! Именно с тех пор он не был полон жизнью, как отметил хозяин. Молодость отшатнулась, испугавшись когтистой жадной лапы гостя. Пришлось привыкать к одышке после бега, к боли в спине, к бессоннице.

Потом его много раз пил хозяин, и новые вопросы тоже остались в памяти вместо ответов. Где он жил, как зовется селение, сын у него родился или дочь…

— Ничего не помнишь? — охнула Лэйли. — И из-за этого урода ты собирался умирать в песках? Да еще и сам себе казни придумывал… не понимаю.

— Чем дольше мы служим, тем больше к этому привыкаем, — вздохнул Гэхир. — Собственное прошлое пустеет. Дела хозяина кажутся все более значимыми. Ты мне вернула часть прошлого. Я снова помню родителей, пусть невнятно, но хоть так.

— Сколько лет ты ему отдал?

— Кажется, шесть. Я полагаю, мне теперь двадцать восемь.

— Кажется! Все у вас невнятно! Где искать порождение фонтана?

— Маги говорили, у них не хватает сил разобрать Темный шепот и определить источник его. Звучит шепот в Дэйгэ каждую ночь. Можно попытаться проследить, иных путей поиска не ведаю.

— Все равно ничего не понимаю! Если этот тип — зло, почему тот, с ятаганом, сказал, что повелитель занимает высокое место при новой власти? В столице ваш смертоносный «желальщик» появлялся?

— Ни разу.

— Для начала пойдем туда. Ведь это странно — столько людей в одном месте, а ему нет до них дела. Зато повелителю вашему до тебя и этого твоего бывшего хозяина — есть.

Глава 3

Странствие Драконэль, матери песчаных ящеров

Риола-а-Тэи, средняя дочь короля эльфов, покинула долину Рэлло, не таясь и не прячась. Она знала: закон требует присутствия в столице правителя или его преемников. И последние — на месте, в трактире.

Не повезло старшей дочери, она вообще слишком эльф — сестричка Ольви. Добрейшая, мягкая, словно из маминого характера взяла лишь домовитость и неумение зло сердиться. В общем-то очевидно, Ольви сбежать и не пыталась, это так на нее похоже. Встала утром и взялась за пирог — она с вечера собиралась печь что-то умопомрачительно вкусное. Помнится, кошечка Ли даже загрустила. Как говорит о младшей мама: «Сметану любит, а про коров и слышать не желает». Риола рассмеялась. Интересно, каков был бы вкус пирога, испеченного Лэйли? И кто способен так задеть малышку, чтобы она взялась выхаживать тесто? Тайна, пока не раскрытая никем.

Зато Ольви печет за всех нерадивых детей королевского рода а-Тэи. Ей очень нравится, что у правителя эльфов не дворец, как у всех глупых ленивых королей, а трактир. Туда зовут не всех, и соседи знают: пока принимают в недостроенных залах замка — вы гость. Но если ведьма Сэльви позвала на ужин домой — уже друг. Дружить с королем эльфов выгодно, это льстит самолюбию и дарует привилегии. Все, кто думает именно так, дальше дворца не продвигаются. Мама молодец, она сразу видит, что у человека за словами спрятано. Ольви тоже видит, но сказать стесняется. Каково ей, бедняжке, сидеть в алмазном венце и переживать за всех и каждого? Риола даже споткнулась. Неловко бросать сестру наедине с послами. Внук королевы Гхросса, великолепной Роны Гррхон, — толковый гном, но куда ему до бабушки!

Принцесса сердито поправила накидку и пошла быстрее. Она ведь скоро вернется, тогда и поможет сестре. Даже тесто месить, вот до чего разбирает жалость! Но — попозже. Пока подгорное величество король Гхросса в отъезде, самое время воспользоваться его тоннелем для большого дела. А потом, если что, извиниться. Еще до папиного возвращения, чтобы не пришлось опять старшим за детей отвечать. Ее замысел — не шалость. Тянуть никак нельзя. Мать ящеров долины Лирро, бесподобная Драконэль, очень стара.

Силы ее не покинули, нет.

Но если не провести Драконэль через именуемый Садом гостей подгорный проход в ближайшие годы — она просто застрянет в тоннеле! Даже теперь будет трудно. Риола свернула накидку и, махнув рукой на приличия, припустила бегом. Если эльф спешит, он может одолеть дорогу от долины Рэлло до северного края вечных, Лирро, через тоннель Гхросса в десять дней — так сказал братец Лильор. Насмешник! За ним способна угнаться только Кошка Ли, вот уродились бешеные… Но если постараться, то в две недели и она, не любительница тренировок следопытов, одолеет гномий тракт до гор.

Строительство дорог — это отдельное, новое и очень прибыльное дело подгорников. Соглашаясь принять тракт в оплату переданных гномам приграничных гор, король Ронига, страны людей, не понимал своей выгоды и наполовину. Тогда и сами гномы не знали, что предлагают. Они учились.

Первый участок перекладывали раз десять, вызывая бурное недоумение людей. Ведь, по их мнению, было отлично и с первой попытки. Что не так? Ах раскиснет за какие-то жалкие полвека… Второй раз гномов не устроила ровность. Третий раз — форма покровных плит. И так далее. Тридцать лет они стучали и шумели, ругались, спорили, ломали, перепроверяли. Снова и снова ревели низким басом лучшие знахари.

Потом дорогу открыли, и был скромный праздник. По слухам, все гости — даже из числа людей — уползли по домам в сознании. То есть и не гуляли толком…

Бесподобный первый король новой страны гномов — подгорного Иллора — любил дорогу, даже включил ее символ в герб своей страны. Подданные удивились, но тому королю они бы и не такое простили. Рртых полагал, что умение строить дороги — это его самый большой вклад в копилку знаний рода.

Риола побежала по боковой тропинке из светлых плиток, которую создали специально для торопливых эльфов. Она, родившаяся третьей в семье короля, после Лильора и Ольви, помнила стройку. И короля Рртыха помнила. Его невозможно забыть, как невозможно думать о нем в прошедшем времени. Любой гном — это кипение труда, непрерывное действие. Рртых за одну жизнь создал целую страну — Иллор — и, более того, изменил миропорядок гномов. Прежде они презрительно звали жителей поверхности вершинниками и носа не казали из своих пещер. Недолюбливали магов, ссорились с людьми из-за пустяков — просто от непонимания, отсутствия общности. Теперь все иначе. Дети гномов воспитываются, по большей части, в двух долинах эльфов, охотно учат основы магии, приобретают полезный загар и все поголовно начинают знакомство с ремеслами с кузнечного дела. Гном кует сталь, именно она создает гнома — так сказал Рртых, и это нерушимый закон, благодаря которому избыто презрение к «дурным» ремеслам и достигнуто равное уважение для торговцев и рудокопов. Конечно, если те и иные — настоящие гномы: трудолюбивые, лучшие в ремесле, не испорченные жадностью, гостеприимные, чтущие заветы гор…

Когда рыжего гнома не стало, Орильр-а-Тэи сказал: эльфы взрослеют по-настоящему, только потеряв и пережив утрату. Это правда. Уже два десятка лет они, дети королевского рода а-Тэи, не шалят, как прежде. Даже Кошка Ли угомонилась. И пусть кому-то другому рассказывает, что мечтала попасть на восток всю свою жизнь! Просто двадцать лет младшая из принцесс не желает слышать о визитах в любые земли, через которые проложены гномьи дороги. Ей до сих пор больно. А в пустыне каменных троп нет. Пусть отдохнет, глядишь, найдет в себе силы и примет невозвратность. Таков удел эльфа…

Зато Дорога покойного Рртыха, третьего носителя этого великого имени в королевском роду подгорников, воплощенная в гербе Иллора, сегодня в точности такова, как в день открытия. Ни выбоинки, ни скола. Рртых говорил: «Она есть знак нашей готовности искать общий путь с иными расами, и мостить этот путь наилучшими плитами, бесшовно». Так и есть, и гномы ухаживают за дорогой. Зимой вычищают до последней снежинки, посыпают толченым гранитом. Они не любят глупостей вроде гололеда.

На какие только хитрости не пускались соседи королевства Рониг, чтобы уговорить гномов повторить свой «дорожный» подвиг! Причем бесплатно — ведь однажды это удалось! Но стальные упрямцы стояли на своем. То есть на заявленной в тот же самый день открытия цене за версту, обозначенной в красном золоте. Люди упирались, по их представлениям, очень долго — полвека. Пробовали строить своими силами…

Говорят, новый король Иллора, внук Рртыха, готов снизить цену. У него образовалась весьма неожиданная головная боль: куда девать золото? В стране и так имеется богатейший рудник, закрытый за ненадобностью, а тут новая напасть — кладовые переполнены. Еще бы: строится широкий, в два рукава, торговый тракт через весь известный гномам обжитой мир, с севера на юг — от Леснии до самого моря. Очень длинный, но гномы работу любят.

Риола бежала, смотрела по сторонам и вспоминала. Может, потому в две недели девушка и не уложилась, расплатиться за право входа в тоннель удалось только на шестнадцатый день от побега. Одно радовало: ей нужен не длинный старый Сад гостей, превращенный в сплошной торговый город. А новый, короткий тоннель, выводящий прямиком на юг второй долины эльфов, Лирро. Неполные два дня в подгорье — и вот он, застывший по воле архитектора одинокий бархан у древнего дворца.

Крошечный кусочек южной пустыни, вписанный в северный лесистый рельеф. Забавное место. Каждую осень здесь, в старом дворце, шумят балы прощания с летом. А все остальное время в округе живут тихо. Тут осело немало пожилых гномов, выбравшихся из своих пещер погреть на солнышке старые кости. К двумстам годам подгорники неизбежно становятся богаты, чуть подслеповаты и даже, как они сами утверждают, ленивы. То есть работают какие-то жалкие десять часов в сутки и, хуже того, привыкают устраивать дни отдыха раз в месяц. От кузнечного дела в большинстве отходят, сила уже не та. И занимаются мелким промыслом — для души. Точат статуэтки, шлифуют алмазы, чеканят узор по серебряной посуде. Не на продажу, для друзей. То, что создают пожилые гномы, продавать никто не соглашается. Старики обладают удивительным мастерством и трудятся неспешно, вкладывая всю душу в дело. Вещицы получаются — волшебные, в самом замечательном смысле слова. Теплые, родные, памятные.

А разочарованных торговцев, пытающихся прорваться и выкупить у гномов хоть что-то наихудшее и неудачное, целыми стаями ловят в окрестных лесах эльфийские следопыты. Стыдят, штрафуют, самых злостных сдают соседям, гномьим стражам границы — норникам. Подгорники очень уважают своих стариков и нещадно карают жадных надоед, пытающихся отнять время у любимых дедушек и бабушек. То есть отсылают торговцев в угольные шахты на пару недель или даже на целый месяц. Обычно этого людям хватает с лихвой…

Не могут заботливые внуки угомонить одну лишь напасть — великую мать ящеров Драконэль, в которой теперь двадцать две сажени от носа до кончика хвоста. Время от времени той кажется, что выстроенные гномами низенькие дома излишне плотно окружают ее бархан.

Королева Сэльви лет сто назад побеседовала с ящерицей. Риола гордо улыбнулась: мама умеет объяснять важное даже таким огромным и независимым от мира эльфов существам — и мирно договариваться. Драконэль больше не обижает живых соседей. Но иногда приходит, долго смотрит своим неподвижным тяжелым взглядом на огни в окошках. И, выбрав самый подозрительный, спускается в долинку. Подходит, шипит предупредительно и ждет, пока отлично знакомые с сигналом жители покинут постройку. Затем упирается в нее мордой и начинает двигать.

Как шутят эльфы Лирро, гномы умеют строить, а Драконэль научилась их «расстраивать». Обычно ящерица на несколько лет успокаивается, снеся один-два дома. Гномы привыкли и не сердятся на нее. Даже уважают по-своему, они умеют ценить настоящее упорство. И, надо признать, Драконэль в чем-то права. Гномьи бабушки и дедушки давно взирают на ее пески с жадностью, оценивая их выше золота. Вот бы внучатам радость была — такая громадная песочница! Между собой, в разговоре, гномы иначе и не именуют бархан — только «Песочница», и всегда с большой буквы, важно, многозначительно.

Риола выбралась из тоннеля под вечер. Вежливо поблагодарила гнома-норника, дежурившего у ворот в Лирро. Рослый для подгорника часовой бодро поздравил с прибытием домой, сразу опознал эльфа и не взял второй части платы — это условие использования общего тоннеля.

Разговорился, спросил про осенние балы и уточнил, не встречала ли она на Дороге — а гномы именуют дело Рртыха так, с большой буквы, и без пояснений — короля Гхросса со свитой. Уже добрался в Рэлло? Ну молодец, гному не пристало ковылять вполсилы! Риола тоже осторожно поинтересовалась, не будет ли занят тоннель караванами в ближайшую неделю? Норник задумался, обстоятельно перебрал важных купцов, пользующихся проходом регулярно. Пожал плечами, отметил — не сезон, ярмарки будут позже, а весенние дела закончены. Получасом позже принцесса уверенно кивнула и снова поблагодарила гнома. Дорога свободна!

В гномий поселок Риола добралась к ночи. То есть как раз вовремя, чтобы увидеть очередную попытку Драконэль отодвинуть гномов.

Пожилой мастер — то есть управляющий, если на человечий лад, — Зеленого города страны Гхросс, ныне переименованного в Малахитовый узор, стоял в паре саженей от морды старой ящерицы, мужественно загораживая ей дорогу к стене. И шумел, перекрывая возмущенное шипение:

— Совести у тебя нет! Третий раз меня сносишь! Ну ладно, я не в обиде, только дом толкай, а мастерскую мою не тронь! Вон правее прими и упирайся, раз бессонница донимает.

Драконэль зашипела еще более ядовито и щелкнула хвостом, демонстрируя серьезность намерений. Гул прокатился по земле, попавшая под удар небольшая ель, высаженная лет сорок назад, охнула и легла, вывернув плоский круг корней. Жена мастера выбежала из дома, задыхаясь от поспешности, и с надрывным «о-о-ох» выволокла пару крупных копченых поросят. Ящерица прекратила дергать хвостом и сочла переговоры успешными, а доводы страдающей стороны — вескими и вкусными. Длинный язык, у основания почти в тело гнома толщиной, вытянулся и обмотал трижды первого поросенка. Полуминутой позже Драконэль отправила в широкую пасть и второго. Проглотила, задумчиво прикрыла глаза и замерла. Вздохнула и переступила лапами, нацеливая морду в стену дома.

Мастер заулыбался с явным облегчением. Осмотрелся, приметил Риолу.

— Добрый вечер, родная. Заходи, видишь, отстоял я мастерскую. Ты как, по делам или в гости?

— По делам, дядюшка Моффр. — Девушка поклонилась и прошла в дверь, следом юркнул хозяин. — Как раз к вам. Насчет Песочницы.

— Неужто? — всплеснул руками гном и бухнул большой медный чайник прямо в угли рабочего горна. — А соседку мою куда? Она хоть и шумновата, а гномам родня по упорству-то. Вишь, копчения наши ей по вкусу пришлись, вот и норовит выпросить, что ни год. Я тоже полагаю, хозяйка моя лучше всех свининку-то делает. Перец пяти сортов, вино для маринада — исключительно имперское, наилучшее, из имения Гистер, оно в тридцать золотых за бутыль ныне идет. А еще травы восточные, сеструха твоя нам присоветовала кое-чего весьма удачно, спасибо ей. Непростой рецепт. И знаешь, как не угощу ящерку к сроку, так и бредет, сердешная, шипит, ломает. Намекает, что соседей обижать негоже.

— Ящеров я собираюсь вывести через тоннель в Рэлло, на юг. Там они будут счастливы, там их исконный дом. Но, увы, в древнюю войну все родичи Драконэль вымерли. И пустыня — действительно пуста.

— Ага, понятно, — кивнул Моффр. — Завтра за день всех ящерок-то соберешь, их тут как-никак двадцать душ?

— Соберу.

— Тогда хозяйничай сама. Я побежал, надо тоннели перекрыть заранее. Король наш вроде в отъезде? А то молод он, в дела только входит, пока все обскажешь да уломаешь — язык замозолишь.

— Именно в отъезде.

— Вот и ладно, без него я внуков да иную родню к делу налажу. Будет тебе свободный коридор, пусть купцы хоть лопнут от злости. И наши, и человечьи.

Беды рода Драконэль давно беспокоили Риолу.

Великие ящеры могучи, живут почти вечно и не знают соперников — кроме магов и людей, само собой. Но север губит их. Ящеры очень редко создают кладки — всего-то из пары яиц, усердно закапываемых в песок на южном склоне, оберегаемых всей группой. И гибнущих раз за разом от недостатка тепла.

Поэтому младшему из подданных Драконэль — уже за двести. Тогда был очень жаркий год. И он успел, вылупился и окреп, перенес первую зиму. Именно морозы — второй ужасающий враг ящеров. Холода отнимают подвижность и сковывают тело сном. В заповедных лесах южного Лирро есть волки, здесь водится крупный черный медведь и гуляет рысь. Каждый для взрослого ящера не опасен. Но зимой, когда самые могучие броненосцы племени Драконэль не могут и шевельнуться, когда спят, по возможности зарывшись в песок… тогда все решают толщина и прочность чешуи.

Двух молодых ящериц буквально съели сто семьдесят лет назад. Весной Драконэль стонала и шипела, руша ни в чем не повинных гномов, только-только начавших строить свои первые дома. Те молчали и вздыхали сочувственно. Еще бы, такое горе — убыль в семье!

Принцессу эльфов ящерица знала давно и хорошо. Уважала, даже по-своему любила. Она приняла из молодых вечных лишь Сэльви, которой, наверное, вообще отказать невозможно, да и ее дочь Риолу. Потому что ощущала в них и настоящее уважение к роду древних ящеров, и то, иное, — равенство. Она мать рода. И королева эльфов — тоже мать своего рода, как можно не принять и не осознать этого? И как можно обижать глупого, мелкого, но доброго детеныша матери?

— Нэль, мы пойдем на юг, домой, — сказала Риола, вплотную подходя к большой ящерице. — Там тепло, твои дети будут выживать. Там нет длительной ледяной зимы, понимаешь? Но сперва надо миновать глубокую опасную нору. Я пойду с тобой, мы справимся. И Моффр пойдет. Собирай свой народ.

Драконэль прикрыла глаза и надолго замерла. Когда-то давно королева обещала не трогать ящеров. Теперь ее дочь твердит на своем невнятном языке о солнце и тепле. Королева не обманула. А тепло требуется куда сильнее, чем покой. Ящерица тихонько свистнула, и ее племя стало сползаться со всех сторон на восточный склон бархана. Двадцать великанов — самый молодой более пяти саженей в длину — по команде вытянулись в цепочку, последней пристроилась старшая дочь, уступающая матери всего-то тройку саженей в размере.

До входа в подгорный мир ящеры шли два дня, почти безостановочно. Деятельный Моффр завалил несколько полян кормом, заботясь о пропитании племени. Он отлично знал — ящеры всеядны, охотно кушают зелень. Но иногда и им хочется разнообразия — например, копченой свининки.

Сытые и вполне довольные странным и непривычным походом, ящеры добрались до ворот Гхросса. Тоннель привел Драконэль в смятение. Черный, бессветный и холодный, словно в нем живет зима — самый злой враг ее рода. Весь день Риола говорила и убеждала, напевала заклинания покоя. Мать слушала и недоверчиво шипела, оббивая хвостом кору и ветки с могучей старой сосны.

Ночь добавила ей решительности, почти сровняв мрак и холод двух миров, привычного и того, шумящего эхом голосов — в норе. Драконэль тяжело вздохнула и недоверчиво сунула голову в зев ворот. Легла на брюхо и поползла, жалобно посвистывая. Стара она для таких затей! Но если там тепло? Если действительно там — жизнь? Эльфы не обманывали никогда, а последние десятилетия охраняли от диких зверей в зиму. Да и гномы — не враги, охотно делятся вкусным.

Моффр нервно выдохнул и стал смотреть, как скрывается хвост матери ящеров, как два самых мелких и любопытных отпрыска разом нырнули в щель, и за ними пошли остальные. Уже перед рассветом горы поглотили последний хвост. И старый мастер двинулся следом. Он уже выслал родню, потребовал обеспечить ящеров кормом и в Гхроссе, и на Дороге, проложенной через Рониг. Тысяча с лишним верст! «Только эльфа могла додуматься так далеко утащить зверушек ради их же блага», — уважительно прикинул Моффр. Не просто додуматься, но и убедить упрямую старую ящерицу!

Худшим местом в подгорном мире оказался поворот тоннеля у слияния его со старым Садом гостей. Драконэль стонала и скребла лапами, ей было узко и неуютно. Гномы торопливо и без сожаления срубали острые уступы настенных украшений, убирали скамейки харчевен и уносили боковые прилавки первых торговых рядов. Ящерица с интересом смотрела на усердие мелкого народа и понемногу успокаивалась. Семь мучительно долгих дней она ползла под горами. Семь дней не видела обожаемого солнца и не знала, целы ли дети, оставшиеся без помощи в жерле тоннеля, позади.

Заметив и опознав теплый золотой свет далеко впереди, Драконэль отчаянно рванулась к нему, как умеют только огромные ящеры Рэлло. Она выпрыгнула на волю в облаке пыли и каменного крошева и засвистела, радуясь долгожданной победе. Втянула носом воздух, удивленно рассмотрела уходящую вниз тропу. Маленькая дочь матери эльфов говорила, что новый дом очень далеко. Но теперь будет проще, предстоит двигаться по поверхности и идти только к теплу, к солнцу. Простой прямой дорогой, где есть еда.

Драконэль довольно прикрыла веки. Когда живешь так долго, особенно приятно не быть обманутой и осознать еще раз свою мудрость. Однажды она сохранила жизнь старому приятелю-эльфу, когда его подстерегла беда — злые сородичи гнали больного, как дичь, — и теперь добро возвращается.

Мать ступила на плиты Дороги и уверенно пошла по ним, не пытаясь свернуть в сторону, не отвлекаясь на изучение окрестностей — все равно тут нет песка для кладки! Она ловко обвила языком Риолу и забросила себе на спину. Катать друзей — приятно. Это очень старая и совсем забытая забава.

Десять дней спустя ящеры вступили в обжитые земли Ронига. И это была процессия, достойная королевы ящеров! Норники шли впереди и по бокам — четыре отборных десятка. Гномы следили, чтобы зеваки не донимали мать ящеров. Своевременно убирали с дороги возы и кареты. И крестьяне уступали путь столь же охотно, как самая высокородная знать: вид королевы ящеров потрясал воображение. Огромная, гордая, неторопливая и неутомимая. Дети двигались следом, выстроившись в цепочку. Самцы расправили свои великолепные воротники из цветных костяных пластин, радуясь жаркому солнцу и простору. Если бы барханов было хотя бы два, старшая дочь великой матери давно жила бы своей семьей. А они, младшие из взрослых, устраивали бои за право сопровождать ее.

От кормежки к кормежке, безостановочно, ящеры уходили все дальше на юго-восток по теплым плитам Дороги гномов.

Два месяца труда и непрестанного удивления огромности и красоте незнакомого мира. Они сошли с Дороги в полусотне верст от границы Рэлло и двинулись на юг проселками. К реке, вдоль которой можно спуститься к огромному пресному озеру, ограничивающему владения эльфов с юга. Все дальше и дальше, вычерчивая следы шипастыми хвостами.

Пока наконец однажды, тихим утром, когда солнышко только прогревает шкуру и наполняет тело жизнью, Драконэль не увидела свой новый, а точнее, давно покинутый древний и исконный край. Счастье наполнило ее душу. Там, за неширокой полоской воды, начинались пески. Сперва вкусные — покрытые зеленью, а потом и самые важные — барханы. Настоящие, живые и горячие!

Мать перевела племя через речушку и величественно зашагала к новому дому. Просторному и жаркому — настоящему.

Риола стояла на холме и всхлипывала. Моффр сморкался в огромный платок, время от времени смущенно намекая на насморк и стесняясь сентиментальности. А потом рассмеялся.

— Знаешь, родная, теперь ни один скотокрад не обеспокоит Рониг! Твоя мама Сэльви не учила нашу агромадную упрямицу беречь скотокрадов, они вкусные… а про коров да баранов ты ей расскажи толком, чтоб бед не приключилось.

— Уже сказала.

— Вот и ладно. Пошли, доведу и тебя до дома, чтоб в покое двигаться к Гхроссу. Эх, хороша у нас будет Песочница! А ящеров я навещу, как жена к зиме новых копчений наделает.

— Это правильно.

— Ну идем, не время бездельничать попусту. Наши гномы вроде войну затевают, тебе надо бы сестре помогать, трудно ей одной, без мамки с папой, образумить буянов. Да и сеструха твоя на востоке что-то затеяла, слухи ползут… Я раньше-то и говорить не хотел, дело нельзя бросить.

— Войну? — испуганно охнула Риола и отвернулась от песков. — Тогда я уж одна, бегом, дядюшка Моффр. Я быстрая.

Глава 4

Лэйли: У людей нет истины, их правда — многолика

Лэйли-а-Тэи знала, что общаться с теми, кто далеко, достаточно трудно. Этому самых одаренных учат долгие десятилетия. И всегда — вышедших успешно из четвертого круга, совсем взрослых, обычно отметивших десятивековой юбилей. Но Лэйли с младенчества была талантлива и упряма. Она дочь ведьмы и освоила свои способы, не одобряемые эльфами, но вполне результативные. Сплести полноценное заклинание не получится? Но использовать узкую тропинку, ведущую к общению по границе сна… а потом понадеяться на чужие полноценные способности дальнего общения.

Глава Совета мудрых долины Рэлло, Эриль, появилась перед внутренним взором принцессы хмурая, если не сказать сердитая. А кому приятно ощущать, как подаренный перстенек-змейка кусает палец, бесцеремонно погружая в нелепое подобие обморока?

— Почему у короля не родилось шесть сыновей? — вздохнула мудрая. — Все лучше, чем такие нахальные ведьмы! Ты сбежала, уже знаю. Давно. Что дальше? И не морщи нос, я не хочу слушать безобразную мешанину из слов, пересыпанных маминым любимым «того».

— Так и правда — того, — вздохнула Лэйли. — Я не про то даже, что вообще плохо — рабы, людишки мерзкие и пустыня. Дело в ином. У них есть маги, пьющие жизнь для восполнения сил. И еще есть…

Она рассказывала долго. Сначала нервно и сбивчиво, перескакивая с событий на впечатления. Постепенно успокоилась, речь ее стала плавной и внятной. Эриль слушала молча, ее голубые глаза приметно потемнели. Обычно это означало внимание и беспокойство. Когда принцесса закончила излагать события и снабжать их своими многочисленными и не всегда здравыми догадками и идеями, мудрая кивнула.

И стала говорить. Медленно, задумчиво, почти нехотя.

Триста сорок лет назад, когда эльфы еще жили только в долине Лирро и страдали под властью иного короля, а сама Эриль далеко на юге учила магов-людей, у нее были воспитанники с востока, целая дюжина, и их собирались выгнать с восьмого года обучения. Не просто выгнать, но стереть память. Такое наказание применяется редко. Крайне редко. Эти люди учили не боевую магию, а целительство и заклинание погоды. Может, потому к ним и не приглядывались тщательно, не приметили беду раньше. Эриль в первую очередь оценивала душу тех, кто обретал знания причинения смерти, — они особенно опасны для своих же сородичей. Эльфы не позволяют ученикам быть безмерно корыстными, не допуская к совершенствованию в магии склонных к холодной расчетливости без намека на доброту или верность присяге. А восточные маги как раз полагали, что добытое у эльфов знание удастся обратить в золото и власть.

Стерли троих, остальные успели бежать. Тогда не было ни сил, ни возможности преследовать бывших учеников. К тому же заклятий боя маги не учили… Про отступников со временем забыли.

Эриль вздохнула и виновато глянула на Лэйли. Признала с огорчением — напрасно забыли. Беглецы, теперь это очевидно, не утратили магию, а дикости к ней примешали столько, что слушать страшно. И самое неприятное — у нее, мудрой, нет уверенности в том, что хозяин Гэхира шел в Рэлло именно за помощью, а не затевал новый обман. Бывший раб прав: эльфы для обратившихся ко злу заклинателей — богатейший источник жизненной и магической силы.

Возникают очень неприятные мысли: кому и зачем мог понадобиться такой источник?

— Одним словом, пойди и глянь, — нехотя разрешила Эриль. — Заклинать не смей! Если станет худо, пользуйся своими способностями ведьмы и гномьим знахарством, их не знают и не отследят… наверное. В местную жизнь не вмешивайся. Если до зимы не подашь о себе вестей, мы будем полагать, что дело у тебя совсем плохо. И станем спешно собирать тебе в помощь кого следует.

— Эри, ну я же понимаю, я буду осторожна и вообще — умница.

— Верится с трудом. Просто пожалей старую Эри и свою маму тоже. Как мы будем жить, если ты пострадаешь?

— Честное ведьминское, я прямо ни-ни, тише тихого. Я даже Лилю обещала.

— Он за мамой отправился, приглядеть и проводить?

— Да.

— Хоть один серьезный эльф среди вас. За него-то я спокойна, в глупости не полезет. Береги себя, котенок. И помни: твой спутник тебя не обманывает, как не будут обманывать и многие другие вполне нормальные люди. Просто он говорит то, что считает правдой. А тебе следует увидеть, насколько оно — настоящее. Понимаешь? Люди такое иногда за словами прячут — диву даешься. Живут они мало, но и за одну жизнь успевают трижды, а то и чаще, вывернуть правду наизнанку и перекроить под свои интересы. И еще: любой маг людей слабее нас. Но это не должно тебя вводить в заблуждение. Твоей маме, тогда еще человеку, было шестнадцать, когда она умудрялась делать невозможное. И дурить голову папе, взрослому эльфу. Да и мне тоже.

— Мама — особый случай. Она…

— Я знаю много лучше тебя, кто она. Но имею в виду иное. Нелепый случай иногда помогает слабым обрести власть над сильными. И там, куда ты идешь, эту власть не собираются использовать во имя добра. Описанное тобою — шепот — очень похоже на частичный контроль. Они полагают, что нечто им подчиняется. А закончиться все может в любой момент, и страшно. Будь осмотрительна, не принимай чужих слов на веру. Если говорят черное — это не всегда зло.

— Знаю я твои поучения: «и необязательно добро». И про мамины добрые глаза темнее ночи — знаю. Я буду жутко осторожной и взрослой. Спокойной ночи.

— Теперь? — усмехнулась Эриль. — Котенок, да я вообще от твоих сообщений сон потеряю! Риола сбежала, Лоэль сгинул, все криво. Словно мало мне нашей бормотухи…

— Чего? — опешила Лэйли.

— У гномов пропало их новейшее изобретение, а я не в состоянии даже правильно его назвать! — пожаловалась Эриль. — Пока выучу слово, они войной уже пойдут. Куда, на кого — как раз сейчас решают. Ли, я потрясена: стоило королю сбежать, как наш покой рухнул в один день!

Вид ночной долины Рэлло за окнами спальни Эриль постепенно угас. Как и ее встревоженное бледное лицо. Лэйли еще успела заметить на небольшой подушечке в углу кровати рыжую гномью поисковую крысу — таких в доме Эриль держали с самого дня его постройки. Еще бы, гномы упорно числят мужа мудрой своим знахарем, прошедшим полное обучение. А еще — подгорным спасателем. И, судя по всему, он очередной раз пропадает где-то в пещерах Иллора, добавляя жене беспокойства своим отсутствием. А рыжая крыса ловко бегает и передает сообщения для Лоэльви, сознавая на расстоянии, жива ли и насколько здорова ее сестра, состоящая на службе у мужа Эриль, работающая в шахтах вместе с ним.

По мнению Лэйли, переживать за Лоэльви его жене не стоило совершенно. Скорее гномы сами лягут до единого, чем позволят пострадать обожаемому знахарю, которого лично первый король Иллора, Рртых, назначил Становым, то есть главным, и даже, по сути, соправителем страны.

Лэйли зевнула, переходя из своей ведьминской полудремы в обычный сон. И всхлипнула: дядюшка Рртых был лучшим. Всегда.

Когда ей исполнилось десять, папа Орильр неосторожно рассказал сказку людей о бобовом ростке. Утром росток уже пер вверх, послушавшись детского восторженного шепота. Всего-то и хотелось понять: каковы плоды в громадном стручке? Вдруг долине одного боба на всю зиму для прокорма хватит? А вышло…

Эльфы хватались за головы, гномы хором ревели знахарские песни, случайно заглянувшее посольство людей радовалось ожившей небыли.

Рыжий Рртых нашел устроившую все это безобразие малявку на чердаке трактира короля эльфов. Гном первым догадался, что прятаться она побежит в самое надежное место, на мамину кровать. Там и откопал, перерыв все подушки. Усадил на колени, погладил своей похожей на лопату ладонью. И стал успокаивать.

«Подумаешь — росток-переросток! Избушку в небо унес! Экая беда», — басил Рртых. Усмехался: курица с плетня сразу спаслась, потому как умная. Домик не пострадал, его гномы строили, они плохо не делают. А дурень хозяин пусть орет, глотка будет здоровее. Уважающий себя гном не боится ни подгорных обвалов, ни высоты. Вот он спустится, и король Рртых его лично допросит. Почему впал в панику? Отчего выл, беспричинно перебудив столицу? Всякий гном имеет при себе кирку и веревку. Вот и спускался бы без суеты, как подобает солидному подгорнику, затем нашел Станового знахаря и сообщил о странном ростке без всяких завываний…

Лэйли в последний раз всхлипнула и неуверенно глянула вверх, в рыжую бороду. Гномий король, точно, улыбался, а совсем даже не сердился. Достал большой платок, сосредоточенно вытер последние слезинки, катившиеся по нежным щечкам.

— Ну, с сыростью покончила? Плотина надежная?

— Да. Ты, дядюшка, не сердись, я хотела как лучше. Чтоб вкусно и всем хватило бобов этих, ну… здоровенных.

— Не знаю, как бобов, а прочего и правда теперь в достатке. Что ж ты удумала, котенок, ведь испокон века заведено, что лишнего просить нельзя, раз нужды в пище нет. Больше не шали, не разобравшись. Договорились?

— Конечно.

— Ты, как взрослая девочка, сама пойдешь и извинишься перед этим остолопом, когда его снимут. И папе с мамой все объяснишь, должна понимать: натворила — отвечай. А то придумала завал из подушек строить! Что я тебе, «подушковый» спасатель, что ли? — Рртых улыбнулся и покрепче обнял серьезно кивнувшую Лэйли. — За что и люблю тебя: от вины не уворачиваешься и дважды одинаковых глупостей не делаешь. Ладно, сиди, я тебе настоящую историю расскажу, не сказочку бестолковую. Про Труженика поведаю и его огненные горны.

Слушать истории дядюшки Рртыха всегда было интересно. Его бог в рассказах получался очень живым и обстоятельным гномом. Лэйли полагала: он ничуть не отличался внешне от короля — такой же большой, широкий, работящий и рыжий, обязательно синеглазый и добрый. Если, само собой, не злить его, не лениться и не трусить.

Рртых в свою очередь полагал, что Творец, которого почитают эльфы, просто иной лик Труженика. Покровитель эльфов — изначальный создатель. А вот рыжий бог гномов не ушел делать другие миры, не стал подправлять лучи звездочкам и выбивать пыль из небесного бархата. Труженик накрепко привязан к миру Саймили. Именно он ковал его, лепил, обжигал в печи, месил и выхаживал, как тесто, — что там вообще делают с миром? Вот все это — совершил он. Начал с пустого и неопределенного и постепенно отстроил Саймиль обстоятельно, крепко.

Королю гномов нравилось рассказывать истории самой непоседливой из дочерей Орильра. Она замирала и слушала, целиком, вся, отдаваясь повествованию. Охала, жмурила странные кошачьи глаза, повторяла сложные гномьи слова, стараясь запомнить все до единого.

Тот раз речь шла о помощниках Труженика, ведь не один он ковал Саймиль. Главным помощником в работе, по мнению гномов, был огонь.

Рртых выделял много видов пламени, но особо отметил в своем рассказе два: солнечное, дарующее свет миру Саймили, питающее всяческую зелень и даже огромные бобы, если их очень хотят увидеть наивные ведьмочки. Небесный огонь гномы именуют «вершинным горном». Пара ему — подгорное пламя, мирно греющее недра, плавящее руду. И даже временами разрушающее целые страны (если они неугодны плану Труженика), чтобы воздвигнуть новые горы. Оно — нижний горн, глубинный.

— Огонь — помощник Труженика и его кара для отступников, — серьезно говорил Рртых. — Душа горнов. Разрушение и созидание слиты в нем. Состоит огонь из отдельных малых лепестков. Когда-то в мире Саймили жили первые существа. Мы верим, что они пришли раньше эльфов, прежде всех нас. Духи огня помогали выстроить для нас этот дом.

— А потом? — запереживала Лэйли. — Нас не будут сносить? Или вешать на бобовый росток — так, для проверки прочности?

— Дык они ж постарше тебя, — обнадежил гном. — Поосмотрительнее. Если не вычудим вовсе чего гадкого, то не будут перестраивать. Опять же, заняты они, ушли далеко, работают на иных стройках. Может, где и спят их искры — сынки там, дочурки непутевые, вроде тебя. Этого гномы не знают. Мы полагаем, что лепестки огня в наших рабочих горнах — тоже дети тех духов. И оттого для гнома всякий огонь живой.

Лэйли вздохнула, завозилась. Во сне ей было очень уютно. Казалось, большие руки гнома и теперь обнимают, как тогда. Он долго рассказывал о горнах. И о детях изначального огня. Говорил, что из них могут вырасти любые создания, все зависит от душевной силы, питающей пламя. Создаются ведь, укрепляются огнем и самые тонкие фарфоровые кружева, и опасные демоны. Кружево творят обычные люди, без дара магии и знахарства. Своим умением видеть все красивое, а также добротой и усердием. И вторых — демонов — те же разумные обитатели Саймили создают. Хитрющие злодеи, желающие беззаконно получить власть, подчиняющие огонь одному лишь разрушению. Исковерканные бездушной чернотой чужой воли помощники Труженика способны уничтожать его творение. И как далеко зайдут — одним богам ведомо…

Тут король заметил беспокойство в зеленых глазах Лэйли. Улыбнулся, показал свою широкую ладонь — сплошная мозоль, образовавшаяся от постоянной привычки полировать рукоять молота.

— Не переживай, мы с твоим папой славно таких вот испорченных злом обезвредили. Этими руками покарали. Р-раз, — он сжал кулак, — и вр-р-разумили. Ну мамка твоя тож молодец, побольше нашего. Мы только гасить пожар горазды, а она — к добру души поворачивать, новый свет в них зажигать. Потому и зовется она Сердцем эльфов. Она — ваш огонь, особенный, эльфийский. Пламя и свет добра. В тебе искорка тоже есть, я вижу. Ты шалишь не со зла. Накормить бобами хотела, занятное дело! Может, кому и пригодится потом, в иное время.

— Я буду крепко думать, прежде чем колдовать. Честное ведьминское.

— Вот и выковали мы верное решение. А теперь пошли, нас уже небось потеряли.

— Ты побудешь со мной, пока я буду извиняться?

— Куда ж я денусь, котенок! Я, клянусь кривой киркой, к вашему роду навсегда привязан. Первый Рртых в незапамятные времена стоял против зла с твоим папой, второй тож с Орильром был дружен. А я самый счастливый, я знаю всю семью короля. Идем, посажу тебя на плечо, и так ты сможешь говорить с папкой на равных, глаза в глаза.

Замечательный сон, из такого жаль уходить… Лэйли проснулась до зари и огорченно вздохнула. Горн Труженика скоро взойдет, а дядюшки Рртыха более нет в мире, озаренном его лучами. Как с таким смириться? Отец сказал, что гномы возрождаются. И подтвердил: бесподобный Рртых приходит в мир уже, по крайней мере, третий раз. Если она подождет, рыжий король еще появится, а уж спутать его ни с кем невозможно! Это хоть немного обнадеживало. А еще — солнце. Лэйли старалась не пропускать рассветов. Рыжий гном их очень любил, особенно в старости. Он говорил, что юность отдал целиком подгорному, нижнему, огню, а силу и красоту вершинного осознал по-настоящему много позже.

Открыв глаза, Лэйли некоторое время следила, как бледнеет восток. Как теплеют и меняются краски пустыни. Как серая полоска ночи наполняется мелкими деталями — рисуются тенями самые малые морщинки барханов, сухая слабая трава густеет длинными хвостами теней. Девушка прошептала несколько слов из маминых ведьминских заговоров:

Зорюшка-зоряница, красная девица,

проснись-пробудись,

в дольный мир всмотрись,

со мной пошепчись.

Что видится, что движется,

что копится, днем озарится,

явится-обновится,

на пути моем отразится…

На магию это мало похоже, точного результата не дает. К тому же работает не всякий раз, но чаще и точнее всего, когда не без повода спрошено.

Эриль смущенно пожимала плечами, слушая деревенские стишки, и некоторые запоминала. Нормальное поисковое заклятие магу пятого и более высоких уровней даст и число идущих, и их настроение, и расстояние, да что там — даже портрет. Вот только сильный маг в опознаваемом отряде вполне способен ощутить поиск, направленный на него. Тем более здесь, в дикой пустыне, где не слоятся и не мешаются чужие настроения, не шумят голоса города, не толкутся люди, мешая сосредоточиться. А шепот ведьмы всегда сообщает разное, зато никому, кроме самой ведьмы, не внятен.

На сей раз ей ответили щедро и полно. Показали всю картинку взглядом старого коршуна, выбравшегося на раннюю охоту.

Караван, идущий с востока, состоял из трех десятков сильных верблюдов. Крытые носилки были только на одном, в самой середине цепочки. Прочие шли без седоков, с грузом, люди бежали рядом. Коршун хорошо видел темные клейма в основании шеи каждого. Еще он, парящий высоко, уже купающийся в первых лучах восхода, знал: караван доберется до стоянки Лэйли очень скоро, часа за три, а то и быстрее.

Когда проснулся Гэхир, его новая хозяйка уже усердно рыла убежище чуть в стороне от стоянки, в склоне бархана, рядом с группой крупных валунов. И так преуспела, что раб только удивленно покачал головой и молча выслушал просьбу. Вчера он воспринимал бы любые просьбы хозяев как злую и глупую насмешку: носящим клеймо приказывают. Ночь дала время подумать, отдохнуть и даже немножко вспомнить себя из прежней, свободной, жизни. Он не стал тратить время — кланяться, упираясь лбом в песок, долго приветствовать хозяйку подобающими словами. Просто кивнул и взялся собирать завтрак, а потом сортировать вьюки, упаковывая в пару небольших мешков то, что необходимо пешим путникам. Едва это дело было завершено, Лэйли устроила спутника в выкопанном убежище и взялась убирать лишние следы. Без всякой там глупой магии, разве зря с ней занимались лучшие следопыты эльфов?

Когда караван обозначился на горизонте крошечными темными точками, когда вытянулся муравьиной цепочкой, Лэйли уже закончила натягивать полог и засыпать его. Устроилась рядом с Гэхиром, и вдвоем они стали ждать. Узкая щель, позволяющая наблюдать за местностью, ловко пряталась в тени, в самой середине группы крупных камней. Вцепившаяся в песок трава выглядела нетронутой. Папа гордился бы своей младшей дочерью, довольно отметила Лэйли. Вздрогнула и торопливо зашептала, скатывая в пальцах клеймо, стирая его с шеи Гэхира. Ведь найдут по метке! Успела… Теперь и правда, кажется, все.

Пешие подбежали и упали на колени, едва заподозрив присутствие чужого мага. Три раба подставили плечи и спины, выстраивая ступени лестницы для своего хозяина, помогая ему покинуть седло.

Пожилой загорелый человек, сухой и рослый, с застывшим на лице, видимо давно и навсегда, отпечатком высокомерного презрения ко всему миру, спустился и прошел к шатру. Вчера вечером Гэхир устроил Фэриза, пребывающего в беспамятстве, со всем возможным почтением. Под пологом, на ковре, в многочисленных подушках. Прибывший вошел в шатер и оставался там недолго. Повелительно выкрикнул пару слов, и два крепких молодых раба послушно вползли в шатер. Несколькими минутами позже их вынесли вызванные на подмогу служители мага — синевато-бледных и, как показалось Лэйли, уже неспособных жить. Ей стало страшно. Такой опасной и холодной магию никогда не представлял себе ни один эльф, решила девушка.

Рабов бросили в песок, лицами вниз, подтверждая худшие подозрения Лэйли. Полог раздвинули руки мага. Точнее, магов, Фэриз уже стоял на собственных ногах. Выглядел он вполне здоровым, но расстроенным.

— Где теперь искать того, кто увел твоего раба? — насмешливо спросил прибывший. — Глупая затея, как я и полагал. Долгоживущие не дураки, следовало ли сомневаться, что им до нас нет дела? Запад не наполнит силой, но проблемы причинить может — так гласят подлинные летописи. Я не в состоянии найти следа их магии или ног… Что они, по воздуху улетели?

— Увы, нет и отклика от клейма Гэхира, — вздохнул Фэриз. — Но вы по-прежнему пытаетесь завладеть тем, от чего нас отодвинули, достойный учитель Ошгир. А я опасаюсь, как бы оно не завладело нами и всем краем Дэйгэ. Я действительно хотел просить о помощи. Увы, маги запада, как и вы, подозревали корысть, раз ушли и стерли свой след. Но все же были ко мне добры, сохранили жизнь.

— Доброта не есть категория мышления мага, — сухо усмехнулся старик. — Ты для нашего дела с самого начала не годился. Своих рабов пил не ради развития, а по мере необходимости. Глупо. Мир лежит у ног творящего подчинение, как эти тупые клейменые бараны. Я не дам тебе рабов, выпутывайся сам. Сила нового времени ищет себе хозяина, а ты трус, мой худший ученик. Тебя следовало пить, а не воспитывать, расходуя впустую слова и время. Подыхай тут, а я пойду к повелителю и поклонюсь ему. Стану сперва одним из немногих верных, а потом, очень может быть, и первым.

— Вы научили меня останавливать засухи, — усмехнулся Фэриз. — Но ваша душа теперь суха, и я ничего не могу изменить. Мне и самому стало много хуже, когда я пригубил из чаши чужой жизни. Идите, учитель. И поверьте, я глубоко чту обретенное знание, я вам не враг.

— Но и не опора, — зло отозвался Ошгир. — Я выучил этот урок: учеников надо клеймить, как и иных баранов. Тогда можно ожидать настоящей верности, а не глупых раздумий. Твоих верблюдов я беру в оплату лечения: чтобы поскорее поднять тебя, я пил своих рабов. Прощай, ты сделал свой последний выбор. Ложный, как и все прежние.

Рабы уже снова приготовили лестницу из спин, и старый маг взобрался в седло. Погонщики засуетились, поднимая верблюдов, готовясь выступить в обратный путь. Очень скоро караван перевалил ближний бархан и скрылся в ложбине.

Фэриз смотрел ему вслед недолго. Отвернулся, подошел к брошенным рабам и перевернул обоих лицами вверх. Тронул вену на шее, провел раскрытой ладонью над глазами. Вздохнул, недовольно покачал головой. Задумался ненадолго, скинул плащ, укрыл лица и ушел в шатер, нелепый крошечный приют тени посреди безводной пустыни. Лагерь этот — могила при жизни, поскольку нет для брошенного утомленного одиночки спасения от гибельной жажды.

Лэйли толкнула соседа локтем и зашептала ему в ухо:

— Он у тебя не самый мерзкий из всех, как теперь понятно.

— Пил меня много раз, но я жив, — согласился Гэхир. — А тот… в старике нет ни капли души. Я видел нескольких магов: все — как пустыня ночью. В Фэризе живет тепло, вот поэтому я и чтил его. Мы не бросим господина? Без верблюдов и воды он обречен.

— Паршиво у нас со скрытностью, — вздохнула Лэйли. — Кем назовем меня?

— Пленницей напавших на нас позавчера, — быстро прикинул возможные варианты Гэхир. — Имя у тебя… ох, у вас, хозяйка…

— Во-во, у тебя, — довольно кивнула Лэйли. — Говорила сразу — не нужен мне раб. Значит, западный маг одолел врагов, нас освободил и ушел.

— И еще он вернул нас сюда для помощи господину, — облегченно кивнул раб, теперь уже бывший. — Имя Лэйли почти подходяще, его можно переиначить в Лэйла, на южный манер… А далее — Алкей, обширный и уважаемый род в землях народа мухош. Ты дочь военного кошима, и он учил тебя, собираясь предложить для охраны женской части дворца, так иногда делают. В обычаях со временем разберешься, кошими девушки злые и упрямые. Чуть что — в драку лезут… Шипят, как дикие кошки. Многие полагают, что они невоспитанны. О себе не любят рассказывать.

— Когда ты начинаешь думать, а не кланяться, от твоей головы есть польза, — заулыбалась Лэйли. — Пошли.

Маг сидел в шатре в глубокой задумчивости. Собственно, он совершенно точно знал, что живым из песков не выберется. Учитель умел исправлять свои ошибки и Фэриза счел именно «ошибкой». Теперь обрушил на его голову месть. Покарал позорной и страшной смертью раба, изменившего магу. Сохнуть в пустыне — мучительно, и выхода из сложившегося положения нет. Фэриз перебрал вещи и усмехнулся — небольшой кувшинчик воды, имеющийся в шатре, предусмотрительный Ошгир пнул ногой и опрокинул, выходя. То есть уже тогда все решил…

Солнце хлынуло в шатер, и маг удивленно обернулся. Он знал учителя — тот не умел прощать и возвращаться. Кто бы это? Ведь вокруг ни души на десятки дней пути…

Гэхира маг узнал сразу. И обрадовался куда более, чем удивился. Воин и прежде был не особенно почтительным рабом, хотя верность его представлялась высокой и настоящей. Теперь он стоял в рост и не делал попыток поклониться. Но — вернулся сюда невесть откуда. Это дороже согбенной спины. Рядом маг приметил самую настоящую кошими, упрямую и надменную, как все обученные бою девицы. И ей Фэриз тоже обрадовался. Потому что почти поверил, что теперь будет жить.

— Никогда не знаешь, кто придет тебе на помощь, — усмехнулся маг. — И какую плату потребует за воду. Смешно! Я, маг, должен платить тебе, избавленному от клейма.

— Я никак не… — начал воин, торопливо садясь на пятки и привычно склоняясь, чтобы не возвышаться над господином.

— Очень даже да, — прищурилась Лэйли, задернула полог и упала в подушки. — У него жена осталась, а где — Гэхир и понятия не имеет. Ты как, помнишь? И вообще, расскажи ему толком, кто он такой. Это будет плата.

— Занятная цена, — снова усмехнулся маг. — Не особенно низкая, я не хотел бы говорить о наставнике дурно. Но, с другой стороны, он-то меня и лишил воды… Мой учитель указал на этого юношу еще в столице. Сказал — хочет приглядеться: растить магом или пить его, сытного и вкусного, как дорогой чай с бараньим жиром. Но выбранный ушел внезапно и надолго затерялся… Гэхир, я украл тебя у наставника и тем провинился впервые. Он создал засуху, а я добрался в ваше селение первым. Знал, что он выберет для тебя. Но позже не смог, не успел рассмотреть в тебе зачатки магии. А учитель потребовал определить твою судьбу так, как решил он. Спорить сделалось невозможно…

— Я помню, он был вашим гостем, — тяжело выдавил слова Гэхир. — И спрашивал, убивая память.

— Точнее, отнимая десять лет жизни, — сухо кивнул маг. — Достигших тридцати мы не беремся учить, не умеем. Он решил подстраховаться от моего упрямства. Твоя семья живет в селении Нуглах близ северных гор. Что еще я должен сказать?

Лэйли пожала плечами, развязала заплечный мешок и взялась разбирать запасы еды. Маг выглядел довольно-таки здоровым, но явно нуждался в подкреплении сил. И за руками, перекладывающими свертки, следил жадно. Девушку позабавило то, что он не попытался заклинаниями подчинить бывшего раба и воспользоваться ее силой. Это говорило о маге с самой лучшей стороны… Или давало основания подозревать его в излишней догадливости?

— Кошими не особенно много знают о магах, — отметил Фэриз, изучая ее лицо. — Мы все разные, а сила чужих жизней подобна вину. Одни пьют, как лекарство. Иные становятся гурманами, а прочие, их большинство, попадают в зависимость. И напиваются до невменяемости каждый день. Мой учитель, да простит мою грубость седобородый старец, покровитель мудрых, сильно пьющий гурман. А я… человек с больной печенью.

— Некоторые называют это совестью, — предположила Лэйли.

— Некоторые очень любят оставлять за собой последнее слово, — не расстроился и не обиделся маг. — Обычно женщины не спорят с мужчинами, которые старше их и тем более — маги. И я все же склонен повторить: печень. Это более верное объяснение. Тебе не понять. Пить Гэхира, да простит он мне грубые слова, и правда очень… вкусно. Мой учитель пил его первым и жадно, он получал тогда больше удовольствия, чем от самых красивых женщин, подобных тебе. А я всегда ощущал лишь горечь, заимствуя жизнь.

Лэйли задумчиво улыбнулась и — поверила. Она так усердно рисовала себе портрет хозяина Гэхира, страшного и беспросветного злодея, но этот человек с самого начала не очень подходил под описание. Еще когда он лежал без сознания, его внешность смущала эльфу. Сухой, среднего роста, довольно молодой, едва ли старше сорока — сорока пяти. Лицо спокойное и сильное, гримасу алчности или бешеной злобы представить на этом лице не удавалось, никак не получалось. Скорее, на нем читались усталость и разочарование. Ей с самого начала было интересно, что может огорчить мага, которому люди отдают все по первому требованию?

Сухой сыр и орехи его, кстати, вполне устроили. Фэриз ел с удовольствием и скупо запивал водой, не посягая на превышение меры, равной для всех троих. А еще дотошно расспрашивал… Его очень интересовало, что сказал таинственный западный маг? Желательно — дословно! Как умудрился спасти жизнь Фэриза и даже пополнить, ведь состояние его было совершенно безнадежным, когда на караван напали наемники. Он помнил себя глубоким стариком… Почему маг запада отказал в дальнейшей помощи?..

— Я был ранен и плохо помню первые сутки, — честно сообщил Гэхир. — Госпожа Лэйла, урожденная Алкей, говорила с достойным.

— Сказал, пить чужую жизнь — грех, — сообщила Лэйли охотно. — Он этот грех отпел и снял, применив магию. Так что живите на здоровье, как все люди, если за старое не возьметесь. Тогда и до границ западной долины, до Рэлло, дойдете без ухудшения здоровья. Ну еще сказал, чтобы мы сами разобрались, что тут творится, а он пока расскажет Совету мудрых, и маги все обдумают. До зимы.

— Темный шепот, — пожал плечами маг. — Как разобраться в том, что нам непосильно?

— Ничего подобного! — возмутилась Лэйли. — Убивать нас всех наемникам велел ваш повелитель, который хотел… как говорил тот тип? Ага: получить хорошее место при новой власти. И боялся он эфрита.

— Эфрита? — охнул Фэриз и задумчиво тряхнул головой. — Мой учитель все знал, это очевидно. И пошел в услужение, чтобы затем править… Маг с запада не так уж глуп. Пожалуй, мне действительно есть в чем разбираться. И я полагаю, — темно-карие глаза Фэриза впервые блеснули настоящим весельем, — достойная госпожа пожелает все, известное мне, получить в оплату за воду?

Лэйли довольно кивнула, убрала припасы и села, с самым нахальным своим прищуром рассматривая мага. Видимо, ее поведение вполне вписывалось в представления последнего о безобразном воспитании женщин-кошими. Даже забавляло, не вызывая раздражения. Сытые и напившиеся воды — добры. Фэриз сгреб под спину подушки, расслабился и принялся изучать тряпичный потолок душного шатра. И говорить.

Для начала он признался, что держать рабов ему никогда не нравилось. Потому что с ними невозможно нормально беседовать. В большинстве своем это жители отдаленных селений, запуганные, совершенно безграмотные. Они охотно служат, верят в чудеса и свое предназначение. И, само собой, боятся. Быть пищей не так уж приятно. Иные, вроде Гэхира, редкость. Служат по своим непонятным причинам и то ли уважают, то ли презирают — а может, и то и другое сразу. Воин в беседу не вмешивался, лишь неопределенно пожал плечами, лег и скоро задремал. Его пока не беспокоили столь сложные идеи. Хозяин жив, хозяйка довольна, сам он свободен и знает, где искать семью. Удачный день.

— А ты знаешь, что почти все маги были воинами до ученичества? — спросил Фэриз. — Я тоже. Мы проще относимся к отнятию жизни. Приучены к дисциплине, то есть охотно служим — султану, кошиму, старшему магу… Ты вот никому бездумно служить неспособна. Тебя везли на торг?

— Проверяешь? — улыбнулась Лэйли. — Да, в Эфиз.

— Ты бы стоила дорого, — уверенно сообщил маг. — И прожила бы недолго. Слишком не приспособлена ты к рабству. Как он снял клеймо?

— Скатал пальцами, как сухую старую кожу.

— Он был человек? Летописи говорят, там живут иные, более древние. Аль-эффи — так их зовут в запретных свитках маги прошлого. Тонкие, со странными ушами. Не могу понять, что особенного может быть в ушах?

— Верхняя часть чуть удлиненная, — недовольно отметила Лэйли, вспоминая, как это раздражает порой маму. — Почти неприметно.

— Жаль, я не видел аль-эффи, — огорченно вздохнул маг. — Всегда мечтал. Заплатил за это чужими жизнями, очень дорого и страшно. И все пропустил… Второй раз едва ли повезет, как полагаешь?

— В зиму — запросто, — предположила Лэйли.

Ей все сильнее казалось, что беды страны Дэйгэ не развести руками, как она собиралась сперва — в пару движений. Слова Эриль уже начали становиться понятнее. Вот сидит маг, которого она полагала сплошным злом. Вполне нормальный человек, даже симпатичный. Интересно, это второе впечатление надолго останется верным?

Фэриз глянул на своего бывшего раба, убеждаясь, что тот спит. И уточнил, есть ли хоть малая надежда дойти до края песков с ничтожным запасом воды? Их трое, сезон самый жаркий. Кстати, сколько у них драгоценной влаги? Так мало, всего две малые фляги и бурдюк?.. У кошими больше всего шансов выбраться одной. Подготовка, молодость и малая потребность в воде. Девушка удивилась еще больше.

— А вы?

— Мы воины, и я полагаю, надо спасать то, что возможно, а не гибнуть ради нелепых идеалов, созданных в сытости городов и весьма далеких от настоящей пустыни. Когда «все, как один» — это глупо. Дэйгэ умирает, целая страна, моя родина… Вот что действительно страшно, девочка. Ты знаешь, что есть эфрит? Мой бывший раб полагал его чем-то вроде золотого кошима повелителя, знатным и влиятельным человеком.

— Понятия не имею. Мне говорили про фонтан во дворце, про череду нелепых и злых правителей и вымирающих с блаженной улыбкой слуг.

— Это сказки для чайных бесед, — вздохнул маг. — Может, мои знания тоже неполны, но они несколько ближе к истине. Выслушай и меня, у тебя явно хорошая память и талант к выживанию. Вечером мы решим, как быть дальше.

— Мы пойдем на восток.

— Ты упряма.

— Да, это фамильная черта. Я ею горжусь.

Маг пожал плечами и прикрыл глаза. Спорить он не желал. И полагал, что в крайнем случае всегда успеет применить свой опыт волшебных речей. Не по доброй воле, но упрямая девушка уйдет, если выжить суждено только ей. В готовности Гэхира умереть без всякого принуждения, просто ради спасения остальных, маг не усомнился ни на миг, впрочем, как и в своей неспособности одолеть изнурительный пеший путь в десятки переходов. Слабость трепала и грызла тело, как голодный пустынный шакал законную и уже основательно придушенную добычу.

Но пока важнее иное, надо собрать остатки сил и говорить, чтобы быть услышанным, понятым. Странно отдавать такое большое дело женщине, почти ребенку. Но кто осмелится спорить с решениями седого мудреца?

Он не спорил ни разу.

Даже в тот день, когда он вполз в шатер молодого еще учителя Ошгира, только что подарившего жизнь тяжело раненному отцу. Утром еще, у порога шатра, он стоял гордо — старший сын, наследник рода. А теперь полз и кланялся. Он — всего лишь оговоренная плата за удачную волшбу, вкусная пища… И маг пил, рвал ногтями живот там, где сплетаются все токи силы, опустошал, отбирая юность и память о доме. Клеймо так и не легло на его затылок, и получивший в шатре новое имя — Фэриз — полагал, это оттого, что до вечера ему не суждено дожить. Ошгир дотошно выспрашивал про семью. Все имена, приметы, названия местности, кто друзья… Он уже выбрал в ученики неглупого, обученного истории и иным наукам юношу. И не желал сохранять для него даже малых привязанностей к прошлому. Ошгир любил и умел быть хозяином. Правда, легко увлекался. В шатер вполз мальчишка неполных восемнадцати. А когда учитель утолил жажду, полумертвый мужчина едва годился в обучение — двенадцать лет его молодости утекли в когтистую лапку Ошгира за считаные минуты…

Не так давно это было. Каких-то двадцать лет назад. Он долго твердил себе — учитель пил так жадно не по злобе, он устал, исцеляя отца.

Идти на запад против воли Ошгира, по своему решению, не одобренному ни одним магом, было очень трудно. Но, выбрав путь через великую пустыню на закат, однажды ночью — в тот вечер погиб первый из его рабов — Фэриз решился и признал очевидное. Это оказалось страшно и горько: если бы его не состарили в первый день обучения, он бы не стал пить людей. Но — пришлось. Всего-то полгода спустя с момента знакомства с учителем Фэриз нуждался в чужой силе каждый месяц. Он брал жизнь у рабов понемногу, когда уже не мог иначе. Молодел, дряблая кожа становилась прежней, юной. А горечь копилась…

Особенно тяжело и болезненно удел мага воспринимался с того вечера, когда в шатер вполз Гэхир. Его хозяин бессильно наблюдал со стороны, как однажды точно так лишился себя — всего прошлого, всей памяти… И снова терял все — надежду, право наставлять в волшбе избранного в ученики юношу. Того, с кем он мог бы беседовать, как с равным. Кто еще молод и научился бы жить, не отнимая чужое здоровье ради успеха своей магии.

Фэриз еще раз глянул на воина — спит и выглядит не старше своих подлинных двадцати восьми. Сильны волшебники закатного края! Маг вздохнул успокоенно и продолжил рассказ. Девочка внимала словам, как немногие умеют — ему никогда не везло на столь благодарных слушателей, даже умирать стало обидно. Втроем они бы так много могли сделать! Но — придется ей одной. Пусть готовится.

Итак, началось все давно…

Первые маги Дэйгэ учились у мудрых аль-эффи, долгожителей закатного края. Там они постигли науку заклинания засухи и лечения. И узнали, что своим богом аль-эффи почитают того, кто сообщил слова истинного знания великому пророку и всем прочим носителям истины в дольном мире людей.

Долгожители иногда пели своему богу, а маги слушали и запоминали. Как мелодии, так и слова. Они быстро поняли: аль-эффи стараются настроить себя на общение и способны достигать этого, отсылая прошения высоко, к самым стопам если не бога, то его ближних служителей.

Маги учились не только заклинать погоду. Они, тайком от своих наставников, расспрашивали иных учеников про бой и защиту, а еще пробовали петь и звать силы куда более могучие. Наверное, это выяснилось, и учеников изгнали. Но, вернувшись домой, они продолжили опыты, в Дэйгэ им никто не мешал. Призывание могучих требовало сил, и маги стали искать возможности приблизиться к султану, обещая разделить с ним власть. И получили неограниченное число рабов.

— Не понимаю, — вздохнула Лэйли. — А кого они звали? Эль… то есть аль-эффи, они просто разговаривали с природой. Мне так кажется.

— Эфриты — наша древняя сказка, — удивился Фэриз. — Папа с мамой тебе что, говорили только о луке, коне и сабле? Двигаешься ты бесподобно, но так обделять ребенка!

— Меня никогда не обделяли, меня ужасно баловали, — сокрушенно признала Лэйли. — Все. Особенно папа. Правда, он предпочитал более простые сказки. Детские. Опасался, что я возьмусь повторять услышанное. И так пару раз домик еле устоял.

— Значит, он рассудил мудро, — рассмеялся маг. — Что ж, шатра мне не жаль, слушай про эфритов.

Пятью минутами позже глаза Лэйли полыхали вдохновением. Вот бы король Рртых узнал — он был бы счастлив! Те самые духи огня, а точнее, их дети жили на Саймили. Давным-давно они спустились в мир сотворенных существ и уединились на юге, где их грело щедрое тепло палящего пустынного солнца. А снизу припекал огонь гневливой горы Юфир, порой извергающей глубинное пламя и пепел. Люди знали о своих необычных соседях, именуя их эфритами. Очень давно, в легендарные времена, люди ходили к горе и просили. Иногда духи бывали в хорошем настроении и внимали поздним творениям богов — людям. Слабым, живущим ничтожно мало. Таких немного жаль. Эфриты спускались и исполняли несложные, по их мнению, желания. Они были тогда мало похожи на людей — огромные, подобные окутанному плащом дыма огненному языку. Говорить с эфритами было трудно, понимали людей они редко и неполно. Но — строили дворцы, воздвигали храмы богов. Однажды проплавили в горах ущелье, соединяя юг и север страны Дэйгэ. Скалы его стен и теперь отвесны и гладки, как стекло. Увидевший их хоть раз поймет наверняка — эфриты не сказка. И позже они так привыкли к людям, что научились, как уподобиться им внешне. Взаимопонимание стало куда ярче.

Маги и это знали. Но они хотели не разового исполнения случайного желания, а настоящей власти. Песни аль-эффи понравились огненным духам, и те построили дворец султана. Всего двести лет назад, это уже воплощенная в камне истина, а не легенды. Маги, само собой, сказали, что выстроили дворец именно они, без посторонней помощи, силой волшбы. В их слова верят все жители Дэйгэ.

Но Фэриз не просто житель, он сам — один из избранных, маг…

С трудом перетерпев несколько минут затянувшегося молчания, Лэйли возмущенно зашипела. Прервать рассказ на самом интересном месте! Ужас! Пытка! Сверкнув глазами, она вместила свою внутреннюю бурю в одно слово.

— Дальше!

— Я рассказал тебе то, в чем уверен, — развел руками маг. — Остальное — не более чем домыслы. Не думаю, что гибель живых полезна и приятна эфритам. Полагаю, они теперь либо в заточении, окруженные волшбой смерти, либо согласны с доводами подобных моему наставнику и сочли людей баранами, которых надо пасти. Вот это и следует понять. Начать надо со столицы.

— Э-э-э, ты прямо завещание читаешь, — заподозрила неладное Лэйли.

— Я бы хотел отдохнуть, — не нашел сил на спор Фэриз.

Присмотревшись к его лицу, Лэйли кивнула. Маг благодарно вздохнул, радуясь несостоявшемуся трудному спору, и провалился в сон. Вечером еще ворожить, налаживать упрямицу в одинокий путь. Трудно будет, силы на исходе.

Лэйли насмешливо фыркнула, изучая бледное лицо в капельках пота. Наивные маги востока полагают, что молодеть легко. Это съедает куда больше сил, чем любое иное колдовство. Осознанно отказавшись пить силу, Фэриз начал путь к нормальной, здоровой магии — и от нестабильности своего состояния болеет. Сегодня, судя по всему, минует кризис, мучительный и опасный. То есть поход откладывается. Зато потом идти станет проще — болезнь отступит. Девушка довольно кивнула, снарядила лук, прихватила две фляги и пустой бурдюк, перелив остатки воды в кувшинчик. Шепнула в ухо спящему Гэхиру, что скоро вернется и все будет хорошо. Пояснила, как лечить мага. Он кивнул, не просыпаясь. Ничего, вечером очнется и вспомнит. Ему пора привыкать путешествовать с ведьмой, прищурилась Лэйли. Хихикнула: обоим привыкать, бедняжкам. И скользнула за полог, в тягучий послеполуденный зной.

Привыкать ее спутники начали после захода солнца. Ночь задула огонь заката, и серый пепел сумерек засыпал все, делая мир невнятным и блеклым. Без поддержки небесного огня пустыня быстро остыла, допуская на свою поверхность тех, кто укрывался днем от невыносимого зноя. Пески ожили, зашуршали и зашевелились.

Гэхир знал о Лэйли достаточно, чтобы сильно не нервничать. А маг изводил себя и бывшего раба не на шутку. Ныл, капризно требовал искать пропавшую, ругался, угрожал страшной расправой. В конце концов за это и поплатился. Когда ярко-серебряное узорчатое блюдо почти полной луны утвердилось на почетном месте в центре ночной скатерти небес, Фэриз дрожал от мучительного озноба, плотно укутанный коврами и обложенный подушками, и молча сносил хлопотливые заботы Гэхира. Его, упрятав в кокон так, что рукой не шевельнуть, поили теплым травяным настоем, не экономя воду. Кормили вкусным размоченным урюком. И воспитывали.

— Ты нас всех погубишь, бестолочь, зачем воду тратишь? Я уже почти мертв! — хрипел маг, пытаясь вывернуться из тисков рвущей жилы боли.

— Вот и молчал бы, как подобает достойному покойнику, — резонно посоветовал наглеющий на глазах раб, ловко вливая больному в рот пару глотков обжигающего отвара.

— Кипятком поишь!

— Для пользы, и не полыхай глазищами. Шесть лет тебя знаю. Без рук волшебничать не умеешь.

— Подлец! — Новая судорога заставила выгнуться дугой.

— Да, я голодный подлец, а ты сытый, но пока не очень здоровый праведник, — сообщил Гэхир, впихивая крупный финик в готовый разразиться новой возмущенной репликой рот. — Нравится мне, оказывается, магу «тыкать», вот смешно! Кто бы сказал дня три назад, я б ему горло вскрыл…

— Ишпепелю!

— Ты сперва прожуй и согрейся сам, — посоветовал воин.

— Она ребенок, а кругом пустыня, как ты можешь спокойно сидеть тут, позор рода воинов! — Еще два глотка кипятка обожгли язык и нёбо. Зато уняли наконец судорогу. — Надо шпашать.

— Спасать, ты имеешь в виду? Это да, — согласился Гэхир, вытирая пот с лица мага. — Пустыню жаль. Но я надеюсь, что за одну ночь от достойной Лэйлы будет не слишком много вреда. Ей даже родной отец опасных сказок не излагал!

— Подслушивал? — прикрыл глаза Фэриз, с наслаждением ощущая, что может расслабиться и ровно дышать.

— Так интересно ведь, — сознался воин. — Я к тому же переживал. Может, ее от тебя надо спасать? Но ты у меня, оказывается, и правда толковый маг, не зря я тобой гордился. Еще финик хочешь? Или сперва теплой водички?

— А урюк есть?

— Идешь на поправку, — обрадовался Гэхир. — Кушай. Лэйла велела кормить, пока не согреешься.

Маг обреченно вздохнул и сдался. Роль гусеницы в коконе ему, если уж честно, все больше нравилась. Постепенно дрожь стала мельче, голова прояснилась, прохладный ночной воздух перестал казаться ледяным и колючим. Он заснул, так и не дождавшись возвращения Лэйли. И спал, не сознавая окружающего, до следующего заката. Обильно потел, и Гэхир заботливо переодевал своего подопечного. Снова поил, укутывал чуть посвободнее и с интересом смотрел, как перерождается кожа мага. Уходит нездоровая желтизна, характерная для всех пьющих чужую молодость. Бледность и сухость ранней старости постепенно заменяются настоящим румянцем, складки на лбу теряют глубину рельефа.

Когда Фэриз очнулся, солнце следующего дня прощалось с пустыней. Полог шатра надвое делила тень. Выше — яростный вишневый огонь дня, ниже — серая пепельная ночь. Тень быстро поднялась, сумрак поглотил шатер. Маг завозился, устраиваясь поудобнее. Попытался понять, что ему чудилось в бреду, а что произошло на самом деле. Но мысли в голове были так плотно и уютно переложены бархатными полотнами сытой вялости, что шевелиться вовсе не желали. Он не помнил себя таким спокойным и здоровым вообще никогда. Разве что в давней юности, до встречи с Ошгиром… Может, он уже и перешагнул грань жизни и смерти и теперь готовится к восхождению на древнюю гору, в сад богов?

— Готово, — довольно сообщил знакомый голос, явно звучащий не из вышнего мира, а из-за полога. — Давай следующую… А хозяина будить не надо. Все финики съел, до единого. Хватит с него.

— Боишься, переест и опять свалится? — догадалась Лэйли.

— Все-то ты знаешь. Он у меня хороший.

— Тебе бы не воином родиться, а нянькой. Слушай, давай ты разозлишься, и мы подеремся, а?

— Не надейся, я жить хочу, тут столько вкусного подгорит без присмотра. Наверное, даже в караване Ошгира слышно, как у меня в животе бурчит. Держи.

Маг втянул воздух и облизнулся. Блаженно улыбнулся. Он здоров — и жив. Чудеса! И чем только они, маги, занимаются, если простой воин способен исцелить неизлечимое всего-то упреками пополам с урюком? Фэриз сел, недоверчиво рассмотрел кожу на руке, удивляясь остроте и ясности ночного зрения. Вообще-то, считая по человеческим годам, ему неполных тридцать девять. Глядя на руку, в это легко поверить. Если бы он не был магом! Может, уже и не является? Было бы чему огорчаться, но все же… Огонек на ладони зажегся сразу, и куда охотнее, чем раньше.

Гэхир смолк и прислушался. Маг усмехнулся: у воина очевидный дар! Как он тогда сразу не рассмотрел? Еще разок потянулся до хруста и восхищенно отметил — ни одна жилочка не отозвалась болью! Самое время одернуть халат, встать и выбраться за полог.

Несколько обрубков железного дерева давали слабый, но жаркий огонь. Думать, чем можно нарубить железное дерево, Фэриз не стал. Его внимание целиком сосредоточилось на ящерицах. Свежих копченых ящерицах. Десяток готовых уже лежали в сторонке и до одури невозможно аппетитно пахли травами и мясным соком. Догадливый Гэхир встал, быстро выбрал самую крупную и подал бывшему хозяину. Тот коротко кивнул. Сел, торопливо возблагодарил щедрость Старца и удачу кошими — и вгрызся в теплое еще мясо. Когда последний хрящик был обглодан и обсосан, тело ощутило радость. Оно, несчастное, давно мечтало о нормальной пище, а его травили чуждыми, негодными к употреблению соками. Фэриз усмехнулся: он был куда более прав в отношении больной печени, чем сам полагал.

— Спасибо, — вздохнул маг, пристраиваясь возле костра. — А я умирать собирался. Теперь, полагаю, уже умер. Наверное, это другая жизнь. За что мне такое везение?

— Ты хороший человек, — сообщила Лэйли. — И ты вернулся к нормальной магии, которая питает, а не отнимает. Маги на западе живут дольше людей без дара, особенно лекари. Это закон силы — возвращается только то, что отдаешь с доброй душой.

— Ты не кошими, — возмутился маг. — Меня никогда не обманывали столько раз подряд! Ты вообще — кто?

— Она лазутчик западных магов, — сообщил Гэхир новую, оговоренную еще днем версию. — Замаскированный.

— Женщина?

— Ты не переживай так, — посочувствовал бывший раб. — Когда ее папа узнает, во что она влезла, тогда и будем думать, как нашу милую Лэйлу спасать. Она нас случайно выручила, вот какая штука. Девушка из дома сбежала, она несколько… слишком кошими по характеру.

— Это я заметил. То есть у нас вдоволь воды и мы идем в столицу?

— Да.

— И мяса у нас много…

Лэйли рассмеялась и выдала магу вторую ящерицу, только-только снятую с огня. Эльфа подумала, что у нее подобралось интересное сопровождение. Маг на себя вчерашнего так мало похож, что даже учитель Ошгир его едва ли опознает. Да и бывший раб изменился разительно, вернув исконный возраст. Лэйли порылась в вещах и достала тонкое колечко.

— Фэриз, это тебе. Оно прячет магию от зрения посторонних. Мой брат такие делает бесподобно. Он вообще обожает заклинания маскировки. Из-за этого мне так влетело однажды! Мама уже почти женила Лиля, а тут я. Ну и того… а мама у меня ведьма. То есть, наверное, в понятных вам словах, она трижды самая опасная магиня-кошими.

— Что ты натворила? — заинтересовался маг, понимая, что наконец-то окончательно сыт.

Лэйли взялась рассказывать, усердно опуская даты.

Вообще-то дело было сорок лет назад, если честно говорить. Лильор, названный древним именем отца и позволивший таким образом королю эльфов с полным правом именоваться впредь Орильром, как он сам однажды решил, встретил на осеннем балу очаровательную девушку. Она была из числа уходивших в Сон забвения. То есть теперь, проснувшись, жила «с чистого листа», не помня прошлого. Наивная, милая, непосредственная, добрая. Королева Сэльви хищно радовалась, против обыкновения не вникая в детали любовной истории. Как она привыкла говорить, вспоминая человеческое прошлое, в ее деревне положено довольно быстро обзаводиться внуками — при взрослых-то детях! Да еще таких умных и красивых…

Младшая сестра жениха радоваться не желала. Ради не рожденных еще внуков принимать в семью настоящих подколодных змей? Ну уж нет! Она уговорила брата на испытание ничего не подозревающей невесты.

Нищего для снятия слепка внешности дети короля эльфов выбирали вдвоем, долго и придирчиво, обойдя все закоулки столицы соседнего королевства людей. Согласно плану требовался мужчина средних лет, умеренно благообразный, в целом положительный, но без излишней привлекательности. Нужное нашлось на третий день — это был селянин сорока трех лет, лишившийся семьи из-за происков зеленого змия. Подлый ящер месяц практически силой удерживал трудолюбивого сапожника в трактире… Времени как раз хватило, чтобы жена собрала вещи и уехала к родителям. Новую беду сапожник оплакал в объятиях того же змия и в том же трактире, потом в другом, победнее… Он очнулся уже в столице, нищим и никому не нужным. Попытался скопить денег на дорогу и добраться домой, чтобы вернуть утерянное, ради этого даже нанимался грузить товар, мыть улицы, иногда побирался. От синяков избавился, красноту носа почти изжил. А тоской со дна глаз был способен отравить довольно широкую реку.

Заговорщики, брат с сестрой, его выспросили обо всем очень подробно, прежде чем воспроизвести полностью его внешность, дабы создать полную маскировку. Скопировали не только внешность, но и общее настроение, тип поведения… Все это сложная магия, совершенно необходимая, чтобы обмануть чуткость эльфа, хорошо знающего носителя личины нищего в лицо и по соприкосновению душ.

Итак, сняли полный слепок, закляли накрепко от всяческих новых происков зеленого змия, избавили от дрожи в руках и ослабления памяти, снабдили деньгами и выпроводили искать семью. Поминая через слово доброту эльфов, мужчина навсегда удалился из истории испытания невесты — искать свою долю.

— План по спасению людей в этом году мы выполнили, — улыбнулся Лильор сестре. — И что с того?

— Теперь будем тебя спасать от участи крота, то есть ослепшего в забое подгорника. Король Рртых говорит: многие гномы погибли из-за женского коварства. И ты можешь пострадать.

— Она не коварная, Ли. Уж никак не опаснее тебя.

— Ладно. Она добрая? Киваешь и глупо лыбишься! Мяу, мы вообще из-за своей серой писклявой мыши не в уме.

— Хватит тут кошачьи претензии высказывать. Она добрая, не царапайся.

— Вот на, надень колечко, пойди и попроси о помощи. Чтобы от винного змия закляла. Ну и вообще… пожалела, раз такая добрая.

— Непонятное испытание, нечестное. Эльфы пьяных не особенно жалеют.

— Вот пусть выслушает — и все, мне больше ничего не надо. Если я права, ты станешь думать. А если ты прав — я прекращу звать ее мышью. Ну и змеей тоже, наверное. И даже тощей уродиной… Честное благородное мяу!

Брат изогнул бровь, усердно изображая недоверие. Кошка Ли называла кого угодно и как угодно. Это не раз доставляло отцу проблемы. Правда, она умела держать слово. Лильор учел это и серьезно кивнул. Не так уж плохо: жениться и исключить проблемы со стороны капризной сестры, способной довести до слез любого.

Для испытания невесты был выбран тихий благостный вечер. Упоительно пахли после короткого теплого дождя крошечные звездочки особых газонных цветов. Серебряные лилии, подарок короля Рэнии, гордо несли свои бутоны, уже сомкнувшиеся к закату, но их запах еще плавал над поляной. Трава была унизана хрустальным бисером дождинок, и в каждой переливалась закатная розовая радуга. Птицы сошли с ума, вспомнив о весне, и пели, объясняясь в любви всему миру…

Когда природа столь совершенна, эльф не может сердиться и пребывать в дурном настроении. Даже Кошка Ли немножко занервничала, отправляя брата: а вдруг все выйдет неудачно? То есть, по мнению населенной кротами долины эльфов, вполне даже по плану.

«Мышь» не подвела. Она при любой погоде не умела жалеть несимпатичных и бесполезных людишек. Она вообще пока не научилась этому — жалости. И полагала, что безнаказанно обременять ее чужими заботами нельзя. Даже смотреть на такую красавицу и молчать, не высказывая положенных слов восторга, уже тяжкое преступление. Брат вернулся весьма скоро, тихий и мрачный. Сел, жалобно глянул на заговорщицу, победно сверкающую зелеными глазищами.

— Она, как выяснилось, грязно ругается. И будь я человеком, оказался бы в большой беде. Мне наколдовали кучу мелких гадких болячек… — Лильор виновато вздохнул и снял кольцо маскировки. Усмехнулся. — Можешь называть ее мышью. А я пойду напрошусь к Рртыху в нижние шахты. Он давно настаивает. Хочет выучить меня рудному и кузнечному делу, пока еще сам более-менее в силе. С мамой я поговорю.

— Мяу… Сама поговорю, я это затеяла. А ты не огорчайся, теперь сможешь всех невест проверять и выберешь себе подходящую. Ну зубами чтоб не скрежетала. И не тощую…

Глава 5

Долг «младшей королевы»

Ольви-а-Тэи, старшая дочь королевской четы эльфов, проснулась на ранней заре. Она с вечера прекрасно поняла, куда собирается отец. Король решил отдохнуть от подданных… Ольви спорить не стала, братьям и сестрам ничего не сообщила. Любой король рано или поздно должен задуматься об отдыхе. Время пришло. Если честно поскрести самые дальние мыслишки, надежно запертые в темной кладовке души, на свет появится неожиданное. Например, признание того, что ей хотелось побыть настоящей королевой хоть недолго. Чтобы весь трактир — в ее полном распоряжении! Составлять меню, готовить, слушать, как хвалят ее пироги и не сравнивают их с мамиными. Или — хуже того — приписывают королеве новый рецепт дочери.

Долина эльфов тиха и спокойна, жизнь в ней течет размеренно и плавно. Ольви сама выберет меню большого осеннего бала и станет принимать гостей. К ней будут ходить люди из приграничья со своими мелкими бедами. Вполне интересное дело. А еще — но это уже, если рыться под крышкой самого дальнего пыльного сундука души, — на правах королевы можно пойти к маминой названой бабушке Вэйль и невзначай намекнуть, что гостевые комнаты трактира пустуют. Игрушечный дворец Эль так мал, что вмещает всего-то три комнаты. Диаль, сын Вэйль, бывает в Рэлло редко, а мастер Кэльвиль, ее отец и соответственно дед Диаля, не заезжал уже тридцать лет.

Ольви вздохнула, поправила складочки передника и пошла ставить тесто.

Что за тайны в душе? А все из-за мамы. Став королевой, она взялась подыскивать пару одиноким эльфам. Потому что нельзя, считала Сэльви, наивно полагаться на время, которого у вечных в избытке. Надо жить и дарить хоть кому-то тепло, а не тосковать о несбывшемся или поклоняться невозвратному. Кстати, дело осчастливливания продвигалось очень решительно и удивительно удачно. Лучший повар долины — яркий пример маминых успехов. Его бывшая жена ушла в Сон забвения, когда такое еще не считалось преступлением против природы эльфа, хранителя памяти и мудрости веков. Себя, проснувшись, женщина не помнила, мужа и родную дочь — тоже, само собой. Ее нашла Сэльви, долго беседовала с беспамятной. Сочла вполне стоящим эльфом и взяла в трактир, на воспитание.

Уже почти сто лет, как семья повара восстановлена и живет спокойно и радостно. У старшей девочки теперь есть братик.

Успехи королевы были велики, а неудачи — редки, зато всегда выходили громкими и долго радовали восхитительными подробностями обе скучающие эльфийские долины. Первым провалом оказался план женитьбы наместника долины Лирро — Жависэля. Упрямый рыжий эльф, слишком сильно похожий на гнома характером и даже выражениями, опередил ее величество: спешно выдал замуж избранную для него красавицу. Кстати, удачно. И еще успешнее закатил скандал. Он уже взрослый и сам знает, чего хочет и как собирается жить! Лучше женщин-гномов на свете никого нет. Да, он уродился по недосмотру Труженика эльфом — и терпит это безобразие. Но жениться на женщине, по виду сотканной из лунного света и всяких там лепестков? Нет уж! Вот если у замужней ведьмы Сэльви есть на примете еще одна достойная незамужняя ведьма, желательно рыжая, скандальная, с доброй душой и хорошей фигурой, — он подумает. Нет? Тогда и думать не о чем.

Королева нехотя признала поражение.

Она и сама понимала, что старших из вечных труднее всего оградить от одиночества. Они мудры, имеют огромный собственный жизненный опыт и повидали немало такого, о чем ей, довольно молодой ведьме, лучше и не задумываться. Сэльви повздыхала, уделила несколько лет воспитанию детей и устройству отдыха престарелых гномов — и переключилась на новую жертву, мастера боя Кэльвиля. Он, понадеялась королева, поддастся, поскольку гораздо моложе Жависэля, хотя века жизни тоже считает десятками. И упорно вспоминает свою жену, погибшую в лесах на севере долины Лирро.

Мастер жил далеко на юге Бильсы, страны людей, в старом Круге мудрых — магической школе, созданной эльфами. Он откликнулся на приглашение посетить долину Рэлло охотно, сам давно собирался в гости, но дела не пускали раз за разом. В трактире, заменяющем эльфам королевский замок по прихоти ведьмы, с которой спорить себе дороже, Кэльвиль получил замечательную гостевую комнату. И радовался каждому дню. Упражнялся на мечах с королем Орильром, играл в «разбойников» с Кошкой Ли, обсуждал магические приемы работы с растениями — любимый раздел обучения принцессы Риолы. Гулял в садах со своей дочерью Вэйль…

Кстати, — Ольви вздохнула — всегда хвалил ее выпечку. Правда, разговаривали они мало.

Мастер довольно быстро разгадал тайный план королевы: минут через двадцать после прибытия, пожалуй. Она, Ольви, хорошо помнит, как это было. Кэльвиль ворвался в трактир ночью, в сильнейший холодный дождь. Все спали, только Ольви с мамой зевали, шептались и сортировали прошлогодние соленья в маленьких нарядных бочоночках гномьей работы.

Насквозь мокрый плащ мастер боя бросил у порога, снаружи, шагнул в дверь, прикрыл ее и замер, не решаясь сойти с коврика. Сэльви охнула, уронила очередной бочонок, который как раз пыталась ведьминским способом допросить — рыжики он содержит или маслята? Побежала обнимать и, как она сама сообщила, «отжимать» мокрого гостя. Лужа у его ног собралась к тому моменту внушительная. Ольви достала и положила на кресло папин толстый халат, взялась растапливать большой камин в южном зале. Эльф переоделся сразу же и устроился у огня, попробовал неубедительно отбиваться от маминых деревенских методов лечения простуды. Напрасно! Парой минут позже он был полностью побежден гордыми от своего подвига ведьмой и ее дочерью. Голые холодные эльфийские пятки сунули в тазик с горячей горчичной водой, а в руки смирному гостю впихнули огромную кружку с теплым вином на травах. Замерзший, чихающий, укутанный до глаз в самый пушистый домашний плед — да, более странного мастера боя Ольви и представить себе не могла…

— Ты с ума сошел, в такую погоду по осени даже упрямые гномы сидят дома! — шепотом возмутилась мама, чуть успокоившись за здоровье гостя.

— Я думал, что-то срочное, ты звала так настойчиво, — смутился мастер, выныривая из кружки. — Все в порядке? Сэльви, когда у тебя такие глаза, я начинаю бояться не простуды, а чего-то похуже! Ты опять взялась за свои милые королевские интриги?

— Ничего особенного, — пожала плечами ведьма. — Ты пропускаешь осенний бал уже сорок лет. Я гневаюсь по-королевски.

Кэльвиль недоверчиво прищурился. Отпил еще пару глотков, глянул в огонь. Потом благодарно и благосклонно посмотрел на Ольви, замершую рядом наготове с большим чайником теплого вина в руках. Снова глянул на королеву. Фыркнул, опустошил кружку и подставил под новую порцию вина.

— Вкусно. Ты травы подбирала?

— Ольви.

— Неужели Ольви-а-Тэи? — еще больше удивился мастер и виновато вздохнул. — Похоже, я действительно заслужил королевский гнев! Я видел твою очаровательную дочь пару раз за все время существования Рэлло. То есть с того дня, как тут появился трактир. Почему-то мне казалось все двести лет, что она маленькая, с таким смешным бантиком… Значит, не зря бежал. Сэльви, я виноват. Живу рядом с людьми, вот и погряз в суете.

— Через три дня балы, — грозно сообщила королева. — Изволь посещать все. Эльфы обязаны праздновать, такова моя воля.

— Смиренно соглашаюсь, — рассмеялся Кэльвиль. — Я, смешно признаться, отвык от долины! Здесь все иначе, столько новых построек, очень уютно. А ты будешь на балах? Со всей семьей?

— Да, придется, — вздохнула королева. Чуть помолчала и оживилась: — А-Тисы приедут, у них милая дочь.

Мастер тяжело вздохнул, явно теряя интерес к беседе. Взялся изучать угли в очаге, слушая перечисление гостей. Ольви принесла маленький столик, поставила на него чайник. Сбегала в кладовку и нашла замечательные меховые тапки. Когда она вернулась, гость выглядел еще более задумчивым.

— У тебя ничего не получилось с Жасом, — осторожно напомнил Кэльвиль королеве. — Неужели я, по твоему мнению, более податлив?

— Просто потанцуй, — недовольно фыркнула Сэльви. — Ну как с вами затевать интриги? Кэль, тебе вредно безудержно увлекаться воспитанием учеников, только чтобы не думать о прошлом. И вообще это неправильно. У тебя дочь, вы не виделись столько лет!

— Это верно, но ты-то…

— Ты не Жас. Тебе не нужны рыжие ведьмы, — понадеялась мама. — Ну хоть того, немного поулыбайся девушкам! Мне иногда кажется, ты тепло и внимание даришь только попавшим в беду. Это неправильно. Вот посиди, сам погрейся у нас. Хочешь, я пирогов с зайчатиной испеку, как тогда, в нашу первую встречу? Ох, не получится! — Сэльви расстроилась. — Завтра короля Ронига принимать… до рассвета побреду во дворец этот недоделанный, королевой работать.

— Я могу пироги затеять, — предложила Ольви, отчего-то смущаясь. — С зайчатиной. Только начинку пусть Ли добудет, мне некогда.

Мастер задумчиво улыбнулся и пообещал лично выловить зайца. Завтра утром, как только его признают здоровым. Пристально глянул в лицо Ольви, рассмотревшей наконец, что глаза у Кэльвиля бархатно-серые. И от их взгляда становится неспокойно: то ли грусти на дне многовато, то ли задумчивости.

— Раз королева занята, принцессе придется будить гостя, — сообщил мастер, ставя кружку на столик и нагибаясь за тапками. — У твоей дочери, Сэльви, удивительные глаза. Предрассветные. Уже не мамина черная глухая ночь, в глубине синева утра играет. Ольви, проводи-ка меня в гостевую комнату. Боюсь, вы с мамой меня допьяна залечите, если не сбежать вовремя.

— Ольви, ты какое вино брала для заварки? — забеспокоилась королева.

— Сладкое ажарское, «Поздняя роза», — пожала плечами дочь, выбираясь из замешательства. — Оно пряное, но легкое. У нас много вин, господин Кэльвиль. Вы только скажите, я подберу…

— Вот еще, все портить, — возмутился гость, забирая со столика кружку и чайник. — В этом доме меня все зовут Кэль — и ты зови так же. Ольви, ты не любишь охоту?

— Я люблю лес.

— Понимаешь, хотелось уточнить, где тут водятся вкусные зайцы? — задумчиво вздохнул мастер.

— Моя сестра, Ли, знает все про охоту в Рэлло и ведает границы заповедных лесов, — кивнула Ольви.

Мастер пожал плечами — вроде бы чуть недовольно. И согласился идти искать весьма «редкого» зверя с сестрой.

Утром Ольви разбудила его до зари, придирчиво проверила лоб тыльной стороной руки — вдруг все же жар? Эльфы болеют редко, но дождь был сокрушительный, даже с градом! Мастер сообщение о своем полнейшем выздоровлении принял как-то без радости. Охотно выпил утренний отвар трав. Пожелал удачного дня и пообещал не задерживаться в сыром лесу.

Он честно посетил в Рэлло все балы, до единого. Пару раз даже в шутку приглашал танцевать дочерей королевы, но Сэльви сердилась и тащила к завидному жениху все новых красавиц, не давая ему отгородиться от них королевской семьей. Кошка Ли невесть с чего шипела на мать и делала страшные глаза, что совсем нетрудно при бешено-зеленых радужках с вертикальными темными штрихами. Но намеков никто не понял. Кроме мастера. Тот почему-то сказал: «Спасибо, малыш». И взялся покорно выгуливать красавиц, умело пряча зевоту за улыбками.

После балов в трактире стало шумно — малолюдно, зато многогномно и многоэльфно, как пояснила гостю та же насмешница, Кошка Ли. Младшая пару раз совершенно бесцеремонно вмешивалась в готовку, чего не случалось уже невесть сколько лет. И прогоняла сестру гулять, потому что гостю одному скучно. Бродить по осеннему лесу с мастером было замечательно. Одна беда: его буквально подстерегали обнадеженные балами красавицы. Ольви раньше и подумать не могла, что в лесах Рэлло так тесно!

Кэльвилю, видимо, тоже приходилось нелегко. Он терпел, надеясь на прекращение осады. А потом все же сдался и ушел домой, в Бильсу. Правда, звал в гости, но в трактире короля для первой помощницы главной поварихи дела находились каждый день.

Ольви вздохнула.

Теперь до балов далеко, столица опустела — жарко. Многие уехали в Лирро, где летом климат мягок и приятен. Мастер бы мог ловить зайцев без всяческих помех. Они, негодные, обнаглели, объедают ночами замечательные кусты с цветной листвой, вывезенные из Ажара.

Тесто уже превратилось в дюжину довольно крупных пирогов, и первая пара румянилась в печи, когда сверху спустился в кухню младший брат — не успевший сбежать Нориль. Хмуро глянул на сестру.

— Мы вдвоем остались, да? — Он обреченно дождался кивка. — Вот неприятность! А я обещал мастеру города Золотых кленов в Иллоре начать заклинать своды пещеры под синее небо. Уже все подготовил, теперь дело пойдет насмарку… два года трудов впустую.

— Иди, — усмехнулась Ольви. — Если что, вызову. Вход в гномий Иллор здесь, в долине, туда королю можно отлучаться. Нориль, ты на гнома похож больше, чем наместник Жас. Папа здорово сердится, что ты предпочитаешь арбалет луку, ты знаешь?

— Зато знахарь гномов, Лоэльви, мной доволен, хоть он и эльф. Полагаю, муж тетушки Эриль успокоит папу. Спасибо, я пошел.

— Без завтрака? Я так и знала — короб с припасами возле двери.

Юноша благодарно кивнул и заторопился. Ольви погладила брата по широкому плечу, взъерошила короткий ежик волос. Лицо у Нориля бледное — он редко выбирается из подгорного мира. Но едва ли даже мама сочтет его нездоровым, юноша считается одним из лучших кузнецов Иллора. И опытным заклинателем — он ученик Лоэльви, любимый и подающий надежды. Принцесса проводила брата и вынула первую пару пирогов, затем устроила рядом, на столе, вторую, третью, четвертую, пятую…

Когда последние были почти готовы, в дверь вежливо постучали. Услышав «войдите», в трактир неуверенно заглянул рослый широченный гном, рыжий, как все представители рода королей старого подгорного мира — Гхросса. Да и в Иллоре правят их родичи, такие же огнеголовые…

— Входите, господин Збыр, — заулыбалась Ольви. — Все разъехались, я одна, при пирогах и короне… то есть венце. Жаль, Нориль ушел, он был бы вам рад. Пиво подогреть? Вы всех впускайте, как раз пироги готовы.

— Пиво… да, подогреть, — задумчиво кивнул король гномов. — Всегда бывает так, золотко: кто нужен, уезжает… Беда у нас. Домик вашей Становой знахарки — тот?

— Да, и Эриль у себя. Я уже позвала.

— Вот и ладно. Лоэльви не дома ли?

— Обвал был в новых шахтах Иллора, он со спасателями ушел два дня назад. Будет не скоро, уже дал знать, прибегала поисковая крыса с запиской в зубах. Эриль переживает.

Гномы расселись за столами и с поклоном разобрали куски пирога, кружки с пивом, ячеистые короба со специями, придуманные Сэльви специально для этих любителей острого. Эриль прибежала через десять минут. Как всегда, безупречно одетая для приема. Уже знала, что будут гномы, для солидности усадила на плечо свою рыжую поисковую крысу — подгорники уважают этих зверьков, лучших помощников спасателей.

Мудрая вежливо поздоровалась со всеми, села на подобающее место. Она с первого взгляда все поняла и сокрушенно покачала головой: король Орильр сбежал! Не уследили. Ольви закончила хлопотать и села во главе стола, напротив короля Збыра. Налила себе немного травяного настоя и откусила кусочек пирога. Гномы чтут закон гостеприимства и полагают удачной беседу, начатую с подкрепления сил. Сидя, «младшая королева» Ольви — теперь ее следовало именовать так, раз уж она заменила на время сбежавшую истинную королеву эльфов, — смогла внимательно рассмотреть лица гостей. По спине скользнуло холодной змейкой предчувствие беды. Это не визит вежливости: у гномов случилось большое несчастье.

Король Збыр вздохнул, нехотя отставил недопитое стынущее пиво.

— Сколько раз я бывал в долине, столько хотел попасть в трактир. Сижу тут и, увы, не могу радоваться. Королева, мы на грани объявления войны. Норники уже оторваны от работы и проверяют доспех. Штольники тоже в готовности. Случилось небывалое. Нас ограбили! И украли не золото — этого добра не жаль, нет в нем повода для большой войны. Украли то, что было великой тайной. Это прославило бы горы не меньше Дороги короля Рртыха. И теперь оно у поганых людишек! Сами не поймут, но ведь изгадят да и нам помешают производить, заявят права на замысел. И тогда будет война.

— Что украдено? — уточнила Ольви.

— Мы создавали его сорок лет, — с тоской сообщил король. — Идея была Рртыха, он мне чертежик на день рождения подарил. Сказал, что уже стар, а славу хотел бы поделить меж новыми и старыми горами, Гхроссом и Иллором… Тут исполняли магическую часть, у нас механику. Эх, скрывали столь долго, вслух говорить образовалась отвычка! Парматяг, пармабур и пармарету теряем… Вот как все худо.

Ольви с отчаянием глянула на Эриль. Гномы произносят слова чуть странно, у них в говоре гласным тесно, их со всех сторон пихают и толкают ворчание и рычание. Ей, королеве, окрыли страшную тайну — понять бы какую? В скороговорке нарастающего гномьего раздражения и огорчения все звучало предельно невнятно «брматях, бррмабур, барррмрет». Мудрая подняла на Ольви свой взгляд — безмятежный, как полуденное летнее небо, и ободряюще улыбнулась. Она тоже не поняла ни слова, но разозлилась до полного оцепенения.

Еще бы: муж, любимый, родной, самый дорогой, с которым прожито душа в душу два века! Муж — Становой знахарь страны Иллор. Заговорщик скрытный! Можно не спорить на интерес — он знает, что за «бормотуху» тут оплакивают гномы Гхросса! Отлично знает уже сорок лет — и ни разу не проговорился, оберегая тайну гномов от жены! А теперь спрашивать гномов о подробностях глупо. Они и так еле сдерживают свое отчаяние.

— Это большое горе, — вздохнула Ольви, верно понимая взгляд мудрой. — Украдены чертежи или сама тайна, целиком?

— Чертежи парматяга, — обрадовался понятливости королевы Збыр. — И пармарета, опытный образец. Она невелика, строили на базе открытого возка, прогулочного. Мы тайком от всех ее вытащили в глухой лес на юго-западе Лирро, хотели первый раз запустить на подходящей полянке. Сами хороши, Жависэля бы попросили, так он следопытов бы в охрану сколь надо дал, он стоящий мужик. Чертежи кой-какие были на сиденье, они и пропали. Вечером стояла — утром ни следа! Как уволокли — не ведаю.

— Ясно, — кивнула Ольви. — Сперва нам следует вызвать на место несчастья следопытов и осмотреть лес, весь. Эриль, можно оповестить Лирро?

— Да, я сделаю немедленно, — кивнула мудрая. — Тщательные поиски займут не менее десяти дней. Мы можем также связаться с магами-людьми, теми, кто учился в Круге мудрых и сохранил доверие учителей. Попросить о помощи. Наверняка есть приметы для магического поиска, да?

— Ох! — Король рванул бороду. — Говорил нам Лоэльви заклясть ее на отзыв, а мы… ладно, не мы, чего уж там, я уперся. Нет примет.

— Ничего, мы попросим искать украденную вещь гномов, — мягко сказала мудрая. — Но это займет даже больше времени, чем работа следопытов, — месяцы уйдут.

— Да про время понятно, — вздохнул король чуть спокойнее. — Гномы кипят медленно. Мы, как вам известно, собираемся воевать годами, точно выведав, кто виновен. Но я у вас поживу недельку, ладно? А то дома прям сам себя боюсь, того и гляди прикажу незнамо что. Да и с Бронгом, королем Иллора, надо посидеть, и со Становым нашим, Лоэльви.

Ольви кивнула, старательно, усилием воли, расслабляя ноющие плечи. Тяжесть власти куда сильнее гнет, чем любая работа… Первый страх прошел, теперь дышать уже легче. И все же надо прилагать чудовищные усилия, чтобы не дрожать и говорить уверенно, как подобает настоящей королеве. Ольви грустно вздохнула. Ей больше не хотелось править — ни минуты. Это совершенно непохоже на мечты о составлении меню и тихих вечерах в кругу взрослых и умных эльфов — друзей родителей.

Туфелька мудрой под столом ловко пнула колено примолкшей «младшей королевы». Ольви вскинулась и засуетилась. Надо разместить гостей, все обсудить снова, подробно поговорить с королем гномов в каминном зале. Вызвать Лоэльви, отослать письмо для Жависэля, попросить лучшего повара эльфов, Нэйля-а-Рэйла, помочь с кухней — дел хватит на весь день. Не на один день!

А еще очень важно спасти от скандала семью мудрой Эриль, очень опасной в таком ледяном бешенстве. Ольви улыбалась и думала, что теперь куда лучше понимает мамино желание сбежать. Вот вернутся родители — и она тоже сбежит на юг, имеет право! Ее приглашали в Круг мудрых — самое время съездить. Мастер, возможно, уже забыл о своих словах. Но если повезет, не рассердится.

Лоэльви выбрался из завалов, где полным ходом шли спасательные работы, только шесть дней спустя.

Он брел домой, усталый до окончательного истощения. Опытные штольни — трудное и опасное место. Там пробовали добывать незнакомые пока руды, и рядом, в боковом коридоре, открывающемся в обширную пещеру, их испытывали на ковкость, горючесть, подверженность влиянию магии. Много опытов. Он сам заклинал коридор и пещеру, лет сорок извел на плотную сеть магии, привлекал гномов-знахарей, ведьму Сэльви, магов из числа эльфов. Может, потому и шел теперь домой живой и даже почти здоровый.

Руду привозили малыми вагонетками. Какой дурак ссыпал образцы в кучу? Теперь его не опознать, даже магия не поможет. Впрочем, гномы всему и всем ведут строгий учет. Знают, кто дежурил, — они дотошные.

Взрыв вызвал новый интересный материал — из штольни 36–11. Видимо, сразу, при контакте с пламенем горна.

Потом еще что-то соединилось с магическим пламенем, вдребезги разлетелись небьющиеся емкости с маслом и горючим газом…

Погибли двое, пострадали еще пятеро — считай, настоящее везение, смена как раз закончилась. Ушел домой всего десятью минутами раньше взрыва мастер города Золотых кленов, лучший друг принца Нориля. Сам Лоэльви покинул штольни еще получасом раньше. Потому вернулся очень быстро — был рядом. И успел понять, что произошло, успел обновить защиту свода, активировать заклятия стужи и тумана, встроенные в стены для тушения пожаров.

Лоэльви тихонько рассмеялся. Если бы кто-то сказал ему лет двести пятьдесят назад, что он, скромный ученик госпожи Эриль, мастер теории магии, станет тем, кем он стал! Что самую красивую из всех наставниц магов будет звать женой и носить на руках. Ему даже не очень уверенно снилось такое — а вот сбылось, спасибо Рртыху. И женил, и к новому делу пристроил. Замечательному! Работать с горными породами эльфы почти не пробовали. Точнее, активно занимались этим в древности и успокоились, создав булат. Потом была война, секреты потерялись, маги погибли… А теперь он один взялся восстанавливать древнее знание и создавать новое. Впрочем, уже не один — Нориль хороший мальчик, помогает. Да и родной сын к магии гномов тянется, просто его пока мама не отпускает в подгорный мир. Ей и так тяжело достается — всегда ждать и нервничать.

В окошке первого этажа дома горел свет. Приятно — Эриль и сейчас его ждет. Переживает, и оттого на душе тепло… но не слишком. Лоэльви чуть нахмурился. Настроение жены он умел улавливать издали, сейчас — это явно не ожидание и не беспокойство. Злость? Она не умеет злиться. Гнев? Больше похоже! Интересно, кому не повезло? Бедняга… Голубоглазая наставница очень опасна, когда вдруг ощущает себя ведьмой! По счастью, случается такое редко. Она действительно мудрая, и характер у нее очень спокойный.

Лоэльви добрался до двери, минуту постоял у косяка, выравнивая дыхание. Все же пару раз ему здорово досталось, когда просел потолок во вспомогательном тоннеле. Ничего, обошлось. Хорошая штука — магия. Он создал и улучшил немало весьма действенных заклинаний для спасателей, соединив гномье пение и эльфийские заклятия. Можно удержать ненадолго обвал «щитом», выплавить нишу «ручейком», закрепить опасный оползень «дубовым корнем» или более новой «сетью стали», редкой и действенной помесью гномьего пения и эльфийского заклятия.

Ну вот, уже лучше, можно изобразить бодрость и войти в дом.

Эриль, сердито глядевшая в окошко, обернулась и охнула. Торопливо подбежала, помогла добраться до удобного кресла, засуетилась, заклиная ожоги и одновременно готовя ведра и тазы для мойки, а точнее, чистки совершенно черного мужа.

Три часа она усердно добивалась того, чтобы он стал хоть немного похож на эльфа — усталого, похудевшего, основательно ушибленного, но именно на эльфа, а не на обгоревшее страшное шатающееся существо в лохмотьях…

Когда за окошком скорый рассвет высветлил ветки яблонь, делая их заметными на фоне неба, отмытый и ухоженный Лоэльви полулежал на широком гостевом диване. Блаженно пил бульон и смотрел на жену влюбленными глазами. Удивительно хорошо возвращаться домой, когда тебя ждут. Особенно так. Лет двести назад она и готовила кое-как, если вспомнить. А теперь более домовита, чем королева, наверное. И очень гордится своим теремком, выстроенным для нее гномами. Принесла еще один плед, укутала ноги, села рядом, прихватив со стола кубок с теплым отваром трав и горшочек с любимыми мужем тушеными овощами. Хорошо.

— Кто тебя расстроил, счастье мое? — забеспокоился Лоэльви.

— Вообще-то ты, — вздохнула Эриль и рассмеялась. — Но я уже успокоилась. Жив, это главное. Так бы и согнула кирку об твою гномью упрямую шею, как говорил Рртых! Слушай, Ви, я вот сидела, глядела на тебя и думала — как ты изменился за эти годы. Был такой милый молоденький легкий эльф с задатками неплохого танцора. А сейчас — гном гномом! Я полагала, маги молотом не работают.

— Да по-всякому приходится.

— Почему ты меня не берешь вниз, в штольни?

— Ты не просила. Ладно, не сердись. Там было не особенно хорошо еще лет пятьдесят назад, опасно. Теперь лучше. Отосплюсь — и пожалуйста, хоть завтра. В чем еще я виноват?

— Как же эта бормотуха называется? — Эриль задумчиво изучила пустую тарелку, убрала ее и подала мужу горшочек с овощами. — Барматор? Парматюк? Ви, если ты не сообразишь, что за гадость скрывал от меня сорок лет, я опять стану опасна для окружающих.

— Парматяг, — рассмеялся эльф. — Кто проговорился? Его должны рассекретить только к осени.

— Король Збыр, то есть Збыр Пятый, если не ошибаюсь, у него ведь и прапрадед был Збыром, гостит в Рэлло седьмой день. Парма… возку или еще что-то такое украли. И чертежи этого тяга заодно.

— Из Гхросса — украли? — охнул Лоэльви, торопливо проглотив большую порцию овощей. — Вот дела! Я должен…

— Не доводить меня, — рявкнула Эриль. — Спать ты должен! Немедленно, и до обеда — самое малое! Потом съесть двойную порцию. Тройную! И смиренно ждать моего решения. Если мудрая и очень сердитая жена позволит считаться здоровым и крепким, будешь рассказывать, что это за парма-гадость.

— Спроси короля, — зевнул Лоэльви. — Ему я проговорился, дело государственное, у нас, то есть долины Рэлло, в нем весомая доля.

— Король сбежал от подданных семь дней назад, — тоскливо сообщила Эриль. — Как это и должно было получиться — очень некстати… Спи, гном. Не то заколдую.

Спорить повторно Лоэльви не стал. А может, просто не успел, он заснул мгновенно и без малейшей помощи магии. Эриль осторожно высвободила из рук мужа ложку и горшочек. Погладила грубые гноми мозоли на ладони, улыбнулась. Вся долина живет спокойно. И только в доме и душе мудрой нет покоя. Хорошо, хоть дочь второй год дома, забросила глупости с тайной жизнью в мире людей. Король как-то проговорился, что Мильоса, названная так в честь погибшей сестры своей матери, делала нечто весьма полезное для Рэлло далеко на западе. Раз молчал и не рассказывал подробнее — наверняка это было небезопасно! Да и сын не лучше. Того и гляди, станет с отцом в подгорный мир ходить, а ведь обещал не расстраивать маму…

Эриль пожала плечами и прилегла вздремнуть хоть пару часов на широком гостевом диване, отвоевав у мужа местечко с краю. Может, и неспокойно. Но этих, родных, иными не заменить. И что бы они ни делали — душа будет болеть. И радоваться. Сколько веков прожито в пустом и мучительном одиночестве! Да и не нужен ей никакой иной муж, кроме этого «гнома». Эльфом он был, пожалуй, похуже, не таким основательным и уверенным. С прежним Лоэльви она бы могла ругаться и шуметь, у нее характер не особенно легкий. С нынешним спорить невозможно. Ждешь его неделями, и потом что — тратить время на ссоры? Нет уж.

Обед приготовила Мильоса, поскольку проспали рассвет и измотанный спасательными работами папа и уставшая его ждать без сна мама.

Старшего ребенка в семье отнесли к фамилии отца, то есть она — Мильоса-о-Рил. И дедушка, главный хранитель архивов обеих долин, начал надеяться, что внучка подрастет, возьмется за ум и продолжит семейное дело. Но Мильоса, прозванная за свой характер Осой, пока к архивам близко ни разу не подходила. К своим, по крайней мере. Зато она интересовалась чужими. Сперва, по собственному почину уехав на юг учиться в общей с людьми школе, в Круге мудрых, Оса исследовала библиотеку Бильсы. В первые же свободные месяцы, пока прочие пытались понять то, на что ей потребовалось несколько дней.

В старых лабиринтах дворца, куда пускали только двух доверенных байши солнцеподобного хана, Оса быстро оказалась гостьей. От любопытной молодой эльфы, талантливой в магии и деле следопытов, трудно найти надежные средства защиты тайн и их хранилищ. Вдвойне сложно отказать в осмотре не самого секретного архива такой красавице, как Мильоса. Мамины огромные голубые глаза, волнистые волосы папиного, иссиня-черного, цвета и рост, заставляющий всякого смотреть на нее сверху вниз. И, само собой, оберегать, покровительствовать, баловать, оказывать знаки внимания.

К своему немалому изумлению, в чужом архиве достойная наследница рода о-Рил обнаружила довольно много свитков, непонятным образом попавших к людям в самые незапамятные времена — например, после древней войны. Или, что не менее вероятно, украденных из Круга мудрых. Никто в Бильсе не знал староэльфийского — к счастью. И не продвинулся ничуть в расшифровке записей, что тоже очень хорошо. Потому что в свитках содержались некоторые положения запрещенной магии. То есть знания, смертельно опасные для слишком агрессивных людей и самого края, населенного ими.

Когда Оса приволокла раздутые переметные сумки в трактир долины Рэлло и с гордым видом плюхнула их на стол перед его величеством, у короля Орильра были причины удивляться. И признать заслуги дочери Эриль… достойные полной и безоговорочной изоляции в гномьих тоннелях, — такова логика старших и мудрых. Да, книги нужно возвращать. Но ее затея опасна! Мильосу ругали, вразумляли и убеждали. Королева шипела и грозила проклятиями деду о-Рилу, одобрявшему любимую внученьку во всех ее глупостях, раз они возвращают архиву полноту. Первой своей победой Оса сочла то, что маме об истории в Бильсе ничего не рассказали.

Архивы северо-восточной провинции страны Рэнии девушка изучила тоже по собственному почину, вопреки строгим запретам. Она рассудила, что тропа от долины Лирро на юг, к Кругу мудрых, проходит рядом. И это достаточный повод, чтобы поискать потерянное и украденное. Нашлось не особенно много, но опять же — старое и ценное. Например, утраченная еще в древней войне родословная книга эльфов, где Оса нашла и ту Мильосу, в честь которой получила имя. Любительнице посещать чужие архивы на момент истории в Рэнии было всего-то восемьдесят, и за ее безопасность и жизнь волновались не без оснований. Но после истории с родословными книгами Орильр сменил тактику. «Если эльфа нельзя переубедить, — со вздохом признал он, — надо его, то есть ее, хотя бы как следует подготовить. Король истратил на воспитание похитительницы тайн полвека и по истечении времени счел, что люди едва ли смогут даже обнаружить следы похищения, не говоря уж о самой Осе-похитительнице».

Как говорил со вздохом король Орильр, знавший старшую Мильосу, следовало осмотрительнее выбирать имя ребенку. Прежняя Оса была столь же непоседлива и склонна к приключениям. Вообще же Мильэс — древнее мужское имя, и его не стоило переделывать. Означает оно «собиратель знания». В женском варианте на староэльфийском сразу заметна неправильность, двусмысленность — «сознательно берущая», если перевести имя точнее. Стоит ли удивляться, что результат — то есть Оса — копается в чужих архивах… Кстати, похожая неприятность приключилась и с именем Лэйли — женским, родовым для а-Тэи. Однажды к нему добавили окончание и назвали так мальчика. Огромная разница есть в звучании Лэйли — «играющая кошка», и Лэйлирр — «прячущий когти». Так и вышло в жизни. Кошка Ли — просто настоящая ведьма, не злая, чуткая, умная и склонная шалить, сознающая свои красоту и ловкость. А Лэйлирр… По счастью, эту страницу своей истории эльфы уже перевернули, хотя правителя, более известного чудовищным коварством, жестокостью и властолюбием, у них не было.

«Сознательно берущая» последние сорок шесть лет провела при дворах различных королей из рода людей. Ей там было интересно и весело. Нравилось строить свои и путать чужие интриги, тасовать поклонников, содействовать делам эльфов и гномов. Постепенно новизна дела угасла, а обычаи двора стали казаться все грязнее и мрачнее. Да и интересы людей однообразны — деньги и власть, смешанные в разных пропорциях…

Убедившись, что новой дороге гномов от Леснии на юг ничто не мешает, все договоры подписаны; что архивы избавлены от чужих бумаг; что соседи пока не накопили достаточно серьезных претензий для большой войны, Оса вернулась в долину Рэлло. Так она сказала королеве. И дословно повторила все подробности дел в Империи отцу. Благо Лоэльви знал уже двадцать лет, где пропадает дочь, — с тех самых пор, как она привезла из Ронига, соседнего с их долиной и весьма дружественного, «затерявшийся» там ларец с эльфийскими свитками. В них были наброски трудов древнего мага, работавшего над теорией строения вещества. Лоэльви пришел в восторг от находки.

Король Орильр знал более полную версию возвращения. В Империи, далеко на западе, Осе не следовало показываться очень-очень долго… пока не сотрется полученный магами слепок личности, позволяющий вести поиск на достаточно большом расстоянии. Благодаря усилиям Осы в Империи еще не вспыхнула война. Но уже лет двадцать обстановка мало похожа и на мир. Рядом Лесния, исконные друзья эльфов, им тоже трудно. Король обещал разобраться с проблемами лично.

Дома нагулявшаяся и уставшая от приключений дочь внезапно для себя самой нашла большую прелесть в ведении хозяйства и готовке — ее пристрастила к пирогам королева Сэльви. А еще Оса обнаружила, что ей нравится характер Ольви-а-Тэи, с которой можно очень крепко и надежно дружить. И вообще, дети короля — настоящая радость. Хочешь — дерись с Кошкой Ли или пытайся отбиться от старшего из братьев, Лильора. С Норилем можно гулять по пещерам гномов, с Риолой бесконечно обсуждать леса Рэлло, коней и все прочее живое, к чему тянется душа этой девушки. Пожалуй, только Лоэль, средний из принцев по возрасту, не заинтересовал голубоглазую. Он слишком маг. Копается со своими заклинаниями дни напролет, отнимает время у ее мамы Эриль…

Оса допекла последние блины и пошла мыть сковородку. Мама села на диване, потянулась и виновато пожала плечами:

— Проспала?

— Смотря что, — философски изрекла Оса. Она-то знала: во дворце короля Ронига в это время только собирались вставать, а в столице Империи досматривали последние сны… — если полдень, то да, а до заката еще далеко.

— Бедняжка Ольви, ее, наверное, гномы донимают! — расстроилась Эриль.

— Я их сдала Норилю, он увел всех в Иллор. Обещал не выпустить на поверхность раньше чем через три недели, — рассмеялась Оса. — Принцу нравится забалтывать заезжее подгорное величество Збыра, а с нашим иллорским, Бронгом, он давно дружен. Не переживай. Правда, Ольви с утра грустная, чуть не плачет — этот ваш барматух ее донимает. Папа знает, что за невидаль?

— Сорок лет уже знает, — не очень сердито сообщила Эриль, подбираясь поближе к блинам. — Все вы от меня что-то скрываете. Ты — хуже отца, я уверена. Ну зачем я выбрала это имя? Моя сестра так и не вышла замуж. Она предпочитала свободные отношения. Знаешь, как это называлось в древнем Рэлло, еще до войны?

— Пока нет, — заинтересовалась Оса, выныривая из подпола с холодным молоком.

— Тех, кого она бросила, звали покусанными осой, — вздохнула Эриль. — Она еще и драться с ними любила. Им тоже нравилось… сначала. А когда ее возраст перевалил за семьсот, она с трудом стала находить соперников.

— И взялась воспитывать сестру, — прищурилась догадливая дочь. — Мам, почему ты меня не учишь как следует работе с клинком? Королева учила, Ли тоже, а ты — никогда.

— Да хоть сегодня, — скопировала прищур Эриль. — Расскажи-ка маме подробно, где тебя носило последние полвека, — и вперед, на тренировку.

Голубые глаза под черной челкой потемнели от огорчения — опять не вышло! Эриль тоже расстроилась: явно от нее скрывают что-то опасное. От дальнейших расспросов и возможной ссоры семью спас Лоэльви. Он выбрался из-под пледа, наспех протер глаза и стал торопливо сокращать высоту блинной стопки, запивая обед молоком прямо из кувшина. Эриль еще раз подумала, что так много и охотно едят только гномы.

Бывший маг-теоретик, а ныне Становой знахарь гномьего Иллора, усердно прикончил последний блин и сыто откинулся на спинку стула. Бодро сообщил, что его женщины — очень хорошие, умеют кормить и не попрекают за немытые руки. Глянул на жену, вздохнул и стал говорить о парматяге.

— С таким названием можно и не засекречивать, — хихикнула Оса. — Только гном его и выговаривает с первого раза!

— Да, своеобразное. Это всего лишь сокращение от слов «паро-магическое тягло». Легче не стало? Тогда я могу и поподробнее. Пошли к «младшей королеве», ей тоже придется это усвоить. Хорошо я придумал — два раза не излагать тайну и заодно пообедать!

Получасом позже Лоэльви пожинал, а точнее, пожирал плоды своей находчивости. Ольви с горя, желая успокоиться и отвлечься от «парма-неизвестно-чего», запекла рыбу по старому сложному рецепту. Оказалось непередаваемо вкусно. На некоторое время парматяг перестал беспокоить всех.

А потом окончательно сытый Лоэльви приступил к пояснениям. Паровой котел гномы создали давно, более века назад. И сочли ограниченно полезным. В подгорье пар и жара — это не очень удобно. Котел пытались пристроить ко всему. Создали паровой молот — пармол, паровую клеть для подъема грузов, паровые ворота шлюзов… И успокоились. Гномы любят работать руками. В ковке они сильны, удар и дозируют, и прицеливают куда точнее, чем пармол. Прочие изобретения — слишком шумные и производят копоть и гарь. Подгорники не любят портить потолки своих тоннелей и пещер, да и за воздухом следят, опасаясь удушья и болезней.

Пар снова и надолго стал служить только в банях.

Но великий первый король Иллора, создавший новую страну, рассмотрел в пармоле зачатки большой пользы. Рртых думал, прикидывал, чертил, щурился на своего нового знахаря, благодаря которому мог рассчитывать на всю полноту знаний магов-эльфов. И в конце концов решил: если ползущая вверх клеть — не то, значит, надо дать пару работу в обычном движении по тоннелям. Горы обширны. Древняя страна Гхросс тянется на многие сотни верст внутри хребта, ее тоннели и шахты ветвятся. И руды становятся труднодоступны. Уголь с северных склонов нужен южному Ронигу. Возить его вагонетками — ужасная морока. Сколько гномов стонет, отрываясь от важных и интересных дел, когда приходит их очередь участвовать в полезных стране работах, обязательных для каждого?

Сначала Рртых затевал небольшой проект парового тягла — таково было скромное рабочее название. В больших тоннелях есть рельсы и вагонетки, там работают уже вторую сотню лет лошади. Допустить их в пещеры тоже додумался Рртых. Прежде гномы полагали, что единственная польза от копытных — это заказ людьми подков, стремян, шпор и иных деталей сбруи. Король привел в Иллор первого коня, своего спутника и друга в странствиях по вершинному миру. Попробовал впрячь его в рельсовую вагонетку. Легендарный иноходец леснийской породы, Сумрак, высоко почитаем гномами, поскольку он возил молодого короля на прогулках и упоминается во всех летописях как его верный спутник. Имеется даже памятник коню: себя увековечивать в бронзе король не пожелал, а для Сумрака нашел местечко на одной из красивейших площадей подгорной столицы. Серый в яблоках конь был ко времени создания страны Иллор стар и сед и в шахтах не работал. Он отдыхал и радовал короля самим фактом своего существования, но пример показал.

В первую же осень работы в горах Иллора гномы закупили в соседнем Рониге три десятка мелких добродушных лошадок. И обнаружили, что вгрызаться в скалы стало куда удобнее: толковых и сильных работников не приходится отвлекать для подсобных дел — перевозки битого камня, доставки припасов и так далее.

Два века спустя появилась целая гномья порода коней — невысоких, крепких, тягловых и очень спокойных. Называть их подгорными конями долго и неудобно, и к маленьким крепышам приросла кличка «пони», изменив свое изначальное значение. Кстати, шпор и строгих удил гномы не признали сразу, они не уважают работы по принуждению. Их пони и без того трудолюбивы, по этому признаку отбирались из поколения в поколение. Паровое тягло Рртых тоже называл «пони», сложное длинное имя «парматяг» появилось позже.

С идеей пристроить котел к работе на рельсах Рртых пришел к Лоэльви, потом включил в заговор короля эльфов Орильра. Втроем они думали и чертили, компоновали и соединяли. Отдавая листок наследному принцу Гхросса, как подарок на совершеннолетие Збыра, отмечаемое гномами в сорок лет, Рртых уже знал, что дело затевает стоящее. Орильр обещал вдвоем с женой, весьма непредсказуемой ведьмой, способной изобретать необычное и новое, разобраться с потерями тепла, копотью, медленным разогревом котла и иными проблемами. Лоэльви, мастера городов и знахари Иллора пробовали разные сплавы, просчитывали и заклинали само тягло — или движитель, обеспечивая долговечность и надежность его работы. А в Гхроссе строили тележку, учились сопрягать ее с котлом и бились над системой управления новым странным движущимся средством, неспособным понимать команды, не чувствующим вожжей и даже кнута…

Рртых застал первую сборку элементов в нелепую громоздкую конструкцию. Посмеялся — такое чудище едва ли пролезет даже в главный тоннель Сада гостей! И совершенно серьезно сказал, что теперь он спокоен: раз «пони» сдвинулся с места, то и ездить научится.

Двадцать лет уж, как нет первого короля. Этого времени никак не достаточно, чтобы утихла боль потери. Зато парматягу как раз хватило на развитие — он теперь мал, легок и послушен. Котел и движитель пробуют ставить на бур, облегчая проходку тоннелей. И совсем недавно додумались до идеи колесного варианта, способного перемещаться в вершинном мире, по Дороге Рртыха. В Гхроссе приложили огромные усилия, переделывая всю систему управления — надо было научить тягло поворачивать без рельсов. В пещерах испытывать повозку тесно и сложно, а потому готовый образец выволокли наверх, чтобы опробовать его в деле.

— Все делалось в строгом секрете, — сообщил Лоэльви, заканчивая рассказ. — На нижних уровнях. Как люди узнали — ума не приложу. Гномы-предатели не могут существовать, это абсурд. Зачем им отдавать что-либо людям, живущим мало, да и ненадежным в делах?

— В Рэнии было несколько трактиров, на строящемся тракте, — сказала Оса, не глядя на маму, — где подгорников поят почти даром. И если те что-то странное говорят, подмешивают особые травы-приправы к пиву. Король Збыр знает, ему сообщили. Он обещал разобраться.

— А мне послы говорили лет десять назад, что я похожа на баронессу Милаву из Рэнии, только у той волосы темные, — горестно сообщила Эриль и убито добавила: — Милава эта — интриганка с загадочным прошлым, чуть ли не воровка. И даже, по слухам, любовница короля.

— Размечтался! — возмутилась Оса.

Ольви сбегала и принесла успокаивающую настойку на травах. Эриль выпила без возражений и надолго замолчала. «Младшая королева» воспользовалась паузой, достала пирожки, поставила на стол холодный морс. Эриль выпила полный кубок, судорожно вздохнула и беспомощно развела руками.

— Ну зачем я дала ей это имя? Сестра точно тем же занималась. Я подозревала, но так не хотелось верить! — Мудрая достала платочек, промокнула слезинку и сердито глянула на дочь. — Ладно, буду я с тобой заниматься. Завтра утром и начну, есть у меня запасной клинок. Хоть так отлупить, а то прямо сил нет, как обидно. Что я дедушке скажу?

— Он знает, — потупилась дочь, изо всех сил пряча улыбку. — Родословную древней долины именно я вернула.

— Уйду я от вас, и надолго, — тихо и жалобно пообещала Эриль. — У всех тайны, а я жду и гадаю, кто и каким чудом еще цел. Вот годик помучаетесь в неизвестности — поймете, каково это. На восток уйду, к Кошке Ли. Она говорила со мной ночью. Мало нам гномов с их парматягом. Там дела не лучше, там какие-то эфриты. И маги, отнимающие жизнь.

Эриль рассказала о беседе с Лэйли очень подробно. Ольви-а-Тэи сидела бледная и прямая, ей было тяжело принять еще и этот удар — сестра в опасности. Оса вздохнула, сходила за початой настойкой и намешала ее в морс от души, да еще шепнула несколько слов — для полной надежности. Получасом позже Ольви спала и тихонько постанывала во сне. Ее укутали и оставили отдыхать.

Вечер только разливал розовую влагу тумана, но событий и новостей хватило всем. Семья Лоэльви вернулась домой и тоже устроилась отдыхать, не дожидаясь заката. Завтра будет новый день, а сказанное очень серьезно и требует некоторого времени для размышлений и осознания.

Ночь упала на долину рано, наползла с юга тяжелой грозовой тучей. Эльфы давно заметили, что настроение королев влияет на погоду, это часть их магии и природы долины.

Ольви очнулась в темноте, плохо помня вечер и разговоры. Голова ныла, комната чуть покачивалась и мерцала: настои надо принимать в правильной дозировке. Впрочем, требуемого эффекта Оса добилась. Не осталось места для боли и переживаний. Мысли стали редки и коротки, как волосы старого короля Рэнии, мечтавшего пригласить красавицу-баронессу хотя бы в официальные любовницы, не смея думать о большем. Оса делилась с подругой своими тайнами…

Стук в дверь отдавался в опустевшей голове тупой, гулкой и явственной болью. Ольви застонала, жалуясь маминой подушке на свое плачевное состояние. Удивленно отметила, что спит одетая и на чердаке — туда ее сонную отнес Лоэльви. Кое-как одернула платье и побрела вниз. Отодвинула запор двери и попыталась понять, почему вообще — заперто? Ощутила след простенького заклинания — подружка Оса решила надежно избавить «младшую королеву» от надоедливых подданных. Не вышло!

Ольви хмуро смотрела, как открывается дверь. Не иначе, опять гномы, послы людей, маги, отбившиеся от рук школы, — и у всех война, мор и иные вселенские неприятности…

А потом голова как-то сразу перестала болеть и прояснилась.

С улицы ворвался холодный сырой ветер. Гость бросил промокший плащ за порогом и шагнул на коврик, виновато пожимая плечами.

— У нас в долине что, всегда проливные дожди ночами? — весело уточнил Кэльвиль. — Хоть не осень, а то прямо страшно. Набежит ведьма Сэльви и загонит меня в кипяток. Кричать стыдно, молчать невозможно, кожа прямо облезает, вспомнить и то больно! Здравствуй, принцесса! Ну куда же ты!..

Ольви не слушала. Она торопливо приготовила сухие вещи и полотенца. И бросилась разводить очаг, радуясь, что после рыбы все были сыты и потому пирожки уцелели. В каких-то пять минут гость разместился в знакомом кресле, обеспеченный теплым вином, пледом и упомянутыми пирожками.

Устроив все наилучшим образом, девушка придвинула к огню табуреточку для себя. Села и подумала, как иногда удачно заканчиваются столь ужасные дни! Мастер нахмурился, огляделся.

— Меня вызвала Кошка Ли, дней десять назад протиснулась в щель между сном и явью, по ее кошмарному обыкновению нагло оцарапав руку. И заявила, что я обязан быть тут. Срочно. Я так не бегал уже не помню сколько веков! Что стряслось?

— Все сбежали, — сообщила Ольви, тихо радуясь отсутствию родни. — Мама с папой от подданных, прочие от короны. И тут ка-ак началось! Гномы войну объявляют, а Кошка Ли каких-то эфритов нашла, себе на беду.

— И ты одна за всех — королева? — сочувственно вздохнул Кэльвиль. — Тяжело тебе досталось!

— Да.

— А я надеялся, хоть в этот раз мы нормально погуляем по лесу, — признался мастер. — Я соскучился. Мне с тобой хотелось повидаться, хозяюшка. Как Кошка позвала, стал представлять — буду танцевать все балы с принцессой, гоняя от твоего высочества глупых малышей. Сам удивляюсь, что до такого додумался.

— Было бы хорошо, — неуверенно улыбнулась Ольви.

— Но в другой раз, — стал серьезным мастер. — Ли возвращается?

— Нет, она сказала Эриль, что сходит и глянет, что там и как. Больше никого нельзя отправлять, там потомки магов, которых вы выгнали из Круга за черные дела. Триста сорок лет назад, кажется.

— Понятно, история мне знакомая. Так — куда пошел твой папа, я знаю, — задумался мастер. — Там для Сэльви дело, да и малыш Лильор с ними. Все обойдется. Гномов пусть приводят в чувство Лоэльви и Жависэль. А я… Решай, королева. Могу остаться при тебе и помогать тут. Могу догнать Кошку Ли. Маскировке твоего братца Лиля учил я, и он наверняка обеспечил сестру необходимым, так что не опознают на востоке ничего опасного. И я по большому счету не маг — я воин, мне туда можно.

— Страшно такое решать, — вздохнула Ольви.

— Понял. Это правильно, эльфов не так уж мало, но среди людей жили единицы. Да и настоящие бои большинству нынешних незнакомы. Я пригляжу за нашей Кошкой. Но это тебе дорого обойдется, — лукаво прищурился Кэльвиль. — Смотри, увезу в Круг.

— В гости? — с сомнением уточнила Ольви, пугаясь своих мыслей.

— В хозяйки, — улыбнулся мастер. — Ты подумай, а я побежал. Вернусь — спрошу, что надумала. А пока держи, чтобы было проще по снам бродить и рассказывать, как там дела у Ли.

Он достал перстень с крупным прозрачным камнем, надел на палец безвольной от изумления «младшей королевы», быстро поцеловал запястье. Ольви охнула и молча смотрела, как он подхватывает свой легкий мешок, собирает мокрую одежду. Она понимала, что надо не так, надо его удержать, потому что ночь и вообще — нельзя все решать наспех…

Но от последних слов Кэльвиля у принцессы отнялись и ноги, и язык. Гость собрался в пару минут и исчез за дверью, как призрак.

Глава 6

Новое имя королевы Сэльви

Сбежавший король эльфов, Орильр-а-Тэи, уже неделю освобожденный от подданных, радовался возможности заночевать прямо посреди степи, под открытым небом. Он лежал, смотрел в глубочайшую черноту бархата небес и заново впитывал забытые ощущения. Когда остаешься вот так, наедине с миром, кажется, что можно со звездами шептаться, они на юге Ронига огромные, яркие. Их так много, словно из бархата давно не вытряхивали пыль, серебряную, мельчайшую, переливчатую. Степь пахнет не осевшей еще жарой ушедшего дня. Ветерок слаб, свежесть он пригнать не может, только перемешивает пряные запахи, и оттого звезды чуть мерцают и колышутся. Серебряный ковыль гладит щеку и пытается нанизать алмазы чужих миров на острые иглы травинок.

— В такие ночи твои глаза пугающе бездонны, моя королева, — улыбнулся Орильр. — Так и хочется спросить что-то невозможное. Про будущее, прошлое и даже несбывшееся. Ты ведь все знаешь, Единственная.

— Рир, не полируй мне уши, как любила говорить незабвенная сестра Рртыха, — рассмеялась Сэльви. — Знаю, не знаю — те еще эльфийские штучки для начала нудного разговора. Дальше давай порть жене восхитительное настроение, раз ты бессовестный.

— Тогда про несбывшееся, — покладисто кивнул король. — Ты почему Кэля от нашего трактира отваживаешь? Только не говори мне, что не понимаешь, о чем речь, не первый век на ведьме женат. Ночка, у тебя великолепные ресницы, и хлопаешь ты ими бойко, создаешь столько ветра, что мысли куда-то улетают… Три раза ты успешно уворачивалась от темы!

Сэльви задумчиво изучила яркую звездочку у кромки горизонта. Можно и в четвертый раз увернуться. Ночь теплая, глаза у короля задумчивые и светятся зеленью очень заинтересованно. Здесь нет надоедливых подданных и бессовестных взрослых детей, готовых совершенно внезапно затопать по лестнице на королевский чердак, когда их никто не зовет и не ждет. Благодать! Пусто на десятки верст в любую сторону. Все время его величества принадлежит королеве, и сам он — тоже, целиком. Даже обидно, ну с чего затевать разговор о детях и долине?

— Ладно, — сдалась ведьма. — Этот наглый тип быстренько рассмотрел, какого у нее цвета глаза. И я зверски забеспокоилась, Рир. Я, конечно, намерена переженить одиноких эльфов, сама так говорила. Вот и глядел бы на Кошку Ли, если вздумал с нами породниться! Она когтистая и защищенная особа. А моя милая Ольви — даже не ведьма. Я хочу, чтобы с ума по ней сходили толпами… ну, того, ухаживали, стихи писали, под окнами вздыхали. Красиво чтобы, понимаешь? Как за нормальной принцессой! Но они, гады, только пироги хвалят!

— Стесняются… эльфам ничто человеческое не чуждо. Во-первых, вкусно, во-вторых… нет, это в самых первых! Ты так глазищами метко стреляешь, что молоденьких до пяток страх прошивает, — рассмеялся король. — Как говорит Жас, ты убийственно добра. Вот они и немеют, а любовь к Ольви издыхает… Королева, мы портим девочке жизнь.

— Ничего, она эльф, спешить некуда, — беззаботно отмахнулась Сэльви. — Твой приятель Кэль — наглый тип, желает все решать в темпе боя. Ворвался, мокрый и замерзший, в одну минуту присмотрел, оценил и — того! Если бы я не приложила поистине королевские усилия, он бы увез ее! Сразу, без цветов, стихов и прогулок под луной. Мастер боя, тоже мне! Ольви — не приз, она живая. Вот пусть разбойник помучается. Если у него мысль в голове сидит крепко, прибежит снова. Не получит он мою девочку, пока не похудеет от тоски. Вот!

— Ты ведьма.

— Да-а, — обрадовалась Сэльви и уткнулась в плечо мужа. — Стр-рашная. Пора меня отлупить, а?

— Я подумаю, — почти согласился король. — Сэль, а он ведь украдет Ольви.

— Вот, уже неплохо, — не расстроилась ведьма. — Кони, ночь, нож в зубах, невеста брыкается в плаще, а сзади их догоняю я, ужасная и опасная. И еще ты, тоже вооруженный…

— Где ты этой дряни нахваталась? — поразился король. — У меня три дочери. Что теперь — спать с мечами под подушкой? Или со вторым плащом, чтобы тебя обезвреживать?

— Это как?

— Вступив в сговор с женихом и упаковывая в плащ исключительно бережно, — сообщил король и стал показывать, как будет упаковывать. Чуть задумался и добавил: — А еще я могу тебя отвлекать.

Сэльви захихикала и охотно согласилась проверить, будет ли она отвлекаться достаточно надежно. К утру ведьма была твердо уверена, что если король сговорится с похитителем, то преследовать того станет некому. Она даже предложила устраивать время от времени тренировочные похищения с отвлечениями. Идея казалась заманчивой — но пока бесполезной. Они ведь сами сбежали от подданных.

Орильр сел, потянулся и довольно огляделся. Светлеющая степь полого спускалась к западу наплывами мягких низких холмов. Там, в сотне верст, русло большой реки Стови, отделяющей земли Ронига от соседей — северной Рэнии и южной Бильсы. «Пойдем на запад через Рэнию, — прикинул Орильр. — Так прямее и удобнее. Доберемся до следующей большой реки, Пражицы, и оттуда возьмем чуть к северу. Войдем в земли Империи где-то близ стыка границ Эрхоя и Рэнии».

Рядом завозилась Сэльви, тоже села и недовольно осмотрелась.

— Я задремала, мне снился туман пополам с дымом, — нервно сообщила она. — Дома неладно, но обойдется. И у Ли не совсем хорошо. Рир, может, вернемся, разберемся и потом заново сбежим?

— Нельзя, — нехотя отказался Орильр. — Впереди тоже неспокойно. Сиди, я сам буду сегодня тебя кормить. Ты завтракай и слушай, ночка. Два года назад мы знали более свежие новости, пока Оса была там, в пределах Империи. Потом она украла у их правителя дюжину гномов, и на нее объявили магическую охоту. По крови, весь вред мы отчитали, а отпечаток личности у магов остался, пока его помнят.

— Это я знаю. Слушай, а зачем воровать гномов? Они же не эльфийские свитки, в архивах не хранятся.

— Чтобы их не казнили, — вздохнул король. — Оса хорошая девушка, но пока что не ведьма. Она стала их довольно грубо спасать, подралась, кому-то сильно насолила… Ты бы делала все иначе. Поэтому мы и идем на запад. Ты, моя королева, самое секретное и опасное оружие эльфов. Тебя порой с трудом терпят свои подданные, а уж чужие взвоют как миленькие!

— Хорошенькое дело: сбежать из долины, чтобы заниматься бедами той же долины! — не расстроилась ведьма. — Дальше давай, мне уже нравится.

— Все так запутано, что и рассказать трудно. Ладно, я буду стараться. В общем, если издали начинать, то у Леснии есть соседка-сестричка, северо-западная страна Поморье…

Сэльви кивнула и подперла кулачками подбородок. Поморские князья несколько раз приезжали в Лирро на балы. И произвели на королеву самое приятное впечатление. Обстоятельные, не лодыри, в торговом деле порядочные — такие легко сходятся с гномами, да и эльфам нравятся. Сэльви помнила, что край не особенно богат, живет тем, что дают леса и море. Добывает немного серебра, дружит с северными народами. Орильр скороговоркой повторил именно это — известное. И добавил, что Лесния и Поморье, по сути, одна страна, князья в близком родстве и при любой беде стоят друг за друга.

Точнее, стояли. Пока расположенная южнее Империя не положила глаз на угодья небогатого соседа, интересуясь пушниной и недавно примеченными гномьими рудознатцами железом и углем.

Добровольно и с радостью северяне отчего-то в Империю не пошли, когда им предложили. И начались проблемы. Поморцы вырубали и жгли лес леснийцев, словно им своего мало. Леснийцы ссорили соседей с гномами, только-только основавшими первые торговые союзы возле моря. Потом остался неподписанным договор о новой гномьей дороге до самого большого порта. И наконец на спорных землях «удачно» обнаружился золотой рудник. Приметили его торговые люди, бывшие подданные Империи, перебравшиеся жить на новое место. А рудознатцы гномов, вызванные подтвердить находку и оценить запасы, все двенадцать, были признаны… шарлатанами. Они не согласились с тем, что золото вообще имеется! Послы Империи смогли разъяснить поморцам: гномы врут в интересах соседей, стараясь обесценить земли. Это уже не шарлатанство, а прямой ущерб княжеству! Гномов выдали южанам. Те решили наспех: казнить. Это неизбежно стало бы началом войны — подгорники такого не прощают, предъявили бы счет Поморью. Но приговоренных украла по пути к заставе Оса.

— Не понимаю, — растерялась Сэльви. — Воевать с гномами глупо. Даже если мы вмешаемся, в чем я не уверена, от северян не останется ничего… ценного.

— Да, если до того не погибнет их князь. Месть исполнится, гномы получат моральное право избежать большой войны, а Поморье станет-таки частью Империи. Как раз сейчас вдовому князю везут с юга невесту. Смотрины к осени намечены. Брак — древнейший способ решения земельных и имущественных вопросов у людей.

— Рир, ты ужас какой жестокий эльф! — заныла королева. — Почти три тысячи верст только до их границы бежать, хорошенький летний отдых! И кстати, кем я там буду? Тебе что, надоела жена, хочешь меня подсунуть князю?

— Не надейся, пусть только глянет косо — уже не выпрямится. Я сам присмотрю за женихом, устроюсь в охрану. В Поморье своих магов нет, это будет несложно. Ты в приграничье спасешь невесту от какой-нибудь напасти, на твой выбор. И будешь придворной имперской ведьмой.

— У нее-то маги есть!

— Ты разучилась устраивать напасти, от которых маги не лечат? — удивился король. — Знаю я твои деревенские шутки: чтоб он подавился, окосел, в трех соснах заблудился… н-да. Это не переводится на язык нормальной магии!

— Пожалуй, невеста меня будет ценить, — гордо кивнула ведьма. — Косая, хромая, проплутавшая всю ночь по сосняку в сопровождении магов, испуганно подвывающих бесполезные заклинания! И вдруг появляюсь я, такая косматенькая, чумазенькая, глупенькая лесная ведьма.

— Когда ты так улыбаешься, я боюсь за Империю.

— Буду лечить, как положено по сказкам, мухоморами, — хихикнула Сэльви. — Нашептывать — и отдавать магам на съедение, чтоб на них болезни перешли… Ты нас издали узнаешь. Нежно-зеленая выздоравливающая невеста, синие, в лиловых прожилочках, маги и я, на коне и с метелкой. Побежали, чего время терять? Там моя будущая нанимательница и ее свита еще не знают своего счастья!

Орильр поежился и закинул на спину мешок. Он, само собой, знал: Сэльви необычная ведьма, она не умеет причинять зло. Но усвоил за долгие десятилетия и иное. Добро его очаровательной жены — своеобразное и необычное. Оно вполне успешно включает кару за неправедные дела и даже мысли. Того и другого у сытых, высокомерных имперцев — в избытке… пока. Король вздохнул и стал оживлять в памяти жены и в своей собственной имена, события и сплетни из жизни запада, известные по рассказам Осы.

Сообщение о похищении парматяга настигло короля на следующей же ночевке. Настойчивая Эриль пробилась-таки через многослойную защиту от поиска, созданную Сэльви. Но направления движения королевской пары это не изменило. Заботы по обнаружению пропажи переложили на плечи Лильора, старшего из детей семьи а-Тэи. Он двигался на перехват любимой мамы, выбрав северный маршрут, вдоль гномьего хребта. И охотно согласился заняться загадкой нарушенной гномьей тайны, чтобы облегчить задачу родителей.

Таким образом, три недели спустя никакие случайности не спасли имперский поезд невесты князя Поморья, герцогини Амалии Исильды Маривль Роль’гис от встречи с будущей придворной ведьмой. А день начинался так тихо, и гороскоп не предвещал ничего опасного. Настоящие ведьмы — они даже со звездами умеют договариваться. Астролог походного двора герцогини так и указал: «День несет в себе возможность встречи, обещающей многое. Как для вас, так и для Империи, это будет к неожиданной пользе и миру».

Самое точное слово в прогнозе — «неожиданной…».

Карета восхитительной Амалии, прозванной при дворе «златовлаской и несравненной синеглазой нимфой», ползла по кочкам старой разбитой дороги. Рядом граница с Эрхоем, виновато пояснили герцогине слуги. Страна в большом запустении, торговля исчерпала себя, не живут — нищенствуют. И приграничные дороги в ближней провинции Империи тоже пришли в упадок. Но даже со всеми неудобствами тут ехать куда быстрее, чем западнее, болотистым топким трактом поймы в сердце озерного края с говорящим названием Комарищи. Само собой, так княжество именовалось до вхождения в Империю, теперь это Марн’диш, или Благодать мхов. Герцогиня выслушала пояснения, не поднимая шторок кареты. И усмехнулась — благодати незаметно, а комары…

Она звучно припечатала очередного упитанного обитателя болот к сафьяновой обивке. Не комары — настоящие комарищи! Им невозможно объяснить, что пить кровь герцогини недозволительно, что следует кусать свиту. Амалия сердито потребовала вызвать мага, самого деция. Деций — это тот, кто отучился в Круге мудрых все десять лет, пройдя полный курс. Тощее лысоватое ничтожество средних лет нарисовалось у дверцы кареты буквально через пару минут. Нанял его дед Марий, и потому маг осмеливался иногда вести себя почти уверенно.

— Деций Тиларис, подите прочь, — с отвращением бросила герцогиня. — Я хотела узнать, способны ли вы принести хоть малую пользу — избавить меня от кровопийц. Но ваша опухшая рожа — лучший ответ. Точнее, худший…

— Увы, госпожа герцогиня, — с достоинством поклонился маг и испортил все впечатление, шлепнув себя по укушенной шее. — Я изучал боевую магию. Если бы на вас напали разбойники, я бы показал себя с лучшей стороны!

— Успели бы сбежать, — мрачно предположила Амалия. — От вас меньше пользы, чем от моего песика, он поймал уже две дюжины отборных комаров. Далеко ли постоялый двор? Я велю запороть до смерти проводника, если обед не подадут через час.

— Будет передано, — склонился маг, радуясь, что гроза прошла стороной.

— Остановите карету, я желаю прогуляться, — нехотя сообщила герцогиня, сердито рассматривая изрядно зазелененный подол своего бледно-голубого дорожного платья.

Первое же движение дверцы кареты свело на нет усилия песика. Комары вломились внутрь, словно мародеры в свежую брешь крепостной стены. Серый вихрь закрутился, победно звеня, герцогиня выпрыгнула наземь и торопливо нырнула под полог муслиновой кисеи, удерживаемой служанками. Комары разочарованно заныли, взялись искать щели, а самые подлые и хитрые попрятались в высокую траву, чтобы из засады атаковать безупречную кожу «златовласой нимфы».

Амалия зло зашипела: ради чего эти муки? Чтобы стать княгиней холодного и ничтожного края? Правда, потом ей обещали больше. Дикому пожилому князю отомстят соседи, и маркиз Лаур Ирим Алид’зим займет его место. Душка Лаур, о победах которого шепчется весь императорский двор, целиком достанется ей! Герцогиня даже на миг забыла о комарах, вспомнив приятное. Сладкому и настойчивому обаянию маркиза она поддалась минувшей весной, увидев черноволосого стройного южанина в ювелирной лавке, то есть совершенно случайно. И приложила усилия, чтобы второй раз повстречать самого, наверное, обсуждаемого и осуждаемого (это смотря кем) кавалера столицы.

При близком знакомстве Лаур оказался бесподобен: страстный, опытный и изобретательный, мечтающий угодить ей во всем, чтобы рассчитывать на ответную симпатию, а также, само собой, на влияние и золото рода Роль’гис. На большее ему не стоило надеяться… Блистательный маркиз молод, имеет репутацию самого модного ухажера и нерастраченный пыл. Он красив, силен, отменно сложен… ну и умен, этого не отнять. Будь к тому же чуть богаче — и к осени она, отмахнувшись от всех обязательств, переехала бы в замок мужа. Порой Амалия верила в свою решительность, дозволительную в мечтах…

А в жизни — зачем он нужен, уродившийся в нищей семье с четырьмя детьми и без единого замка? Только для забав. Наследница богатейшего рода южной провинции Империи сразу оценила перспективы и оплатила свой интерес сполна, не давая глупых надежд: у маркиза теперь новый выезд, изумительно подобранная вороная шестерка. Еще без счета дарились милые мелочи — перстни, трости, кинжалы. Кажется, он продал все. Этот «умный» дурак полагает, что должен устроить не только свою судьбу, но и счастье трех бестолковых сестер. Двух он пристроил не худшим образом, приходится признать. А младшую отдаст за родича принципала северных провинций. Это уже оговорено, Амалия сама похлопотала. Так что пусть только посмеет глянуть на постороннюю девицу — даже издали, — перейдя в собственность Роль’гис! Герцогиня усмехнулась. Бедный, но породистый муж — это занятно. Он ничуть не помешает ей быть хозяйкой положения. Всегда.

Задумчивость Амалии была прервана внезапно. Кисея упала на лицо, спутала руки, застелила полянку у ног. Визг служанок оскорбил слух.

Когда герцогиня выбралась из плена кисейного облака, никого рядом уже не было. Никого из слуг. А вот причина их испуга никуда не делась… Рыжая здоровенная рысь мягко спрыгнула с низкой ветки и скосила глаз на охваченную ледяным столбняком Амалию. Отвернулась и взялась усердно точить когти об кору неохватного дуба. «Совершенно так же прислуга правит позолоченный столовый нож», — обреченно подумала герцогиня. Обещание мага о защите было так же далеко, как красавчик Лаур и постылый поморский жених — в прежней жизни. От полянки до кареты четыре десятка шагов, но никто не спешит на помощь. И тишина леса удивительная, первозданная. Только комары тянут свою голодную песню да кора хрустит и крошится под чудовищными когтями.

Рысь села, очень мирно, по-кошачьи, фыркнула, потянулась, прогибаясь и далеко выставляя передние лапы с полностью выпущенными когтями. Амалия попыталась пятиться и, падая, прокляла непомерно длинную юбку со шлейфом. Рысь подпрыгнула высоко и радостно — мышка хочет поиграть! И двинулась к добыче боком, скалясь и шипя. Здесь она хозяйка, и все права на ее стороне. Не получится откупиться ни золотом, ни знатностью. Да и охрана… Амалия завизжала, судорожно огляделась — где же они? Рысь обнюхала муслин и рванула его, забавляясь. Укусила, снова зашипела, подбросила и полоснула задними лапами, падая на спину.

А потом смущенно поднялась и села красиво и смирно, прижатые уши дрогнули, задирая к небу пушистые кисточки.

— Эй, ты чего балуешь? — возмутился девичий голосок за спиной герцогини. — Иди, пока я не того, не рассердилась! Иначе гнусу отдам на съедение.

Рысь дрогнула и осторожно попятилась назад, припадая брюхом к самой траве и не решаясь шипеть. Даже оскал выглядел не угрозой — униженным извинением. Амалия не шевелилась. Она вообще плохо помнила себя, пока рыжий пожар меха несбывшейся смерти не угас, растворившись в зелени леса.

Незнакомка села возле герцогини, и та смогла рассмотреть спасительницу. Рыжую, как рысь, вызывающе зеленоглазую, со светлой кожей в редких, почти неприметных веснушках. «Явная деревенщина», — отметило пробующее выйти из ступора сознание. Хотя одета опрятно, на скромном буром платьишке нет заплат, передничек некрашеного льна вышит красиво и умело. Бусы из обожженной узорчатой глины, зеленая лента в волосах и нахальный взгляд… Глазеет, дрянь! И выговор странный, явно эрхойский — чужачка бессовестная, безродная.

— Могу и уйти, — понятливо прищурилась рыжая. — Мне и горя нет, с чего бы на неблагодарных недотрог время тратить? Учти, красавица, будь ты хоть сама королева Эрхоя, хоть императрица западная, я даром не тружусь. Я девушка практичная.

— А мне не надо ничего, — прошипела герцогиня. — Иди, пока цела. Карета рядом, доберусь. И еще посмотрим, кому и что достанется даром, дрянь говорливая. Я герцогиня!

— Ну-ну, — хихикнула рыжая. — Иди, герцогиня. Только учти, сердешная: что одна ведьма тебе сделала, то у другой исправлять следует. Всякие ученые маги тут бесполезны, они вообще — того…

Пояснять ничего нахалка не стала, лишь презрительно повела плечами. Встала, гордо тряхнула кудрями, густыми и довольно короткими, едва достигающими лопаток. Сердито одернула передник, подобрала лукошко, только теперь замеченное Амалией. Еще раз оглянулась и скорчила рожицу.

— Жаль мне тебя, хоть ты и жадина. Если что — кричи. Услышу, может, еще разок и выручу, но на многое не рассчитывай. Я пока в оплату возьму ту тканину, на туман похожую.

— Не смей, — возмутилась Амалия. — Она для защиты моей особы от комаров.

— Да ладно, — рассмеялась рыжая. — Не тронут, не бойся, я им жала пооткручиваю, мимо будут гудеть. Но теперь твердо помни: это второе одолжение. Начнешь орать и звать — готовь денежки. За вывести из леса пять монет серебром, ваших, больших имперских лонгрифов. Указать, чем точно и когда прокляли, — еще десять. А лечение тебе вообще не по карману!

— Прокляли? — засомневалась герцогиня.

— Само собой, — кивнула рыжая. — По-твоему выходит, заблудилась просто так и на рысь тоже наткнулась случайно? Ну-ну, душенька, тешь себя, успокаивай. А я пойду, мне еще сероцвета надо набрать, для отговоров. Некоторым, в отличие от тебя, жить хочется, а не угасать.

— Ты ведьма! — взвизгнула Амалия, выходя из себя.

— Само собой, — кивнула незнакомка. — Ведьма Виса. Наследственная, опытная и шибко дорогая. Ко мне ваши часто ездят. Барон Гирит’вач сыну невесту присушивал, маркиз Ранкар’эл от дурной болезни лечился. Только баб я принимаю редко. Сама я изрядная стерва, но таких же рядом — не люблю. Да еще и красивых!

— Вот и проваливай отсюда, — мрачно посоветовала герцогиня, слегка польщенная странным комплиментом. — Увижу еще раз — велю выпороть.

— Точно, стерва, — сообщила себе самой ведьма. — С таких надо брать двойную цену, даже жаль, что я девушка слишком порядочная.

Она отвернулась и пошла прочь, напевая что-то вполне веселое и мирное про зелену траву и злат-корень любожар. Амалия смотрела вслед с сомнением. Корень был весьма известен: им, по слухам, пользовались все, кто умудрился раздобыть. Дядя императора, восьмидесятилетний сморчок Ловид, до сих пор любовниц меняет, как молоденький… и на север ездит чуть не каждую осень.

Амалия встала, шипя от боли в ноге. Нервно изучила мятую грязную юбку, в двух местах надорванную о ветки. Ничего, уж платьев-то ей хватит, хоть по три раза в день меняй, даже теперь, в дороге. Две кареты барахла, а сзади, отставая все сильнее, ползет обоз с основным гардеробом. Зеленое надеть? На дряни хорошо смотрелась ленточка.

Герцогиня подобрала юбки повыше и зашагала по своим следам к карете. Она уже думала, как будет наказывать служанок, стражу, мага…

Двумя часами позже мысли иссякли, а панический страх стал копиться и подниматься, леденя спину. Да где же карета? След, собственный, видный по отметинам тонких каблуков, глубоко впивающихся в мягкую землю, вывел на знакомую поляну, где не так давно крошила кору дуба ужасная рысь. В третий раз вывел! А новых и чужих отпечатков нет, словно и не ходила она здесь. И не было поблизости кареты, как и служанок…

— Ведьма, дрянь такая, подавись своей двойной ценой! — взвизгнула герцогиня, и голос предательски дрогнул. — Десять лонгрифов…

Лес промолчал. Амалия села и затравленно огляделась. А если вернется не рыжая ведьма, а рыжая рысь? Дело-то к вечеру… Охранник говорил своему напарнику, тут и волки водятся, и медведи есть, а вот людей мало. Ее давно должны были найти! Полсотни личной охраны, две дюжины людишек жениха, три мага, в том числе один деций, стоящий восемь золотых в день!

— Рыжая, даю пятнадцать! — запричитала герцогиня. — Как тебя там звать-то… Виса! Я буду очень вежливой, слово Амалии Исильды Маривль Роль’гис, слышишь? Мне сам император без росписи верит.

— Ты еще дядю его припомни, старого похабника, — фыркнула ведьма, выныривая на поляну из-под низких веток. — Говорю же — не беру я больше, чем сразу запросила. Далеко уже ушла, вот и не прибежала раньше. Ты любожар видела раньше — не в порошке, живьем?

— Нет.

— Во, гляди: жирный, лет сорок рос, самое то. И время хорошее — месяц только народился, силу мужскую копит. У тебя муж-то молодой? — прищурилась ведьма чуть насмешливо.

— Жених, — заинтересовалась герцогиня. — Пятьдесят четыре ему. Если по портрету судить, и все семьдесят можно дать. Что, один такой корешок — и помолодеет?

— Ну молодости я, того, — развела руками ведьма, сунув корень в лукошко, — не обещала. Зато пара капель настойки на свежем соке оч-чень взбодрит дедушку. Но это дорого, у меня заказы на год вперед. Так что не тяни руки, сердешная. Я девушка честная, помогаю тем, у кого действительно беда. А ты его не любишь, ты другого бы хотела видеть рядом. Так что давай пять монет — и вперед. Время идет, солнышко катится, сероцвету самое оно в цвет выйти, на поздней зорьке. Опять же вечер росистый, да и вёдро… то есть без дождей.

Герцогиня ошарашенно кивнула и встала. Снова подобрала юбки и зашагала за ведьмой. Теперь в голове крутилась одна мысль, нуднее всех комаров: ее прокляли! Рыжая, конечно, та еще дрянь, но дело знает. Доведет, возьмет свои пять монет, скажет пару новых гадостей и исчезнет в лесу. И ей, синеглазой нимфе, останется только умереть молодой и красивой… не на магов же надеяться! Они комарам и то не указ. А после ведьминого обещания кровопийцы сгинули — и до сих пор облетают за две сажени!

Карета нашлась в трех минутах ходьбы. Возле нее трясся бледный деций, испуганно бормотал поисковые заклятия. Пара стражей надсаживала глотку, звала. Прочие перекликались вдалеке, хрустели кустами. Искали! Как и положено, все силы прилагали, и ругать их не за что. Амалия отчетливо заметила тот миг, когда выбралась из заколдованного круга, — сразу ожили звуки, лес зашумел, голоса возникли, ветерок пробежал.

То, что сделала одна ведьма, может исправить только другая — тоже ведьма. Сильная, опытная и порядочная.

— Ну прощай, недотрога, — прищурилась рыжая, пряча в карман монеты.

— Сколько за лечение?

— Не-эт, — отступила на пару шагов ведьма. — Езжай себе, герцогиня. Я не хочу за тобой полгода таскаться и ночами не спать, чужую грязь отчитывая. Может, повезет, и само — того…

— Ты просто назови цену, — тихо предложила Амалия. — И все.

— Я не поеду, — твердо сказала ведьма. — Отродясь не служила никому. Да что я, ломать себя стану? Выкать тебе, спину гнуть, платья носить длиннющие? Я ведьма, а не дрессированная собачка. И денег у меня по лесу прикопано — на три жизни.

— Титул? — предложила Амалия. — Три минуты — и ты едешь со мной, как маркиза… скажем, Виса Исор’лив. Отличное имение, три тысячи дохода в год, золотом. Мои личные земли, я и решаю, как ими распорядиться.

— Наследуемый титул? — прищурилась рыжая.

— Да. Но учти, у меня много врагов. Отчитаешь от этого — и других будешь держать подальше, чтоб не смели гадость даже подумать.

— Хорошее предложение, — одобрила ведьма. — Только запомни: я не проклинаю, не насылаю болезни и беды. И не гадаю, кстати. Если приходит предчувствие — говорю, а звать его не зову. Это ясно?

— Да.

— Ты подумай, бумажки составь, а я пошла, — кивнула ведьма. — К ночи буду на постоялом дворе, он тут один поблизости, не разминемся. Там и решим, что к чему. Сероцвет в бутоны выходит, а он тебе оч-чень нужен для выздоровления. Пока!

Рыжая небрежно махнула рукой и пошла к лесу. Герцогиня устало присела на подножку кареты. Рядом комариком вился маг. Стражи звали своих и отчетливо нервничали, ожидая наказания. Служанки одна за другой выбирались из леса, оборванные, исцарапанные, задохнувшиеся, красноглазые, охрипшие. Ближняя бухнулась в траву и поползла, взвизгивая и кланяясь беспрестанно. Деций смущенно глядел на девушку, и было заметно — ему тоже хочется просить о милости, оправдываться и просто голосить.

— Итак, ваше магичество, — прошипела герцогиня, — что говорит вам всесильная современная защитная, поисковая и боевая магия? Вам, бездарнейшему из учеников бестолковых эльфов?

— Я не в силах совладать с этим, это нечто неосязаемое, оно даже не оставляет следа, — запричитал маг, падая в ноги.

— Отчего же, — рассмеялась герцогиня. — Оставляет! Восемь золотых в день теряются из кошеля впустую, вот каков след. Вон! — взвизгнула она и добавила тихо, почти неслышно: — Немедленно прочь, и недоучек прихвати, пока целы. В порошок сотру, если еще раз увижу!

Деций всхлипнул и пополз куда-то прочь, за колесо кареты. Девушки уже все до единой лежали в ногах и выли, не смея поднять голов. Они искали, они звали — но госпожа исчезла без следа. Даже ее песик не смог найти хозяйку, он плакал и бегал кругами. Герцогиня усмехнулась. Она тоже бегала кругами. И плакала — но этого никому не следует знать.

— Ладно, на сей раз не ваша вина, — нехотя выдавила Амалия. — Зеленое платье, быстро. И уксусные тряпки для обтирания, я мерзко себя чувствую. Вина, ветчины, печенья — все в карету. Мы уезжаем отсюда. Стража пусть сама собирается и бредет к постоялому двору. Никто не будет наказан. Где мой ти-логрим?

— Здесь, о богоравная, — поклонился начальник охраны.

— Ты ведьму видел?

— Рыжую девицу, что была с вами? Да.

— Пропустить ко мне в любое время. Именовать впредь маркизой Исор’лив.

Герцогиня забралась в карету и откинулась на подушки, с вялым любопытством отмечая, что комары по-прежнему не пытаются следовать за ней. Переодевшись, можно даже раздвинуть шторки и не маяться в духоте. «Определенно придворная ведьма куда лучше любого мага. Такого чуда нет даже у императора. А что стерва, так это даже забавно. Хоть будет с кем поругаться, а то, кроме собаки, никто не решается лаять на хозяйку», — усмехнулась Амалия.

Сэльви сидела у самой дороги, за тонкой завесой кустов, в созданном магией «бестолковых» эльфов укромном убежище. Она довольно выслушивала похвалы мужа. Искренние. И еще более искренние — наставления, требующие быть осторожнее, не рисковать, беречь себя, не верить в способность людей меняться к лучшему легко и охотно…

— Рир, спасибо, я тебя обожаю.

— То есть?

— Не нервничай. А то я начну наставлять тебя, как охранять князя.

— Извини. Два века жили спокойно, я как-то отвык рисковать… тобой. И я уже скучаю. — Он улыбнулся. — Ты очень нечестная девушка, хоть и порядочная ведьма. Выдала корень аира за нечто уникальное, незаменимое для мужчин. А сероцветом кто будет работать?

— Фиалка, довольно редкая, — усмехнулась Сэльви. — Ее в деревеньке, откуда я родом, звали «сонником» за привычку цвести на поздней заре. Рир, я и одуванчик могу выдать за жив-траву, ты меня знаешь. А рысь была хороша, правда? Вот кого я еле-еле уговорила участвовать в нашей шутке. Она кошка, то есть стерва от природы, непослушная и своевольная. Тебе пора. Пес с ним, с князем, ты сам-то не лезь в неприятности, а?

— Я постараюсь. Спокойной дороги, королева.

— И еще маркиза, — кокетливо стрельнула глазками ведьма. — Вот будет здорово, если и тебе титул достанется. А то даже скучно — всего-то вечный король, первый хран, Ключник, знахарь гномов, маг седьмого круга, многодетный папаша и прочая и прочая…

Орильр рассмеялся, кивнул, еще раз взъерошил рыжие волосы жены, чуть хмурясь. Ему не нравилась маскировка, менявшая безупречный, по мнению короля, облик жены. И вся затея казалась окончательно глупой и опасной. Но — необходимой, вздохнул он, поправив мешок и переходя с шага на бег. Эльфов за годы его правления стало больше: двести лет назад их было всего пять с небольшим тысяч, а теперь почти одиннадцать. Но настоящих, древних, имеющих полное право зваться вечными — сотен шесть. Потому войны не просто опасны, они смертельны для расы. Каждая гибель старшего — это невозвратно уходящие знания и память. Потребуются долгие века, чтобы детей превратить не в скороспелые подобия следопытов, магов, мастеров. Настоящий опыт шлифуется долго, и этого не заменить ничем. Под присмотром старших постепенно всходят ростки мудрости из зерен знания… Но как же еще долго ждать их вызревания! Потому особенно остро сейчас нужен мир, позволяющий младшим без опаски проявлять любознательную доброту к окружающему — природе, людям, течению жизни. Он обязан уберечь соседей от войн. И королева — тоже, как это ни печально. Для того и выбирают короля, передают ему алмазный венец — чтобы защищать род эльфов. А с ним — память и опыт всего мира Саймили.

Пять сотен верст до столицы Поморья — белокаменного города в среднем течении реки Белой — Орильр пробежал неспешно, в привычном для него темпе движения, за неделю. Он даже прошел по дороге последние сорок верст, усердно подбирая себе удобную походку людского типа — тяжелую, с нечеткими движениями. Привык слегка горбиться, еще раз вспомнил, как теперь выглядит. Глаза — серые, мелкие, волос темный и прямой. На шее — ага, вот он — амулет выпускника школы магии эльфийского Круга мудрых.

Король вошел в крепкие дубовые ворота города Белояра вечером, когда стража на стенах уже перекликалась, готовясь к смене. Рослого незнакомца встретили несколько настороженно, подробно выспрашивали, с чем пожаловал, придирчиво изучали содержимое заплечного мешка. Долго охали, рассматривая мечи.

— Неужели у вас так мало гостей, что для каждого изыскиваете время, чтоб приветить? — улыбнулся эльф. — Впрочем, и правда — пустовата дорога.

— Не то слово, душа болит, — вздохнул страж. — Как вспомню, какие у нас по осени в старые времена ярмарки были, гость! Я мальчишкой малым их помню. Северные люди с мехами приходили, леснийцы еще добро помнили, имперцы пушнину чуть не с боем торговали, из Бильсы купцы добирались, наших коней долгогривых глянуть. И гномы туточки бороды гладили, наш мед нахваливая. Говорят, даже эльфы забредали. А теперь… — Страж обреченно махнул рукой и нахмурился. — Оттого и спрашиваю: чего ты-то к нам завернул? Человек ты непростой, одни мечи невесть сколько стоят. Да и маг, как я погляжу, полнообученный, редкая для наших мест птица.

— Хочу к князю наняться, в охрану, — честно сообщил Орильр. — У вас, того и гляди, война тень бросит. Я нужен ему.

— Ишь добрый! — прищурился страж. — Чудно…

— Мой учитель из Круга мудрых, он эльф, именно так велел отработать плату за школу, — вздохнул Орильр. — Сказал, что не следует допускать войны на пустом месте. И уж за князя я обязан отвечать. У меня письмо от мастера Кэльвиля имеется, с печатями школы.

— Эльфийское? — обрадовался страж. — Ни разу не видел!

Орильр охотно показал тонкий лист шелковой бумаги, намотанный на золотой стержень и помещенный в стеклянную колбу со слабо светящимся туманом внутри. Пояснил — это заклятие. Первое вскрытие сосуда развеет магию — так следят, чтобы посланец сам не читал адресованного правителям.

Подошла смена стражи и заохала, радуясь нежданному для тихого вечера развлечению. А впустивший Орильра охотно взялся его провести во дворец. Еще бы — он увидит больше всех и вернется завтра самым знающим, рассказов на неделю хватит!

Улицы и дома города эльфу понравились. Добротные, чистые и ухоженные, без излишних украшений, но — уютно. Он долго оглядывался на трактир, крепчайшую избу из неохватного дуба. Сэльви бы пришла в неописуемый восторг: каждое оконце украшено затейливым узором, вырезанным в цельном дереве. Кружевом плетется доска под крышей, скамейки смотрят живыми кабанами, два тура замерли у входа.

Люди столицы Поморья тоже были вполне приятные — светловолосые, рослые, широкие в кости, обстоятельные. Все спешили по делам, не забывая здороваться даже с незнакомым. Вот только радости на лицах не осталось — одна застарелая тревога, прочертившая морщины в рассохшемся дереве их настороженных душ. Того и гляди, полыхнет война и лягут пеплом деревянные кружева родного города. И кто грозит бедой? Соседи, с которыми у каждого в семье есть родственная, пусть самая дальняя, связь. А вот забыли добро, вызверились. За какое-то нелепое золото, чтоб ему, неразделенному по чести, в болоте утонуть, вздыхал провожатый, повторяя мысли всех горожан.

Княжеский дворец и звался, и выглядел теремом. В два этажа белый камень с узором, а третий — дерево, и над ним крыша из осиновой черепицы, лоснящаяся полированным серебром даже теперь, в блеклом свете позднего заката.

Княжьи стражи оказались настоящими богатырями — огромные, вдвое больше гномов, широкие и плотные, но чудом сохранившие легкость и быстроту движений. Правда, торопиться они ничуть не собирались. Выслушали провожатого, кивнули обоим, и поморцу, и гостю, приглашая за свой стол.

В первой комнате терема старшие гридни вечеряли, то есть кушали, хвалили поварих, охотно подносящих новые блюда, неспешно обсуждали день. Вот и визит странного гостя обсудили, ничуть его присутствия не стесняясь. И сочли: раз шел издалека, негоже заставлять человека попусту ждать, князь-то не занят. Само собой, столь тощий воин едва ли оборонит родимого лучше гридней, от первого дня при князе растущих, батюшкой его прозывающих. Но усердие — оно тоже к пользе. Самый молодой и на редкость светловолосый парень встал, легко поклонился столу и ушел в терем, ступая мягко, как дикий кот. Орильр одобрил школу северных воинов. И подумал, что Кэль отдал бы многое, чтобы пожить тут хоть полвека. Давно мечтает ввести у себя в Круге обучение технике боя с тяжелым топором, алебардой и секирой. Легок, сух — но это для наставника не порок. Главное — освоить предмет. Изучать его с такими вот гриднями — одно удовольствие. И много синяков…

Старший из воинов допил кисель и еще разок похвалил повариху. Обернулся к гостю:

— Звать меня Донием, и я тут охрану выстраиваю и продумываю. Коли князь-батюшка Вершень Бродич примет да полезным тебя сочтет, возвращайся, буду говорить. Потому как магов у нас нет, а у Леснии их много, да и имперцы, наши новые кислорожие друзья, тож колдуют что ни день. И как от них защититься — мне неведомо.

— Я Нисий, — вспомнил Орильр имя старого друга, сотника ронигских егерей. — И могу одно сказать заранее: знатно ты темнишь, воевода. Весь терем оплетен заклятиями северного народа льдов. Добротная работа, от души пели. Я бы и не заметил, но у гномов магия похожа, а ей я чуть-чуть обучен. Если колдовали чужие маги во вред вашему князю, он, пожалуй, плохо и тяжело спит вне этих стен. Но тут вполне надежно укрыт от бед.

— Спит он и правда плохо, как уедет из Белояра, — усмехнулся воевода, не отрекаясь от звания. — Да и здесь не многим лучше. Княгинюшка наша десять зим как за навью реку ушла. Без наследника в пятьдесят четыре года и колдуны не надобны, чтоб сон извести. Ну идем, сам провожу. Любопытство — оно и мне покой порушить может. Непонятная ты птица, Нисий. И недоговариваешь лучше моего, хоть зла в тебе и не чую.

— Чует он! — улыбнулся эльф. — В Круге мудрых тебя бы охотно приняли на обучение.

— Воевать мне и тут больше нужного приходится, — буркнул воевода, широко шагая по дубовым полам.

— Колдовать, — пояснил Орильр. — У тебя отчетливые задатки сильного мага. Но не боевого, а лекаря.

Воевода неопределенно хмыкнул и не стал отвечать. А то получается нелепица — в первый разговор выложить чужаку, что и сам так считаешь. И даже у людей льда учиться пробовал, да только их понять нелегко, слишком иные, а времени всегда мало. Особенно теперь.

Князь ждал гостя в маленьком уютном зале, одну стену которого целиком занимала изразцовая печь. Напротив, в широких ячеистых полках, лежали аккуратными рядами свитки. Князь явно читал их часто, вот и теперь сидел за широким столом и рылся в толстом засаленном ворохе вощеных бумаг. Махнул рукой на поклон вошедших и еще раз коротко — указав на свободные кресла. Дочитал лист, бережно уложил узорную закладку и выровнял книгу. В свои пятьдесят четыре, вопреки презрительному фырканью герцогини, князь был крепок, бодр и силен. Рос явно среди воинов и былой стати не растратил, сидя в тереме. Седина не выделялась в светло-русых волосах, сивые усы и борода пострижены коротко, до щетины, по новой моде, выдуманной в Поморье не иначе как в угоду Империи.

Книга легла в сторону, на край стола, и серо-карие глаза Вершня Бродича смотрели теперь на гостя. Без злобы и особого предубеждения. Скорее с любопытством и недоумением: какое дело до бед севера загадочной школе магии?

Послание Кэльвиля, собственноручно написанное и упакованное Орильром три дня назад, князю понравилось. Магии здесь не знали, и серебристый туман выглядел настоящим чудом. Он вырвался из колбы легким роем светлячков и закружился под потолком, распространяя запах свежескошенной луговой травы. Князь даже улыбнулся. Потом прочел короткую записку — что мастер отсылает своего лучшего ученика на север, в полное распоряжение рода Берников, к коему принадлежит Вершень Бродич. И что эльф очень надеется — это поможет избежать войны.

— Слова хорошие, — вздохнул князь. — Скажи мне: ты туман назад загнать можешь, лучший ученик? Больно красиво, да и зелень лета по зиме понюхать — прямо праздник.

— Заклят свиток, туман вернуть легко, — согласился Орильр, — но он выпорхнет снова, стоит положить в сосуд свиток. А без того — пожалуйста.

— Занятно говоришь, — потер лоб князь. — Присылали мне письма из Леснии. Одно тож в тумане, хоть и не столь красивом и душистом, а десяток прозрачных, как я припоминаю. Что, гонцы шалят? Я про туман и не знал, мы ж не маги. Но письма пометил… дай-ка гляну, что за вести невскрытыми добрались?

Доний понятливо поднялся, шагнул к полкам и не глядя вынул нужный сверток листов. Князь кивнул и стал перебирать их, раскладывая в две стопы. Воевода помогал и хмурился, мрачнел. По сути, вся почта ложилась в одну высокую кипу, готовую рассыпаться. А рядом сиротливо пристроились два листочка. Они отличались даже бумагой — более серой и плотной. Если вовсе придирчиво всмотреться, то и чернила имели неуловимую разницу в оттенке…

— Занятно, — сообщил Вершень, укладывая последний лист. — Нам из Лесниии что, только два письма за три года дошли без чужого догляда? Прочие мне как расценивать, маг новоявленный?

— Не возьмусь я советы давать, дня в городе не пробыв, батюшка князь, — возмутился Орильр. — Могу заклятие сделать для новой почты. Такое же или иное, более трудное. В колбу кладите любое письмо, да лучше того — отправьте обычным вашим способом. А второе зашейте в шапку или куртку. Сделаю так: будет чистым листом, пока нужному человеку в руки не попадет, да еще прямо от посланца.

— Мудрено… Понять бы, как ответ настоящий возвернуть, чтобы надежно его получить? — нахмурился князь. — Мы им не верим, они нам и того более… дожили.

— Вот и поговорил бы сам, — буркнул воевода, явно не первый день долбивший этой простой и веской мыслью упрямство князя. — Напиши, что у границы хочешь повидать старшего из Рагриев. Чтоб охрану взял достойную, это укажи непременно.

— Ты мне всю душу изгрыз дядькой Добром, — усмехнулся князь. — Ладно, будь по-твоему.

Воевода исчез — словно и не было его. Вернулся тотчас, уже с бумагой и пером, и выглядел куда веселее прежнего. Князь написал пространное письмо по поводу своей свадьбы, упомянул золотые рудники, которые соседи могли бы подарить ему по такому радостному случаю. И пока воевода деловито снабжал послание печатями, упаковывал в свежий воск и ленты, набросал короткую записку: мол, что происходит — по письмам непонятно, приезжай и будем говорить. Пока Доний посылал за гонцом, князь с детским любопытством смотрел, как гость шепчет над листком незнакомые певучие слова. Буквы послушно бледнеют, а затем и царапины от пера сглаживаются. Князь еще раз провел по бумаге пальцами, не доверяя глазу, — ровная. Свернул листок.

Гонцом воевода выбрал одного из своих ближних — того самого молодого парня со светлыми до белизны волосами. Пакет гридень принял, привычно кивнул. Записке чуть удивился, но виду не подал. Убрал ее аккуратно за подкладку шапки, как велено. На минуту замер в дверях, глядя в темные глаза гостя. И вышел.

— Что ты сверх оговоренного наколдовал, Нисий? — недовольно проворчал воевода.

— Про второе письмо не помнит, пока до места не доберется, — уточнил Орильр. — Иначе он будет шапку поправлять и проверять ежеминутно.

Князь одобрительно усмехнулся и снова подвинул к себе стопку листков. Теперь Орильр уже разобрал — это была история Империи и ее уложение законов. Князь отметил интерес гостя. Вздохнул, раскрыл потрепанные листы по своей закладке.

— Наши новые друзья таковы, что и привыкнуть трудно, — поморщился Вершень. — Мы, Берники, свою землю бережем, а до чужой нам и дела нет. Им же всегда мало, тянут загребущими ручками к себе всех, кто не в силе. Комарищинские-то края жили мирно, но бедно. Ныне же так участием соседским нагружены, что вовсе вымирают.

— Я шел там, видел, — кивнул Орильр. — На две сотни верст один трактир еще кое-как живет. Села пусты, поля заросли травой. У соседнего Эрхоя и так нет особой торговли. А теперь им к морю последний выход перекрыли. Хорошая была речка — Волыня, по ней лес для кораблей Империи гнали, чтоб у вас да Леснии не закупать.

— Верно говоришь, — огорчился князь. — Как имперцы с нами накрепко подружатся, и Леснии море станет недоступно. Обиды князя Добра на нас понятны… хоть и нет их в письмах. Мои обиды не легше, только сил у нас против них в одиночку недостаточно. Зачем лес наш жгут? Спор про болото затеяли грубо, войной грозят…

— Мы не князья, — хмыкнул воевода. — Раз ты за ум взяться решил — у Добра и спроси. Через неделю поедем?

— Поедем, — почти нехотя вздохнул князь и еще больше расстроился. — Эдак я с невестой разминусь. Негоже.

— Дождется, не успеет на слезы изойти, — досадливо отмахнулся воевода. — Ты внучку Добра от границы завернул и не задумался. Опозорил девку!

— Кто ж в путь выступает, ответа не дождавшись? — смутился князь. — Четыре года назад я и не думал жену брать, сам знаешь. Уж потом ты меня допек, надоеда. Ну иди уже, не баси на князя. Гостя лучше размести.

Доний послушно кивнул и встал у двери, пропуская Орильра. Повел коридорами, рассказывая про терем. Эльф шел и думал, что северяне ему нравятся. Большие, сильные, уверенные и, увы, совершенно беззащитны перед коварством. За несколько лет их малые обиды на соседей разрослись многократно. Сразу видно: поедет князь к дядьке Добру не договариваться, а пенять и корить. Ему давно хочется выговориться. И пока этим пользуются имперцы — весьма успешно и ловко. Сочувствуют, а сами подбрасывают новые поводы для обид. Еще бы! Вдоль границы с Леснией порублено немало деревьев, даже в священном лесу беров. И топорище там нашлось, с которого топор соскочил, — леснийское, это давно известно. Еще на горелой земле находили дважды мелкие медные монетки, выпавшие из старого кошеля или кармана. Возле «золотого» рудника обнаружился утопленный неосторожным лазутчиком сапог. Много мелочей, которые опытные руки имперских логримов складывают в единую достоверную и яркую картину обмана, заслоняющую истину. Оправдания соседей звучат нелепо, как неумелое вранье: не знаем, не понимаем, не было ничего подобного…

Впрочем, уже давно никто не старается оправдаться. Троюродный дядя князя Берника, Добр, едва не поседел в один день, когда вернувшаяся от границы отвергнутая невеста — его внучка — попыталась утопиться. Большая удача, в стольном Златогорске гостила Вэйль-а-Шаэль. Она расслышала отчаяние, успела выловить несчастную, и до сих пор девушка живет в долинах эльфов. Сейчас, например, в Лирро, а год назад — в Рэлло, с ней там возилась все лето королева Сэльви.

Так что встреча двух северных князей будет шумной. Но лучше так, чем громоздить новые обиды, вчитываясь в переписку, подправляемую имперскими мастерами интриг.

— Знаешь, гость, — остановился Доний на парадном крыльце терема, закончив обход, — а не желаю я селить тебя при князе, не обессудь. Ну что мне про тебя ведомо? То, что ты крепкий маг… Город у нас небольшой, до терема неспешным шагом — ближе близкого. Не осерчаешь?

— Сам хотел просить! — обрадовался Орильр. — Я уже присмотрел трактир, как сюда шел. С вырезанными из дуба турами при входе. Красота удивительная. Как полагаешь, там селят гостей? Комнаты есть?

— Комнаты есть, — вздохнул воевода. — Гостей нет. Наилучшее место было, гномы самые что ни есть состоятельные в драку комнаты разбирали. Мед там знатно варят. Так и зовется — «Медвяный лог». Пошли, провожу. Мне знать положено, где ты живешь.

— И долго станешь выяснять? — прищурился Орильр.

— Без всякой спешки займусь, — прикинул воевода. — У них и оленятина ничего, да и пироги славные.

И тут же, без перехода, спросил:

— Слушай, я одного не пойму: гномам-то мы чем не угодили? Два года, как исчезли они, все до единого!

Орильр остановился и обернулся к воеводе. Как можно не догадываться, чем обернется выдача рудознатцев Империи? Но светлые глаза бледной узорчатой бирюзы смотрели спокойно и даже грустно. Доний пояснил: он заказал себе секиру, наилучшей ковки. Уже и заказ обсудил, и получил чертежик, любимое гномье средство одобрения работы. Весь узор был кропотливо выведен, размеры указаны, заточка, сталь, рукоять, отделка…

Гном из достойного рода Трыж, его клеймо на севере все знают, даже принял задаток. А потом вернул. Это немыслимо для подгорника — отказаться от того, что подтверждено и описано на бумаге, скреплено договором и деньгами. Умрет мастер — и то заказ не пропадет, родичи не допустят. Но невозможное случилось. Варн Трыж пришел к терему, вызвал воеводу и отдал деньги, с немалой неустойкой, не ступив даже на доски крыльца. Молча отдал и ушел, не простившись. Это было вечером. Утром город покинули все до единого подгорники…

— Вполне закономерно, — вздохнул Орильр. — Гномы врагу оружие не куют. Ваш князь выдал Империи рудознатцев, объявив их шарлатанами. Спасибо, казнить гномов не успели, а то воевали бы вы теперь с королем Збыром Пятым из рода Гррхон.

— Когда выдали? Кому? — опешил воевода. — Я писал грамотку, самолично. Чтоб обманщиков отвезли до самой их подгорной страны и сдали королю. Пусть он рассудит, верно ли поступили, золото утаив к пользе Леснии.

— В Империи до сих пор разыскивают женщину, известную им как маркиза Шаль’ос. Она украла гномов практически с места казни, — просветил воеводу эльф. — Я видел ее у учителя, год назад. И не нахожу причин сомневаться в словах госпожи.

— Имя знакомое, — нахмурился воевода, — нас тоже просили ее искать. Винили в убийстве приемного сына северного принципала, княжича из рода комарищинских правителей. После гибели молодца иссяк древний род, вот что я знаю доподлинно… Ох и дела!

— А представь, что некто погубит Вершня Бродича после свадьбы, — совсем тихо молвил эльф. — Уж конечно этот человек будет не из Империи! Зато вы станете ее провинцией в считаные дни.

— Ты вселяешь в душу мою страшные сомнения, Нисий гость, — нахмурился воевода. — И речами своими, и невысказанным… Приехал один, вроде для защиты батюшки. По моему разумению, не сладить тебе одному с многочисленными и сильными магами Империи! Уж куда проще поверить, что ты сам насолишь тут, простотой нашей пользуясь.

— Вот и не верь мне, — рассмеялся Орильр. — Но и другим не доверяй без оглядки. Про гномов наверняка князь Добр знает. Да и гномья секира, так «бумажной» и оставшаяся, не став стальной, тоже — повод задуматься. Как поедем к границе, ты уж в сопровождение не два десятка бери. И лучников не забудь.

Доний хмуро кивнул и пошел дальше молча, новые мысли гудели в голове и камнем ложились на плечи. Он сам проводил гномов! Отдал свиток с печатями гонцу и устно повторил, куда отвести бородатых упрямцев. Как могло выйти по-иному?

С помощью проклятых магов — а как иначе! Воевода резко остановился. Глянул на спутника и пошел вперед, почти побежал. Рявкнул у дверей трактира, требуя хозяина. Сунул мешок Орильра в руки сонному рыжему детине, не верящему в счастье обретения постояльца. Потребовал собрать ужин и приготовить жилье.

Самого же гостя поволок, вцепившись твердыми пальцами в плечо, прочь, по темным уже улицам.

Доний молчал до самой охранной слободы. Так же без слов вломился в темный дом, бросив гостя в сенях. Выволок парня — рослого воя — в одних портах, шалеющего от зверского вида Дония. Швырнул на скамейку и навис, плюща взглядом.

— Тебе грамотка была выдана. Куда гномов уволок?

— Как приказали, — отодвинулся хозяин избы к стеночке, не понимая своей вины, но отчетливо разбирая ее пугающую огромность в глазах воеводы.

— Дело говори!

— Сперва к горам, — жалобно выдохнул тот, обнимая ладонями мерзнущие под взглядом плечи. — Затем на южную дорогу. Вы же сами прислали новую грамотку, воевода-батюшка! Как указано, так и исполнено. Имперцы нас там точнехонько у развилки и встретили, княжий указ в нос сунули. Невежливо, спешно. Еле грамотку вытребовал и чтоб за гномов-то подпись оставили — тоже!

— Почему же мне сразу не отдал? — опасно тихо удивился воевода.

— Отдал! — почти всхлипнул парень. — Вы меня у ворот ждали, я аж удивился!

— Худо, когда своих магов нет, — мрачно выдохнул воевода и сел на лавку. — Не серчай за допрос, Борок, выходит, обманули нас обоих. Эй, гость, неужто можно внушить человеку подобное?

— Внушить трудно, — засомневался Орильр. — А магию маскировки эльфы преподают неохотно. Но, видимо, кое-кто разобрался в ее основах. Молодые учителя из расы эльфов почти так же наивны, как ты, воевода. Зла в людях не видят, не биты еще жизнью. Их король своих младших слишком бережет… а, выходит, зря.

Орильр сел на лавку третьим и тоже загрустил. Когда молчание стало темным, как спустившаяся ночь, хозяин избы жалобно уточнил, целы ли гномы. Его успокоили, еще раз извинились за шум и выбрались на улицу.

Город уже спал, пустые улицы хранили свежесть вечерней уборки. Отмытый камень мостовых лежал так ловко и плотно, что Орильр не усомнился — гномья работа. Когда-то подгорники собирались тут обосноваться надолго: такие подарки чужим городам гномы делают редко. И наверняка мастеру-кузнецу Варну Трыжу, отказавшему воеводе в ковке секиры, очень горько было переживать предательство людей.

Глава 7

Мечта исполнителя трех желаний

Лейли-а-Тэи с глубоким неодобрением глянула на высокое и безжалостное белесое солнце. Оно сушило кожу сквозь все заклятия и халат. Утомляло глаза, лишало сознание бодрости и свежести. Эти слова — свежесть, вода, бодрость — вообще не отсюда, они в однообразии барханов чужие. Было бы здорово бежать через пески, не думая об усталости, наперекор всему, безостановочно. Она эльф, ей по силам. Даже здесь, в самой страшной из пустынь — соленой, отравляющей немногочисленные источники воды… Соль убивает воду, делает ее непригодной для питья. Надо или очищать магией, или искать новый источник. И все равно ей нетрудно одолеть пекло в считаные дни, да и с водой не возникнет проблем: чуть уклонись с прямого пути, и в сотне верст найдется хоть малый источник. Но — она не одна.

Идти по пустыне вместе с людьми трудно. Двигаются они гораздо медленнее эльфа, зато устают много быстрее. На четвертые сутки окончательно утвердился порядок ночных переходов и дневного отдыха. Гэхир добирался до привалов свежим и не утомленным, а Фэриз переставлял ноги так тяжело, что сомнений не оставалось: не падает просто потому, что слишком для этого горд. Маг давным-давно забросил свои детские воинские упражнения, и пеший поход для не окрепшего после болезни тела был настоящей пыткой. Но, надо отдать Фэризу должное, он не просил поблажек. Упрямо брел, сердился на опеку Гэхира, а еще больше — на свою никчемность. Волшебство под запретом, нельзя привлекать внимание Ошгира и подобных ему. Как охотник он бесполезен, а где кошими берет воду — это вообще отдельная загадка! Обсуждали ее люди часто, проснувшись до заката и поджидая главную добытчицу.

Вторая неделя общего пути подошла к концу, а пустыня не изменилась ничуть. До ее края, по словам Гэхира, еще неделя таким ходом, и это если они смогут двигаться быстро. А сам край — все та же рыжая равнина, разве что корни сухой травы начнут укреплять барханы. Еще дней пять пути, и трава зазеленеет и погустеет настолько, что станет в состоянии прокормить небольшие стада домашнего скота. Появятся первые поселения, источники.

Маг молодец, втягивается, отметила Лэйли. И сердито призналась себе — зато она устает. Добывать пищу на троих несложно. Вот искать воду тяжело, за две недели пути ей попался всего один настоящий колодец, расположенный достаточно близко. Увы, бурдюк и две небольшие фляги — слишком скромный запас. Больше не набрать, а маг слаб и пьет много. Приходится добывать воду снова, уже третий раз. Долго бежать по жаре, искать подходящее место, потом копать песок, выгребать его, все более влажный и тяжелый. Трудно… Хорошо бы сегодня — в последний раз. Гэхир сказал, в двух днях пути впереди есть оазис.

Очень давно, когда родители в первый раз взяли ее на приморский торг, пятнадцатилетняя Лэйли привезла оттуда ворох шелков и несколько песен. Их звуки, тягучие и дрожащие маревом жары, завораживали необычностью. Слов она не понимала. Но с тех пор заболела востоком. И довольно скоро усвоила — там вода дороже золота, о ней слагают самые красивые мелодии и стихи.

Теперь Лэйли знала, почему это именно так. И очень хотела увидеть, услышать и ощутить в ладонях эту воду, счастье миновавшего пустыню путника. Серебряную, прохладную, чистую. Чтобы ее было много — вдоволь и напиться, и смыть пыль с лица. В долине Рэлло можно купаться по десять раз в день! Она не понимала прежде, что это — счастье…

Девушка вернулась к спутникам на закате. Гэхир сразу заметил усталость в ее походке. Не слушая возражений, усадил кошими в тени, стал опекать, и сил сопротивляться уже не было. В этот вечер они впервые собрались в путь позже обычного. Лэйли успела вздремнуть и шла довольно легко, усердно осматривая ночную пустыню. Виновато вздыхала: не то стало внимание. В первую неделю пути она видела куда больше, следила за животными, птицами. Приглядывалась к едва различимому магическому следу каравана Ошгира. Он пил своих рабов дважды, и эти стоянки Лэйли могла указать точно и по расположению, и по давности. Сегодня чужая магия не хочет отзываться — нет сил. Эльфийка честно призналась в этом Фэризу, и бывший хозяин Гэхира пообещал слушать темноту повнимательнее. Хоть так…

На привал остановились раньше обычного, поскольку мужчины устроили заговор и дружно отказались двигаться дальше, утверждая, что устали до судорог в мышцах. Она не стала спорить — сама не лучше. Напилась из фляги и легла спать, постаравшись не думать о магах и змеях. Один-то раз должно повезти, нет сил дежурить. Лэйли сомкнула глаза, когда барханы были еще сочно-рыжими в рассветных косых лучах. Она не видела, как цвет линяет и выгорает, как бледнеет и сохнет синева неба, как дрожит полуденное марево, дразня миражом недостижимой воды.

Перед отдохнувшим взором предстал закат. Сочный, красивый и уже не жаркий: то ли она привыкла, то ли ветерок и правда дул с севера, сгоняя духоту и пыль в сторону. Гэхир уже разложил припасы и ждал пробуждения мага и кошими.

— Завтра к вечеру увидим зеленый оазис Фазих-гаш, — пообещал воин. — Ты пальмы хорошо себе представляешь?

— Нет, — отозвалась Лэйли. — Но у меня есть шелковый платок с рисунком. Дома.

— Они шелестят, это красивый звук, живой, — улыбнулся Гэхир. — Если бы у нас было золото, мы купили бы пару верблюдов. В Фазих-гаш обосновались самые наглые торговцы из всех, обитающих под солнцем востока. Но мы бы ругались до самого заката, это весело. Сбросили в цене треть, и вы с Фэризом получили бы на сэкономленные деньги два седла из старой вытертой кожи и ткани, выдаваемой за парчу. А еще два больших бурдюка воды.

— Здорово, — обрадовалась Лэйли. — А почему мы не купили бы трех верблюдов?

— Не знаю, — удивился Гэхир. — Я привык ходить пешком… Да и глупо тратить на меня деньги, которых у нас нет!

— У меня есть двадцать золотых тамалей, — сонно сообщил Фэриз. — Если Гэхир будет хорошо торговаться, на одного верблюда хватит, даже в бессовестном Фазих-гаш, где все продается втридорога.

Видение почти купленного верблюда оказалось сладким и притягательным. В путь все трое собрались быстро и шли вперед охотно, словно истраченные силы вернулись. Правда, по сторонам опять смотрели кое-как…

Сухой шар перекати-поля прочертил след поперек линии движения, словно предупреждая о чем-то. Его не послушали, на него даже не взглянули. Вот купят завтра верблюда — пусть он колючками интересуется!

— Иди сюда, бестолочь, — ласково пригласил голос из глухой тени под боком бархана справа. — По шее дам. Кто тебя учил слепоте и глухоте, а? Талантливый был мастер, прямо слов нет…

Лэйли счастливо взвизгнула при первых звуках голоса и помчалась в тень, забыв про усталость. Она смеялась и кричала на языке, непонятном настороженным спутникам.

Минутой позже и они смогли рассмотреть в тусклом свете неизвестного происхождения, горящем в крошечной стеклянной емкости, того, кто так ловко подстерег маленький отряд. Гэхир нахмурился: по виду — типичный разбойник!

Темнокожий, с длинными волнистыми волосами, убранными в косицу и перевязанными синей с белым лентой малого южного народа шамииров. Несколько тонких прядок падают на лоб, крупными завитками добираются до самых глаз. Больших, черных и неприятно пристальных. Роста незнакомец среднего, в кости легок, телом сух. Но драться с ним — это Гэхир понял сразу — едва ли разумно. Впрочем, Лэйли и не пыталась. Она обняла плечи, покрытые темной курткой из мягкого дорогого хлопка с узорной выработкой, и радовалась.

Хотя обычно при встрече с шамиирами — особенно ночью и вдали от обжитых мест — готовят кошель и просят всех праведников ограничить аппетит «гостя» золотом. Потому что иначе он может спросить и жизнь, и отстоять еще недавно свое по праву удается очень редко. «Но этот шамиир, — запоздало догадался Гэхир, — подделка, как и сама кошими Лэйла. Эльф? Очень может быть. Едва ли они так легко отпустили девчонку без провожатого. Значит, догнал их».

Гэхир глянул на незнакомца с новым уважением. Большой путь, и пройден удивительно быстро.

— Звать меня можно Калим, — поклонился смуглый воин. — Или Кэль, хотя это имя, настоящее, тут звучит странно. Лэйли, перестань меня душить! Сядь.

— Я тебя сто лет не видела! — сообщила та самым счастливым тоном.

— Гораздо меньше, — опустил веки шамиир. — Сама звала в долину Рэлло, а теперь удивляешься! Кстати, спасибо. Я не застал твою маму, было замечательно тихо и дождливо. Я попросил Ольви стать моей женой. Вернусь — разберемся с твоей семьей.

— Не-эт, сперва со мной, — замотала головой Лэйли. — Очень славно, что у нас есть время. Я научу тебя ухаживать за девушками.

Фэриз рассмеялся первым, живо представив себе обучение. Гэхир и Кэль — чуть позже, но тоже шумно. Все трое мужчин как-то сразу объединились во мнении, что главная беда в их выросшем отряде — по-прежнему кошими. Лэйли поняла, возмущенно фыркнула и попыталась напоказ обидеться и уйти, но эльф поймал ее и ловко усадил рядом.

— Ты, недоделанный следопыт, как могла их сюда затащить? — возмутился он, становясь серьезным. — Первую линию заклятия вы уже миновали, бодро и без задержки. В сотне саженей впереди вторая, а ты идешь, словно возле дома гуляешь.

— Ох! — расстроилась Лэйли и прекратила вырываться.

— Маг востока поставил опознание на кровь вашего мага, — вздохнул Кэль. — Там, верст десять назад. Он почти уверен, что вы, уважаемый, живы. Сам старик в оазисе, пьет чай и щурится, гадая, поймает ли таким способом куда более ценную дичь. Первое заклятие я не убрал, но и отзыва от него ловец не получил.

— Много их? — поинтересовался Гэхир.

— До сотни воинов, — пожал плечами Кэль. — Я понимаю, как вас утомила пустыня. Но, увы, нам теперь или бой, или вдоль второй линии, которая окружает оазис, — крюк верст в двести. Я сторонник тихого варианта. У тех, кто играет во власть, не следует создавать ощущения, что мы сильны. Это крайне легкомысленно и опасно.

Лэйли кивнула, виновато вздохнула и встала. Кэль весело глянул на нее. Подмигнул и поманил пальцем. Кошка Ли недоверчиво скосила взгляд на мастера и сморщила нос. Он так обычно просил признать свою окончательную правоту. А кое-кто не любит выглядеть ребенком.

— Ну ладно, ты мастер, — сдалась Лэйли. — А я нет. Мяу.

— Неважно! Я играю в другую игру. Пытаюсь выяснить, насколько ты на моей стороне в истории с Ольви.

— Полностью! И мы ее украдем! — оживилась Кошка Ли. — Маме даже понравится, и все устроится наилучшим образом. Доволен?

— Настолько, что отдам тебе своего коня, — пообещал мастер. — Я купил трех чуть поюжнее, весьма дешево. Мне еще курточку подарили вот эту. Симпатичная, а?

Гэхир рассмеялся. Лихие люди достаточно регулярно грабят караваны, идущие на запад. С ними борются усердно, но пользы от борьбы ровно никакой. Выстрой стены из песка, наполни бурдюк водой полуденных миражей и догони верхового шамиира… — все одинаково неисполнимо. Однако странный новый спутник справился.

Кони шамииров оказались великолепны. Молодые, сильные, стройные, обученные. По жесту хозяина они ложились и замирали — засада. По свисту собирались возле мастера, под седлом управлялись голосом и легким нажимом коленей. Правда, хозяином кони считали одного Кэля, Лэйли кое-как признавали приятельницей, Гэхира считали одним из глупых пленных караванщиков, которых можно кусать и воспитывать. А мага вообще обходили стороной, сочтя подозрительным.

К утру самый младший жеребец, темно-рыжий, согласился везти Фэриза, польстившись на жирный ломоть мяса ящерицы, хотя вообще-то лошадям полагается уважать траву и ячмень. Крупный гнедой нехотя исполнил волю хозяина и теперь терпел в своем седле Гэхира. А юркий легкий золотистый конек млел, выслушивая комплименты Лэйли. По большей части, искренние, хотя поди пойми, где в сознании Кошки кончается правда и начинается хитрая мурлыкающая лесть?

За три дня кони обогнули оазис и доставили седоков к первым чахлым кустарникам на старых пологих дюнах, остановленных и закрепленных корнями травы. День прошел в отдыхе, ночью дорога сама побежала под копыта коней: плотный слежавшийся песок куда удобнее для движения.

Скоро стали попадаться следы — путники удачно выбрались на караванную дорогу из оазиса, где одинокие — передвигающиеся вне каравана — всадники хоть и редки, но удивления не вызывают. Обрадованные таким быстрым и удачным продвижением, путники не сделали обычного дневного привала и сонно горбились в седлах, готовясь заново привыкать к дневным переходам. Гэхир и Фэриз в один голос обещали, что завтра можно будет заночевать в настоящем богатом сарае. За пару тамалей там выделят лучшие комнаты, принесут много воды: не только пить, но и мыться.

Лэйли мечтательно щурилась, недовольно дергая сосульки слипшихся пыльных волос и поминутно думая о мытье головы. Маскировка делала пряди черными. Хоть так! Думать, как сейчас смотрелись бы ее собственные, серебряные, вдвойне тошно.

Вечером вычищенные кони напились, похрустели ячменем, что-то нежно пофыркали в ухо мастеру и ушли щипать пыльную редкую траву.

Запасливый и хозяйственный Гэхир за день насобирал немного сухих веток и теперь с наслаждением любовался огнем крошечного костерка. Мастер беседовал с Фэризом, он охотно взялся учить мага тому, как он полагал, немногому из заклинаний, что сам знал. Лэйли сидела рядом с бывшим рабом и наставляла его в деле волшбы, усердно излагая самые простые ее основы. Ветерок задувал с востока и уносил последние блеклые искры заката за горизонт.

Когда появилась темная фигура у границы света кострового огня, не заметил даже Кэль. И вздрогнул — подобное невероятно! Лэйли смолкла на полуслове, сосредоточенно нахмурилась, взяла за руку Гэхира.

Фигура качнулась, дрогнула, словно мираж. Человек шагнул вперед и сел у огня, становясь совершенно нормальным, настоящим. Обычный усталый путник, среднего роста, по виду — из южных племен, живущих близ пустыни, прикинул Гэхир. Одет небогато, халат пыльный и блеклый. Темные волосы не прикрыты, острижены довольно коротко и падают на глаза, мешая рассмотреть опущенное лицо. Видно лишь, что незнакомец глядит на огонь неотрывно и улыбается пламени. Протянул руку — и язычки потянулись к ней, лаская ладонь.

— Я пришел на свет костра, — сообщил чужак сухим утомленным голосом. — Живые огни манят, они красивы. Жаль, у костров всегда сидите вы, люди. И мне приходится спрашивать, есть ли у вас несбывшиеся желания. К сожалению, без них не обходится… Вы знаете, два вам ничем не грозят. А третье опасно. Увы, остановиться вы не можете.

— Кэль, Гэхир, Фэриз, — отчетливо выговорила имена Лэйли. — Слушайте меня внимательно, я ведьма, мне виднее. Говорите только друг с другом. Каждую фразу следует начинать с имени того, к кому она обращена. Без исключений! Это очень важно. Например: Кэль, я бы очень хотела узнать, есть ли желания у нашего гостя?

— Занятно… — Эльф уловил шипение Лэйли и поправился: — Ли, я понял. Это и правда занятно.

— Желания… — тихо рассмеялся гость. — Желают те, кто живет. Я тень, откуда у меня взяться воле? Я разделен, могу лишь исполнять и взимать плату. Разве меня спросили, нужна ли мне плата? Разве она остается у меня? Огонь быстро пожирает древесину и сам лишает себя возможности гореть, остается лишь мертвый стынущий пепел. Ваш костер догорит, и я уйду к иным, пока их не погасит утро. Жаль, меня не пускают глянуть на солнышко. Очень жаль. Тени ночи не живут в сиянии дня.

— Кэль, в пещерах тени живут и днем, — сообщила Лэйли и стала рыться в своих вещах. — Гэхир, где-то здесь был мой самодельный совок…

— Могу найти, — мягко предложил гость. — Я исполню все: найду, создам, доставлю, украшу. Дивная золотая лопатка с рубинами запада, ей цены нет. Удобная, желаете глянуть?

— Гэхир, у нас есть масло? — поинтересовался Кэль.

Воин молча поднялся, нервно передернув плечами, отошел от костра и скоро вернулся с небольшой бутылью. Мастер соорудил фитилек и опустил в масло. Темный смотрел с растущим интересом. Лэйли уже остервенело рыла склон, и Фэриз по мере сил помогал ей отгребать песок.

Гость неохотно отвернулся от огня и стал предлагать куда более удобное жилье, нежели убогий погреб. Можно выстроить дворец — с фонтанами, и будет вдоволь вкусной свежей воды. Он говорил много, складно и доверительно, часто задавал вопросы. Мол — нравится? А если добавить рощу? Как бы украсили дворец цветущие персики, не так ли?

Лэйли шипела и злилась, но пока всем удавалось молчать, не поддаваясь на несложный обман. Скажи «да» — и готово желание! Буркни «нет» — получишь тот же дворец, но без рощи. Темный знал о своем коварстве и не радовался ему. Временами он хвалил странных неразговорчивых людей и советовал не желать, а потом брался за старое. Предлагал коней, шелка, золото, дорогу до столицы за один день…

Логово для тени удалось устроить, когда костер уже почти угас. Темный сидел и глядел в жаркие угли, нервно вздрагивая. Он сам признался: когда угаснет последний лепесток пламени, он уйдет искать иные костры. Кэльвиль зажег фитилек самодельной масляной лампы. Гость отвернулся от костра, радуясь новому огню. Бутыль устроили в нише, и странный человек тотчас оказался рядом. Под его ногой не сместилась ни единая песчинка, и в логове не осыпались слабые стены. Фэриз без сожаления пожертвовал свой плащ для укрытия. Лэйли бережно забросала ткань песком, оставив тонкую смотровую щель.

До утра все сидели у погасшего огня, не решаясь сомкнуть глаз. А гость счастливо шептал что-то под плащом, где огонь горел для него одного. Утром он затих и только дышал тяжело, со всхлипами. Очевидно, свет для него столь же мучителен, сколь желанен.

— Днем… надо убрать… засыпать, — с трудом вскрикнул он, и слова разобрали только эльфы. — Иначе они найдут. Все равно… найдут…

Когда первый луч коснулся склона, из-под плотно присыпанного полога раздался стон боли, смешанной с восхищением. А потом огромное пламя выросло к солнцу, красно-золотое и удивительное. И опало тонким пеплом.

Лэйли довольно кивнула, разыскала свой совок и стала закапывать просевшую нору. Фэриз заглянул туда и увидел, что бутыль спеклась в комок мутного стекла, а от его плаща остался лишь пепел. Ни темного человека, ни малейших следов его присутствия не было.

Вчетвером путники быстро засыпали песком склон. Потом эльфы одним им известным способом восстановили дерн. Покидая место ночлега, Фэриз не взялся бы сам указать место, где горел костер и кошими Лэйла рыла нишу, чтобы закрыть ее плащом.

Почти до полудня путники ехали молча, каждый пытался поточнее вспомнить странного гостя и понять, кем он был. Когда жара вынудила искать тень, путники присмотрели довольно удобную наклонную скалу и устроились возле нее. Кэльвиль вздохнул и признался: он ничего не понял в ночном происшествии. И неудивительно — он ушел из долины так спешно, что не знал даже того немногого, что выяснила со слов Лэйли мудрая Эриль. Гэхир энергично кивнул и согласился: и понимать тут нечего. Живы — уже удача.

Фэриз сказал чуть больше. Он слышал от своего учителя о магии разделения. Вроде бы ее принесли с запада, и там служила она делу лекарей. Целила от душевных недугов. Маги отрезали человеку доступ к памяти и боли потери, давая отдохнуть и набраться сил, чтобы пережить то, что в ином случае смертельно, неодолимо. На востоке разделением пользовались иначе. Например, у самого непокорного раба можно со временем отнять его гордость вместе с памятью… Гэхир удивленно вскинулся, и маг подтвердил — именно так. Когда Ошгир пил силу воина, он еще и разделял его душу, отнимал прошлое. С ним заодно — и жажду свободы. Но есть и более глубокое разделение. Когда маг желает отнять дар у иного мага, например. Похититель обретает удвоенную силу и владеет ею, пока ограбленный им жив. Зато утративший силу впадает в сонное безразличие. Изредка он пытается очнуться — но ненадолго и не полностью. Фэриз виновато глянул на Лэйли.

— Мы исказили магию аль-эффи.

— И применили ее к тем, кого зовете эфритами, — добавила девушка. — Этот гость очень нуждался в помощи и пытался нам рассказать, кто он и чем мы можем ему быть полезны. Он — тень огня. Кэль, ты знаешь веру гномов в вершинный горн и его лепестки? Я теперь полагаю, эфриты — старшие дети гномьего Труженика. Лепестки огня горна. И этот — из вершинных.

— Именно из солнечных духов? — вскинул бровь мастер. — Похоже. Тогда понятно: ночью его легче подчинить, а день для тени эфрита запрещен, закрыт. Дух теперь ненадолго снова един, если был разделен всего на две составляющие.

— Но обряд проведут снова, — мрачно кивнула Лэйли. — Я так поняла его последние слова.

— Значит, ночами тень огня наводит страх на страну и копит для кого-то силу, — ужаснулся Фэриз. — Сам эфрит несвободен. Если Ошгир и подобные ему получат всю силу пламени… даже думать не хочу!

— Пока что не получили, — уверенно сказал Кэльвиль. — Иначе не сидел бы старик в оазисе и не ловил магов запада так примитивно, слабенькими заклятиями. Чтобы окончательно одолеть сопротивление старших детей Труженика, бога гномов, здешним магам не хватает именно силы.

— И фонтан во дворце был началом их опытов, — предположил Гэхир, включаясь в общую беседу. — Тот, возле которого умирали.

— Значит, я очень умная, — гордо сообщила Лэйли. — Я сразу сказала: надо идти в столицу. Тень туда не пускают, чтобы она не оказалась близко к своему свету, к родному костру дара эфрита!

Вывод показался всем достаточно смелым, но спорить с кошими бесполезно. Отдохнув, путники снова выбрались на дорогу. И продолжили обсуждать ночного гостя. Гэхир припомнил слова убитого возле западной оконечности пустыни разбойника. Тот назвал Лэйли — «эфрити». Выходит, дух огня — женщина? Или их не один, а несколько? Фэриз поднапрягся и вспомнил: древние легенды упоминали, по крайней мере, двух духов с неспокойной горы Юфир. Их звали то сыном и отцом, то старшим и младшим братьями, поскольку различить в подробностях облик стремительного пламени немыслимо.

— Вполне возможно, — вздохнул Гэхир, косясь на кошими, — что «сын» на самом деле — дочь. Просто никто о подобном не подумал. Огонь принадлежит магам и кузнецам, те и другие на востоке — мужчины.

— Все у вас принадлежит, — посетовала Лэйли. — Чем дальше мы уходим от гномих гор, тем чаще я думаю, что бородачи навели бы у вас порядок куда надежнее любых иных рас. Был бы жив король Рртых, он бы не спустил никому такого оскорбления! Огонь — и вдруг назвать рабом…

— Король Бронг тоже вскипит, — подтвердил Кэльвиль. — Но пока у него и без нас бед полно. Ли, ты в курсе, что такое парматяг?

— А, так это его пытались украсть? — возмутилась девушка. — Я в курсе, и еще как! Мы с Лильором помогали делать управление для пармареты. Нам недавно рассказали большую гномью тайну, года два назад. Смешное слово — парматяг! Но «рукокрутло» — еще ужаснее. Лиль говорил, можно просто руль, как на лодках и кораблях, но гномы уперлись. Новое изобретение — новое слово, отражающее суть. У них было столько вариантов — колесоворот, ладоневерт, даже косоезд какой-то, а еще путенаправитель…

Кэльвиль кивал и охотно смеялся. Он знал, какие слова могут выдумать гномы. И теперь с удовольствием убеждался: гномья практичность непробиваема для здравого смысла! То есть украденные чертежи в полной безопасности. Ни один человек не поймет, что там изображено. Гномы любят делать эскизы поэлементно и нумеровать их по единому исходному листку заказа работ. Кипа из сотни вощеных бумажек неупорядочена с точки зрения нормального человечьего рассудка. Первого листа нет, какое там! Нумерация дико нелепа: РГ3/П-17/И12-11-з/7, например. Гном же ничуть не смутится. РГ3 — это, само собой, указание на мастера, бесподобного Рртыха Гррхона Третьего, у менее талантливых оставляют побольше букв для опознания. П-17: версия сборки парматяга, уже семнадцатая. Далее адрес штольни или пещеры, где разрабатывают данный узел: шахты королевства Иллор, 12-й уровень, 11-й коридор. Потом «з/7» — указание на схему сборки узлов. Она подобна географической карте: по нижней кромке — номера, по боковой — буквы. После третьей или четвертой версии, когда узлы смещаются, меняют форму и размер, география «уплывает» от исходной. Так что людям, укравшим чертеж, можно только посочувствовать…

Гномы десять лет назад разозлились на правителя Рэнии и подарили ему детальную схему изготовления наилучшего булата, тайну которого пытались подло выведать у мастеровых на строительстве дороги. И что? Половина дворцовых магов Рэнии сбежала за границу через полгода, мудрецы в опале, сам правитель рычит от злости.

Нет сомнений, им отдали настоящую схему. Хорошо, но разве от этого кому-то стало легче? Можно уточнить: половина листов — гимны Труженику. Потому что булат свят, и его следует создавать в просветленном состоянии души. «Пока удалось расшифровать, — пояснила лет пять назад Оса, ядовитая и всезнающая дочь мудрой Эриль, — как раз по графику обязательное посещение бани всеми кузнецами, занятыми в работах». Она же добавила: «Странно, но почему-то первый успех дешифровки правителя Рэнии не вдохновил…»

За поздним обедом путники посчитали свои накопления. У Фэриза имелось два десятка золотых монет и пять крупных ценных изумрудов, которые можно обратить в деньги лишь в большом городе. Гэхир деньгами не располагал, что вполне понятно, все же бывший раб. Лэйли высыпала из красивого бисерного мешочка немного серебра и пять золотых местной дэйгинской чеканки. У нее накопились чужие монеты — сдача при покупке шелка. Кроме них отдельно лежали гномьи рубины, с десяток, но, само собой, им тоже предстояло ждать большого города. Кэльвиль скромно положил в общую кучу объемистый пыльный кожаный мешочек, порылся в вещах и добавил еще один. Внутри обнаружилось в общем до двух сотен местным золотом, бусы, перстни, на дне — несколько ценных камней…

— Кэль, ты ограбил караван? — восхитилась Лэйли.

— Не я, — обиделся мастер. — Но когда мне подарили коней, то и это всунули, почти силой. Добрые люди, они поделились всем, что имели.

— Догнать и отдать старые запасы не пробовали? — прищурился Гэхир.

— Так, видишь ли, — лукаво усмехнулся мастер, — коней я выбрал, именно когда догнали. Первые были слабоваты. Эти куда лучше. Гнедой под их главным начальником ходил. Рыжий — лошадка его старшего сына. А про золотистого ничего не знаю, он был без седока. Наверное, в гости меня собирались везти именно на нем. Но я решительно возражал, времени было в обрез, не до вежливости…

Гэхир рассмеялся и одобрительно кивнул. Камни отдали на хранение Кэльвилю, дружно решив, что у него надежнее. Золото разделили на всех поровну, а серебро вручили Лэйли, единственной девушке в отряде, — «на сладости и глупости». Она пофыркала, но не отказалась, пообещав купить столько шелка, сколько удастся. Бывший раб удивленно рассмотрел свой довольно пухлый кошель. И вздохнул. Там, где осталась его семья, жили бедно — это он помнил. Подобного количества золота хватило бы на великолепный дом, скот, да на все, что требуется для нормальной жизни!

А вечером путники, как и обещал Фэриз, отдыхали в уютном сарае — так тут звались трактиры. Кормили кое-как, по мнению избалованной Лэйли. Впрочем, все проголодались и этого самого мнения не спросили. Сама же Кошка Ли благоразумно промолчала. Она знала мастера достаточно хорошо, чтобы ожидать от него гадкого подвоха. Например, предложения пойти и поджарить мясо так, как следует. А как следует? Мама далеко, Ольви тоже… они бы подсказали, а самой такое трудное и непосильное — и вспомнить невозможно!

После подобных раздумий мясо казалось куда вкуснее. Несколько жирное, но такова местная кухня, надо привыкать.

Утром все отправились в путь действительно сытые, отдохнувшие и отоспавшиеся впервые за много дней. Кэльвиль умудрился сторговать неплохого коня в шедшем мимо большом караване и подарил его Гэхиру, вернув себе права на гнедого.

Мастеру нравилось в новых для него, а точнее, давно забытых землях решительно все. Пыльная жара, вечерние степенные чаепития, незнакомая кухня, дорожное многоголосье, нарастающая день ото дня толчея — новое удивляло и радовало. Странного и наверняка опасного южанина с внешностью племени шамиир сперва опасались, зная репутацию этого народа. Но позже неизбежно начинали уважать и признавали прямо-таки родным, обаяние эльфа было непобедимо под любой маскировкой. С ним даже торговались как-то иначе, чем с прочими покупателями: уступали охотнее, а отпускали с покупкой с трудом, огорчаясь, что интересный разговор быстро прервался.

Город вырос из старой зелени позднего лета силуэтом стен, высоких тонких башен. Синяя, как небо, глазурь куполов притягивала взоры, шум и толчея завораживали и наполняли волнением, предвкушением нового и обязательно — хорошего. По крайней мере, Лэйли ощущала себя именно так и пришла в полный восторг от вида первой в ее жизни базарной площади востока. Девушка решительно сообщила, что в ближайшие несколько часов все эфриты и маги мира не оторвут ее от изучения торговых рядов. Мужчины смиренно кивнули и разошлись по своим убого простым и быстрым торговым делам.

Гэхир купил себе новую одежду, добротные сапоги и замечательный ковровый мешок для вещей. Фэриз раздобыл книгу с записями древних легенд об эфритах, сменил уздечку коня, слишком, по его мнению, строгую. Кэльвиль потолкался в оружейных рядах, ничего не купил, но приволок в сарай, где путники наметили собраться к вечеру, дюжину мастеровых, не готовых отпустить запросто такого знающего человека. Все вместе они выпили с десяток небольших пиал чая… А Лэйли все еще азартно торговалась в шелковом ряду, стонала, рассматривая украшения для волос, и щедро раздавала увесистые оплеухи тем, кто еще не успел выяснить на собственном опыте, насколько дурным нравом отличаются кошими.

Она добралась в сарай поздним вечером, когда рынок затих и опустел. Гордо продемонстрировала крошечный шарфик и пару узорных шпилек.

— И это — все? — удивился Фэриз. — Времени не хватило?

— Смейся, смейся, — не обиделась Лэйли. — Я вот прямо-таки в слезах! Знаешь, сколько я искала по ту сторону песков этот серебристый шарфик с зеленоглазой кошкой? Здесь ведь наносят только растения на узор. Платок из-за гор, редчайший… И сколько он стоил бы на западном торге? Не знаешь! Удачный день, мы с продавцом кричали в два голоса, пока не охрипли. Он позвал в помощь жену и сына, я пригласила поучаствовать своих… поклонников, немножко побитых. Мы выпили чаю и визжали еще час! В общем, полный восторг и две золотые монетки — за все, вместе со шпильками.

— Ты переплатила, — осторожно предположил маг.

— Нет, я честно воздала за все радости дня, — вздохнула Лэйли. — Он тоже сказал — много.

— Торговец так сказал?

— Да. Очень порядочный человек. Ну поэтому мы еще часок пошумели, уже без особой цели. Он обещал найти к утру еще один платок, белый, и узор в два тона — синий и золотой, как раз пойдет маме к новому платью.

Кэльвиль обреченно покачал головой: дело еще не начато, а некоторые уже покупают подарки близким! Мастер поймал сердитый взгляд Лэйли и не стал высказывать своих упреков вслух. Иначе эта ведьма точно спросит, что он, такой умный, делал в ювелирном ряду? Все-то она знает!

А утром сухая дорога снова щелкала и звенела под копытами коней. И город остался позади, с его замечательным базаром и гостеприимными сараями. Отсюда до столицы было две недели конного пути — так сказал Фэриз.

Вторую от города ночь Лэйли потребовала провести в уединении, под открытым небом. Девушка прекрасно помнила про загадку Темного шепота. И полагала, что это может быть еще один «отрезанный» от души эфрита кусочек силы.

Гэхир поддерживал огонь костра ярким, а Кэльвиль, Фэриз и Лэйли сидели, собравшись в кружок и соединив руки, ощущая друг друга, и пытались разобрать то, чего никто пока не слышал достаточно внятно, чтобы понять слова. Кэльвиль вздрогнул первым, ему почудился звук. Лэйли кивнула — тоже заметила.

— Зов? — шепнул Кэль. — Просьба о помощи, предложение идти в столицу…

— Не совсем, — нахмурилась девушка. — Одна из них точно женщина, Кэль. И к тому же — ведьма. Она действительно ищет магов и собирает их в столицу. Одним это кажется мольбой о помощи, иным — обещанием власти. Она куда более коварна, чем тот, сидевший у огня. И ее подлинное время зова, когда она сильна, — именно ночь. Услышала нас и удивлена, что мы ее опознали.

— Значит, в мире есть настоящая эфрити, — грустно улыбнулся Фэриз. — И она в большой обиде на людей, раз прельщает так сладко. Я еле уговариваю себя не бежать на помощь.

— Кони у нас хорошие. — Кэльвиль встал и взялся собирать вещи. — Если она зовет сознательно, то и воинов отослать сюда способна. Давайте-ка не будем их ждать.

С ним молча согласились все. И погнали скакунов по пустой дороге. Ночь выдалась светлая. Луна, огромная и яркая, плыла в бликующей серебром звезд небесной реке. Дорога рисовалась отчетливо, до последнего мелкого камешка. Покой глубокой ночи не нарушало ничто. Караваны спали на обочинах — здесь, в обжитых землях, им не угрожали беды. Богатые купцы отдыхали в сараях. Скот, охотно выбирающийся пощипать траву в светлые ночи, когда не донимает жара, уже сонно и сыто замер темными массами вдали, на холмах. Даже собаки в редких селениях не выли и не ворчали на торопливых путников.

Может, именно эта избыточность тишины и угнетала путников. А скорее того — все четверо ощущали до сих пор странный, тягуче-назойливый зов. Однажды дотянувшись до сознания, он шуршал струйкой песка в самой его глубине. И оттого казалось: песок закончится и что-то произойдет. Ускакать от этого, спрятаться или отгородиться — невозможно…

Кони устали к полудню. Купленный последним светло-серый жеребец Гэхира уже пошатывался. И воин потребовал объявить привал. Его послушались нехотя — иного действительно не дано, но заснуть никто не рассчитывал. Песка в незримых часах осталось совсем мало, это знал каждый.

Коней пришлось долго успокаивать, вываживать, чистить, устраивать в скудной тени. Наконец хлопоты, дающие хоть малую надежду отвлечься, иссякли. Лэйли решительно уложила всех троих мужчин, подгребла в кучу вещи.

— Я вас намерена усыпить, — сообщила она. — Это, что бы оно ни было, не способно искать спящих, особенно днем. Я так решила, а мне виднее в данном случае… Оно женского рода. И оно плохо нас ощущает. Вот и нудит, тревожит. А меня оно совсем не осознает. Все, строгое мяу! Я не хочу терять время на препирательства!

И она запела одну из своих ведьминских песенок — ни особой рифмы, ни смысла. И почему работает? «А потому что!» — этот довод последнее время принимала даже Эриль.

Сон-трава зелена серебром горит,

серебром горит — свет луны хранит.

Сон-трава росой умывается,

в каждой капельке — сладок сон звенит,

маревом ночным серебро плывет.

А кто жаром горел, обретет покой,

а кто жажду знал, выпьет росный сок.

Всяк утешится, всяк умирится, всяк забудется…

Лэйли довольно кивнула — действует. Все трое спят, и действительно их беспокойство погасло и более не вернется.

Та, что придумала зов, не получит новых жертв. Хорошо бы, она и саму Лэйли перестала слышать! Но, увы, песенку ведьмы неизвестная сущность разобрала и здорово обозлилась. Вот только отстоять добычу не смогла. Все верно: день — не ее время. И очень славно, что теперь в зените солнышко, а не полная луна! Потому что иначе было бы трудно поручиться за результат противостояния силе эфрити.

Да и теперь… Лэйли выпила пару глотков из фляги, проверила пояс и села на самом солнцепеке, внимательно рассматривая короткие штрихи теней. То, чего ждала и немножко опасалась эльфа, качнулось в ветках дальнего кустарника. И, совсем как ночной гость, сперва показалось нечетким и неосязаемым. Потом дрогнуло и проявилось.

Женщина с огненно-рыжими, почти красными волосами шагнула на свет, недовольно щурясь. Эфрити была красива, как настоящая мечта востока об идеальной женщине. Невысокая, грациозная, с тяжелыми длинными волосами, тонкими изящными руками танцовщицы, пышной грудью, стройным станом и крепкими длинными ногами. Она куталась в многослойные ткани, полупрозрачные, позволяющие прекрасно разобрать все изгибы тела — и все же оставляющие загадкой его полную красоту. Лэйли удивленно и обиженно качнула головой. Глаза эфрити были кошачьими, не зря так визжал тот разбойник! Не зелеными — уже спасибо! — а пепельно-рыжими, как состарившийся, утомленный, едва теплящийся над углями огонь.

Незнакомка подошла и приняла сидячую позу, найдя себе малый клок тени в паре саженей от Лэйли. Некоторое время рассматривала ее, тоже не особенно радуясь встрече. Потом тряхнула головой — и стала одета буднично и удобно, в широкие хлопчатые брюки и просторную рубаху. На голове появилась плотная ткань, укрывающая плечи, прихваченная на уровне лба плетеным обручем.

— Странная ты, — сердито сообщила эфрити. — Невнятная.

— А ты недобрая, — надулась в ответ Лэйли. — Хороших людей в ловушку заманиваешь.

— Люди хороши, только когда мертвы, — усмехнулась рыжеволосая. — Я их давно знаю. Мне виднее, ничтожная. Все хотят одного — власти, славы, денег. А еще они хотят получить меня. Им кажется, все возможно, раз я теперь одна и слаба. Но знаешь, я так привыкла к ним, что тоже думаю попробовать этого яда: власти и прочего.

— Твой брат, как мне теперь думается, добрее и умнее. Или отец?

— Брат… Он умнее, да. И мертвее, — зло зашипела эфрити, ее глаза полыхнули яркой рыжиной огня. — Его нет уже пять ваших лет. И я полагаю, это должно быть оплачено. Пока я не убила тебя, ничтожная, скажи: откуда его знаешь?

— Видела пять дней назад, — вздохнула Лэйли. — Ночью он приходил к огню. Точнее, его тень. Он встретил рассвет и был, кажется, доволен.

— Лжешь! — испугалась верить рыжая. — Его порвали на части, разделили, истощили и погасили, от огня не осталось ни единого лепестка, я звала…

Лэйли изложила события памятной ночи почти поминутно, вспомнила все обещания темного гостя. Рыжая нервничала, то и дело пытаясь выбраться поближе, на свет, и отпрыгивала снова в тень. Скручивалась, как змея, поднималась гибким движением, снова падала, нервно двигала руками, перебирая пряди своих красных волос, вьющихся огнем при малейшем дуновении ветра. Глаза горели все ярче, словно были углем, раздуваемым в горне гнома.

— Но я не слышу его! — отчаялась эфрити.

— Потому что согласилась помогать подлым магам, — предположила Лэйли. — Ведь согласилась? Ну ты — совсем мяу… слов нет!

— Они хотят простого и обычного — только власти, — пожала плечами рыжая. — Засух на головы неугодных, огненных дождей на границы соседей. Люди — всего лишь люди, а мне нужны силы, чтобы вырваться.

— Ты же женщина! — возмутилась Лэйли. — И ты так легко говоришь мне, что убиваешь детей! Они высыхают в зной. Ты не можешь выйти на солнце, а их жжешь. Тех, кто не желал ни власти, ни денег, ни славы.

— Таких нет, — твердо сообщила эфрити. — Я живу давно, я знаю. Не смей меня воспитывать, ничтожная!

— Больно надо! И никакая я не «ничтожная», это ты совсем… мяу от одиночества. Пойди и глянь сама. Там, в твоих засухах, пытаются вырастить хлеб и накормить слабых. А под дождями огня выносят не золото, а детей и стариков. Ты слишком долго живешь во дворце, вот и забыла, что мир есть и за его стенами.

— Ложь. Все — ложь… но я проверю, — сжалась в комок рыжая, наклонилась вперед и зашипела: — А потом вернусь. Ночью, завтра. Тогда сила будет на моей стороне, наглая девчонка! Я тебя накажу. За вранье, за мое беспокойство, за разбуженные пустые надежды.

— Во-во, как любил говорить Рртых, «из мужика дурь можно кулаком вышибить. А если баба умна — от этого нет спасения»… Эх ты! — Лэйли шмыгнула носом. — Он, лучший из всех гномов, в вас верил! Говорил, что огонь горна, тем более глубинного, рабочего, не может целиком принадлежать разрушению. И твоему, подгорному, гномы так много дают!

— Гномы вымерли, хотя они и были всегда лучшими, — невесело отозвалась эфрити, теряя азарт злости и горбясь. — Остались только никчемные люди. Сами гореть не умеете и меня желаете угасить.

— Мяу! Это я-то не умею гореть? — взвилась Лэйли.

— Ты, ничтожная, не смей спорить с самой эфрити, — капризно и как-то неуверенно укорила рыжая. — Ты лжешь. Лжешь про гномов!

Лэйли презрительно фыркнула и достала из ножен длинный узкий клинок — подарок старого гномьего короля. Одну из последних его работ в кузне, которую даже папа Орильр считал безупречной. Рыжая охнула, метнулась, вырвала нож из рук и снова скользнула в редкую тень. Больше люди вокруг не занимали эфрити даже в малой степени. Ее пальцы ласкали лезвие, глаза щурились от удовольствия. Потом рыжая ощупала столь же пристально и бережно рукоять, надолго замерла, прикрыв глаза, чуть покачиваясь и шепча незнакомые напевные слова.

— Клинок, достойный моего внимания, он — музыка. Это сделал гном, недавно, — смущенно признала эфрити. — Раньше даже они не умели так петь.

— Король Рртых Третий из рода Гррхон выковал для меня, — задрала нос Лэйли, резко метнулась к тени и отобрала свой нож, теплый, даже горячий. — Я не лгу, честное мяу! А ты помогаешь жадным уродам перекраивать мир, — попеняла она снова. — Наберут силу да ка-ак пойдут на гномов, на замечательных потомков Рртыха… Что тогда? Ты в крови до самой макушки измараешься, уже не остановишься. Взбесившееся пламя ужасно. Я видела пожар в угольных пластах. Ох и страшно! Еле потушили. Половина наших магов потравилась гарью. Гномьи знахари вообще кое-как выползли. А скольких потеряли спасатели! Страшные дни, Гхросс лишился лучшей шахты северных отрогов, три уровня ушли в гранит.

— Ты опять врешь? — совсем жалобно предположила эфрити.

— Вот еще! Маме руку обожгло, а мне по спине камнями жахнуло! — гордо сообщила Лэйли. — Шрам остался. Я магией потолок тоннеля держала, пока выносили раненых из самых нижних ярусов.

— Ты не маг, не лги!

— Я ведьма, как и ты. Ладно уж, докажу, не шипи…

Чтобы показать шрам, пришлось снимать пояс, стаскивать халат и рубашку. Эфрити долго и недоверчиво рассматривала длинный косой рубец. Даже потрогала призрачными, однако же ощутимо горячими пальцами. Съежилась в тени и вздохнула. Пока она ругалась со странной девушкой, полдень миновал и тени удлинились, сидеть стало удобнее. А верить в свою правоту — труднее. Брат был добр к людям оттого, что его стихия — солнце и день. Ей стало горько и трудно жить очень давно, когда в глупом мире, куда она пришла, обретя телесность, не нашлось гномов. Дни донимали солнечной яростью, затмевающей разум, пугающей. Но брат не желал помогать. Говорил, она способна жить наверху, если не станет так злиться на весь свет. А к чему ей свет — без гномов?

Эфрити нервно отбросила волосы за спину и выложила незнакомой нахальной кошими свои беды, удивляясь внезапной миролюбивой разговорчивости. Потом еще разок вздохнула, неубедительно пообещала вернуться ночью и уж тогда — убить… наверное.

Жалобно глянула на нож.

— Доберусь до твоего дворца, может, и подарю, — тяжко вздохнув, пообещала Лэйли. — Если ты не полное… мяу, а просто от одиночества бесишься. Тогда тебя надо лечить, а не истреблять.

— Это как? — заинтересованно возмутилась эфрити.

— По маминому методу, — ласково пообещала Лэйли. — Замуж. У нас, там, откуда я родом, имеется одинокий эльф, рыжий, по виду прям полугном. Кузнец, мастер секиры, работящий удручающе — для подданных. Немножко маг и куда больше — гномий знахарь. С ужасным характером. Здоровенный, шумный и непререкаемый, драчливый, они с моим папой все время воюют. Жас (так его зовут близкие) почти согласен взять в жены ведьму — обязательно с ужасным характером и точь-в-точь твоей великолепной внешностью. Правда, Жависэль полагает, даже такая достойная стерва должна уметь печь пироги. Ты как — того?

— Полугномов не бывает, — смущенно заинтересовалась эфрити, вздохнула. — Он сильно ниже меня?

— Выше меня на две головы.

— Встань, гляну… Кузнец, говоришь, из вечных? И притом — рыжий?

— Твой цвет, один в один. Ты мне память не забалтывай, как дела с пирогами?

— Никак, — сердито всплеснула руками эфрити, и тонкие золотые кольца браслетов запели, разговаривая друг с другом. — Пироги! Я горн, а не домашний очаг! Меня не учили таким глупостям. Никогда не пекла… Это сложно?

— Полагаю, не труднее, чем вытащить тебя из дворца целой и незаколдованной. Чем тебя держат?

— Водой, солнцем и смертью. А брата держали тенью, ядом и тоже смертью, — недоверчиво сообщила эфрити. — Нас так порвали на куски, что мы и сами не помним, как собрать себя целиком. — Она глянула почти спокойно. — Так я загляну ночью, завтра?

— Буди, если что. Пока, ведьма.

— Вам надо ехать достаточно быстро, я сообщила магам, где вы были, туда выехали воины. Правда, я говорила про двоих. Ты и еще один слишком невнятные. Так что — и тебе удачного дня… ведьма.

Само собой, первым проснулся Кэльвиль. Погрозил пальцем несносной девчонке и нахмурился, прикидывая, как долго он отдыхал и насколько удалось избавиться от тревоги. Счел результат приемлемым в обоих случаях и взялся наскоро собирать обед. Лэйли помогала, не пытаясь рассказывать о произошедшем, пока не очнулись прочие спутники. Кошими, увы, отлично знала, что последует за рассказом. Она не молодец — нет! Совсем наоборот: безответственная особа, рискнувшая всем и даже не соизволившая подстраховаться. Таких лупят, пока они еще малы, и стыдят, когда вырастут до взрослого вида…

Ее выслушали молча и угрюмо. Само собой, подумали все, чего ожидала Лэйли. Но — о чудо! — не произнесли вслух. Даже более того, Фэриз чуть улыбнулся!

— Осмелюсь предположить: если эфрити столь дикая и в то же время соблазнительная особа, то не поддаться ей могла только Лэйли. Мы слишком разумны и сверх того — мужчины. Я не уверен, что оказался бы в силах спокойно разговаривать с женщиной, которую описала наша сумасбродная кошими. Для достижения понимания с нами это существо слишком обижено на мир, красиво и опасно. Итак, едем?

— Немедленно, — кивнул Кэльвиль. — Но не в сторону столицы, а боковой узенькой дорожкой — нас будут поджидать и искать как раз на этой, главной. Только сперва я лошадок замаскирую, и без следа магии. Гномьих лент с предварительно напетыми заклинаниям у меня много…

Свой новый облик тяжелее всех пережил темно-гнедой, явный вожак табуна — и характером, и статью. Теперь он понуро брел по заросшей боковой дорожке и выглядел самым убогим и облезлым из лошаков. Утомление долгой скачки еще не ушло, а новый позор лишь усилил уныние.

Поздним вечером маленький отряд посторонился на обочину, пропуская молодого крикливого мага в сопровождении двух десятков воинов и дюжины рабов: поиски чужаков, обеспокоивших волшбой саму эфрити, велись усердно. Но вонючие пыльные людишки никак не подходили под описание. Тем более их оказалось трое. «Явные жители глухого селения, продавшие свой ничтожный товар и купившие лошака», — презрительно фыркнул маг и умчался, не утруждая себя лишними расспросами. Охрана мага порылась в тощих вьюках, кое-как отдышавшись и переждав, пока ветерок унесет облако пыли из-под копыт коня хозяина. Стражи тоскливо заглянули в пустые кошели «селян» — и умчалась вслед за магом, мстительно подняв новое облако густой мелкой пыли. Вот уж опытный человек, хоть и из младших! В одну минуту определил — не те, и ведь не ошибся.

Лэйли выбралась из оврага, шипя и возмущаясь. Она извозилась в красной сухой земле с ног до макушки, устала — пришлось тащить и маскировать столько груза, что и подумать тяжело. К тому же пришлось прятать коней… И вообще: уклоняться от драки до бесконечности нельзя, уж она бы показала магу, кого он не нашел! Девушка кипела до самого привала. Получалось у нее складно, мужчины слушали охотно и не перебивали. Даже новоявленный лошак косил темным глазом и одобрительно вздыхал — он бы тоже кое-кому показал, крепки ли его копыта.

Еще день в уродливой маскировке — и путники добрались до пересечения тропы с заброшенным трактом, ведущим к столице, и двинулись по нему. Фэриз пояснил, что теперь дорога в запустении: с южным соседом правитель Дэйгэ поссорился, и караваны пошли длинным кружным путем. Бродят слухи, будто именно там, на юге, в краю темнокожих шохоров, шли года два назад огненные дожди. По счастью, выпали они близ границы, в пустынных местах, жертв оказалось немного.

Хозяин выглядящего заброшенным сарая в пустом селении грустно улыбнулся гостям. Четверо — небывалая по последним годам удача. Но разве она одна прокормит? Спасибо праведникам, гости попались не привередливые и не жадные: немыслимый набор качеств. Оплатили жилье вперед, не торгуясь, охотно ели сухой сыр, бедный овощной плов, да и старую заварку, дающую чаю затхлый привкус, плохо сохранившуюся от давних лучших времен, снисходительно похвалили. Попросили заварить еще и остались сидеть со своими разговорами, отпустив заботливого хозяина на отдых.

Ночь уже остудила жару и даже напоила воздух прохладой, когда эфрити выполнила свое обещание и пришла. Она выглядела расстроенной, одета была просто, по-дорожному. Села в уголок и виновато вздохнула.

— Не нашли вас?

— Как видишь, — пожала плечами Лэйли. — Кстати, здравствуй.

— И вам доброй ночи, — слегка кивнула рыжеволосая. — Я сказала магам, что ничтожные чужаки пошли на запад. Там теперь ищут. На юге с огненными дождями очень нехорошо получилось. Я как-то не подумала… До сих пор земля в язвах. А они стараются, засыпают, перебирают, мотыжат. Сами пожженные, а землю берегут. Брат бы мне за эти дожди всю косу оборвал. Когда он сердился, это было что-то ужасающее.

— Что посоветуешь, красавица? — заинтересовался Кэльвиль.

— Вам до столицы отсюда дней десять. Брата спасайте, он если и жив еще, то едва теплится, — жалобно попросила эфрити. — Меня держат в южном крыле дворца. Его — в северном, если все по-прежнему. Еще знаю: есть большой зал зеркал, его выстроили, чтобы нас поймать. Увидите, мы там отражены, это была первая ловушка людей. Перебороть ее важнее, чем все прочие. Если у вас получится, уходите на запад, к старому дворцу. В нем осталось то, что люди звали фонтаном. Надо проверить, очистить. Брат справится, вы — вряд ли… Ну а дальше — как получится.

— А вы, госпожа? — запереживал Фэриз.

— Меня пока не тронут, я же сговорчивая, — недобро усмехнулась эфрити. — Да, еще навестите новую крепость правителя. Мне говорят, он там уединился. Я уже лет семь вижу только магов. Вот и подумала: жив ли правитель и он ли ссорился с югом?

— Спасибо за совет, достойная госпожа эфрити, — поклонился вежливый Гэхир.

— Пожалуйста, — улыбнулась та, поправляя волосы. — Мне пора. А то хватятся, начнут нервничать. Когда они беспокоятся, то стараются меня убить. Точнее, угасить, задушить. Это очень больно.

Она встала и ушла, растворилась в ночи. Гэхир быстро убрал посуду, Кэльвиль пошел еще раз проверить коней, Фэриз потоптался, вздохнул виновато — и отправился отдыхать.

Лэйли исчезла одновременно с рыжей, на то она и ведьма. И утром усердно прятала зевоту в кулачок, отмалчивалась и не замечала расспросов, пока это было возможно. К полудню девушка сдалась.

— Ну прямо мяу… Ни единой маленькой тайны нельзя завести! — огорчилась она. — У нашего хозяина есть сын. Он собирается жениться, а за девушку просят десять овец и еще какие-то глупости. У вас тут все платное, да?

— Кажется, у нас не было овец, — усомнился Гэхир.

— Мы с ним бегали в соседнее селение и покупали, — гордо сообщила Лэйли. — Нас сперва приняли за воров, а потом извинялись долго и нудно, даже цену сбросили. Как раз Кэль прибежал меня ловить, злой — даже мы испугались. И нам еще раз сбросили цену. Кэль сам заплатил, парень погнал овец, а мастер — меня.

— Наверное, это было забавное зрелище, — предположил Фэриз.

— Кому как, — вздохнула Лэйли.

На следующее утро, едва селение скрылось из вида, Кэльвиль освободил коней от маскировки. И движение к столице ускорилось.

Глава 8

О трудностях маскировки эльфа

Лильора-а-Тэи, старшего сына короля эльфов, следопыты не зря называли «ветром». Он бегал охотно и много, удивляя своим проворством даже отца, которому в бою и поиске нет равных. Лиль полагал, до настоящей похвалы в учебных схватках он пока не дорос, но в деле бега и маскировки и правда неплох.

Расставшись с сестрой у границы королевской лужайки перед семейным трактиром в Рэлло, он побежал на запад. Дела Империи давно плохи и опасны, Оса рассказывала о них много и охотно, ей хотелось выплеснуть хоть кому-то всю свою злость на жадных и глупых людишек, на правителей этой страны — большой, богатой, успешной и… совершенно бездушной. Война зрела в холодных головах императора и его родни, война уже копила силы, травила ядом подозрений умы и сердца соседей Империи. Хуже всего приходилось Поморью, где князь одинок, а имперцы — недавно обретенные после присоединения Комарищ соседи, нагло лезущие в любые дела…

Значит, король эльфов направится туда, твердо решил Лильор. То, что нельзя решить переговорами — накопив предрассудков и обид, никто не желает слушать умных доводов, — надо менять исподволь. Эльфы так уже делали прежде. Только знают об их успехах немногие, даже в собственных долинах. Он — старший принц, ему знать положено.

В первую неделю Лиль бежал через королевство Рониг почти безостановочно, забирая к югу от Дороги гномов. Он хотел выйти к реке прямо у развилки Дороги и большого южного тракта, идущего к верхнему порту на реке Ниге. Там, за переправой, уже на землях Рэнии, Лиль впервые решил заночевать в трактире и отдохнуть. И в ночь его застало сообщение матери о краже парматяга и просьба взяться за его поиски.

Утром принц проснулся, вполне довольный собой. Он бежал быстро и, что куда важнее, совершенно верно выбрал направление! Вдоль отрогов гномьих гор отсюда до Эрхоя — всего пять дней. А если бежать через перевал в низкой южной гряде, через заповедные леса у границ долины Лирро, то можно попасть к месту кражи парматяга и за четыре дня. Начать поиски принц решил оттуда. Все же от кражи до сегодняшнего дня прошел месяц. Значит, следопыты эльфов уже ищут гномью пропажу. Неделю назад наместнику Жасу о ней сообщила Эриль. А для рыжего эльфа беды гномов — это дело первоочередной важности.

Подозрения подтвердились на перевале, через два дня. Леса, совместная собственность эльфов Лирро и гномов Гхросса, оказались буквально в кольце оцепления. Лильору подумалось, что наместник отправил сюда всех следопытов долины. Его, далеко не худшего в маскировке, обнаружили и встретили. Узнали, обрадовались и без промедления проводили к брату наместника, первому храну долины Лирро — Жильвэ-а-Вилю.

Вечером десятого дня от побега из Рэлло Лиль сидел у костра и слушал досадливые вздохи Жильвэ.

Гномы две с лишним недели искали сами. Точнее, как здраво заметил раздосадованно хран, усердно затаптывали следы, если таковые исходно имелись. А еще гномы пели знахарские гимны, то есть сделали работу эльфийских магов-поисковиков невероятно сложной.

Выяснить удалось удручающе мало. Первое и главное: за поляной, выбранной для испытаний пармареты, следили с первого дня, когда гномы присмотрели это место. Более того, эльфы полагали, некто изучал перемещения гномов в заповедных лесах уже не менее года, интересуясь и их тропами, и подступами к долине эльфов. Нашли старые кострища, следы коротких стоянок, обрывки заклинаний маскировки. Слабых, не вполне точно исполненных, но оттого, как ни странно, и более сложных в обнаружении: след едва приметен. Никто и не искал прежде: до границы, оберегаемой следопытами, еще полный переход по лесу…

Обнаружив все перечисленное, Жильвэ пришел к выводу: следили за гномами, планируя затеять нечто гадкое. И пармарета стала большим подарком бородачей неизвестному врагу. Охраняли ее, по представлениям эльфа, кое-как. Полусотня норников в доспехе — это хороший крепкий отряд. Но — в пещерах. А лес гному чужд. В полдень подгорники, привычные к шахтам, видят не особенно хорошо. Сверх того, они убеждены, что все кражи совершаются непременно ночью — ведь из гномьих лавок в мире людей товар пропадает именно так…

— Все подготовили днем, — хмуро вздохнул Жильвэ. — А воровали и правда ночью. Было использовано, в этом мы уверены, заклятие тишины. И сонное — тоже, но не в полную силу. А вот как воровали, ума не приложу!

Эльф вздохнул и пожал плечами. Для следопыта признать, что следа-то он и не нашел, — невыносимый позор. Но дело обстояло именно так. Пармарета стояла в самой середине большой поляны. Есть отчетливая колея довольно узких колес, ведущая со стороны долины Лирро — оттуда пармарету прикатили сами гномы. Есть следы разворота, отпечатки башмаков сторожей-норников, суматошные цепочки глубоких следов всей полусотни, утром искавшей пропажу. Их эльфы разобрали и отследили все, без исключений. Есть следы чужаков — наблюдателей, не выбиравшихся на поляну, — у них была удобная засада в кроне дуба поодаль. Есть две странные цепочки следов в самом центре поляны, тоже чужих. Начинаются внезапно и так же обрываются, пару раз сделав круг возле пармареты. Жильвэ снова вздохнул, уже, наверное, в сотый раз.

— Следы эти — от ног человечьих магов. Мудрая долины Лирро, маг Вэйль-а-Шаэль, была здесь, смотрела. Звала старшего о-Рила, нашего хранителя архивов. У него в незапамятные времена была какая-то неприятность с гномами, и он с тех пор лучший поисковик.

— Знаю, — улыбнулся Лильор. — Это было невероятно давно. Гном по имени Рртых Второй, далекий предок короля — основателя Иллора, украл у нас, у эльфов, секрет бумаги. Мы тогда были очень скрытными… Папа прятал похитителя от о-Рила.

— Понять бы, как удалось нас обхитрить в этот раз, — расстроился окончательно Жильвэ. — О-Рил дал нам привязку по крови на трех магов-людей. Идеальный след, мы очень надеялись…

— Их убили, — мрачно предположил Лильор.

— Ты сразу догадался, — отметил Жильвэ. — Да, люди хуже зверей, грызут своих же… Убили, притом совсем недавно, далеко отсюда, одного в Рэнии, двоих на границе Леснии и Эрхоя. Маги знали тех, кто пришел, следов борьбы нет. Полагаю, ждали оплаты за кражу — и получили ее, а еще кое-что сверх обещанного. Мы пробовали отследить убийц, но все сделано очень грамотно. В обоих случаях — постоялые дворы в торговых городах. Проезжих сотни, рядом большие тракты. Следов магии на месте гибели нет. Яд.

— Жутковато.

— Будешь смотреть место, с которого пропала пармарета?

— Я не столь самонадеян, чтобы полагать, что увижу больше вашего.

Собеседники помолчали, глядя в огонь. Жильвэ еще разок вздохнул, тоскливо глядя на рослого рыжего гнома, устало бредущего к костру. Становой знахарь Гхросса, брат короля этой подгорной страны, Грудр Гррхон, выглядел потерянным. Он сегодня еще раз пел, вместе с эльфийскими магами, — и снова без пользы. Поверить в то, что люди способны украсть такую крупную вещь столь хитро, чтобы ее не нашли лучшие следопыты, маги и знахари двух рас, невозможно. Но пока выходит, так оно и есть…

— Двигаться быстро она не может, не совладают. Мы разослали весть торговцам, перекрыли все тракты, — упрямо стукнул кулаком по колену Грудр. — Мы прочешем лес до последней кочки. Норники уже стоят на границах Ронига, Рэнии, Леснии и прочих земель. Это же не алмаз, который можно проглотить! Это здоровенная пар… эх, скрывать привыкли, а теперь стоит ли? Мимо тракта ее и не протащить. Не понимаю.

— А ее и не везут никуда, — предположил Лильор. — Непонятным образом выволокли отсюда и прячут.

— Зачем? — опешил гном. — Нет в том измышлении смысла! Им разобрать ее надобно, чтоб секреты наши все как есть вывернуть и присвоить. Такое делают быстро. И не возле гор!

— Ваших секретов им на ощупь не осилить, — задумался Лильор. — Полагаю, они очень надеются на чертежи. А саму повозку используют иначе.

— Как? — возмутился невнятности пояснений Грудр.

— Есть, по крайней мере, три страны, с которыми вас хотела бы поссорить Империя, — предположил Лильор. — Первая — Рэния, но до нее отсюда надо идти через узкий неудобный перевал, и долго.

— А чего нас ссорить?

— Чтобы сорвать стройку новой дороги, например, — пожал плечами принц. — Затем Лесния.

Гном засопел гораздо более возмущенно. Отношения Гхросса с северными соседями нерушимы — только далекий от дел Гхросса рэллонский эльф способен поставить их под сомнение! Опять же, на юге Леснии живут довольно много пожилых гномов, отошедших от рудного промысла. Они бы заметили необычную повозку и опознали в ней изделие родичей.

— Есть еще и Эрхой, — закончил Лильор.

— Нельзя испортить то, чего нет! — рассмеялся гном. — Наши послы были у этих нелюдимых бирюков в последний раз сорок восемь лет назад. Они вымирают, поссорившись со всем светом. Целыми селами уходят на север, в Леснию, или в Рэнию — на юг. Мертвая земля. Как повздорили с вашей королевой Сэльви, так и нет им удачи.

— Мама с ними не ссорилась, — обиделся Лильор. — Не общаемся — это да, но не по нашей вине. Когда вы открыли тоннель Гхросса двести семнадцать лет назад, они утратили главный источник дохода — торговый путь с севера на юг. А нового способа встроиться в общую жизнь так и не придумали.

— Им не до пармареты. — Гном произнес наконец-то секретное слово. — Нет. У них и дорог-то нормальных не осталось, одни ямы. Мы смотрели — нет там следов, здесь граница рядом, первым делом глянули.

Лильор кивнул и снова задумался. Он вспомнил историю захвата Империей Комарищ, небольшого княжества рядом с Эрхоем.

В устье реки Волыни, куда эрхойцы гнали через Комарищи лес, появились разбойные людишки. Они жгли села и прибрежные верфи, вытесняли жителей в глубь земель. Главный источник дохода страны и ее слава — кораблестроение — погибло вместе с верфями и их мастерами. Собственных сил для борьбы с разбоем на реке комарищинцам не хватало, к поморцам они не обратились из-за нелепых пограничных споров, породивших обиды. Зато княжеству охотно помогла Империя. Щедрый сосед прислал войска, разместил их в главных городах, на основных дорогах… а пару лет спустя внезапно овдовевшая княгиня вышла за графа Ташир’кан. И теперь правит его сын, отдавший край под руку императора. По доброй воле, как это принято считать в Империи. Княгиня зимой начала кашлять и скоро исчахла, ее родного сына, по слухам, убила из ревности некая загадочная злодейка…

Эрхою, случись беда, звать на помощь некого: старый князь поссорился со всем светом, в этом гном безусловно прав. Молодому его сыну полгода назад достался венец, который и властью-то можно назвать лишь условно. Границы защищать некому, подати собирать — уже почти не с кого и не с чего. А рядом Империя, снова удивительно участливая, готовая оказать поддержку по первой просьбе, даже по едва обозначенному намеку на просьбу… Добрые жители большой и сильной страны пошли дальше: сами предложили поддержку слабому соседу. Говорят, молодой князь от помощи отказался. Да и жену на западе не ищет. Самое время такого припугнуть.

Зрелище пармареты, колдовским путем возникающей посреди княжеского двора, живо представилось Лильору. Леснии гномы поверят, что бы ни произошло. Даже если чертежи парматяга найдутся в любимом сундуке князя Добра, да еще и перерисованные его рукой. Но кто поверит Эрхою?

Дядюшка императора пожелал расширить земли своей страны. Если за кражей стоит именно он, то секреты гномов не особенно важны в этой игре. Куда ценнее земли и влияние.

Лильор кивнул и окончательно раздумал идти к поляне. Там пармареты уже нет. Бдительный Грудр смотрел на принца с подозрением.

— Вся ваша семья такова, — буркнул знахарь. — Помолчите и сделаете по-своему, не советуясь. Обычно получается неплохо, но ведь и совесть надо иметь! У гномов тоже есть эти… нервы.

— Были бы — вы бы не запамятовали, как они называются, — усмехнулся Лильор. — Хотя правда — есть. Я как раз опасаюсь того, что способен натворить ваш гнев. Он подобен горному обвалу — жертв не избирает, бьет всех, кого застал в опасном месте.

— Да не зашибем, — хищно прищурился гном. — Только скажи: кого нам особо следует беречь-то?

— Я пока пойду в Рэнию, через город Старый мох, — предположил Лильор. — А там разберусь.

Гном довольно кивнул. Нет сомнений: завтра же пара-тройка подгорных мастеров, живущих близ границы Рэнии, получит указание приглядывать за принцем, едва он войдет в город. Пусть ждут.

Жильвэ спрятал улыбку за зевком и предложил всем устраиваться на отдых. Пока гном грел свое любимое пиво, эльфы успели переговорить. У следопытов есть язык жестов, неприметный для тех, кто его не изучал. Лильор показал, что идет в Эрхой, и просил дать знать наместнику Жависэлю и отвлечь гномов от этого направления. Жильвэ пообещал. Отложил в сторонку припас на три дня и мешочек с золотом леснийской чеканки, не вызывающим удивления во всех странах севернее Бильсы — даже в Рэнии.

Утром, когда проснулся рыжий Грудр, принца эльфов уже не было у остывшего кострища. Лильор бежал на запад, в Эрхой.

От места ночевки всего-то шестьдесят верст по прямой до новейшей четырехрядной гномьей Дороги, проложенной вдоль самой границы Эрхоя, словно в насмешку. Правда, устроили «шутку» над собой сами эрхойские князья, отказавшись сорок восемь лет назад подписать договор с гномами и внести долю в оплату стройки. Надо отметить, что нелюбимая в Эрхое ведьма Сэльви уговорила старого короля Рртыха взять с бедной страны самую малую возможную сумму, и даже не всю сразу. Но и это предложение, возмутившее своей дешевизной соседнюю Рэнию, было отвергнуто.

Дорогу в Эрхое с досады назвали «проклятием гномов». Особенно тяжким теперь, когда она уже готова от самой леснийской столицы и до села в степях Рэнии, именуемого в честь давней истории Добрый след. Так эльфы зовут тропы, выбранные однажды для странствия, ставшего удачным началом большого дела. По таким следам они ходят потом веками, не меняя привычки. И теперь, как в первый поход, непременно останавливаются на отдых в гостеприимном селе, путешествуя на юг, к Кругу мудрых, и обратно.

Село помнит, что основателем традиции стал мастер Кэльвиль, спасший жителей две с лишним сотни лет назад от черного колдовства. Мудрый староста далекого, по меркам людей, прошлого оценил пользу дружбы с вечными, несущей здоровье жителям, хорошие урожаи землям и избавление от излишних притеснений — даже со стороны своего же «родного» короля. Теперь потомки старосты гордятся титулом баронов, а Добрый след вырос до размеров уютного городка с обширными и богатыми усадьбами вокруг. Дорогу бароны восприняли с интересом, но попросили провести чуть в стороне от города: эльфы, привыкшие гостить в замке, не любят излишней сутолоки торговых трактов.

До южного моря Дороге гномов вытягиваться еще долгих двадцать лет. Но уже теперь она не пуста. И жители нищего княжества хмуро смотрят на гномьи трактиры вдоль обжитого пути, считают лавки леснийцев, выбравшихся с товаром к самой границе Рэнии, с мрачным любопытством приглядываются к нездешним одеждам жителей Бильсы, спешащих мимо запустелых полей, готовых проехать любое расстояние ради поиска свежей крови для улучшения породы коней, обожествленных в их родной земле.

Лильор выбрался к дороге в середине дня. Порылся в карманах, выкатил на ладонь три перстня с давно созданными для жизни вне долины человеческими личинами. Удобными, сработанными основательно, способными выдержать проверку любого дотошного мага. Принц огорченно вздохнул. Он жил в городах людей, но всегда выбирал приятные образцы внешности.

Состоятельный купец — вот он, красное золото с гномьим рубином. Это житель южной Рэнии, темноволосый и кареглазый, лет тридцати пяти на вид. «Красавчик», — насмешливо звала первую личину Кошка Ли. А вот второе кольцо — светлое золото с сапфиром: маркиз из Ронига, именуемый несносной сестрой «гадкий мальчишка». Синеглазый, темноволосый, изящный, с тонкими чертами капризного породистого лица. Третий перстень широк и украшен на гномий манер. Он — северянин, создан по образу одного из княжичей Леснии. Друга, жившего лет сто назад. Ему в год создания кольца было всего девятнадцать, но уже видно — славный вырос воин, а еще он имеет фамильные, запоминающиеся особенности походки и внешности…

Никуда все перечисленное не годится! Лильор досадливо тряхнул головой и спрятал кольца. Как можно явиться в личине богатого и знатного чужака в нищую страну, живущую закрыто и накопившую немало предрассудков и обид? Как такому приметному прятаться от неизбежной гномьей слежки, от имперского присмотра? Хуже того, кого и о чем можно спросить презрительным тоном высокородного маркиза? Только одна идиотская мысль крутится в голове: «Где тут у вас живет прекрасная принцесса?..» Н-да, вот уж чего даром не надо.

Хотя… испытание невест, ну конечно! Лильор рассмеялся, вспомнив про четвертое кольцо. Подходящее! Выглядит оно простой серебряной полоской с чеканным украшением убогой деревенской работы. И личину хранит памятную: того самого сапожника из Ронига, которого выбрала сестра, желая расстроить брак Лильора. Это бывший пьяница, нищий из предместий столицы Ронига. Темно-русый то ли от рождения, то ли из-за ранней седины, с длинноватым лицом, на котором залегли складки уныния, с мутными водянисто-серыми глазами, полными боли и раскаяния, но по привычке дотошно обшаривающими любой стол в поисках проклятой бутыли. Сколько ему было? Сорок три, кажется. Тоже очень удачно. Еще не стар, чтобы идти так далеко, но и не мальчишка, которому старшие на расспросы и рассказывать ничего не пожелают.

Лильор надел колечко, с некоторым огорчением наблюдая, как меняется одежда. Хорошие были сапоги, сам, кстати, шил. Да и куртка отличная. После работы заклинания полной маскировки они не станут прежними. Сними кольцо теперь же — утратят форму, повиснут старые, поношенные, линялые. Спасибо, хоть оружие он догадался оставить у Жильвэ. Все, даже ножи.

Остается сбросить эльфийское имя и выбрать новое, соответствующее личине. Как могут звать сапожника? Лильор выбрался из леса и присел на камне у обочины тракта, достал из мешка лепешку и мед. Откусил, глянул в синее летнее небо. Над заповедным лесом суматошно кружили птицы, шумели и беспокоились. Наверное, маги и их пристроили к поиску.

Имя… Вот еще проблема! Назовись дурачком Лутоней — и никто о серьезном не станет с тобой говорить. Солидное имя, например Ждан, тоже не подходит, этот облезлый тип уже пропил и забыл такое. Как описать неряху? Сед, красноглаз, рукотряслив — стоп, это уже из гномьих словарных изысков! Можно — Крив. Или, что звучит чуть приятнее, Косута. Лильор доел лепешку, так и эдак покрутил имя в голове, примеряя к личине сапожника. Вроде годится. Кинул мешок за спину и побрел по дороге, старательно шаркая ногами и привыкая к новому облику. Полная маскировка, долгосрочная, — это особый талант, он не каждому мастеру из следопытов по силам. Личина, если создана с настроением, перекраивает под себя, подсказывает и даже навязывает манеру речи, жесты, привычки. Лильор хмыкнул: хорошо, что пьяница — бывший. А то можно крепко войти в образ!

Он брел на север и удивлялся, как с такой скоростью шага люди вообще решаются выходить в долгий путь? До узенькой дорожки, гордо именуемой главным эрхойским трактом, пятнадцать верст. Час неспешного бега эльфа — или полдня шарканья заплетающихся ног сапожника.

Косута добрался до поворота уже к сумеркам. Усердно поклонился скучающим дозорным у неструганой жерди, перекрывающей безоплатный путь в страну.

— Куда? — вроде бы попытался вразумить один из дозорных: мол, у нас не приживаются.

— Из Ронига я, — вздохнул сапожник. — А куда — мне без разницы. Говорят, тихо у вас, пьют мало. Избенку можно присмотреть задешево.

— Ага, даром, — обиделся второй. — Кто таков?

— Косутой звать, из рода Трожей, сапожник, — закивал принц торопливо и угодливо. — Скорняжному делу обучен, кожевенному, плотничаю маленько. Дед мой из этих мест, вот и хочу вернуться, речь разумею, да и погода ваша мне по душе.

— Пять медных кипок, если в монете Рэнии, — прервал дозорный. — Или один леснийский малый серебряный кречет. Отсюда пойдешь в стольный Хорд. Это близко, сорок верст. Там сразу объявишься в земельном Приказе, тебе выделят место для прожития, стребуют оплату и дадут бумаги. Самое малое, что надо готовить, — пять золотых кречетов. Понял?

— Благодарствую.

— Мне твои слова без пользы, — зевнул дозорный. — Плати малую монету и покажи означенную сумму для Приказа, так положено.

Лильор оплатил и показал, удивляясь тому, что нищета Эрхоя даже не располагает к обычным для людей взяткам или хотя бы мелкой мзде. Видимо, попасть на службу было непросто, а оплачивается она богато по меркам Эрхоя. Принц припомнил, что отец хвалил молодого князя. Говорил, тот правит четвертый год — сперва распоряжался при больном отце, а теперь сам вступил в полные права.

Сапожник помялся, повздыхал и смущенно спросил, не выпьют ли господа за его удачу на новом месте? Сам-то он пить не может, опасается, что уже не остановится вовремя… Дозорные переглянулись и сочли предложение спорным.

— А за что пить-то? — прищурился старший.

— Ну люди вы бывалые, порядок тутошний знаете, — поклонился сапожник. — Мне бы сперва побродить, место присмотреть, а уж позже и откупить. Чтоб ремесло мое к пользе было да чтоб рядом трактиров не оказалось, для меня оно негоже.

— Такое устроить можно, — успокоился дозорный. — Скажи в Приказе, что по торговому делу приехал, временно. Тебе выдадут бумагу на годовое свободное прожитие, два кречета цена всему, вот тогда и ищи.

Лильор закивал, порылся в медной мелочи и выбрал несколько монеток. Приняли, да еще пообещали пить обязательно за его здоровье. До чего доводит бедность: медной мзде радуются, отметил принц. И побрел по пустому эрхойскому тракту.

Позади, на высоких боках предгорий гномьего кряжа, остался заповедный лес. Впереди равнина уходила вниз полого и красиво. Дорога вилась по ней прихотливо, огибая многочисленные старые ямы и промоины, лощины, овраги. Лес темнел пятнами рощ, поля кое-где зеленели высокой неухоженной травой, а в других местах были бережно и тщательно обработаны. Хлеб уродился не особенно богато, но хотя бы не полег, как после бурь прошлого года. Едва ли хоть кто-то в Эрхое знал, что родившаяся на окраине заповедного леса ведьма Сэльви до сих пор, став королевой эльфов, болезненно переживала бедность своей негостеприимной родины. И только молодой князь ведал, откуда получил прошлой голодной осенью золото на закупку отборной рэнийской пшеницы. Говорят, он был очень тронут. И смущенно извинялся — отблагодарить-то нечем.

Равнина смотрела на закат, вечером она горела под низким солнцем чистым и ярким красным золотом, которого нет ни у одного князя. Лильор шел, радовался красоте вечера и усмехался нелепым мыслям. Он сам — на четверть эрхоец: мама родилась на самой границе с Леснией, и потому она эрхойка наполовину, шутил папа. Вот купит домик и поживет ту недолго, лет тридцать — сорок. За погодой присмотрит, с князем подружится. А может, здесь и теперь имеются молодые красивые ведьмы — почти как мама. Впрочем, куда им всем до королевы Сэльви-а-Тэи!

Сумерки наконец решились — осторожно выглянули из низин и поползли, погнали на поля туманные белорунные стада. Лильор облегченно вздохнул. В темноте он может бежать как пожелает. И тогда к полуночи окажется в столице, до которой убогому сапожнику тащиться два дня. Начинать осмотр следует оттуда, с дворца князя. И можно сделать это прямо теперь, ночью.

Вид с холма на столицу Эрхоя погрузил принца в глубокое уныние, сделав скорбь личины сапожника непередаваемо горькой. Он знал, само собой, что более ста лет назад князья перебрались на новое место из старого города, стоявшего на древнем тракте и умершего вместе с ним, когда гномы открыли Сад гостей для прохода торговых караванов. Но Лильор и подумать не мог, что новая столица — такова.

Село, не более того! Деревянное, с невысокой оградой. А дворец — это конечно же самая большая изба, в два яруса, украшенная по мере сил и расположившаяся на соседнем холме, со своим большим двором, с добротными пристройками. Лиль мрачно усмехнулся. Мама — королева, и она держит трактир просто оттого, что так ей нравится жить. Во дворце скучно! Да и слуг у эльфов нет, не принято это, все в долинах одинаково молоды, крепки и вполне способны приглядеть за домом. Опять же — магия помогает. Почему королева должна жить иначе, терпеть глупости вроде двора с его сплетнями и интригами? Куда удобнее трактир. Кто друг — угощается, кто гость — живет в радость и не стеснен этикетом.

Здесь, в Эрхое, трактир короля сочли бы способом сэкономить расходы казны. Потому что расходы есть у всех, а вот казна…

Лильор пригляделся к княжескому подворью. Пармареты там на первый взгляд не видно. И на второй — едва ли обнаружится. Впрочем, ему надо знать точно. Эльф добрался до первой ограды, хлипкого заборчика из горизонтальных жердей, способного разве что намекнуть старой больной лошади — тут не надо прыгать! Побежал дальше, перебрался через вторую стену, сплошную, полутора саженей в высоту.

Охрана «дворца» князя состояла из дюжины дозорных, совмещающих службу с работами по хозяйству. Двое устроились у стены, возле ворот. Прочие придирчиво изучали сарай свежей постройки. Он был несколько кривоват, что наверняка грозило горе-плотникам порицанием со стороны князя.

Эльф тенью метнулся по двору, заглянул на конюшню, в свинарник, птичник… Барон из Доброго следа живет не в пример богаче! Улучив минутку, Лиль глянул издали в открытые ворота нового и, само собой, оттого подозрительного вдвойне сарая: пусто, только стружка и обрезки дерева. Наглый следопыт пробрался даже в сам терем, кое-как убедив дверь не скрипеть. Потянул носом — запах горелого масла с деталей гномьего тягла выдаст тех, кто днем мог пытаться разбирать пармарету.

Пахло вполне приятно, ягодными пирогами. То есть — увы…

Эльф выбрался за ограду и побрел к столице, без труда изображая понурую шаркающую походку сапожника. Почему-то ему казалось, что гномье сокровище обязательно окажется здесь. Но — не оказалось, не нашлось в один день, сразу, как хотелось бы. Или он плохо смотрел? Вроде не алмаз, как верно заметил Грудр, — покрупнее вещица.

Туман выбрался на луга, увяз в высокой влажной траве и замер. Ветерок рвал с него верхние пряди, неспешно гнал их, раздергивая по одному перышку, по ниточке. Некоторые наивные люди полагают, что, когда туман так клубится, в нем танцуют невидимками эльфы. Красивая сказка. И сегодня — очень правдоподобная. Луна уже стареет, но еще крупна, она щедро проливает свое сияние в прорехи лохматых туч. Туман на поле лежит серебряным шелком. В тени — темным и бледным, а под потоками света — сияюще-радужным, и в нем проступают, рисуются причудливым узором травинки, спящие цветы, жемчужины капель росы. Если бы не личина и тайна гномов — можно было бы и станцевать. Лучше любого осеннего бала, и кузнечики с ума сошли, устроили праздник в глухую ночь, когда, того и гляди, дождь сорвется.

— Куда же ты среди ночи бредешь, добрый человек? — окликнул женский голос.

Лильор удивленно глянул на обочину. И точно — сидит в траве, сразу и не различить. Он отметил краешком сознания ее присутствие, но, кажется, счел спящей. Женщина не спала, просто сидела и смотрела на туман, завладевший выпасами. Среднего роста, худенькая, уже не особенно молодая — лет тридцати, а то и сорока, наверное. Возраст людей на глаз принц определять точно так и не научился. Волосы темные, длинные, убраны в косу и завязаны лентой — незамужняя. Лицо усталое, давно и сильно попорченное болезнью. Нарывы сошли, а шрамики остались. Так бывает, но довольно редко, если это не порча. Живут на свете и злые ведьмы, не такие, как мама Сэль. Они делают подобное, часто по просьбе одной из двух возможных невест, когда выбор еще не совершен, а жених завидный. Это называется «обезличить». Лильор непроизвольно шевельнул рукой и шепнул пару слов. Точно — порча, сильная и давняя. Жаль, вовремя не позвали магов, можно было все восстановить. В первый-то год — наверняка.

В ночи даже эльфийскому зрению трудно различить, зеленые у незнакомки глаза или серые. Но большие, спокойные и добрые, это он отметил сразу. Поклонился, вспоминая выдуманное имя.

— Косута я, сапожник, из ронигских краев бреду. Хочу туточки, значится, поселиться. Да вот запутал, где Приказ-то искать — у князя аль в городе?

— Наш город таков, что долго не проплутаешь, — улыбнулась женщина. — Приказ — самое добротное строение, с черепичной крышей, стоит в городе, вон там. Сказал бы честно: любопытство разобрало. В Рониге-то князь иначе живет?

— Король у нас, — поправил Лильор, страдая от необходимости говорить с нормальным человеком глупо, ломая слова на деревенский лад. — Дворец у него поболее вашего города, это верно. Но неважно. Меня от пития пива лечили эльфы. Сказывали, у них королева живет вовсе уж чудно — в трактире. Хоть долина наверняка богатая — страсть.

— А наш князь лошадей разводит, — вздохнула женщина и глянула со странным подозрением. — Меня зовут Аста. Могу показать тебе двор князя, если так интересно.

— Благодарствую, я издали глянул, мне и того довольно.

— Вот и ладно. Пошли, поселю тебя на ночь, а то дождь собирается, негоже его на улице пережидать, сапожник Косута.

Лильор снова взялся косноязычно благодарить и думать про себя, что женщина слишком грамотно говорит для деревенской жительницы, да и на княжье подворье вхожа. Странное место — Эрхой. Он ожидал чего-то совсем иного. Более высоких заборов, пожалуй. И менее приветливых людей.

— А правда ли, что у вас ведьм законом прописано жечь? — спросил он с интересом.

— Молодой князь Тарл окончательно отменил безобразие, — гордо сообщила Аста. — Как раз этой весной закон зачитали на главной площади. Хотя, если честно разобраться, их и раньше не жгли, уже два века. Но когда три года подряд неурожай — хочется найти крайнего, правда? Теперь у нас гномов не любят. И это вполне взаимно, увы. Проходи, Косута, здесь княжеский сеновал. Вот тебе перина. — Женщина с усмешкой отдала дерюгу и показала на сено. — Ночуй, тут тепло и сухо. А утром иди в город и обязательно загляни в Приказ, у нас с этим строго.

Лильор еще раз глупо забормотал слова благодарности, часто кланяясь. Женщина кивнула и пошла прочь, в сторону княжеского терема. Он долго глядел вслед со странной обидой на родичей-эльфов и самого себя в том числе. Поморью готовы помогать, в дела Империи вмешиваются, лошадей от мора лечили по первой просьбе правителя Бильсы. А здесь нет войны, и не нашлось причин появляться тут и кого-то спасать. Три года неурожая! Это страшно. Спасибо маме, она — настоящее Сердце эльфов, она все замечает. И помогает, не дожидаясь еще больших бед и не помня обид.

Спалось в свежем душистом сене замечательно. Утром Лильор долго нежился на «перине», изучая дождливый восход через широкие щели сарая. И с удовольствием отмечал, что соломенная крыша оказалась добротной.

Умытое солнышко бодро поползло вверх, и принц выбрался на узкую дорожку к городу. Дождь прибил пыль и отмыл зелень, напоил воздух свежестью и радостью. Дышалось легко, думалось — только хорошее.

Стольный Хорд, вопреки своей малости и простоте, к глубокому удивлению самого принца, ему сразу понравился. Город выглядел аккуратным, многие дома недавно подновили, внешнюю стену выровняли. Улицы в центре и главную площадь покрывали дощатые настилы, чистые и свежие.

В Приказе оказалось малолюдно, приняли сапожника Косуту без волокиты и спеси. Выслушали, выдали нужные бумаги и даже вполне искренне посоветовали селиться поближе к столице — тут места обжитые, да и тракт хоть идет мимо Эрхоя, а все же рядом. С него иногда сворачивают, особенно если надо возок починить, лошадей перековать или решить иные дорожные проблемы.

Лильор поблагодарил говорливого писаря, перекинулся парой слов с важным — явно старшим — стражем, заинтересованным возможностью дешевого заказа сапог. Косута, само собой, пообещал дородному рослому сотнику Дюжу выполнить первый на новом месте заказ почти даром, ведь его работу будет знать вся стража! Прикинул, что имя у сотника северное, скроенное на леснийский лад и самому воину подходящее. Он основательный, неторопливый и ладный, чувствуется хорошая подготовка бойца и опыт стража.

С такими мыслями Лильор выбрался на улицу, под припекающее веселое солнышко. Опасливо оглянулся: того и гляди, без всяких усилий с его стороны, появится клиентура, вот смех-то! И станет он обычным сапожником, не вызывающим подозрений даже у себя самого. Удачно! Принц улыбнулся и решил, что вчерашний провал перед Астой, заподозрившей в нем не сапожника, а кого-то более умного и странного, позади. То есть завтрак он заработал.

Нюх охотно посоветовал свернуть влево и там искать ближайшую корчму.

Возле ее дверей слух испортил милое теплое настроение. Именно в корчме велись речи, достойные самого темного представления об Эрхое, бытующего у его соседей.

— Князю не жаль денег на племенных лошадок, а люд голодает! Мать его ведьмой была, да сжечь не успели. Сдохла и князя старого отравила, змея болотная.

Лильор прикрыл глаза, пытаясь урезонить свой гнев. У него дела в Эрхое, ему не ко времени на сплетни отвлекаться… наверное. Принц удивленно обнаружил, что обойти корчму сложно и даже, пожалуй, непосильно. Покаянно пожал плечами и толкнул полуприкрытую дверь.

По причине раннего утра в заведении оказалось почти пусто. У окна, за столом, вызолоченным солнечным светом, льющимся из окна, ждал кого-то проезжий купец, неспешно завтракая. Два писаря городского Приказа прихлебывали квас и тихо разговаривали. Всерьез пили двое, вроде бы местные, из глубинки. Одни драные лапти этих посетителей чего стоят — загляденье! Лильор присел к длинной стойке, спросил кваса и присмотрелся к шумным гостям. Заплаты на виду, лица грязноваты, выговор нарочит. Он удивленно прислушался, еще раз изучил гостей и счел одежду довольно ладно подобранной маскировкой. Не селяне эти люди! Но очень хотели бы казаться таковыми. Принц еще раз попытался урезонить себя, посоветовал гневу быть холоднее и осмотрительнее: если это чьи-то подголоски, надо не бить их и не шуметь, а только следить.

В корчму вошли трое мастеровых, огляделись, увидели нужного человека, заулыбались и пошли к столу купца, поклонились, чинно сели. Женщина принесла молоко и встала у края стойки, подняв на нее две глиняные кринки. Принц невольно шевельнул ноздрями, ловя запах парного молока, приятный и деревенский.

— Наша жаба Аста не только уродлива, — снова пьяно сообщил громкий голос, — она еще и шлюха. Сам видел, вчера ввечеру увела на сеновал пьянчужку приезжего и до полуночи с ним миловалась. Небось в темноте не видать лица, вот и пользуется тем, что не местный! Вышла оттудова, юбки одергивает, вся голова в сене, вот стыдобища!

Лильора удивило, что посетители разом виновато смолкли, но никто не обернулся урезонить наглецов. Впрочем, мастеровым драться некстати — у них денежный разговор. Женщина не в счет. Оба писаря худы, пацаны по годам. Сидящий в дальнем углу пожилой воин из городской стражи один и уже зол, но пока в дело не лезет. Наверное, тоже решает: тут ушибить или до «хозяина» проследить? Впрочем, он один, а пьяных двое, оба здоровенные парни, у одного за поясом кнут, у второго длинный нож.

Принц бережно поставил кружку на стойку, положил рядом монетку, сразу посчитав плату за квас и саму глиняную емкость, и обреченно вздохнул. Видимо, придется найти иных подозрительных людей, в другой раз спокойно и умно проследить за ними.

— Я и есть тот пьянчужка, — сообщил Лильор. — Я в городе всего-то первый день, нет у меня ни жилья, ни друзей. Вчера вечером госпожа Аста была так добра, что позволила мне укрыться от дождя на сеновале. Сама она в сарай даже не входила. Но разве это имеет значение? Вы не лжете, вы куда большее зло творите: оговариваете честную женщину. Мальцом я жил недолго в Бильсе. Там мужчину, опорочившего девицу, рвут конями. Хороший порядок. Лошади у меня нет, так что придется руками обходиться.

Пьяные глянули на речистого сапожника очень трезво, с отчетливой досадой. Оба предпочли бы шуметь, но не драться. Непонятно, чем Аста насолила загадочному «хозяину» обоих, но к встрече с городской стражей пьяные не стремились. Окинули оценивающими взглядами худощавого сапожника.

— Может, показалось? — нервно предположил один. — Темно, вечер… Пожалуй, не она это была.

— И не на сеновале, и не вчера, — насмешливо продолжил Лильор. — Вы страже городской перескажите историю, а? Заодно про князя, про матушку его…

Владелец кнута поднялся, нащупывая рукоять. Целил он сразу и наверняка — петлей на шею. Напарник уже присматривался к пустому проему двери — выход свободен. Кнут с обиженным шипением развернулся, вытянулся во всю длину, слизнул кружку с квасом, но эльфа, само собой, не задел. Лиль пропустил мимо плеча тонкий кончик сыромятного языка и перехватил его в более широкой части, резко дернул, роняя противника на пол и вырывая из его пальцев кнутовище, охотно прыгнувшее в подставленную ладонь. Второй «пьяный» метнулся к двери, осознав угрозу. Лильор развернулся и догнал его только что присвоенным кнутом, заплетая петлей слишком расторопные ноги.

Он еще не успел освободить и смотать кнут, когда дверь распахнулась, впуская трех городских стражей. Следом протиснулся старший, уже знакомый принцу по местному Приказу, довольно глянул на лежащих на полу «пьяных». Из угла кивнул пожилой воин — они.

— Странные сапожники приходят к нам ныне, — прищурился Дюж. — Но кстати. Мы, вишь какое дело, вторую седмицу не можем уловить языкастых пареньков, а ты в одно утро их обнаружил. В округе-то десятки трактиров да лавок, скоро ярмарка, вот какое дело недоброе. Ну идем… сапожник.

Кнут Лильор отдал пожилому стражу. И послушно пошел за ним, досадливо соображая, что глупее начать скрытно выведывать маршрут пармареты просто невозможно. Отведут в Приказ, каждый служивый в столице будет знать в лицо, помнить еще год, а то и дольше. Как же, тот самый лихой Косута…

Крепко связанных и совершенно трезвых «селян» действительно отвели в Приказ. Вошли с бокового крыльца, потащили на второй этаж по добротной лестнице. В просторном зале обоих устроили у стены, прямо на полу. Сапожнику указали на невысокое кресло. Сотник сел рядом. И все стали ждать. Чего? Ясное дело — приезда кого-то более важного, чем Дюж.

Скорый конец ожидания обозначил перестук копыт по деревянному настилу мостовой. Лильор удивился: обычно в такие небольшие города не пускают конных. Тем более на главные дощатые улицы — подковы их слишком быстро портят. Значит, это, по крайней мере, местный боярин, или кто у них тут еще имеется из важных лиц?

Лицо вошедшего было вовсе не важным. Нормальное, молодое, вот разве выражение слишком хищное. «Впрочем, — подумал Лильор, — если бы королеву Сэльви назвали змеей, ее дети выглядели бы ничуть не добрее. А это как раз сын, то есть князь». Из всех обязательных знаков власти он успел прихватить с собой только венец. И до сих пор, забывшись, нес, продев в него руку, держащую короткий хлыст. Дюж недовольно вздохнул — и юноша торопливо надвинул венец на лоб.

Князь Эрхоя и правда оказался молод — хорошо, если ему уже есть двадцать. Рослый, глаза темно-серые с прозеленью, волосы почти черные, отливают бронзой в солнечном свете, падающем из широкого окна под потолком. Одет совершенно не по-княжески, в холщовую рубаху и свободные штаны, сапоги высокие, удобные для верховой езды. Пояс простой, без украшений и оружия.

— Точно эти? — прищурился князь, нехотя отходя от пойманных и усаживаясь в кресло на возвышении.

— Если они такие одни, — вздохнул Дюж.

— Все же ты их выследил, — довольно отметил князь. — И взял. Прошлый раз из самых рук ушли, ловки.

— Так не я, — весело сообщил Дюж. — Вон сапожник Косута к нам заселяться вздумал. Он и изловил.

— Еще занятней, — нахмурился князь, оборачиваясь к Лильору. — Сестра сказала, ты вчера ночью моим подворьем интересовался. Сегодня татей изловил. А сапоги ты когда шьешь, мастер?

— Сестра? — расслышал самое неожиданное Лильор.

— Надо же, не знал, — вроде бы обрадовался князь. — У нас, мил-человек, последнее время гости таковы, что про Эрхой побольше моего ведают. Поди пойми, что за след оставят их сапоги… Я в таких делах пока не силен. Дюж, отправь-ка гостя к сестре. Она видит помыслы людей куда лучше меня, все же старшая. Как скажет, так и будет. Кто в корчме из твоих людей сидел? Ага, и его с собой возьми, пусть пояснит, что видел.

Солнышко добралось до полуденной отметки и насмешливо пекло эльфийскую макушку, замаскированную наилучшей личиной. Ему, рыжему и жаркому, смешно: надо постараться, чтобы за неполный день так себя выдать! Отец бы, пожалуй, перестал уважать своего старшего сына — «мастера» маскировки. Какой смысл в магии, если вести себя в соответствии с личиной ты совершенно неспособен? Лильор представил себе на мгновение вчерашнюю ночь: все вокруг неизменно, сестра князя сидит у обочины, луна по тучам шарит, дождь собирает, по пустой дороге бредет пеший маркиз… или купец из Бильсы, отбившийся от своего богатого обоза. «Куда идешь?» — спрашивает княжна. И отвечает он… да что вообще можно в таком случае ответить? Оказывается, бывает и хуже, чем теперь!

С этой светлой мыслью сапожник вошел на княжий двор, бегло изученный вчера ночью, и усмехнулся. Зачем торопился, прятался, чуть все дело не загубил? Вот тебе двор: белый день — смотри, весь как напоказ.

Аста сидела на верхней ступеньке крыльца, перебирала и рассматривала уздечки, брошенные на доски у ног. Потертые откладывала в сторону, годные вешала на перила, что-то помечая на плотном листке бумаги. Гостей она рассмотрела еще издали, пока они поднимались по пологому боку холма. Кивнула всем и вопросительно глянула на Дюжа. Тот подтолкнул вперед пожилого стража. Сивоусый важно выпрямился, прокашлялся и доложил обстоятельно, без домыслов, что слышал и как обернулось дело. Грязных слов злоязыких людей повторять не захотел, отметил: «Что прежде врали и нового добавили». Про новое княжна спросила, и воин нехотя, глядя в землю, изложил дословно. Извинился за сказанное и с тем был отпущен в город.

— Князь велел вам решать что и как, — сообщил Дюж.

— Да что тут решать, — пожала плечами Аста. — Сапожник из него, как из меня воин. Это и вчера было ясно, слова он смешно на деревенский манер коверкает так усердно! Кому этот человек служит, непонятно. Но нашим тайным врагам он не помощник.

— Так я пошел? — с явным облегчением заспешил Дюж. — А то мало ли, вдруг еще кто разговорится.

— Иди, спасибо.

Аста некоторое время перебирала уздечки, отложив листок с записями. Потом усмехнулась, глянула на гостя прямо. Днем рыхлая нездоровая кожа лица смотрелась еще хуже. Лильор подумал, что надо иметь большое мужество, чтобы не прятаться от чужих недобрых взглядов за спинами стражи или под вуалью. Особенно теперь, зная, как ее имя позорят наемные людишки по трактирам.

Глаза у Асты оказались серо-зеленые — точно как у брата-князя.

— Я еще вчера поняла, что Эрхою не судьба обзавестись сапожником, — улыбнулась Аста. — Ты на туман смотрел, словно он живой. Большая редкость и настоящий дар — так видеть мир. Что ты ищешь в нашем краю? Только, пожалуйста, не начинай опять уродовать слова, я расстроюсь. Садись сюда.

— Трудно сразу признаваться, — огорчился Лильор. — У всех свои тайны.

— Я очень боюсь, что скоро станет слишком много искателей тайного, — усмехнулась Аста. — Но тебе мешать мы не станем. Знаешь, сапожник Косута, а ведь никому прежде в голову не приходило меня защищать. Брат — другое дело, он родной и, опять же, княжью честь бережет. Страже приказано… А ты-то чего сунулся?

— Разве можно иначе? — вздохнул Лильор. — У меня не получилось.

— У всех остальных отлично получается, — отметила Аста. — Мы с мамой не родные этой земле. Она из Комарищ, князю покойному сестра. Когда имперцы там стали хозяевами, нас с мамой взялись извести. Княжна Тальна хотела бежать на север, в Поморье, но не удалось. Нас почти поймали. Колдовством отметили, сам видишь. Хотели ее, а досталось мне.

— Лечить не пробовали?

— Говорят, старый князь Эрхоя был замкнутым и недобрым человеком, — не ответила Аста, думая о своем. — Но маме он помог. Женой в дом ввел, свое имя дал. Я думала, про нас забыли. Столько лет не беспокоили! Мамы уже нет, князь, мой названый батюшка, умер. И вот началось снова: моя мама — змея болотная, а я — ее отродье… Она, мол, отцу жизнь отравила, я сыну в ухо гадости шепчу.

Аста смолкла и стала третий раз перебирать уздечки, снова перепутав разложенные ранее. Лильор с болью смотрел на торопливые движения рук и думал, что княжне плохо и трудно живется в неродном Эрхое. Ей, оказывается, настолько не с кем поговорить, что чужой сапожник — и тот заслуживает доверия. Всего лишь из-за пары заткнутых гадких ртов? Или из-за того, как смотрел на туман?

Он вздохнул и решительно отобрал уздечки.

— Вы, госпожа, их разбираете на годные и негодные?

— Да, пытаюсь. Тарл хочет осенью поставить на продажу своих лошадок, в Леснии, на большой ярмарке. Смешно сказать — не в чем вывести. Дожили… Слух прошел, что князю привезли золото и после выкупа посевной пшеницы его осталось немало. Теперь свои же мастера такую цену с нас ломят — повторить неловко.

— Уздечек я быстро наделаю, — пообещал Лильор. — Обычных, с медными пряжками и бляшками без узора. Кожа-то есть? Впрочем, лучше я сам куплю нужное, с меня драть не станут.

— То есть все же сапожник, — удивилась Аста.

— И кузнец, но совсем немножко, — рассмеялся Лильор. — Ковать коней тоже надо, ведь так?

— Надо, — кивнула Аста. — Много чего надо делать, а руки не доходят. Отцов меч ржавеет, прадедова секира вообще тупая и щербатая лежит.

— А с кем он воевал? — заинтресовался Лильор. — Вроде мир у вас давным-давно.

— Ну могу сказать красиво: учил молодых воинов, — улыбнулась княжна и добавила куда тише: — А по-правде если, пробовал спьяну на спор разрубить наковальню.

Лильор рассмеялся, Аста тоже заулыбалась. Предложила — раз заказ на уздечки принял, пожить пока в новом сарае, он пуст. Готовили под конюшни, но зря. Лошадей по осени станет меньше. Косута поблагодарил, картинно запинаясь и кланяясь, княжна фыркнула, махнула рукой и посоветовала не опаздывать к обеду.

До города Лильор добежал быстро, кое-как сдерживаясь, чтобы не обгонять человеческие представления о допустимой поспешности. Торопливо обошел лавки, выбрал кожу, нитки, прочее необходимое для работы. Дважды увернулся от встречи с «первым заказчиком». Не хватало еще такой странной беды: стать успешным сапожником, загруженным работой на год вперед!

Когда Дюж попался на пути в третий раз, Лильор нырнул в первую же подворотню и там притаился. Да что за напасть, маленький город! Все по сто раз на день видятся… Из тихого тенистого уголка, заросшего шиповником, главная площадь просматривалась вся. Вон — Приказ, красуется наново выбеленным каменным боком. Рядом самый дорогой трактир, любимое место отдыха состоятельных проезжих купцов. Недлинные торговые ряды — день будний, да и сезон не располагает к поездкам, жатва через пару недель начнется. Лавки, два боярских терема, второй трактир. И в центре площади, как памятник королю в столице Рэнии, — упрямый Дюж. Он ведь не просто стоит. Он твердо намерен заказать сапоги! Конечно, — усмехнулся Лильор, — редкостная вещица, сам принц эльфов шил… рано или поздно это выяснится. Наверное, тогда сапоги вычистят и повесят в красном углу. Или сожгут? Результат сильно зависит от того, найдется ли миром, без кровных обид, гномья пармарета.

Лильор вздохнул. Нет сомнений — Аста умная женщина, тонко чувствующая людей. Она сразу поняла, что гость нечто ищет. Почему? Потому что князь прячет это самое нечто? Очень похоже. Не зря сказала: «Слишком много искателей тайного».

Принц усмехнулся. Странно устроена жизнь. Дома он ходил в серебряном колечке — в личине Косуты — и проверял невест. Эльфиек, живущих в мире по многу веков. Лет двадцать они, бедняжки, не могли распознать шутки принца. И, увы, ни одна не посочувствовала пьянчужке по-настоящему. Он сам говорил Кошке Ли, оправдывая невест: эльфы не любят пьющих. Упрямая сестра насмешливо щурилась, задорно мяукала и шипела: это просто не те эльфы. Теперь он знает, Лэйли права. Внешностью нищего не обмануть даже человека, если у него, а точнее, у нее чуткая и добрая душа. Аста совершенно не переживает по поводу его унылого потрепанного вида. Она иначе оценивает людей — не по внешности. Как мама и другие подобные ей, настоящие эльфы. Малышка Ли знала это с самого детства, а он, рассудительный старший брат, начинает понимать только теперь.

Помнится, имел глупость поспорить с Кошкой повторно, пошел в колечке к маме…

Кошка Ли визжала от восторга и собрала целую толпу на полянке у дома. Мама действительно была бесподобна! Конечно, не стоило появляться перед ней в таком виде, когда королева украшала праздничный торт. Сына ее величество узнала сразу, но его маскировка нарушила размеренное течение слов заклинания. Сэльви рассмеялась, а суфле взорвалось, крупные кляксы в форме бабочек осели на стенах! «Я тебя вылечу», — уверенно пообещала ведьма сыну, только-только закончившему бубнить типовой текст страдающего сапожника — про запой и зеленого змия. Сэльви схватила любимую гномью сковородку и взялась преследовать хулигана с упорством и ловкостью истинного следопыта. Обезоружить маму удалось только отцу. Если припомнить точнее — прочие и не пытались, ей под горячую руку попасть даже Эриль не захочет.

А крем-бабочек со стен отскребал он, зачинщик взрыва. Потом заново полировал мебель, стирал шторы, чистил кресла. И пек торт…

Пока Лильор вспоминал прошлое, его глаза продолжали следить за площадью, не упуская малейших изменений. Все же он — следопыт, пусть и начинающий.

Двух рослых парней, странно подобных утренней паре из корчмы, принц углядел сразу, едва они покинули лучший городской трактир. Резво метнулись за угол, подальше от глаз Дюжа. Выходит, сотник тут не сапожника выглядывает, чтобы сапоги заказать — Лильор почти расстроился утрате клиента. И заскользил вдоль стены, обходя площадь. Парни в стоптанных сапогах и поношенных рубахах уже не спешили. По соседней улице они пошли чинно, не прячась — их не в чем упрекнуть. Выбрались за город, на пустую дорогу… к княжескому подворью. Лильор удивленно пожал плечами: да что в этом странном Эрхое творится? Вечер густеет, а люди идут себе, словно домой возвращаются, хотя идти особенно некуда. Нет иного жилья поблизости. Вот дорога нырнула в овражек — и нет ребят, как не было…

Лильор вышел из ворот, сложил свои покупки у обочины, замаскировал и лег в траву. Секрет овражка прост. Княжна, скорее всего сама того не подозревая, испортила кое-кому ночевку. Вчера всю дождливую ночь странные чужаки мерзли в поле, под открытым небом. Четверо — эти и пойманные утром? Принц глянул на низкое солнышко. Может, и шестеро. Надо подождать.

По дороге до темноты прошли еще трое.

Убедив себя, что новых людей ждать поздновато, да и не заметят они следопыта в такой темноте, Лильор заторопился к знакомому сеновалу. Там шептались, прикрыв дверь и установив примитивнейшее заклятие обнаружения. Эльф обошел его, не замедлив движения. Устроился под стеной, снова радуясь широким щелям между досками: изнутри через них можно рассмотреть восход, а снаружи — заговорщиков.

— Кто обходил южные уделы? — на чистейшем имперском нервно прошипел старший, если судить по начальственному тону.

— Я, о несравненный хат-логрим. Ничего похожего на гномью повозку. Все сараи осмотрел, вроде как выбирал телегу. Ни колеи, ни слухов, ни запоминающихся визитов стражи и князя.

— Запад?

— Моя работа, все точно так же, — хмуро бросил второй.

— Тут, в их похожей на хлев столице, мы тоже были усердны, — вздохнул названный логримом. — Двоих наших взяли, надо на время затаиться. Перестарались мы с образом княжны-жабы, растормошили их стражу. А жаль, я планировал, что через пару недель возмущенные жители тихонько удавят ее… нашими руками. Князь еще глуп, им одним управлять стало бы куда проще. Здесь больше не собираемся. Ты и ты — к гномам. Отнесите два листа из их нелепых чертежей. Скажите, нашли на подворье князя, требуйте золота. Кстати, я выясню, сколько взяли — не надейтесь поделить награду криво.

— Как можно! — ненатурально возмутился один из имперцев.

— Как — я сам догадываюсь, — усмехнулся хат-логрим. — Есть маскировка на конюха?

— Готова, — мягко прошелестел голос молчавшего до сих пор — явно мага, судя по вопросу и самоуверености тона ответа.

— Коней травить пойдешь ты сам. Дело ответственное. Яд надежный?

— Вполне, — пропел тот же голос. — Я деций, а не мальчишка.

Лильор порадовался — едва ли можно узнать больше. И уже ясно, что отпускать их отсюда — нельзя. Зато следует поблагодарить. Он мог бы истратить долгие недели на обследование дорог и троп. Не придется. Гномья повозка тут, ее доставили в Эрхой имперцы. Подсунули князю, совсем как полагал с самого начала Лильор. И — потеряли! Нет сомнений, перепрятать возок додумалась именно Аста. Значит, надо ковать подковы, шить уздечки и приглядывать за княжной. Со временем она или приведет к тайне, или признается, ей поговорить-то больше не с кем.

Принц вошел в сарай и сказал всего пару коротких слов. Мамино любимое проклятие, заменяющее мощнейшее заклинание пятого уровня, «цепень». На людей действует до десяти минут в его, Лильора, исполнении. Интересно, а мама знает, что ее старший сын — немножко ведьма? Точнее, ведьмак, он же не девушка…

Знает, конечно, от нее ничего не утаить.

Лильор связал последнего из имперцев, для надежности основательно приложил мага ребром ладони под челюсть. Вышел из ворот и обернулся к княжескому подворью.

— Аста! — решительно позвал он, уверенный, что будет услышан. — Аста, да не сомневайся ты, веди людей.

Нить понимания дрогнула и натянулась, сплетаясь все толще и надежнее. Странно — раньше так хорошо слышать его получалось только у Кошки Ли. Увы, ясно, что это означает. Немного неприятно пользоваться тем, что ты кому-то нравишься, но теперь не до щепетильности. Нелепо! Он так долго добивался, чтобы его узнали под этой личиной. Увидели таким, каков он на самом деле. А теперь опознан — и не рад…

От ворот подворья потянулась цепочка людей с факелами.

Князь добрался первым, спрыгнул с коня, снял сестру. Удивленно оглядел пятерых пленников.

— Определенно вы правы, мне опять некогда было шить сапоги, — покаялся Лильор-Косута. — Позвольте, я все покажу. В одном из карманов одежды этого человека лежит кольцо. Он маг и сам создал его. Аста, возьмите и наденьте на палец, это не опасно.

Женщина кивнула, решительно нагнулась и обыскала карманы бессознательного мага. Показала брату колечко, надела на палец. Князь охнул, прикрыл глаза, встряхнул головой. Конюх! Тарл быстро нашарил неприметное кольцо на руке сестры и снял. Аста… Надел кольцо сам, и теперь изумленно вздохнула уже его сестра.

— Как ты их поймал? — удивилась она, оборачиваясь к Лильору и глядя с настоящим восхищением.

— Вы их поймали, госпожа, — поклонился тот. — Вчера они говорили о вас гадости. Мол, тут вот…

— Ты один догадался, — сокрушенно вздохнула Аста.

— Нет, если уж честно, — смутился принц. — Мне повезло. Покупал кожу, потом спрятался от господина Дюжа, он у меня хотел заказать сапоги. И из засады увидел их. Князь, не сочтите меня жестоким и кровожадным, но мага вам следует или уничтожить на месте, или постоянно держать без сознания. Во втором случае — зовите леснийских магов для работы с ним. Или эльфов, это еще ближе.

— Ты сам — маг? — прищурился князь.

— Совсем немножко, — покачал головой Лильор. — Я неспособен отбить ему память на все знание магии. — Это пятый уровень, удел старших эльфов, и только их.

— Кто эти люди? — вмешалась в разговор Аста.

— Имперцы, — пожал плечами Лильор. — Кто ж еще? Говорили на своем языке. Я немного понимаю его. Искали они повозку гномов. Еще собирались убить вас, госпожа, чтобы князь стал неразборчив в решениях. И намеревались потравить коней. Для того и предназначена личина конюха.

— Ты можешь позвать эльфов, как звал мою сестру? — уточнил князь.

— Одного, — кивнул Лильор. — Он меня знает и придет. Зовут его Жильвэ. Отдайте ему это.

Лильор нагнулся и вытащил свернутые листки гномьего чертежа из мешка того, кто звался хат-логримом. Князь охнул, тихо кивнул и опасливо глянул на имперцев. Он знал, что означают бумаги: войну с гномами. Точнее, быстрое и полное уничтожение страны, что сейчас называется Эрхоем.

Подошли стражники, удивленно осмотрели добычу удачливого сапожника. И стали грузить с трудом шевелящихся после заклятия имперцев на подъехавшую телегу. Мага, узнав, кто он такой, лупили по голове пугающе часто и усердно, при первом его стоне или движении. Впрочем, пусть с этим разбирается Жильвэ.

Досадливо охнув, Лильор вспомнил, что покупки до сих пор мокнут в росистой траве у ворот города. Князь великодушно предложил коня, желая сократить отлучку гостя. Он верно рассчитал: сам как раз успеет пешим добраться до терема, пока конный гость заберет покупки. И там, на родном подворье, можно станет заново расспросить странного сверх меры сапожника, что же наконец происходит? И как такое возможно, и почему… Было отчетливо заметно, что у Тарла много вопросов.

Отвечать пришлось настолько честно, насколько это возможно. Аста, однажды настроившись слушать без слов, терять эту свою способность, по-видимому, не собиралась. И чуть насмешливо поднимала бровь, отмечая каждое слово лжи. Впрочем, не перебивала и брату о неточностях в рассказе не сообщала — уже приятно.

Да, его прислали посмотреть, что происходит. Да, он знает о пропаже важного секрета гномов. Да, он не сапожник. Точнее, он много кто еще, и сапоги тоже шить умеет. И туфельки, уточнил принц, порадовав княжну. Та задумалась, вздохнула и потеряла на время интерес к разговору. Рассмотрела с новым вниманием потрескавшуюся кожу рук и наверняка вспомнила, что даже сапожнику ее лицо едва ли кажется красивым. Лильор виновато вздохнул. Если разобраться, каждый из них носит личину. Он — внешность не слишком обаятельного человека Косуты. А княжна — куда более тяжелое и мучительное бремя старого проклятия обезличивания. И принцу, в отличие от нее, жить легко. Кольцо можно убрать в карман — и быть снова эльфом, в любую минуту.

— Сразу после проклятия почти всякий сильный маг-лекарь мог снять воздействие, — вслух подумал Лильор. — А теперь только королева, наверное.

— Она сможет? — обрадовался князь. — Госпожа Сэльви?

— Понятия не имею, чего не может эта добрейшая ведьма, крепко разозлившись, — усмехнулся Лильор. — Зато я знаю точно, как будет выглядеть наславший проклятие, если еще жив.

— Скажи, а это правда — что она была человеком и жила тут, в наших краях? — поинтересовалась Аста. — Вдруг знаешь, ну случайно…

— Правда. Родилась в деревушке Старая гарь, которая уже много лет как заброшена. А сжечь Сэльви хотели на заставе, это всего в сотне верст отсюда к юго-востоку, близ Старого мха. Там теперь лес растет. Королева очень любит эти места. Она здесь встретила своего мужа, Орильра. Такое помнится сильнее, чем обиды.

— Ей мы бы могли рассказать, — грустно вздохнула Аста. — Она нам помогала и раньше и теперь бы поверила. Больше-то уж никто не поверит.

— Я поверю, — пообещал Лильор.

— Ты замечательный человек, — вздохнула Аста. — Но мы так мало знакомы, а ты так много недоговариваешь! Извини. Давай на сегодня закончим этот трудный разговор. Когда приедет эльф?

— Прибежит. Я полагал, он рядом, это бы все ускорило. Но Жильвэ не в ближнем заповедном лесу, а в самой долине Лирро, у наместника. Издали сложно разобрать точно. Дня три-четыре. Там тоже — дела. И гномы, как я понял.

Аста грустно кивнула и пообещала проводить гостя до «сарая».

Пока принц днем делал покупки, княжна превратила пустое помещение, еще пахнущее свежей древесиной, в уютный дом. На полу лежали коврики из плотного мягкого льна. Кровать только что наспех соорудили из досок, уложили поверх несколько волчьих шкур, постелили свежую простыню. Вышитые подушки возвышались горкой, теплое лоскутное одеяло пристроилось рядом. А еще имелись два сундука, столик, уютное старое кресло, чудом сохранившийся от незапамятной роскоши прошлого бронзовый подсвечник — высокий, на дюжину свечей. Из них в наличии всего одна. Лильор виновато заподозрил, что теперь хозяйке самой будет темно укладываться вечерами. Но спорить не стал. Для него так старались! Разве можно не поблагодарить и не сказать, что все замечательно? Женщина улыбнулась, пожелала спокойных снов и ушла.

Принц устроился на широкой кровати, потянулся, благодушно и сыто зевнул. Странные люди живут в Эрхое! Лошадей здесь содержат, наверное, в лучших условиях, чем князя.

Лильор заснул под мерный звук ночного дождя. И видел спокойные добрые сны. В приоткрытую дверь тянуло сырой свежестью. Скошенный клевер, с вечера заготовленный для коней и оставленный под навесом, добавлял свой оттенок увядающей зелени в аромат ночи. Капли сбегали по бревенчатым стенам терема, впитывались в землю с неразличимым человеку шорохом. Дождик мыл двор князя и берег его тайну. А принцу рассказывал частой торопливой капелью только предназначенное ему. Что мать и отец здоровы и отдыхают — они недалеко, чуть к югу от Эрхоя, все еще в пути. Кошка Ли вздохнула, блеснула запавшими глазами — устала, но бредет по пустыне в полусне и надеется скоро одолеть пески. Ольви здорова — напевает мелодию колыбельной, сидя в трактире и перебирая свои вещи, ей не спится. Княжна Аста еще не легла, притихла у окна, задумалась и слушает дождь… А при чем тут она? Это же семейный сон, откуда в нем чужие?

Лильор удивился, но не проснулся. Завозился, повыше натянул одеяло, отгораживаясь от знакомых и чужих сознаний его уютным теплом. И остался только дождь. Теплый, легкий, спокойный.

Глава 9

На что годны тощие маги в охране

Пяти дней жизни в столице Поморья королю эльфов Орильру-а-Тэи как раз хватило, чтобы изучить восхитительный узорный трактир от подпола до крыши, найти семью потомственных резчиков по дереву, создавших это чудо, и убедиться, что прадедовы секреты не утрачены.

У короля не было достойного трактира в северной долине, в Лирро. И эльфы полагали, именно это мешает королеве бывать там достаточно часто. Орильр выяснил цену, поговорил о сроках, прикинул, когда можно было бы начать работы. Мастер Ждан пожаловался, что в последнее время заказов мало, немирье распугало людей, не до стройки всем. Удивился, что дубовую избу хотели бы видеть у себя в долине загадочные эльфы, которые, по мнению резчика, живут в цветках и малы, как кузнечики. Вроде раньше-то были крупные, засмущался огромный мужик своей дикости, но, по слухам, в последние сто лет измельчали. Оттого, мол, и не посещают более Поморье — далеко им, крохам таким, добираться.

Орильр решительно заверил мастера, что эльфы и теперь довольно велики. И пригласил в зиму, как наступит мир, съездить в гости в Лирро, там спросить или его, Нисия, или следопыта по имени Орильр, которого там хорошо знают, он и есть заказчик.

— Не маг? — нахмурился Ждан. — А то беда у нас с этими магами! Все у них фальшивое! И сами — тоже нехороши. Дерево-то у меня есть, сруб готовый даже имеется, под толковый заказ делалось все, с великим усердием. Большая изба, чуток покрупнее трактира столичного. В три уровня, да еще с этим… верандом. Или как имперцы крыльцо-то зовут, в их собачьем наречии?

— Я же не имперец, — возмутился Орильр. — Пусть остается крыльцом. Главное, чтобы туры были наилучшие. Дом большой, это хорошо. У заказчика хозяйка хлебосольная, да и детей — шестеро.

— Тогда не маг, — успокоился Ждан. — Они сперва учатся невесть где, потом при князьях состоят. Пока о семье задумаются, уже поздно бывает. Даже в Леснии у магов по одному дитю, самое большее — по два. А раз не маг, обязательно приеду зимой, надобно все толком оговорить. Путь-то неблизкий, доставка дорогущая. Да и чудно мне с эльфами дело иметь, непривычно. Они небось не говорят по-нашему, по-нормальному. И капризные — страсть.

Орильр кое-как впихнул мастеру задаток, опасаясь потерять готовый сруб. Чуть успокоившийся по поводу странного заказа Ждан принес чертежи терема, чистую гномью вощеную бумагу, посетовал, что осталось ее — в обрез, и сел с гостем обсуждать узор наличников и верхних карнизов, внутреннюю отделку. При всем чудовищном наборе предрассудков и твердых убеждений Ждан был замечательным мастером, это Орильр оценил сразу. Довольным выглядел и мастер — ему понравилось, что заказчик точно знает, чего хочет, прекрасно рисует, понимает дело и не выдвигает заведомо глупых условий.

Само собой, подарок для Сэльви был не главным делом короля эльфов. Он познакомился со всеми старшими гриднями воеводы, обошел терем, посмотрел на прислугу — нет ли кого из магов там? Выяснил, где обосновались послы Империи, и покрутился поблизости. А еще были разговоры с князем, обходы ворот и стен города с воеводой — много дел.

Утром шестого дня пребывания в Белояре Орильр пробрался на княжью конюшню задолго до зари. Выделенная ему три дня назад рослая спокойная кобыла встретила нового хозяина благосклонно. Знала — он не забывает угостить вкусным соленым хлебом, чистит сам, и усердно, разговаривает с ней куда охотнее иных людей. Вот и теперь, перед дорогой, пришел прежде прочих и сделал все неспешно и обстоятельно. Такому хозяину умная лошадь и гадостей не станет делать, вот прежний был… его хоть кусай, хоть лягай — непутевый. Торопился не ко времени, в седле сидел криво, беспричинно пилил губы удилами.

Воевода застал Орильра за осмотром коней. Он сам выбрал для чужого мага серую кобылу — хоть и несколько капризную, но понятливую и резвую. Кто знает, хорош ли из Нисия седок? А то жеребцы у воинов злые, боевые, чужих не любят, привыкают долго, да и то — не ко всякому. У них и денники иные, бревенчатые, особенно у самых упрямых. Своего Бурого воевода считал добронравным. А чего характер выказывать, если на него и так глянуть-то боязно? Деда Бурого давным-давно пытались сторговать гости из южной Бильсы. Как увидели — так и не ушли с конюшни, копытам кланялись, охали. Отец уперся — как можно друга продавать? Пообещал придержать жеребенка для гостей, если через год вернутся. Приехали. Теперь у Бурого где-то далеко на юге есть родня. Там кони легкие, невысокие. Силы настоящей в них нет, да и морозов не терпят, вздохнул Доний, гладя плотный ворс шеи, перебирая расчесанную длинную гриву.

— Нашел в конях изъян? — спросил он Нисия.

— Нет, — довольно отозвался король. — Меток слежения, колдовской порчи или чего иного я не заметил. Если будут нас враги встречать, значит, в тереме у вас кукушка имеется. На конюшне же врагов не завелось.

— Выловим — и в суп, — мрачно пообещал Доний. — Ты при князе поедешь, но уж не передовым дозором. Не серчай, тощий ты для первого-то ряда охраны. Столица — она любит красоту, провожать станут нас, да еще и с радостью. Все надеются на замирение. Как за город выберемся — езжай как пожелаешь. Ты вроде говорил, что отставать иногда будешь.

— Сам — да, но свою светлогривую Росу оставлять стану на ваш присмотр.

— Пеший вовсе отстанешь, — еще раз предупредил воевода. — Мы ходко ездим.

— Как любит говорить моя жена, — улыбнулся Орильр, — давай поспорим?

— Надо из ума выжить, чтоб с магом по рукам бить, — осторожно отказался воевода. — Но учти: ждать не сможем.

Орильр кивнул и вышел во двор. За прошедшие дни он привык к нелепой походке людей, неудобной и утомительной. Но и устал от нее — тоже. В седле будет легче, а побегать — и вовсе радость. Мечи Орильр сперва хотел пристроить за седлом, но передумал и повесил за спину, на пеший манер. Гридни смотрели неодобрительно, но молчали. Их дело князя-батюшку оберегать, а магу что? Пусть оружием хвастает, коль еще не наигрался. Вон и лук у него снаряженный — а разве виден враг?

Князь появился на конюшне сам, не стал ждать у парадного крыльца, пока ему торжественно подведут коня, — к чему время тратить? Его огромный вороной звался Волх и косил на иных налитым кровью глазом — ревновал. Орильр усмехнулся ловкости воеводы: любого незнакомого жеребца, да еще с чужим человеком в седле, Волх бы рядом терпел кое-как, норовя наказать при первой возможности. На серую Росу глянул, наоборот, мирно, с интересом.

Солнышко еще не выбралось из-за леса, а князь уже выехал со двора. С собой по городу он взял полусотню сопровождения, двигался шагом, не желая излишне шуметь и беспокоить людей. Впрочем, никто и так не спал. Стояли, смотрели, кланялись и желали успеха в важном деле. Орильр успел заметить на одной из улиц плечистого мастера-резчика, махнул ему рукой. Приятно, уже в городе не чужой. Комната в трактире будет ждать его, там даже часть вещей оставлена. Не просто так, с умыслом. Если полезут имперские послы любопытствовать — окажутся отмечены магией слежения.

— Нисий, ты уже друзьями у меня в столице обзавелся? — отметил князь.

— Хочу одному эльфу сруб заказать, — признался Орильр.

— Не думал, что эльфы живут в теремах, — удивился Вершень Бродич.

— Тут полагают, что они мелкие и обходятся чашечками цветков, — вздохнул Орильр. — Даже зимой.

— У них гномы рядом, — опечалился князь. — Я вот по молодости мечтал о маленьком каменном замке, охотничьем. У нас славный островок имеется на озерах. Красиво было бы. Чтоб башенки, крыша медная, узор рельефный. Не сбылось… — Князь помолчал и уточнил: — Как я понял, ты врага ждешь на нашем пути. Откуда бы?

— Если по письму отследят, то станут стеречь возле границы, — пожал плечами Орильр. — А если столичные лазутчики знак подали, то нас встретят завтра к ночи. Дальше им не успеть забраться так, чтобы засаду подготовить.

— Тебе враги всюду мерещатся, — забеспокоился воевода, подъезжая ближе. — Какой враг в столице? Тут все свои, исконные поморцы.

— Три купца из Империи с шелками и золотом, — взялся считать Орильр. — Большие терема, толпа дворни, все пришлые. Сколько у них купили товара за год, а, воевода? У вас люди вежливые, в чужое дело не лезут. Я вот сунулся: два отреза продано, никак не более. Золотых украшений не брал никто, у них очень дорогие вещи, да и работа чужая, не на ваш вкус.

Князь слушал молча и с интересом, воевода хмурился. Ему уже доводилось слышать, что торговые дела южан плохи, но никто не разорился, наоборот, прикупают терема. Если подумать — и верно, необычное поведение. Или недавний случай: в новую лавку завезли каменные и золотые, тонко и точно исполненные фигурки голых девок — несусветный срам! Поморцы заглянули разок, да больше и не появлялись в нелепой лавке. Вроде самое время сменить товар или закрыть дело. Но, словно в насмешку, имперец устроил «витрину» — огромное окно из дорогого гномьего стекла — и выставил в нем своих девок, да еще и мужиков — в таком же позорном виде. Соседи аккурат в разгар лета шум подняли, к батюшке с поклоном пошли. И князь велел витрину занавесить, а купцу объяснить, что в чужой земле полагается уважать ее закон. Сам воевода и объяснял… а странности в поведении имперца сполна не приметил.

— Дальше, — буркнул Доний. — Учи меня воеводствовать. Видно, и правда пора.

— Два купца закупают зерно, — добавил Орильр. — У них большие подворья за городом, почти что в лесу. Я сбегал. Ни единого колоска не выросло по обочинам! Мешки, наверное, крепкие, пятый год возят туда их, каждую осень. И оттуда… Да: поморцев на подворье нет ни одного. Даже при конях или на кухне. Там я насчитал восемь магов. Еще у вас живут переселенцы, не работают, и как ни глянь — не понять, кто такие, душ пятьдесят, без семей.

— Знаю, сам дивлюсь да приглядываю, — кивнул Доний.

— Из них семеро маги, все из тех, кого зовут дециями. Знаешь, что это значит?

— Полнообученные, — вздохнул воевода. — Худо воеводствовать без магов!

— Вот и послали бы ребят учиться, — удивился Орильр. — Кто запретит?

— Письмо имеется, друг Нисий, — почти весело сообщил князь. — Не желают нас там видеть, вот как! От эльфов письмо. Правда, без светящегося душистого тумана.

— Все вам надо по-особенному устраивать, — проворчал Орильр. — Ладно, если уладим дело и замиритесь вы с Леснией, сам сбегаю в Лирро, провожатого вашей малышне выпрошу, из следопытов. Но с условием. Эльфы всегда его ставят. Если посылаете своих, должны у соседей спросить, хотят ли они кого отправить. В вашем случае — у людей льда.

— Неужто тебя эльфы послушают? — удивился князь.

— Они и воеводу послушают, — уверенно кивнул Орильр. — А князя охотно позовут на осенний бал. Не в этом году, уже поздно, но потом — обязательно. Королева эльфов обожает устраивать браки, говорят, у нее рука легкая.

Князь вздохнул и замолчал. Он свой брак уже устроил, больше года назад все подтвердил. Зачем? Сам не понимает до сих пор. Невеста красива, молода и происходит из хорошей семьи. Союз укрепит отношения с Империей, и грозящим войной леснийцам придется с этим считаться. Так говорили послы. И он — ну прямо наваждение нашло — не возразил, смолчал…

А маг Нисий, у которого всегда найдется что добавить, вроде бы не оспаривая и не отрицая чужих доводов, и тут высказался. Аккурат позавчера пристроился басни сказывать про обычаи нездешние. На соседей перешел ненароком. Мол, в Империи женщины при дворе рано взрослеют. Вершень попытался не понять намека: в Леснии, Поморье, Эрхое и прежних Комарищах устои семьи крепки.

Насмешник самым подробным образом пояснил. Про моду заводить и менять поклонников, про молодых бедных парней и девиц из достойных семей, живущих при богатых домах. Про то, что некоторых, особенно услужливых и глубоко увязших в долгах, дарят подружкам на день рождения, проигрывают в карты, передают знакомым с хорошими рекомендациями… «Само собой, — отметил бессовестный Нисий, подвигая кубок с водой в сторону каменеющего в оторопи князя, — все это незаконно и делается не особенно открыто. Но — так жить модно и принято». Вершень попытался жалобно предположить, что его-то невеста — родня самому императору, уж она-то не творит беззакония. Нисий, змей такой, пожал плечами и сказал: он не обсуждает чужих невест и сплетен о них не пересказывает.

Вот и думай теперь, очередной раз вздохнул князь: зачем отказался от внучки Добра? Собственно, он и не отказывался. Все получилось само по себе, глупо и нескладно. Девица поехала к жениху, не сообщив даже, с чем едет. А может, и это письмо запропало… Так или иначе, ее гонец прибыл в Белояр за два дня до подхода поезда невесты. Начал, как полагается: мол, у нас красна девица… Князь Вершень пребывал в дурном настроении, он только что получил очередное письмо по поводу злосчастного золотого рудника на спорных болотах. И не дослушал. Бросил слово походя, оно и взошло обидой. Мол, не надобны нам ваши девицы, даже если они так красны и расторопны. Про поезд невесты он не знал. И что развернул его одним словом, опозорив девушку, тоже. Много позже все выяснилось. Надо было съездить и извиниться — это самое малое. Но тут как раз подоспела история с гномами-рудознатцами.

Нехорошо, не по Прави все идет. Князь вздохнул и нахмурился. Огляделся.

Город остался позади, в поле ждали еще полторы сотни конников. Пристроились в общую колонну. Вершень ехал, чуть сутулясь в седле: теперь, когда горожане его не видят, можно не заботиться о выражении лица. Ну зачем ему, немолодому уже поморцу, южная жена двадцати пяти лет? С ее постыдными обычаями, которые всколыхнут всю страну. С полным незнанием местных законов и своего места в тереме мужа… А если привезет с собой девок знатных, да с полюбовниками? Стольный Белояр не выдержит такого позора, да и сам князь — тоже. Вершень тяжело вздохнул: как он может решиться второй раз завернуть поезд невесты?

Пока князь маялся своими семейными бедами, кони ходкой рысью шли на запад. Солнышко грело спины, поднимаясь все выше. На полях, как и требует Правь, в первую неделю месяца святовита жали хлебушек. Князь слушал, как поют припозднившиеся, только начавшие сбор урожая, как славят Златогорку. Глядел на велесову бороду — на перевязанные лентами колосья в середине убранных наделов. И снова прикидывал: зачем ему жена, которая не знает, как правильно назвать последний месяц лета? Да и про злату Майю она не споет… Вера в Империи иная, а, судя по словам Нисия, в умах тамошних людей — смута да безверие. Живут, деньгами честь измеряют, знатностью. Так и хочется снова задуматься о самом загадочном: зачем им дружить с небогатым Поморьем? Зачем невесту слать, да еще такую, из родни самого императора?

Те, кто богатство золотом вымеряет, а не широтой души, на помощь соседу без корысти не прибегут. Грустные мысли, тревожные, темные…

Нисий пристроился рядом.

— Князь, вы пытаетесь жать то, что еще не посеяно, — почти сердито упрекнул он. — Она вам не жена. По обычаю юга, можно порвать любую помолвку, проблемы бывают только с договорами родителей, состоявшимися над колыбелью младенца. Само собой, придется оплатить то, что у вас зовется вирой, а у них — неустойкой.

— Все-то ты знаешь, — поежился Вершень.

— Кое-что, — весело прищурился Орильр. — Рискну предложить занятный совет: отдайте им в оплату виры болотный рудник. Если он настоящий, схватят обеими руками, забыв про все прочее. А коль гномы — не шарлатаны…

Маг рассмеялся и резко повернул свою серую Росу в сторону, оставив ошарашенного князя переваривать идею без помех.

Вершень Бродич думал долго, хмурясь и пожимая плечами. Подозвал воеводу и пересказал разговор. Доний, надо отдать ему должное, понял сразу, смеялся шумно и долго. Если рудник — затея имперцев, отказаться от него будет трудно, признавая тем свою старую ложь. А взять с благодарностью кусок болота, три версты в поперечнике, да еще вирой за родственницу самого императора, — разве проще?

Вечер застал отряд у первых рощ большого леса. Князь, настроение которого заметно улучшилось, устроился вечерять, дозоры обложили окрестности плотно и надежно. Воевода сидел при батюшке и хмурился. Нисий вычистил свою кобылу, наскоро перекусил — и сгинул, как лесной дух. Его не видели в дозорах, не почуяли даже опытные сторожевые псы, их при воях до дюжины. Опять магия?

Нисий возник у самого полога поставленного для княза шатра без малейшего звука, прошел, поклонился, сел по кивку князя.

— Искали?

— А толку? — в тон ответил Доний. — Опять колдовал, морочил дозоры?

— Меня учил мастер маскировки, — выдал новую версию Орильр. — Верст на сорок все чисто. По дороге вчера прошел большой конный отряд. Воевода, не осерчаешь, если попрошу завтра луки снарядить? Могу заодно стрелы заговорить на пробивание магического щита.

— Заговори, — охотно согласился Доний. — А луки мы всегда снаряжаем, как в лес входим. Полагаешь, к вечеру они нас подловят?

— Я бы завтра ночью напал, на спящих, если бы в тати подался, — честно признался Орильр. — Но им милее дневная засада, как мне думается. По следам судя, отряд в полсотни клинков, не меньше. И хорошо, если отряд один. Князь, вы уж поберегитесь. Не о лихости разговор, о мире с соседями.

— Стар я уже для лихости, — сварливо пожаловался князь. — Посижу за спинами, так и быть. А все ж не верится мне: в самом сердце края моего, на тихой дороге, да еще и днем…

Вершень тяжело вздохнул, досадливо тряхнул головой, поднялся и пошел отдыхать. Воевода допил свой кубок и засобирался — ему еще проверять дозоры и про завтрашний день с людьми говорить. Все будут так же не верить в дурное, как сам князь. А надо, чтоб поверили и стерегли люто. Сколько можно во всем уступать чужому магу? Он и лес знает, и в делах купеческих разбирается. Странный человек. Одно радует: нет в нем зла, это Доний чуял крепко и чутью своему верил.

Орильр устроился подремать под открытым небом, рядом с полянкой, где нашла вкусную траву его Роса. Само собой, самая вкусная росла у копыт вороного Волха. И тот охотно уступал кокетливой кобыле. Эльф некоторое время смотрел, как перефыркиваются лошади, игриво вскидываются, сердясь на путы. И думал, что первый раз за две сотни лет вся его семья разбрелась по разным землям. Где-то очень далеко на востоке — Кошка Ли, и на душе за нее неспокойно. Лильор почти рядом, но тоже один и занят важным делом. Нориль наверняка теперь не вылезает из гномьих шахт. Риола затеяла что-нибудь особенное для живности долины. Лоэль движется на север, это понятно, и пока не вызывает тревоги: ему еще идти и идти… И только Ольви дома. Одна, в алмазном венце, особенно тяжелом именно сейчас, когда мир так опасно пошатнулся. А еще королю неспокойно за Сэльви. Но ее-то удастся повидать на днях.

Замечательно иметь большую семью. И тревожно. Еще недавно все дети были дома, можно было дышать спокойно. А скоро — это душа говорит в полный голос — станет иначе. Двести лет, возраст первой настоящей взрослости у эльфов. Вот уедут из трактира — и для кого он тогда, трехэтажный?

Орильр вздохнул и прикрыл глаза. Улыбнулся. Его черноглазая жена сейчас с воодушевлением шептала бы в ухо про внуков. Странное слово. До появления в мире вечных Сэльви с ее замечательными деревенскими устоями эльфы мало помнили родню. Жизнь очень длинна, она каждому дает немало поводов поссориться с близкими. Зато теперь есть королева, и она — мирит. Приятная мысль. Король успокоился и задремал, продолжая слушать лес.

Утром он проснулся одним из первых и пробежался по дороге, проверяя, были ли гости? Нет, никто не подходил к лагерю. В общем, грамотно: дорога здесь одна, к чему беспокоить дичь, если та сама идет в ловушку? Полтора десятка магов — полная гарантия успеха дела. Может, князь по плану Империи и выживет. Он еще нужен — невеста в пути. Значит, снова это будет засада леснийцев. Потому и выбран лес, они тут сильны, это поймет каждый.

Охрана князя очень старалась исполнять указания поминутно рычащего Дония. В засаду не верили, но воеводу уважали. Бурый то появлялся в первых рядах, то отставал, давая седоку возможность мрачно зыркнуть на замыкающих. После раннего обеда Доний удивил своих людей еще больше — велел надеть брони. Послушались, с любопытством поглядывая на нелепый доспех мага. Тонкие пластины, защищающие руки и плечи, кое-как грудь и живот, а спину — вовсе плохо. Разве в этом воюют? Странное вооружение одобрила только Роса — за его малый вес и бесшумность.

Отряд снова вытянулся по дороге. Воевода объехал всех и проверил, хорошо ли следят за лесом, поискал взглядом мага — рядом, сам обозначился, да еще и с подарками — вон мешочки на руке висят, сыто постукивают загадочным содержимым.

— Передовые будут эти же, не сменятся?

— Да.

— Каждому выдай амулет, здесь три дюжины. Выдержит один прямой удар и два-три слабых, скользящих — это все, что могу. Далее: второму ряду полагается такое носить. Для защиты от магии, действие — десять саженей вокруг амулета, а то и поболее, хватит для всего отряда. Князю я сам все нужное отдал, он обещал не снимать. Хорошо бы всем лично надеть на шею и пошептать еще, но я не успел. И так приходилось в лес далековато бегать, чтоб не заметили колдовства. Я полагаю, выбивать будут передовых, так обычно делают. Но и тем, кто в последних рядах…

— Понял, тож выдам. Сам будешь где?

— Да как тебе сказать, — смутился Орильр. — Там-сям… их всего полсотни с небольшим. Рассчитывают на внезапность, не успели они подготовиться. Вы не лезьте в герои, князя уводите. Не назад, обязательно вперед. Мы уже три магических силка миновали, на обратном пути тут будет очень гадко. Я потом вернусь и разряжу.

— Или ты хвастаешь, или нам правда прислали лучшего ученика эльфов, — задумался Доний. — Я бы… а, ладно, неважно.

— У меня нормальные уши, — усмехнулся маг внимательному прищуру Дония. — Вот, смотри.

— Ну про маскировку мы уже наслышаны, — фыркнул воевода.

— Памятливый ты.

— Не жалуюсь. Далеко до засады?

— Верст пять, — прикинул Орильр. — Первый вражий дозор у поворота, там. Сосна слева от тропы. Магией замаскирован помост.

Воевода кивнул, изо всех сил уговаривая себя не глядеть на сосну. Поправил меч. Еще раз с тоской вспомнил гномью «бумажную» секиру. Темное лезвие, говорил кузнец Варн. И обещал узор — семь бегущих туров, аккурат как следует по Прави, как предки завещали. Доний шумно выдохнул, шевельнул поводом, и Бурый в несколько прыжков достиг первых рядов длинной вереницы, растянувшейся по дороге. Воевода роздал амулеты, рявкнул, требуя носить, не снимая, и луки держать наготове. Отстал, то же повторил в последних рядах.

И понял, что маг его немного обманул с расстоянием. Низко запела тетива, звук повторился ровными частыми толчками. Почти сразу в обстрел включились новые лучники, вдали охнули и закричали. Не свои, язык юга, отметил Доний, пуская Бурого вскачь. Их напугали и смутили, не дав выстрелить первыми, вот и шумят, соображают: надо задним засадникам дать сигнал. Два ствола неловко повалились на тропу, перегораживая ее. Невелика преграда для верхового, расчет только на испуг коней. Пугать поздно, но и отказаться от замысла — ума и расторопности не достало, прикинул Доний. Бурый толкнул грудью Волха, требуя от князя соблюдения вчерашнего обещания. Вершень нехотя закрутил злого жеребца, готового рваться вперед, направил в хвост отряда.

— Велено вперед пробиваться, чуть погодя, — возразил Доний. — Сзади они нам магией нагадили.

Князь хитро прищурился — значит, договору конец — и отпустил повод. Волх всхрапнул и прыгнул вперед, радуясь близкому шуму боя. Обогнул бестолково мечущуюся без седока Росу, мощно врезался в груду конских тел, проминая коридор, — он тут главный, и всем полагается это знать!

В передовой группе остановленного отряда кипел бой. Вершень удивленно вгляделся. Должно быть куда хуже: засада обычно взимает сполна дань за внезапность. Но у обочины лежал только один северный вой, второй клонился с коня, удар явно прошел вскользь, этот будет жить, если лучники не выцелят. Прочие рубились, тесня не особенно многочисленных и довольно растерянных мечников, одетых в доспех леснийцев, скопированный весьма неумело, наспех. Кстати, слабый: его легко полосовали клинки. Лучники засады, которые должны были нанести главный урон, стреляли редко и целили плохо. Точнее, все они целили в одного, в мага Нисия.

Князь осадил коня. Это выглядело невероятно: Нисий стоял в рост на краю опушки, в стороне от конных поморцев, чуть пританцовывая. Движения получались почти неразличимо легкими и мягкими, стрелы засадников словно обтекали тело мага. Самые удачливые он умудрялся не глядя отбивать своим странным наручным доспехом. А его лук гудел, едва успевая разгибать рога. Стрелы уходили одна за другой, и Вершень готов был поклясться, что ни единая не пропадала зря. Пока он смотрел, колчан странного мага опустел. Лучники князя тоже не стояли без дела: стрелки в лесу затихли. То ли их выбили, то ли самые благоразумные потеряли надежду на победу и решили спасать свои жизни — нормальная и здравая для наемников мысль.

Нисий обернулся, увидел князя, одобрительно кивнул:

— Теперь вперед, дальше только маги.

Князь пожал плечами: сказано так, словно и говорить-то не о чем! Волх смял ближнего мечника, порвал его поддельный доспех острым кованым копытом, пока Вершень опускал секиру на оказавшуюся удобно близко шею. Конь заплясал, задним копытом доставая еще одного врага, и послушно прыгнул снова вперед, покидая довольно узкую полосу боя. Вершень был уверен, что слышал справа движение клинка, встретившего нацеленный в него, в князя, удар, потом еще раз, но никого не заметил. Зато Волх втянул ноздрями воздух и зло захрипел, охотно отозвался на посыл — почуял врага. Только где? И как вообще тут пробиться? Натоптанная торная дорога исчезла, словно внезапно кончилась.

Впереди изгибалась неприметная тропка, уходила в глухой чащобный кустарник. Теперь князь отчетливо заметил движение рядом и согласился признать невозможное — этот маг бегает, не отставая от вороного Волха! Рука Нисия поймала повод, успокаивая вороного, а затем и останавливая.

— Теперь жди, — посоветовал странный человек, ничуть не сбивший дыхания бешеным бегом. — Маги — это только моя работа.

Он усмехнулся и неспешно протер клинки, убрал оба за спину. Прошептал пару слов, сердито тряхнул головой, шевельнул пальцами, словно грязь сбросил, — и заросли, перегораживающие дорогу, стали редеть. Скоро князь отчетливо увидел новых врагов. Назвать их боеспособными было сложно. Трое лежали без памяти, прочие смотрели на Нисия устало и обреченно. Маскировка, которую они учили тайком, по обрывкам слов неосторожного наставника, отнимала немало сил. И ни разу в практике магов Империи ее не ломали так грубо и страшно, парой небрежных движений силы. Заодно снеся и все щиты, и заклятия обороны, и большую часть надежд не победить — какое там! — выжить.

— Знаете плату за нарушение клятвы непричинения зла, данной вами при начале обучения в Круге мудрых? — поинтересовался Нисий.

Князь отметил, что на язык Империи его гость перешел без малейших затруднений. И говорил, как на родном. Даже их странную, чужую, уходящую вверх интонацию презрения вывел безупречно. Стоящий впереди группы маг имперцев прикрыл глаза и кивнул, выдохнув сквозь зубы одно слово: «забвение». Куда лучше выжить, утратив знания, чем лечь навсегда тут, на чужой земле. Это читалось в его взгляде, во всей поникшей фигуре.

— Да уж, знаем, — столь же насмешливо, как Нисий, сообщил пожилой сосед «умного». — Заклятие забвения принадлежит к пятому кругу, и это — в счете эльфов. Как ты его собираешься исполнить? Да тебя, пустослова, убьет первое же, а нас здесь пятнадцать. Давай договоримся, Империя платит щедро, куда лучше твоего нынешнего нищего нанимателя. Скажем, для начала впятеро?

— Меня нельзя нанять, — рассмеялся Нисий. — Ты должен был хотя бы заподозрить это… но не судьба. Кто был ваш наставник в школе? Не переживайте, вы забудете, что говорили здесь: и свои слова, и чужие, так что не опасайтесь доносов. А плату Круга за ложь вы тоже должны помнить.

Кто-то сплюнул в траву, еще один маг возмущенно тряхнул головой. Их, дециев — вершителей судеб, лучших, с которыми сам император на «вы», — смеют допрашивать, как ничтожных пацанов?

Группа зашевелилась, делясь на две части. Несколько магов отошли в сторонку и сели у обочины, глядя в траву. Иные словами и жестами выразили презрение к струсившим — и обернулись к Нисию.

Князь не видел заклятий — не для зрения они, иным способом опознаются. Приведший десяток охраны и пристроившийся рядом воевода щурился и ловил обрывки слов и движения силы. Пять дней Нисий учил его своим странным способом — шепотом в полусне, примерами, подначками. И явно кое-чего добился.

Доний видел! Он сознавал, как слова куют копье для удара по Нисию — и как оно ломается, подобное травинке, калеча осколками своих же создателей. Как надежный «щит», созданный силами троих, Нисий мнет, не замечая, а сила заклятия «щита» отнимает жизнь у прикрытых им. Совсем как удар по шлему, сминающий сталь вместе с черепом, — такова его страшная мощь… И еще воевода ощущал, что у немногих магов, все еще стоящих поперек тропы над телами погибших, уже нет сил. Только отчаяние и злость. И если они не остановятся, сами себя сожгут.

Воевода резко выдохнул: ну что за дураки! Сказали ж им, что не убьют. Дело затеяли недоброе, упорства оно не стоит. И, поди ж ты, сами выбрали наихудший вариант, исключительно по самомнению и недоумию. Тоже ушей не рассмотрели. Точнее, рассмотрели человечьи, а толку-то?

Никакого.

Доний уехал догонять князя, уже зная: самые расторопные из трех с лишним десятков лучников засады успели выпустить всего семь стрел. Это счел один из гридней. Парню, считай, «повезло» поймать в плечо, а не чуть левее, стрелу первого же, самого плотного залпа. Теперь шипит и смеется, терпит лекарское усердие друзей. Говорит, надо было сидеть дома, а сопровождать князя отослать одного Нисия. Он бы тогда управился куда быстрее — без помех.

Еще два мага упали и затихли, последний из упрямцев ткнулся лбом в траву, застонал, дернулся и смолк. Теперь лежали девять, еще шестеро сидели и не пытались колдовать.

— Мы должны были понять, вы правы, господин, — испуганно прошептал младший, не решаясь поднять головы. — Нас учил Шальри. Он полагал, маскировка — это игра, магические прятки. Мы ему не мешали так думать и брали полезное для Империи. Вы позволите нам помнить семьи?

— Все, кроме магии и этого дня, — кивнул Орильр. — Деньги на дорогу домой есть? Вот и хорошо. Очень советую — а мой совет вы не забудете — покинуть Империю быстро, обязательно с семьями, там не понимают забывчивости и молчания.

— Спасибо, — искренне поблагодарил тот же маг.

Воевода неопределенно хмыкнул. То, что теперь накрыло магов, было огромно и непостижимо. Но, кажется, Нисию заклятие удалось без особых усилий. Тихие, потерянные маги продолжали сидеть у обочины, прикрыв глаза. Они дремали, медленно и слабо покачиваясь. Тела погибших Нисий сжег. Обернулся к воеводе и князю. Оба смотрели на него с интересом, явно ждали пояснений.

— В оплату обучения ты у нас тут оказался, да? — ласково уточнил Вершень.

— А что иное следовало сказать? — возмутился маг. — Это же подействовало, значит, все было сделано верно!

— Я всегда полагал, нельзя верить колдунам, — глубокомысленно сообщил Доний. — Хоть с туманом письмецо, хоть без тумана — а все одно подделают. И долго учат в Круге так из лука бить? Лет пять?

— За год управляются, — рассмеялся князь. — Однако он прав, нечего нам лезть в чужие дела. Пока все идет к лучшему, и на том спасибо… Нисий. Однако хотелось бы знать…

— Гораздо позже, — пообещал Орильр. — И имя, и все остальное. А Шальри я устрою трепку. Мальчишка! Прятки затеял. От этих «пряток» теперь лет сто лечить, не меньше. Не всякое знание людям в пользу идет.

— Эльфам-то зачем магия маскировки потребна? — уточнил Доний.

— Следопытам, — пожал плечами Орильр. — Границу беречь, это самое главное. Ну еще в мире людей жить, не привлекая внимания. Едем дальше?

— Да. Я оставил полусотню для похоронных дел, потом догонят, — кивнул Доний. — Потеряли мы двоих, еще семеро довольно неприятно ранены. Засада была крепкая, семь десятков, не считая магов. Невероятно! Мы должны были потерять не менее трети людей и повернуть назад, а там — новая беда, магия.

Князь кивнул, уточнил имена погибших и тронул повод коня. Было ново и странно думать, что рядом идет настоящий эльф. Наверняка следопыт, и явно из старших. Интересно: живешь себе, наворачиваешь вал глупостей, ссоришься с соседями, готовишь войну. И всего-то один эльф разгребает твои беды в считаные недели.

Нисий рассмеялся, благодарно кивнул вою, приведшему Росу, сел в седло и обернулся к князю:

— Вы нас переоцениваете. Я далеко не случайный… человек. И вы отличный князь, добрый и мудрый. Только коварства не умеете видеть, вот они и воспользовались. Если бы зло и жадность копились в вашей душе, ни я, ни все эльфы мира, вкупе с гномами и людьми, не остановили бы этой войны. Когда на бой выходят тысячи, десятки тысяч — от эльфов пользы никакой. Их мало, они давно не участвуют в войнах и не будут этого делать впредь. А так — я всего лишь помог разобраться в том, что натворили наши же учителя. Можно сказать, исправил по мере сил свои ошибки, пока не стало слишком поздно делать это малыми силами.

— Спасибо.

— И вам спасибо, что не гневаетесь. Отсылайте детей учиться, это важно. Есть не только магия боя. Можно спасти урожай от заморозков, сады сохранить от вредителя, людей вылечить. Много хорошего. Очень жаль, что у эльфийских магов это, бесполезное для боя, редко спрашивают.

— Слушай, а зачем тебе терем, ведь для себя присмотрел? — заинтересовался снова князь.

— Жить, — удивился вопросу Орильр. — Моя жена держит трактир, лучший в долине Рэлло. Я тоже неплохой повар. А тут, на севере, у нас очень старый дом, к тому же недавно подаренный друзьям. Сколько можно проверять на прочность их гостеприимство, заявляясь среди ночи, хотя бы и скромно, ввосьмером, по-семейному?

Князь задумался, попробовал мягко уточнить: а нельзя ли подарить терем? Ну или как-то иначе отблагодарить. Орильр рассмеялся, догадываясь, что на горизонте возник тот самый титул, на который намекала Сэльви, — наипервейшего мага, гридня или даже воеводы. Вершень смолк и задумался еще крепче. До границы, где в священном лесу золотых туров назначена встреча с Добром, ехать дня четыре, если спешно. Времени должно хватить на много важных мыслей о том, как теперь с соседями говорить-то? Ехал бороды рвать и ругаться, а выходит, сам кругом неправ. С гномами вышло худо, а с невестой — вовсе плохо.

Дядька Добр, троюродный для Вершня и родной — старому князю Леснии, отдавшему власть не дочери, а родичу по мужской линии, ждал гостя на большой поляне под древним дубом. Сюда ходили от века спрашивать о правде богов. От самой опушки даже в свете позднего вечера было видно: сегодня дядька не соответствует своему имени ничуть. Он кипит и гневается, а за боевой топор не хватается только потому, что на левой руке у него висит здоровенный гном, а правой столь же бесцеремонно распоряжается рослый рыжий человек. Хотя, может, и не человек. Вон как Нисий заерзал в седле!

— Опознает? — насмешливо посочувствовал магу воевода.

— Уже, — грустно кивнул тот. — Но я надеюсь на его порядочность.

— Скрытность, — поправил Доний. — Крепки, однако, эльфы, не подумал бы. Добра Зорича удержать — большое дело. И на гномов вечные изрядно похожи, судя по этому образцу.

— Жависэль, наместник долины Лирро, немножко гном, его в детстве лечили знахари подгорья, кровь мешали, — вздохнул Орильр. — Он сиротой рос, а эльфы такое трудно переносят, слабеют.

— Вы оба шибко ослабленными выглядите, — посочувствовал воевода, не унимаясь. Хотел поехидничать еще, но отвлекся, обсуждая князя-батюшку… — Ох беда, у нашего князя борода по имперскому обычаю стрижена, Добру и вцепиться-то не во что, а вон его как крутит… ох горе! И то ладно: не один Добр туточки, не размахнуться ему…

Добра буквально внесли в шатер, князь Вершень пошел следом, виновато сутулясь. Руки дядьке держали крепко, но рта ему никто не зажимал. И таких слов о себе князю прежде не доводилось слышать никогда. Самое достойное именование — тать ночной, а за прочее и гридням неловко. Вон — стоят, переминаются, высматривают место для ночевки: подальше от шатра.

Со стороны аккуратного лагеря леснийцев подошел воин, поклонился Донию.

— Мы вам уже шатры поставили, с гномами рядом. Тут, понимаете, у подгорников беда, что-то у них украли… Что — не ведаем, а только осерчали бородачи страшно.

— Провожай, раз такой заботливый, — вздохнул воевода. — Нисий, ты, пожалуй, не с нами? Тогда повод отдай, лошадку я сам устрою.

— Спасибо.

Орильр успел обойти неохватный древний дуб дважды, изучая каждую складочку коры и радуясь красоте великана. За это время ночь пала на лес, туман пополз на поляну, студя воздух. И даже гнев Добра понемногу начал остывать. Он уже не ревел, а вполне нормально, осознанно и внятно, возмущался. Жависэль выбрался из шатра и тяжело вздохнул. Углядел своего короля и присел рядом, в корнях дуба.

— Кабан, а не человек, — пожаловался он. — Мы с Грудром выдохлись. Ты как, продолжаешь находиться в бегах? Пожалел бы Ольви, девчонка с ног сбилась. Гномы ревут марши и доспех примеряют. Ронигские графы кляузы пишут, потому что в Иллоре отменен аукцион по продаже алмазов, в шахтах мастеровые забросили дело и вовсю к войне готовятся. Кошка Ли на востоке, далеко, и ей никто не успеет помочь… А еще осенние балы грядут, представляешь?

— Вот имперцев до границы проводим — и возьмусь за ум. Как парматяг?

— Твой Лиль сообщил Эриль, что нашел пару листков чертежа. Про пармарету он темнит. И как утверждает мудрая, что-то сын твой вытворил эдакое, непонятное и серьезное.

— Опасное? — вздрогнул Орильр.

— Неожиданное, так она сказала, — пожал плечами Жависэль. — Далее: по мнению Лильора, прочие чертежи лазутчики увезли в Поморье, чтобы там копировать и заодно греть княжью ссору. Имперцы плохо знают гномов, как мне кажется.

— Они самоуверенны. Чертежи наверняка в посольстве в Белояре, я попрошу Сэльви глянуть, что и как, она уже добралась туда с южной невестой нашего капризного поморского жениха. Ох, Жас, мой Лиль крепкий парнишка, он выкрутится, и душа у меня за него не вздрагивает. А вот за малышку Ли я действительно начинаю переживать. Далеко она.

— Ты пока все же за Лильора переживай, — нахмурился Жависэль. — Я уже и Збыру сказал, и брата его, Грудра, строго предупредил: никаких глупостей. Эрхой — страна бедная, у них даже толкового войска нет. Князь молоденький… А тут озверевшие гномы. Усадьбы обыскивают, людей допрашивают. Того и гляди, до стычек дойдет.

— Почему Эрхой?

— Лиль там, это точно. Гномы прознали, живем-то рядом. И стали искать свое секретное тягло, не слушая нас. Отсюда побегу прямо туда, следопытов уже отправил. Тебе эльфы нужны в Поморье?

— Да. Пара опытных следопытов и маг для полной надежности. Надо за княжеским теремом и всей их столицей приглядеть, шум у них не скоро стихнет.

— С княжной приехала Вэйль. Сам знаешь, что она не только прекрасный маг, но и северян знает. Я отошлю сообщение, и через пару недель в Белояре будет мой брат Жильвэ.

— Спасибо. Уже уходишь?

— Пора, я с князьями простился, побегу.

Жависэль поднялся и поудобнее устроил на спине мешок. Довольно блеснул глазами. Ночь хороша, дело интересное. Он засиделся в долине не меньше короля и соскучился, устал от благости тихой жизни Лирро. Орильр усмехнулся, махнув рукой на прощание. Как же, гномов рыжий собирается удерживать от дурного поведения! Вполне понятно чем — не зря сидел и гладил любимую секиру в чехле.

Брат короля гномов Гхросса покинул шатер и резко выдохнул — точно как Жависэль незадолго до того. Глянул на незнакомого человека из сопровождения поморского князя. Присел рядом.

— Ты, что ли, маг Нисий?

— Да. Князь сказал?

— Ага. Я Грудр, знахарь гномий. Вершень говорит, ты в имперских магах разобрался. Нам надобно найти одну тайную пропажу. Эх, ну как тут пояснять толком незнакомому-то человеку, непроверенному? Беда…

— Мне господин Жависэль все, что можно, изложил. Будем искать. Гномья бумага, чертежи, настоящие и копию, если ее успели сделать.

— Во-во, и копию, — охотно кивнул гном, сжимая тяжелый кулак. — И копировщиков очень бы хорошо тож сыскать. Серные шахты по ним шибко тоскуют. Я б и сам пошел, но у нас, вишь, спешное дело имеется. Комарищи хотим у Империи откупить, по-простому, за золото. Я в ихнюю столицу собрался. Так разумею: пока доеду, поморский север имперцам костью встанет в горле. Я короля эльфов знаю, он тот еще шутник. Да и королева — женщина с пониманием. Раз в дело вмешались, будет у нас надежда.

— Чего только не узнаешь в священном лесу, — удивился Орильр. — Зачем вам Комарищи? Болота да топи, нежилые, их и имперцы не ценят. Что верно, то верно: только подбираясь к Поморью и заглотили, для пробы сил. Но проглоченного они не отдают.

— Так это пока оно к пользе, — прищурился гном. — Я им про парма… н-да, штуковину нашу тайную кое-что порасскажу. Мол, водный путь заглохнет, как мы ее на дороги выпустим. Не станут они из-за болотины в стороне от большого дела стоять. Давно дорогу просят, а теперь получат.

— Что же вы там нашли? — задумался Орильр.

— Это новая большая гномья тайна, — гордо сообщил Грудр.

Король эльфов улыбнулся. Очень ему надо выведывать чужие тайны! Особенно если можно поговорить с Лоэльви и все понять. Любые изыскания гномов не проходят без ведома Станового знахаря Иллора, хоть он и эльф. Ви начал и ведет поиск новых минералов, он же составляет карту запасов руд известного гномам и эльфам мира. И если в Комарищах есть нечто ценное, пусть достанется гномам и людям этого края, а никак не жадной Империи. Прихватили чужие земли, разорили, опустошили…

Орильр нахмурился, вспоминая то, что знает о раскладе сил в Империи. Пора делиться, не зря Оса раздобыла так много сведений о жизни двора «богоравного».

— В Империи теперь враждуют две значимые силы. Одна, и пока более влиятельная, северный альянс знати во главе с дядей «богоравного» императора, именно они мечтают о Поморье и гадят здесь. Но главная их цель — посадить на имперский трон сына дядюшки. Очень корыстные и холодные людишки, ни перед чем не останавливаются.

— Ага, понял, они наших рудознатцев и заловили, да? Нет, с этими нам дел иметь не подобает.

— Именно. Вторая сила — южный альянс, к которому в последние годы склонен присматриваться законный сын нынешнего императора. Пока дядя силен, южанам жизни нет. Они более склонны к традициям, еще помнят, что такое слово — хотя бы в делах благородных семей. Дед дурехи, имперской невесты князя Вершня, старый Марий Роль’гис страшно недоволен браком внучки. По сути, Амалия отдает огромные деньги и само имя Роль’гис северу, не понимая своих действий. Дедушка Марий весьма благосклонно отнесется к определенным новостям с севера, особенно если получит их прежде или хотя бы не позднее дяди императора. Кроме того, в Империи принято иметь в деле высокого покровителя. Марию Датиусу Роль’гис, я уверен, нужна ваша дорога, а гномам не помешают его связи при дворе. Доверять ему как другу нельзя, но гномы куда практичнее поморцев и умеют вести дела без привязанностей, только по интересам.

— Договорчик сделаем, по всей форме, с магами и клятвами, — уверенно кивнул Грудр. — А то у нас на два горных хребта морока: куда золото деть? Мы их поддержим, они нам пособят. Ясное дело, подарки таким не делают, секир не куют и к столу не приглашают. Для того у нас в Леснии друзья имеются, да и в краю эльфов — это уж само собой, прям родня. Ну спасибо за науку. Сразу видно, у рыжего эльфа Жаса работают толковые люди, на своих местах. Ты уж посиди в шатре, при князьях-то, а?

— И ты уходишь? — поразился Орильр.

— Так — в Империю, скорым бегом. Через Эрхой, само собой, наши там шибко шумят. Хорошую ты мне идейку подкинул, про Мария, и имя дал, и как его затравить в дело! Вернусь, что сочтешь нужным, с меня требуй, с Грудра Гррхона Пятого. Чтоб толком, не в спешке рассчитаться. Будь добр, ну посиди ты с Добром… — Гном вздрогнул и смолк ненадолго. — Ух и устал слушать скандал, аж стихами заговариваюсь! Головную боль от их ругани я тебе возмещу. Без пригляда-то князья опять начнут шуметь, а время дорого.

— Посижу, — пообещал Орильр.

Гном кивнул и пошел прочь. Орильр улыбнулся ему вслед и мысленно пожелал удачи. Империя еще не знает, что такое гномьи договоры! И как досконально приходится отчитываться за золото, выдаваемое щедро и охотно. Привыкнут, им пойдет на пользу. Уже давно замечено: кто начинает честно торговать с гномами, меняется. Подгорники трудолюбивы, активны и организуют мир вокруг себя. Южане получат то, о чем и не думали. Дорогу, давнюю мечту императора, строить которую даже ему не по карману. Орильр рассмеялся. Только гномы могли додуматься оплатить самостоятельно свое же строительство! И купить половину знати Империи, вернув до последнего медяка выданные на подкуп деньги. Ничего, старый Марий Роль’гис не глуп, найдет, где взять прибыль. Он первым получит план дороги и скупит лучшие земли, пока дядя императора будет пытаться понять и поправить свои безнадежные дела в Поморье.

Эльфам эти игры людей и гномов малоинтересны, пока они не грозят войной. Орильр одернул куртку и решительно двинулся к шатру князей. Вежливо покашлял у полога, вошел.

Оба князя сидели молча, исчерпав гнев — со стороны Добра и готовность принимать его молнии на склоненную голову — со стороны Вершня. Поморец своему магу обрадовался, как родному.

— Нисий, я сижу и не решаюсь слово молвить! Ну помири нас, ты же умный человек, да и вины перед дядькой Добром за тобой нет. А то эльф рыжий про какие-то балы и приказ королевы, гном про исчезнувшие бумаги… Мы запутались!

— Помирю, — кивнул Орильр, устраиваясь у большого стола. — Добр Зорич, а ведь княжна Устина с вами приехала, я уверен.

— Может, и приехала. — Багровый от крика лесниец достал огромный клетчатый платок гномьего фасона, явно одолженный Грудром, и промокнул пот со лба. — Она умных советов деда не слушает, упрямая стала. Ну чем ей этот срамник хорош? Старый ведь дурень, ни ума, ни сердца.

Говорил он без выражения, крик вытянул из большого тела не только злость, но и силу — нелегко лезть в драку, когда тебя держат за обе руки, а он упирался, пока мог. Выплеснул в словах копившиеся годами обиды и сник. Если бы князь Вершень спорил, сложилось бы иначе. Но поморец молчал и слушал, кивая убито-покаянно. Мол, виноват, признаю, все сам порушил — старую дружбу, родство, доверие… Орильр знал, что дома Добра Зорича зовут «железным дубом» за непомерную силу и упрямство, сравнимое только с этой самой силой. Темноволосый и кареглазый, он уродился в маму, привезенную не менее упрямым отцом Зоренем из далекой южной Бильсы. Наверное, и горячий норов унаследовал от нее. Спасибо хоть отходчив! При отцовских росте и массивности в ином случае был бы совершенно неуправляем — как сегодня. Но такие вспышки для Добра огромная редкость, он обычно спокоен и невозмутим.

Выдав последнюю порцию возмущения, Добр прищурился и глянул на князя более деловито.

— У тебя ж вроде невеста имеется, с юга выписанная, для новой породы. Северные девки тебе не хороши, ну прямо мой батюшка, светлая ему память! Опять возок завернешь, девку опозоришь? Оно и понятно, отчего деток в роду Берников нет. Как с таким характером первую-то жену выбрал, ума не приложу. Жила близко, отослать не успел! — обличил Добр и вздохнул. — Не желаю родниться.

— Так он не вас в жены берет, — усмехнулся Орильр. — Устину-то не прячьте, пусть сама решает.

— Не пущу, — уперся Добр. — Мыслимое ли дело: две невесты в городе!

— Куда лучше, чем одна, да не та, — возразил Орильр. — А с Амалией можно по чести расстаться, без обид. У них на юге закон дозволяет это.

— Вершню нет у меня веры. Но девку жаль, сохнет по дурню, — вздохнул Добр. — Как узнала, что сюда едем, в один миг собралась. Повезу обратно, опять возьмется плакать. Да еще и эльфа при ней, вреднющая баба, хоть и толковая. Приданое в возок запихнула и сказала — так надо.

— И ты стерпел, дядька? — не выдержал Вершень.

— Как же, возразишь ей, магу, — охотно пожаловался тот. — Она когда сердится, опаснее меня. С тобой поедет, вот ужо не отвертишься!

Король эльфов давно заметил за старшими из эльфийских женщин опасную способность появляться, едва о них заговорят. И сидел, неодобрительно поглядывая на пожилого Зорича. Еще пару слов, и… ну вот, пожалуйста!

Вэйль возникла у полога шатра беззвучно и выглядела очень решительной. Хитроумная королева Сэльви лет сто назад изобрела занятное простенькое заклятие для временной смены цвета волос. Король знал — старалась, пытаясь подсунуть очередную невесту Жависэлю. Мол, хотел рыжую — вот тебе рыжая… Теперь в долине эльфов невозможно с уверенностью сказать, какой природной масти та или иная женщина из числа старших, опытных магов. Цвет определяется, исходя из тона настроения и оттенка платья. Парадокс состоит в том, что сама ведьма Сэль наигралась в перекраску за две недели — и вернулась к родному глубокому черному цвету. А другие не прекратили развлекаться.

Синеглазая Вэйль сегодня черноволоса, а это не обещает ничего хорошего, поежился король. «Цвет мрачной решительности» — так его описывает Сэль применительно к обожаемой названой бабушке…

— Полагаю, раз вы прекратили бестолково шуметь, я могу поторопить важные дела, — сообщила эльфийка тихо и отчетливо. — Полночь миновала, а ребенок не может спать! Она имеет право знать, решили ли вы главный вопрос. Добр, ты-то о чем думаешь? А ну марш отсюда, нерасторопный дед, пока борода не позеленела!

— Ох, опять началось. — Лесниец жалобно глянул на гостей. — Сама-то с виду мала да тонка, а только, кроме нее, никого во всем свете не боюсь. Аж заикаюсь. Иду, иду, не жги глазами. А еще говорят, одна королева у вас, у эльфов, ведьма!

— Королева — моя внучка, — гордо сообщила Вэйль и наконец-то рассмотрела Орильра под маскировкой Нисия. — Ага, нашелся. Ты тоже пошел вон, пока я до тебя не добралась! Довел дочь до того, что к ней женихи бегают свататься ночами, тайком от родителей!

— К которой? — оторопел Орильр.

— К старшей, — куда мягче и веселее сообщила Вэйль, выпихивая Добра, а заодно и Орильра, на поляну. — Устина, деточка, иди и поговори с этим нелюдем. Не стесняться и не запинаться, пусть он мучается, ведь кругом виноват! Если тебя устроят извинения, утром выезжаем в Белояр. Я уже распорядилась. А если не устроят — я его живо в горелый пенек обращу.

Добр довольно хмыкнул и ушел к шатрам. «Само собой, — улыбнулся Орильр, — чтобы сесть возле ближнего и оттуда приглядывать, как идут дела». Устину король эльфов последний раз видел чуть меньше года назад, перед отъездом девушки в долину Лирро. Тогда светловолосая сероглазая княжна еще горбилась, горе гнуло ее. И глаза были тоскливыми, темными. А рядом шипела непривычно сердитая на всех и все Вэйль. Она спасла тонущую княжну, сама выволокла из воды и теперь полагала ее очередной своей названой внучкой — младшей. Для окружающих это означало одно: кто расстроит Устину, тому придется иметь дело с госпожой Вэйль-а-Шаэль. И кажется, усердие бабушки наконец-то дало результат. Княжна расправила плечи и научилась снова прямо смотреть в глаза знакомым и незнакомым. Почти не осталось в ее взгляде того мучительного вопроса «за что?» и еще более ужасного, придуманного ею же ответа. Наличие последнего смогла выявить только королева Сэльви, она же вычислила, что нелепая вина гнетет княжну куда сильнее обиды или даже стыда невесты, от которой отказались: княжна полагала, что виновата в гибели первой жены своего суженого!

Устина впервые увидела князя еще девочкой и, как она честно призналась Сэльви, «душа вздрогнула». Четырнадцать лет назад Вершень Бродич был в самой силе. Он, как в сказках и говорится, приехал к самому крыльцу терема Рагриев на великолепном коне, назвал «красой-девицей», в гости позвал. Потом вышел на порог дед Добр, и князья вместе смеялись, обсуждали пустяки. Тогда из Леснии в Поморье и обратно ездили без особого повода — просто повидаться, посидеть вечером за одним столом.

Ни дед Добр, ни гость не помышляли о замужестве девочки, которой едва исполнилось тринадцать. Просто как не назвать маленькую княжну красивой? Как не пригласить в гости, в большой и гостеприимный белоярский терем? К тому же сам Вершень был давно и удачно женат, у него росла дочь, совсем малышка, ей исполнился всего-то годик. Скоро Устине все это удалось узнать — и погасла радость случайной встречи, за которой ей почудилась судьба.

Десять лет спустя подросшая дочь князя поморцев подобрала на улице, возле самого терема, маленького смешного песика. Он был беленький, очень милый, понравился княгине. Правда, играл странно, норовил прихватить руку… никто не придал этому значения. Три дня спустя прискакал, загнав коня, единственный маг, оказавшийся поблизости, — житель Леснии. Откликнулся, едва его удалось разыскать. К тому времени по мутным глазам песика и без всякой магии распознали беду. А сделать уже ничего не смогли.

Князь Вершень уехал на охоту — а вернулся как раз к похоронам. По городу до самой зимы диким зверем рыскал Доний, проверял дворы, искал, не покусал ли бешеный пес еще кого. Он винил во всем себя — недоглядел, не уберег, оплошал… А княжна Устина призналась Сэльви, умеющей заглянуть в любую душу и разговорить самого скрытного: за собой она ведала великий грех. Разве мыслимое дело — на чужого мужа глядеть, да еще думать невесть что, отваживая иных женихов? Нет, зла и не желала, как можно. А ведь сглазила! За то ее и наказали боги, отняли счастье, на чужой беде выстроенное…

Ведьма Сэль выслушала, пожала плечами, рассмеялась от души. А после — ругалась нещадно. Сглазила! Да с такими наивными и добрыми глазами и подумать-то нелепо. К тому же она, королева и настоящая — пусть и не злая — ведьма, точно знает, кому дано менять чужую судьбу словами, а кому — нет. Устина пусть не выдумывает: ей и насморка у злейшего врага не вызвать. Княжна поверила и немного успокоилась. Вэйль отвезла ее в Лирро и стала воспитывать дальше, требуя не ныть, не выдумывать бед сверх уже имеющихся. О наболевшем не молчать перед грозным дедом…

Теперь Добр, не желавший сперва и слушать о возможности повторного отъезда внучки к соседям-поморцам, кротко сидел поодаль, в лагере леснийцев. А Вэйль-а-Шаэль ходила возле шатра и бдительно следила, чтобы ни один доброжелатель не помешал ее внучке самостоятельно разобраться с женихом.

Следом за Вэйль тенью метался Орильр и пытался выяснить хоть немного подробнее, какие такие женихи ночами сватаются к его дочери, пока он устраивает жизнь чужих детей?

— Вэйль, не томи.

— Изверг сам, и жена — ведьма!

— Хорошо, согласен, только успокойся и скажи внятно. Я изверг, Сэль — ведьма, а жених-то кто? Я прямо сам не свой, Ольви такая милая девочка, беззащитная, тихая. Ее там не обижают?

— Опомнился он! — довольно рассмеялась Вэйль. — Это я сама не своя, как узнала… Такое творю, даже неловко перед Добром.

— Заметно.

— Слушай, как жить-то будем? Я названая бабушка Сэльви, Кэль мой родной папа, а Ольви мне теперь кто? Правнучатая мачеха?

— Когда этот тип успел? — приятно удивился Орильр. — Он в Рэлло?

— Убежал догонять и охранять Кошку Ли, раз ее папа в загуле, — более спокойно сообщила Вэйль. — И пока я окончательно не решила с расстройства превратить хоть кого-то в пень, признавайся: куда отослал моего сына? Я извелась, твое величество, я осталась одна дома! Жас тоже хорош: молчит, как последний гном.

— Оса рассказала Диалю про Империю, он там. С ним все в порядке, я знаю точно, вот браслет наблюдения, могу отдать. Твой малыш настоящий следопыт и маг неплохой, он должен приглядеть за делами. Скоро доберется в Белояр, как я полагаю, там мы и встретимся. Вэйль, я тебя умоляю: не говори о Кэльвиле королеве, а то она все исправит, то есть испортит…

Женщина кивнула и решительно отобрала браслет. Надела, облегченно вздохнула — и правда все хорошо. Тряхнула головой, возвращая волосам темно-русый оттенок умеренно спокойного настроения. Попросила Орильра постеречь покой Устины и ушла к дальнему лесу, напевая совершенно ведьминскую песенку настройки на дальнее общение с родней. Орильр усмехнулся — Диалю сегодня приснится нечто весьма необычное…

Наблюдательный князь Добр вынырнул из засады и подкрался поближе к шатру.

— Нисий, ты изрядный маг, отвлек ее, — уважительно сообщил он. — Я уже второй месяц боюсь проснуться пеньком. Ровно с того дня, как внучка призналась, что дурной поморец ей до сих пор люб. С малых лет госпожу Вэйль знаю, всегда была достойная женщина, заботливая, а теперь и подойти страшно. Что с ней, а?

— Отец женится, сын в отъезде, подруга королева сбежала, бал под угрозой срыва.

— Ох ты ж… беда.

— Не переживайте, если что, из пеньков может вызволить в человечий облик королева Сэльви, как только она найдется.

— У них, у эльфов, время иначе учитывается. Пока возвернется, я дуплами обзаведусь, — задумчиво пожаловался Добр. — А также мхом и грибом древесным, мне этот страх еженощно снится.

— Обойдется.

— А Тинушка моя как там? Ты ж небось подслушиваешь, — понадеялся Добр.

— Я тоже не хочу пеньком стать, — поежился Орильр. — Вэйль кое-что наколдовала от посторонних. Такое, знаешь… примитивно-ведьминское.

— Ох, хорошие они, эльфы-то, но все ж не люди, — вздохнул Добр. — Одна королева у них с понятием, толковая женщина. И красивше прочих намного, стройна, да не тоща, глянуть радостно.

Орильр с интересом покосился на пожилого поклонника жены. Ревновать Сэльви он никогда не пробовал. Зачем? Он так долго искал ее… Полные браки эльфов — слияние душ, и свою жену он знает и чувствует. Приятно, что королеву уважают, восхищаются ею, находят самой красивой. Значит, у северян хороший вкус.

Вон с Эрхоем у эльфов до сих пор нет и намека на готовность общаться. Там уже который век ведьм боятся, норовят изгнать или, того хуже, сжечь. Сэльви быстро воспитала ретивых князей, объяснив, какова будет погода лет сто после первой же попытки запалить костер. Ей поверили, но страх — это лишь помеха пониманию. Впрочем, лучше страх, чем сожженные девушки, единственная вина которых — то, что родились черноглазыми и красивыми.

Орильр вздохнул. Как там Лильор? Не лучшее место — Эрхой, дикое, полное предрассудков и обид. Земли скудеют, дороги, все до единой, теперь проложены в обход жадного княжества, взимающего с купцов непомерную пошлину за провоз товара. Старый князь окончательно перессорился с соседями. Империя глядит на ослабевший Эрхой почти так же заинтересованно, как на Поморье: еще один шаг, и гномам не обойти новых соседей, расширивших владения. Можно будет и подгорникам условия навязать…

Полог шатра наконец поднялся, и князь Вершень выглянул, осмотрелся, обнаружил нервно вытаптывающего траву Добра и пошел к нему.

— Ну? — рявкнул лесниец.

— Как-то ты не по обычаю начал, — смутился Вершень. — Да ладно, чего уж там. Виноват я опять, дядька Добр.

— Что, снова нехороша? — возмутился «железный дуб».

— Наоборот, — вздохнул поморец. — Такую замечательную девицу обидел. На душе мутно, что меня в один день все прощать готовы, не испозорив даже. Увожу я твою внучку, и не думай спорить, не перерешу. Уж прости, мы обо всем с ней договорились, тебя не позвали.

— Ну смотри, — улыбнулся Добр. — Если что не так — теперь тебе пеньком быть. Утром поедете? Тогда в седле выспишься. Пошли, обсудим приданое. Я решил тебя ущемить за обиду. Ничего не дам, окромя того болота, что и так спорное.

Вершень покладисто кивнул, отвел полог, выпуская из шатра свою невесту. Та улыбнулась деду, чуть поклонилась и убежала, довольная его коротким ответным кивком.

Орильр задумчиво изучил лес, выбирая удобное направление. К западу общий лагерь, на восход ушла Вэйль. С юга к поляне с древним дубом выходит тропа от основного тракта. Эльф зашагал на север. Надо поговорить с женой: пусть за послами Империи в Белояре приглядит попристальнее.

Глава 10

Тайна Пармареты

Жильвэ добрался до княжеского подворья Эрхоя утром четвертого от пленения имперцев дня.

За это время Лильор-а-Тэи успел закончить большую часть возни с уздечками, привести в пристойный вид запущенную кузню и выбрать подходящий металл для пряжек и удил в накопившемся старом хламе, сваленном в сундуки и чулан. А еще он снял мерку для туфелек, на этом настоял сам князь.

Сотник Дюж кружил возле сарая сапожника, как домашний кот, почуявший дармовые сливки. Он уже и кожу прикупил — наилучшую, из Бильсы. И фасон измыслил, и пояс заказать в пару к сапогам додумался. Он — первый заказчик, ему обещана дешевая цена, и даже князь чужому слову не хозяин, не отменит. Обещано — надо исполнять! Видно ведь: мастер толковый, дело знает. В пару часов княжне колодочки обувные по мерке так выточил — любо-дорого глянуть. Туфельки — загляденье, и каблучки хороши, со звоном… Когда Лильор отлил для украшения пару серебряных розочек, пустив в дело кречетов — леснийские монеты из своего кошеля, — Дюж стал назойлив, как осенняя муха. Пряжки потрясли его воображение. Настолько, что бесподобный темно-вишневый сафьян для первого заказа оказался в тот же вечер коварно подброшен в сарай, пока Лильор работал в кузне. И отказать сотнику сделалось невозможно.

Князь притворно хмурился и насмешливо сетовал, что по вине пришлого пьянчужки в запое теперь — вся стража Эрхоя. Несвязно бормочут про сапоги, охают, слепо глядят на людей и блаженно улыбаются. Сафьян в цене поднимается второй день, а настроение местных сапожников — падает…

Брат наместника долины Лирро прибежал в сопровождении пары следопытов и мага. Все четверо с огромным трудом приняли новую внешность принца, сохраняя на лицах достойную послов невозмутимость каменных изваяний. Поклонились Асте, устроившейся на теплом крыльце. Княжне нравилось сидеть здесь. Видно дорогу из города, солнышко греет, двор как на ладони. И кузня — тоже, а там брат и Косута. Оба голые до пояса, в фартуках, закопченные и совершенно довольные собой. Уже два дня, как они перешли на «ты». Вчера так вовсе освоились: в шутку подрались перед ужином. Князю так не хватало друзей, теперь это изменилось к лучшему, и смотреть на радость самого дорогого человека — приятно. Он почти поверил, что войны не будет, неприятности с гномами уладятся. И более того: у Эрхоя начнется новая жизнь. Ей бы тоже хотелось поверить. Сердцу тепло, а разум упорно советует глянуть в зеркало и вспомнить о возрасте.

Жильвэ выпрямился, назвал себя и дождался ответа княжны. Затем Аста, не отвлекая брата от дел, устроила эльфов отдыхать за столом, накрытым прямо на дворе. Лильор ее заранее предупредил: эльфы будут рады сидеть не в духоте людских комнат, а на свежем воздухе. Княжна ухаживала за гостями и рассказывала им то, что считала возможным. Отдала бумаги гномов и тревожно замерла — как примут?

Брат наместника Лирро довольно кивнул и спрятал их в карман не глядя.

— Остальное, полагаю, уже не здесь, — прикинул он. — Империя не только вам жизнь портит. В Поморье дела тоже плохи. Князя Вершня поссорили с Леснией, а теперь вот женят на герцогине Роль’гис.

— Так погибла моя тетя, — вздрогнула княжна. — Сперва брак с имперским графом, а потом внезапная простуда. И сын ее странно скончался. Вроде бы убийцу к нему подослали, женщину.

— Надеюсь, на сей раз мы успеем.

— А вот и князь Эрхоя, Тарлин Эрн. — Аста попробовала улыбнуться.

Отмытый, насколько это возможно, Тарл поклонился гостям. У него было прекрасное, непробиваемо замечательное настроение: подковы великолепны, фамильная секира опять остра, удила готовы, меч вычищен, даже старинный рессорный экипаж снова на ходу и почти не скрипит. Да и эльфы — приятные гости, редкие и едва ли нацеленные на что-то, кроме общей пользы и мира. Князь коротко повторил слова сестры. Жильвэ кивнул, еще раз хлопнул себя по карману, подтверждая получение бумаг.

— Имперского мага мы заберем. Кроме того, я попробую урезонить подгорников, хотя бы на время, — пообещал он. — Ведь повозка точно у вас, это очевидно. Неужели обстоятельства столь сложны, что их невозможно объяснить?

— Увы, — тяжело признал князь. — Полагаю, во всем обвинят нас. Моя сестра надеялась, что если королева Сэльви, которая к нам и так добра…

— Увы, — вздохнул уже Жильвэ. — Королева способна переупрямить любого гнома, нет сомнений. Но она сбежала из долины вместе с мужем. Полагаю, по делам, а не ради прихоти. И даже уверен: Единственная теперь где-то недалеко, возможно, направляется в Поморье. Наместник эльфов, как я полагаю, выедет на днях в Златогорск, а оттуда вместе с князем Добром к границе поморцев. Будем уговаривать упрямцев встретиться, а не писать друг другу ругательные письма, станем пробовать мирить. Гномы на некоторое время отвлекутся, их знахарь поедет с Жависэлем.

— То есть пока ничего нельзя сделать? — огорчилась Аста.

— Еще недели две, а то и три, будет трудно, — согласился Жильвэ. — Потом мы попробуем вмешаться и помочь. Как раз вернется король гномов с востока, из долины Рэлло. Князья помирятся, если все пойдет хорошо. Жас бегает, как ветер… н-да.

Лильор усмехнулся, уловив намек, непонятный прочим. Один из следопытов даже дернул головой, почти глянул на него, когда прозвучало «ветер» — известно, чье прозвище… Но кое-как удержался. Аста нахмурилась, не понимая запинки эльфа. Тот допил ягодный морс, чуть задумался.

— На третий-четвертый день осени Жас доберется к вам, если все будет лучше самых смелых наших ожиданий, — пообещал он. — Если хуже, то прибавьте еще две недели. А пока у вас есть… — Он снова запнулся, глядя на Лильора.

— Косута, — фыркнула княжна, угадав причину новой заминки. — Так он назвался.

— Хм… пусть будет Косута. — Кое-как Жильвэ проглотил новый ком смеха. — Он достойный человек, и я на него надеюсь. Даже в случае проблем с гномами. И еще. Если вы решитесь сообщить кому-то свои обстоятельства, он подходящий человек для разговора.

— Даже так? — удивился князь.

— Именно так. Есть еще что-то, чем мы можем быть полезны? Погода, болезни, ресурсы?

— Вы и так слишком добры, — смущенно пожал плечами князь. — И теперь у всех, по-видимому, дороже прочего — время…

— Это так. Поймите меня, очень спешу. Гномам что-то подозрительное почудилось в городе Старый мох, там разразился огромный скандал. Вскрыты склады купцов Рэнии и Бильсы, их возмущение безмерно. Надо улаживать. У эльфов в этих местах, как вы знаете, репутация надежных посредников в конфликтах с гномами… Ох, если бы только там шумели бородачи! Я вас умоляю, если возьмутся требовать осмотра сараев и складов — поймите их, это, скажем так, нервное. Лучше открыть и показать. Даже в казну можно пускать их учетчика, он хранит чужие тайны надежнее любого замка. И исключительно честен.

— Мы запомним и пустим. — Князь усмехнулся. Особенно когда обзаведемся такой большой казной, чтобы в нее стало возможно водить учетчика.

Эльфы еще раз извинились за поспешность своего визита, граничащую с невежливостью. Жильвэ охотно уложил в мешок пирожки, вполне искренне похвалил эрхойскую выпечку, встал и поклонился. Аста следила за бегом быстроногих вечных, пока могла их видеть. Потом грустно вздохнула и обернулась к Лильору и брату.

— И почему они не вмешиваются? — вздохнула княжна. — Могли бы оставить кого-то, тех же послов или мага. Всегда приходят, когда иначе уже не решить, и исчезают нечеловечески быстро.

— По-другому нельзя, — извинился за эльфов Лильор. — Настоящих древних эльфов очень мало, всего сотен семь. Из них не более трети — воины и маги. Остальные — музыканты, садовники, заклинатели природы, историки, поэты, художники, ювелиры.

— А младшие? — упрямо тряхнула головой Аста. — Их-то много?

— Более десяти тысяч. Но король и Совет мудрых полагают, что эльфом по-настоящему можно стать только на второй, а то и на третьей тысяче лет жизни. Когда меняется взгляд на мир, формируется подлинный характер, да и опыт позволяет быть не только одаренным художником или пекарем, но и неплохим дипломатом, бойцом и магом. Чтобы выжить в мире людей, приходя сюда в качестве посла, надо быть очень сильным. Эльфов пытались похищать, желая завладеть знаниями — магией, например. Если люди Империи узнают, что здесь, у вас, живет всего один эльф, его присутствие используют для начала войны, точно так же, как и повозку гномов.

— Наверное, — нехотя согласился князь, бросив быстрый взгляд на сестру. — Слушай, Кост, а ты без эльфов можешь заняться погодой? Хоть немножко. А то дожди что ни ночь, хлеб не просохнет до жатвы. Особенно на севере.

Лильор кивнул. И подумал, что за какую-то неделю из его вымышленного имени вылепилось новое. Странное, очень эрхойское и довольно приятное.

Пока он сидел и прикидывал, хорошо ли быть Костом, княжна уже выбрала пару лошадок и вывела их на двор, обрядив в новенькие уздечки. Несколько смущенно сообщила, что поедет с гостем — надо ведь показать, где замокли поля. Да и трехлетки заезжены плохо, важно успеть позаниматься с ними до продажи.

«А лазутчики поездке не помешают, — уверенно добавила Аста. — Их не может быть слишком много. И хотя собственное войско Эрхоя ничтожно, оно далеко не худшее по выучке. Не зря имперцы прячутся и остерегаются даже людей сотника Дюжа, распоряжающегося малочисленной охраной стольного города».

Князь весело блеснул глазами — и согласился. Его забавляло необычное поведение сестры. Ровной и рассудительной, немного замкнутой, склонной сидеть в ограде стен терема и даже в город выбираться не чаще, чем того требуют дела. С детства Аста привыкла быть некрасивой и неинтересной окружающим своей внешностью. Жалости она не терпела, снисходительности не искала. Знающие ее достаточно близко уважали княжну за ум, проницательность и сердечность. Хвалили несклочный характер. И все дружно полагали, что князь скоро женится, и тогда отблеск его семейного благополучия ляжет и на старшую сестру, скрасит ее одиночество. Пусть не свои пойдут дети — но и не чужие, родные племянники…

Странная пара: княжна и сапожник, пусть даже такой толковый. Но Тарл не собирался мешать робким надеждам Асты. Кост уже не юноша, помаялся, побродил по свету, жизнь его пообтрепала. Не красавец, богатством не обладает — даже по скромным меркам Эрхоя. Зато умен, в людях разбирается да и сестру в обиду никому не даст. Чем не хорош?

Лильор верно оценил задумчивый взгляд Тарла, встал и пошел седлать коней. Чувствовал он себя отвратительно, словно по своей собственной глупости оказался магическим способом подвешен в пустоте, а заклятие возвращения на твердую землю — забыл. Эльф может заключить брак с человеком. Но если этот брак будет неполным, без обряда соединения душ, сам он останется вечным, а жена состарится и умрет. Думать — и то неприятно! А уж предлагать подобное невесте вслепую, не объясняя, кто ты, — подло. Она и без того несчастна… С другой стороны, полный брак — это огромная ответственность. Никто не скажет заранее, станет ли Аста эльфом, когда будут произнесены слова. Так вышло с выбором отца: ведьма Сэльви обрела жизнь вечной. Но возможен и обратный исход — он проживет короткий век людей. И умрет. Как решиться на такое — за несколько дней, да еще не сказав ни слова родным?

Лильор затянул подпругу и хлопнул рослого гнедого жеребца по глянцевому боку. Достойный конь, леснийцам он понравится. Там уважают сильных и выносливых скакунов. Особенно таких, принимающих любую работу с радостью, не ленивых. Принц устроил за седлом принесенные расторопной княжной сумы с припасом на несколько дней. Подсадил ее на коня и вскочил на упрямейшего из питомцев князя, белоснежного Холга.

Ворота уже открыли. Аста направила своего Диша на узкую тропу, огибающую холм, конь попросил повод, и княжна охотно позволила ему идти резвым галопом. Через час скачки Диш подустал и зауважал хозяйку, слушаясь повода и коленей куда внимательнее. Двинулся рысью, а после и шагом… Наконец кони выбрались на вершину очередного холма и там замерли. Левее лежали непаханные много лет разнотравные луга, смятые частыми складками холмистой гряды. Правее поля были золотыми, горели под солнцем, шелестели о сытой и веселой зиме, когда зерно пойдет на блины, а солома пригодится для масленичного чучела. Сожгут его, прогонят холода, и новый урожай встанет в полях выше и гуще прежнего.

Влажная жара плыла над полем, в ее силках бились жаворонки, стараясь откупиться песней. А над разнотравьем гудели пчелы, усердно собирая последний летний мед.

Лильор повел руками, пропел несколько слов — хорошо-то как! Права мама, когда так замечательно светло на душе, когда все тревоги остались позади, унесенные встречным ветром скачки, колдовать не надо. Можно просто попросить, и если это — к пользе, природа откликнется. Она щедрая, добрая и родная. Маги пробуют ею расчетливо управлять, а ведьмы — просто дружат.

Друзьям и уважение иное. Как с маминым трактиром, куда пускают не важных и полезных, а только любимых и уважаемых. Королева, как и погода, приказного тона не терпит…

Ласточки возмущенно засвистели, взмыли ввысь. Только что им приходилось нырять к самой земле, чтобы раздобыть снующую в жарком, дрожащем и гудящем воздухе мошкару. А теперь она облаком поднимается вверх, словно по команде.

— Маги не так заклинают, — уверенно сообщила Аста, дождавшись, пока принц опустит руки. — Они шумят по часу, хоть люди, хоть эльфы. Потом делаются бледные, усталые. Я видела. У тебя выходит куда лучше, а говорил, ничего толком не умеешь.

— Ты бы сама смогла попросить, — предположил Лильор. — Это способ ведьм. Ты умеешь ощущать мир, как вторую кожу. Точнее, как первую, настоящую. Не спорь! Ночью, на дороге, мы смотрели на туман совершенно одинаково. Мне хотелось танцевать в нем.

— Я не умею танцевать, — смутилась Аста. — Просто смотрела и не думала я вовсе… почти.

— Зато я неплохо танцую, — беззаботно пожал плечами принц. — И тебя научу. Скоро у эльфов балы, сперва в долине Лирро, на них мы уже опоздали. А потом, через два месяца, — на юге, в Рэлло. Может быть, успеем. Туфли доделаю, и порядок.

— Кто нас пригласит? — вздохнула княжна с сомнением. — Идти далеко и дорого.

— Доберемся, — не усомнился принц.

Спрыгнул с коня, ослабил подпругу и отпустил повод. Снял княжну и стал рассказывать ей, что принято танцевать на балу эльфов. Аста слушала внимательно, иногда смущенно пожимала плечами. Как это — она на балу? Такая вот? Слова вползали в сознание, как дымка, туманили его — и спорить уже не хотелось. Повторять на травянистых кочках движения танца, созданного для паркета, было трудно. Но княжна старалась, и ей казалось, что получается неплохо. Кост тоже хвалил, выглядел веселым и так странно пристально вглядывался — хоть прячься!

— Я не задерживаюсь на праздниках, — призналась Аста, остановившись на отдых. — Чтобы не смущать людей. Говорю, что положено княжне, сижу за столом сколько следует, а потом тихонько ухожу. Я ведь знаю: мне заранее выделяют ухажера, по жребию.

— Меня тоже выделили? — возмутился Лильор.

— Нет, конечно, — окончательно смутилась женщина. — Но мы тут по делам, мы не празднуем. И ты за мной не ухаживаешь, просто жалеешь. Это видно, Кост.

— Я приглядываюсь. Ты с этим проклятием на себя похожа так же мало, как я в колечке с личиной… гм… конюха. Через личину рассмотреть настоящее лицо — трудно. Увидеть человека целиком, душу распознать еще сложнее. Будешь дальше учиться танцевать?

— Но — погода? — Аста попробовала отговориться делами.

— Сегодня дождя не будет. А завтра ты попросишь сама. Я научу.

Княжна вздохнула и сдалась. Ночью, когда клубился туман, ей действительно казалось — в нем можно танцевать. Как сапожник узнал это? Теперь, впервые в жизни, она пробовала танцевать по-настоящему, не с дежурным ухажером, которому сочувствовали все девки на празднике. Хихикали, шептали за спиной, она не раз слышала: парню жаба досталась, и той жабе даже полотном личико не прикрыли…

Стоило прикрыть глаза, и из дымки глупых надежд выплывало совершенно невозможное, отчего становилось страшно и жарко. Она танцует на балу эльфов, другая. Как обещал Кост — настоящая. И он тоже иной. Почему-то светловолосый, молодой, ничуть не похожий на себя. От видения кружилась голова и на щеках выступали пятна румянца. Стыдно! «Жаба болотная, неблагодарная, — отругала себя Аста, — чем тебе сапожник не хорош? А вот поманили сказкой — и уже принца рядом рассмотрела…»

Она вздохнула и попросила отложить дальнейшее обучение. Лильор хитро улыбнулся и кивнул — жарко, устала. И подумал, что в этом году бал обещает быть интересным. Еще он предположил, что тихий и покладистый на первый взгляд характер Асты может сильно измениться вместе с внешностью, это маме точно понравится. Да куда она денется, если что. Она ведь умница — королева.

На четвертый день пути Лильор заподозрил, что погода была не главным поводом для поездки. Поля попадались все реже, холмы горбились сильнее и обрастали щетиной дикого леса. Он бы и раньше догадался, но уроки танцев стали регулярным развлечением для обоих. Принц с удивлением обнаружил у княжны настоящий дар красиво двигаться и чувствовать мелодию. Аста виновато напоминала себе снова и снова, что мечты о балах — это недопустимые глупости при ее возрасте и внешности, надо быть серьезнее. А потом сама себя не слушала, удивляясь проснувшейся способности капризно потакать — себе самой.

Вечером, у костра, Лильор рассказал о своих подозрениях. В сумерках они въехали в лес, и теперь дубы стояли вокруг просторно, как колонны большого бального зала. Шепот рождал в сумраке ночи странное нечеткое эхо.

— Здесь тоже замокла пшеница?

— Мы с братом решили попробовать все тебе рассказать, — призналась Аста. — И показать кое-что. Завтра сам увидишь, тогда и поймешь, как основательно мы увязли в этой глупой и страшной истории.

— Завтра?

— К полудню, — кивнула Аста. — Это проще показать. Видишь ли, у нас тоже кое-что украли. Выследили воры меня или Дюжа. Брат сюда редко ездил, это ведь моя придумка. Давняя, я еще совсем маленькая была, мы жили в Комарищах, возле устья Волыни. Там море рядом, оно дышит, мне до сих пор это снится. И «поплавки» там были. Я сказала отцу, он счел идею занятной. А потом такое началось… Все пришлось забросить.

— Что забросить?

— Мои «поплавки», — вздохнула Аста. — Спи, я крупу заварю и тоже буду укладываться. Завтра все сам рассмотришь. Мы с братом думали, это нас помирит с гномами. Ну и про деньги — тоже, мы слишком бедные, чтобы дарить такое. Хотели пополам, наша идея — их ресурсы… и доигрались в прятки. Все досталось Империи.

Лильор вздохнул и нехотя ушел к своему спальному месту. Долго возился, сердито фыркал, тянул тонкое одеяло на голову, отгораживаясь от мыслей. Потом все же заснул.

Утром он разбудил Асту до рассвета. Каша уже была разложена в миски, кони заседланы, вчерашнее кострище укрыто дерном. Княжна послушно встала, с грустью понимая, что сегодня не будет утренних уроков танца. Только скачка по лесу.

Этот — священный, как и дубрава на границе Леснии и Поморья. Неохватные стволы в утреннем свете рисуются мягко, выступают из белесого тумана, сияющего жемчугом невидимого за кронами рассвета, нависают причудливыми широкими арками — и растворяются за спиной. Кони ступают осторожно, на ощупь, и торопиться отказываются вопреки всем стараниям Коста.

Быстрее поехали, только когда солнце взошло и туман, не приняв единого решения о своей судьбе, разделился на серебро росы и мелкие белые облачка небесных жемчужниц.

У опушки огромной поляны Лильор остановил коня и восхищенно охнул. Лесная трава была высока, по грудь пешему. Некоторых цветов он, эльф, проживший в мире два века, прежде никогда не видел. И такого места, где они собираются все — как на праздник — самые красивые, тоже не мог припомнить. В центре поляны, далеко, на пологом холме, словно продолжающем его могучие корни, раскинулся прародитель леса — великий дуб. Именно раскинулся, он был так широк, что сказать «неохватный» — это то же самое, что промолчать… Ветви простирались над поляной, и ни одно иное дерево не смело мешать зелени великана собирать дары солнца.

Аста задержалась, глядя на дуб. Кивнула ему как старому знакомому, шепнула слова принятого в Комарищах приветствия великому дереву. И направила коня правее. Лильор поехал следом, рассмотрев тропу, которой явно пользовались много раз.

Узкая дорожка, вытоптанная верховыми, привела к скошенному довольно давно кругу невысокой травы на южном склоне поляны. Аста спешилась, привязала коня у неприметной низкой коновязи, взялась раскидывать небольшой стожок. Лильор оставил коня и помог.

Сморщенная грязная ткань, обнаружившаяся под сеном, его разочаровала. Пахла она на редкость неприятно, но знакомо. Нечто похожее продавали на южном приморском торге. Смола? Кажется, гномы ею интересовались из-за парматяга.

— Что это?

— Ты маг, — понадеялась Аста. — Можешь его наполнить горячим воздухом?

— Да, конечно. А без магии как вы обходились?

— Второй был с особой лампой, для постоянного нагрева, — грустно вздохнула княжна. — А состав для ткани выдумали не мы. В Комарищах он давно известен. Только дорого это, с юга надо везти кое-что, у нас такого нет. На него все остатки золота королевы Сэльви и истрачены.

Морщины грубой ткани расправлялись быстро, Лильор заклинал, усердствуя вовсю, подгоняемый любопытством. То, что княжна скромно назвала «пузырем», уже лежало на траве, вздрагивая, дыша и норовя оторваться от земли. Принц кивнул: понимаю — и опустил руки, не желая зря тратить силы. Он пока еще не особенно опытный маг.

— Гномам бы понравилось, — предположил он. — Толковая вещь.

— «Поплавок» украли, к нему подвесили гномий возок, — убито шепнула княжна. И, чуть оживляясь, добавила: — Представляешь, он поднял! И доставил прямо к нам на княжий двор. Теперь мы с братом — изобретательные воры. Все подстроили, даже магия не помогает найти украденное… Как такое объяснишь?

— Пармарета улетела на пармашаре… с ума можно сойти, Аста! Ты это придумала? — восхитился принц. — Да ладно придумала — сделала!

— Мы старались, — обрадовалась похвале княжна и снова погасла. — И вот как все обернулось.

— Где гномья пропажа?

Женщина рассмеялась и виновато пожала плечами. Мол, я думала, ты уже догадался, но молчишь из вежливости…

— Ты на ней четыре ночи спал.

— Я?

— Сарай стоит над ямой. Возок упакован в ткань «поплавка». А канаты к нему магией прикреплены, не отцепить — мы попались по полной, все доказательства спаяны заклятиями. И мы сделали то единственное, что успели и смогли, — яму… и сарай. Пока все не видят ничего иного. Надеюсь, еще пару недель будут так же слепы.

Принц охнул и рассмеялся, смущенно разведя руками. Он, следопыт, попался не хуже самого примитивного лазутчика Империи! Не углядел, не догадался, не понял… Потому что последнее время занят совсем иными мыслями — это главная причина возмутительной и достойной порицания рассеянности.

До самого вечера Аста рассказывала о своем «поплавке», радуясь возможности говорить и быть понятой. А еще тому, что ее выдумка так высоко оценена. Утром состоялся очередной урок танцев. Потом борцы с дождями, не слишком назойливыми и без применения магии, развернули коней к княжескому подворью. Правда, поехали домой неспешно. Зачем сокращать время, столь удобное для разговоров? Ведь говорить — надо. Как иначе понять с полной отчетливостью: не случайно встретились, не померещилось, не уйдет интерес через пару-тройку лет… или веков. Лильор немного беспокоился, что не рассказывает о себе всей правды. Но и говорить не считал правильным. Его обман — во благо. Разве можно заставлять Асту переживать, утратит ли он вечность, примет ли ее, княжну Эрхоя, в свою семью королева эльфов, столь уважаемая и недосягаемая?

Десять дней спустя кони добрались до княжеского подворья, хоть и двигались в основном шагом. Тарл встретил сестру, обнял и явно вздохнул с облегчением. Он рассчитывал, что поездка займет меньше времени, и уже не первый день переживал за Асту и своего нового друга. Нельзя сказать точно, сколько еще имперских лазутчиков в стране, — пожаловался Тарл. «И добавил: — Что там лазутчики! Теперь к списку бед добавились гномы. Как и предполагал Жильвэ, бородачи взялись беспардонно обшаривать все укромные закутки страны, начав с границы».

Князь безропотно выделил каждому отряду норников сопровождающего — человека из числа дозорных или городской стражи. И снабдил его предписанием: во всем содействовать гостям, расстроенным пропажей ценного имущества.

Гномы пятый день рылись на складах купцов, обшаривали сараи и даже дома, протыкали палками стога сена…

Эрхойцы роптали, но пока достаточно тихо. Гномов много, они сильны и опасны — это знает каждый. Да и вид закованных в сплошную вороненую броню норников вызывает если не страх, то хотя бы опасливое уважение.

Исполняя строгое распоряжение знахаря Грудра, гномы вели себя по возможности не шумно, честно платили за еду и ночлег, за случайно испорченные товары и сбитые замки. Некоторые эрхойцы даже втайне радовались переполоху. Столько гостей трактиры не видели с незапамятных времен! Да и дела пивоваров пошли в гору.

Лильор выслушал князя. Втроем — князь с сестрой и гость — они довольно долго пытались рассмотреть разные варианты вручения подгорникам их драгоценной пропажи. И вместе решили снова положиться на тайник, столь успешно обманувший лазутчиков и самого Лильора. Увы, говорить с рядовыми норниками почти бесполезно. Они подчиняются лишь своему королю. А приказ прост: найти пармарету и тех, кто ее похитил. Изменить приказ могут только Грудр или сам король Збыр. Еще, пожалуй, Жависэль. Но никого из них поблизости нет. Значит, надо ждать.

За неделю сапожник закончил туфельки, потрясшие воображение всей столицы Эрхоя. Вторым ударом по нервам города стали сапоги сотника. Пояс впечатлил даже гномов, и теперь Лильор с опаской ловил заинтересованные взгляды своих новых возможных заказчиков. Спасибо князю: во всеуслышание объявил, что пока сапожник занят, он исполняет особое поручение самого правителя! И не обманул. Заказ сделал, едва узнал от сестры о ее крепнущих надеждах жить своим домом.

— Туфельки хороши, — обрадовался князь. — Но у Асты нет к ним платья! Шьет она прекрасно, только мы понятия не имеем, в чем танцуют на балу эльфов.

— Это хороший заказ, — кивнул Лильор. — Берусь.

— Ты со словами-то поосторожнее, — возмутился Тарл почти всерьез. — За платье берись, а сестру изволь уважать. Гулять только на виду у всех и в сопровождении. Сплетни, знаешь ли, дело трудновыводимое.

— Учту.

— И не обижай ее, — забеспокоился Тарл.

— Мне и гулять некогда станет, ты понятия не имеешь, что такое — настоящее бальное платье, — усмехнулся принц. — Хорошо, на ткань денег хватило. И еще того лучше, что подходящая вообще нашлась здесь, в Эрхое. Не иначе, чудо богов, воздающих Асте за ее мучения.

— Мне все интереснее, — вздохнул Тарл миролюбиво, — ты когда вообще пил, сапожник? По уму если, даже есть и спать не было времени, раз обучился делать столько всего разного. И отлично делать!

Лильор виновато пожал плечами — мол, сам не знаю. И взялся за платье, по мере сил соблюдая правила добросовестного ухаживания. Цветы он собирал по утрам, составлял из них букеты и чинно передавал Дюжу, устроившемуся на пороге терема князя.

Вот и сегодня приготовил отличный букет. Мамины любимые ромашки, крупные поздние колокольчики, серебряные метелки травы… Принц шел и изучал результат своих трудов. Перебирал листья, выщипывал желтоватые, менял высоту цветков и травинок в букете, который заслонял полмира и в поле зрения, и в мыслях. Ноги несли сами — к чему смотреть по сторонам?

Цветочный шар этого утра сам был — поздним летом, теплым и щедрым. Он обещал только хорошее. Опустив букет, Лильор глянул вперед. И разжал пальцы. Ромашки смялись, упав головками вниз, но это уже не имело значения.

В двух сотнях саженей, на дворе князя, стояли норники в полном доспехе. Уже на бегу принц счел — три дюжины норников! С ними рядом переминался очередной оборвыш, на сей раз не столь крепкий и рослый, — но сомнения нет, очередной «друг» уже изловленных имперцев. Князь замер на крыльце один, его стража виновато переминалась у ограды, их там зажали гномы второго отряда норников.

Лильор вбежал в ворота, скользнув между воронеными боками подгорных бойцов, и расслышал последние слова их старшего:

— Люди говорят, а я слушаю. Вот и вы ответьте. Коли ложь — так мы уйдем, как пришли.

— Его сестра ведьма, она и заколдовала ваше сокровище, — пояснил имперец. — Гнусная черная ведьма.

— Это плохо, — дернул бородой гном. — Ведьмы опасны.

— Я передам эти слова королеве Сэльви, — пообещал Лильор, быстро проходя поближе к князю. — Крепко сказано, господин Ктыр. Черные, значит, ведьмы?

— Стой где стоишь! Кто таков? — рявкнул гном.

Лильор остановился и досадливо сморщился. Ну почему именно Ктыр? Один из лучших арбалетчиков и бойцов, вот и выбился в сотники. А еще — упрямец, каких и в горах мало! Поди его переубеди! Сейчас норнику все негномы — враги… вот, отчетливо видно: уже глубоко и полно дышит, кровь для боя разгоняет. Скажи — «я эльф», лучше не станет. Заговор померещится…

— Я маг, прислан сюда распоряжением наместника Жависэля. Ваш знахарь Грудр присутствовал при разговоре. И он твердо обещал, что ни один гном не нарушит закона великого короля Рртыха Третьего: гном на чужой земле подчиняется ее уставу и не чинит самолично суда и расправы. Ты на княжьем подворье, сотник, опусти оружие!

— Наемному подголоску эльфов не подчиняюсь, — зарычал гном.

Лильор запоздало понял: сотника опоили! По спине пробежал отчетливый холодок дурного предчувствия. Не зря так безмятежно улыбается рядом лазутчик, он сам приготовил настой. Пара капель в крепкое гномье пиво — и дело сделано, даже без пармареты будет война… Принц торопливо шепнул слова маминой любимой ведьминской песенки, возвращающей ясность ума. Подействуют, всего минуту-другую подождать! Если этот боевой таран способен ждать. Вон как в арбалет вцепился — пальцы побелели, того и гляди сорвутся. И целит точно… А ведь не успеть выбить, какое там! Даже если успеть — прочие натворят дел еще похуже.

— Почему же вы, столь самостоятельный сотник гномьего войска, послушались недруга, наемника Империи? У него знак служителя логрима на левой лопатке, проверьте.

— Любой хорош, кто дело говорит, — уперся гном.

— Не любой, — нехотя возразил десятник второго отряда. — Не любой, Ктыр, уймись. Он хоть и маг и пока ничем не доказал, что Жасом отослан сюда, а все ж прав, клянусь наковальней! Мы на княжьем дворе. Закон великого короля требует уважать хозяйские уложения.

— Я уважу, — почти задохнулся гном. — И уложу.

— Пожалуйста, не надо, — охнула Аста, выглядывая из-за спины брата. — Давайте просто поговорим. Все можно уладить, я вам расскажу, что произошло.

— Произошло! — победно рявкнул Ктыр.

Принц почти успел. Он выкрикнул заклятие одним звуком, как не удавалось до сих пор ни разу, это умение старших. Он метнулся вперед, словно арбалетный болт можно догнать…

Заклятие настигло и притормозило болт. Если Ктыр хоть в чем-то исполнил закон короля, дело закончится небольшим ушибом. Удар болта, затормозившегося о магический щит, неизбежно ослабнет до уровня тычка палкой, оставляющего небольшой синяк, — это принц знал.

«Гораздо интереснее, — с болью подумал Лильор, почти падая на крыльцо, — когда княжна успела скользнуть мимо бока брата? И что это за ужасная манера — вечно всех пытаться спасти и закрыть. Небось и мамино проклятие ей точно так же досталось, не по ошибке, а по усердию…»

Лильор выдохнул второе заклятие — на всякий случай, а вдруг…

Болт ударил княжну в плечо и тотчас сухо хрустнул, огонь из него выплеснулся, заполнил магическую ловушку второго заклятия, стараясь ее порвать, растянул до размеров головки подсолнуха… лепестки пламени высохли и опали — низкий звук разрыва покатился по двору. Ловушка всегда пружинит, и если бы перед целью был не только магический, но и обычный щит — обошлось бы без большой беды. А так — шар огня разорвал плечо и шею, отбросил Асту назад и вбок.

Ктыр нарушил закон короля куда сильнее, чем мог предположить принц. Использование взрывающихся болтов, именуемых бгррыхами, строго запрещено, если король гномов не объявил большую войну — а это дело небывалое. Бгррыхи слишком опасны и не выбирают жертву, вдобавок ими может пользоваться любой. Хуже всего то, что даже магия неспособна полностью погасить силу огня, скрученную песней знахаря в тугую пружину.

Все, что успел эльф, уже дотянувшийся до крыльца, — это поймать отброшенное отдачей легкое тело, спасая его от второго удара, о перила и землю…

В наступившей тишине князь молча спрыгнул с крыльца, коротко взглянул на сестру — еще дышит, непонятно чем, легкое разорвано… и в отчаянии сполз по стене.

— Как же это я? — с ужасом охнул очнувшийся от наваждения Ктыр. — Не понимаю, клянусь горном Труженика… Да как же это?

— Тарл, я отнесу ее в свой сарай, — внятно и громко сообщил неподвижному князю Лильор. — Я знаю, что можно попробовать сделать. Никто не должен туда входить, это понятно? Нельзя мешать, нельзя смотреть.

— Да. — Губы князя дрогнули, но звука Лильор не разобрал, только догадался, что Тарл пытался говорить.

— Гномов не трогай. Надо все решать по закону, ты князь. А они и сами никуда не пойдут, они уже очнулись. Подонка имперского не упусти, это важно. Он опоил гномов, понимаешь?

Лильор говорил уже на ходу, бережно придерживая тело княжны. Она была в сознании, хотя слепо смотрела куда-то вверх, мимо лиц.

Дверь сарая хлопнула за спиной, принц произнес короткое заклятие, запирая ее. Сбросил на пол недошитое платье и лежащую рядом туфельку — вчера он доделывал ее украшение. Уложил Асту на кровать, пальцами пробежал над разорванным плечом, коснулся шеи — остановил уходящую толчками кровь. Усмехнулся. Некоторые женятся по любви, большинство — по влюбленности, принятой за настоящее чувство, иные строят союзы ради денег, знатности. А он, вот уж точно, и сам не сможет объяснить позже, что оказалось важнее всего. Наверное, он почти любит эту женщину. И точно — уважает и не может позволить ей умирать так ужасно. Да и война никому не нужна… Так что он через несколько дней или лет назовет причиной своих действий? Хорошо бы, успешных, на сей раз результат куда важнее использованных средств.

Принц провел ножом по своему запястью и зашептал слова клятвы полного брака эльфов. Он знал, что сон наступит сразу и что слова наверняка спасут жизнь невесте, но силы и здоровье жениха ослабнут. Если он готов отдать ей частицу себя, если ценит ее достаточно глубоко, если понимает верно, чувствует душу… Лильор искал хоть малые признаки улучшения состояния Асты до последнего мгновения, пока сон не склеил его веки.

Очнулся он от мучительной боли в спине. Охнул, попробовал шевельнуться и застонал, сполна осознав плату за свою вчерашнюю — наверняка уже утро — решительность. У эльфов так мышцы не болят, никогда. У эльфов не ломит кости, не тянет связки — это слова из непонятного вечным описания состояния здоровья людей. Конечно, вчера его силы ушли, как иначе было вернуть Асту из небытия? Но все же — мало шансов, что новой семье достался удел вечных.

Спину прокалывают иглы, острые и длинные, безжалостные. Кажется, у людей это называется «отлежал» — раньше с ним такого не случалось, он же эльф… был. Из мучительной боли следует лишь одно хорошее и светлое: все удалось. Слова сказаны, свое дело они должны были исполнить. Аста жива. А он — не совсем. Под лопаткой ноет и давит. Вроде бы там у них, у людей, болит сердце…

Доски пола упираются в ребра — раньше он ничего подобного не замечал! Больно. Везде больно. Глаза видят плохо, мутно. Темнота густая, словно на дворе ночь. Он прикрыл сухие воспаленные веки. Как же тихо, звуки куда-то все исчезли — ну что за ужас! В висках кровь ползет цепочкой кусачих шуршащих муравьев.

До чего же мерзко и тяжело быть человеком!

Рядом кто-то сел, тонкая рука погладила лоб.

— Тебе очень плохо? — жалобно спросила Аста.

— Ужасно, — честно пожаловался принц. — Кажется, это называется радикулит. Или прострел? Как вы такое терпите?

— Кто — мы? — удивилась Аста.

Лильор открыл глаза и снова охнул. Спина, конечно, болит. Он потом об этом еще не раз подумает. Но, великий Творец, как же ему повезло найти такую красавицу! Даже мама не скажет ни одного слова против. Она всегда мечтала о зеленоглазой черноволосой дочери. Аста тревожно погладила щеку своего сапожника.

— Кост, тебя гномы так излупили? Нас тут заперли, да? Они тебя магией травили?

— Не совсем так. Зеркало в сарае есть?

— Да.

— Иди глянь в него, — велел принц, не смея шевелиться, лишний раз беспокоя лопатку. — Ох, прямо железный штырь под ребрами. Я полежу еще немного, ладно? Да иди к зеркалу, хватит меня жалеть, привыкну!

Аста непонимающе пожала плечами. Она очнулась недавно, но уже успела найти старую запасную рубашку Коста и надеть поверх изодранной, запятнанной кровью кофты. Вчерашний день помнился плохо. Пришли гномы, кричали, угрожали брату, потом был удар, огонь и — все…

Из темного зеркала на княжну растерянно глянула удивительной красоты девушка с неприятно растрепанными волосами. Аста приветливо улыбнулась незнакомке — не иначе, Кост наколдовал кого-то, чтобы пообщаться. И кажется, эльфу — так выглядеть могут только они, несравненные. Девушка в зеркале повторила улыбку. Княжна охнула, тронула пальцем стекло и отшатнулась, бросилась к замершему на полу сапожнику.

— Там… какая-то эльфа кривляется, — пожаловалась она, не смея высказывать иные предположения.

— Это моя жена, — гордо сообщил принц. — Я вчера обещал ей, что никогда не брошу, и все прочее, по полному обряду. Жаль, спина болит, ознобом ребра когтит. Прямо невыносимо, так мешает радоваться… Иглами всю кожу прокалывает. И сердце под лопаткой ворочается.

— Дай гляну, — потребовала Аста, пытаясь не думать о сказанном, слишком уж все странно. Может, у нее просто бред? — Повернись, вот так, осторожно…

Лильор тяжело перевалился на бок — и княжна рассмеялась. Недоверчиво оглянулась на зеркало. Потом с усилием отодрала нечто от спины сапожника и сунула ему в руки.

— Это — твое сердце?

Лильор смущенно рассмотрел смятую туфельку, тронул пальцем острый каблук, недоверчиво пошевелил плечом. Княжна уже фыркала и посмеивалась, выбирая из спины иглы «озноба» — настоящие, которыми было сколото после примерки платье.

— Так уже получше?

— Ухо покажи, — заинтересовался Лильор. — А то мне, если по чести, умирать не очень хочется, особенно при такой жене, да еще и толком не целованной.

— А что с ухом? — нахмурилась Аста. — Вообще-то правда, слышно все, это непостижимо. Вот как раз сейчас Диш пытался подраться с соседом, он злой жеребец, хоть и прикидывается иногда «лапочкой». А что ты делаешь?

— Кольцо наговариваю, для маскировки. Чтоб тебя брат узнал, придется еще чуток походить прежней, — расстроился Лильор.

— Разве это — не маскировка? — усмехнулась Аста и тронула нежную кожу своего лица. — Это ведь и есть маска, я почти сразу поняла — для бала.

— Не-эт, — возмутился принц. — Это ты, пойди глянь еще разок — и натягивай шкуру старой тетки Асты. Знаешь сказочку? Мол, жила-была лягушка…

— Мне ли не знать, — вздохнула княжна.

— Вот будь добра, поноси лягушачью кожу еще немного. Тебя будет попозже, принародно, спасать королева Сэльви, я так полагаю. До приезда ее величества изволь быть лягушкой, а я за компанию похожу сапожником.

Аста послушно надела колечко, с усмешкой рассмотрела свою прежнюю руку, потрескавшуюся, красную и грубую. Нахмурилась, недоверчиво глянула на сапожника. Если решиться поверить в то, что он говорит, то она красавица. И сам Кост совершенно не тот, за кого себя выдает. Последняя идея показалась Асте вполне достоверной. Да какой из него сапожник? Это было уже давно понятно, просто не нашлось времени додумать мысль до конца.

— Ты — эльф?! — возмутилась княжна. — Я тебе про «поплавок» рассказала, а ты… обманщик! Молчун!

— Я не посмел. Пришлось бы говорить, что, женившись, я могу стать смертным, а ты бы расстроилась. Но я ошибся, из тебя получилась замечательная ведьма, хоть и не умеющая колдовать… пока, я так полагаю. Еще мне очень интересно, почему на улице темно, — сменил тему Лильор.

— Потому что ночь, — угрожающим тоном сообщила княжна. — А ну снимай свое кольцо, что это за хулиганство! Меня — без спроса в жены, а я и опознать мужа не смогу, если что!

— Аста…

— Молчать.

— У тебя был такой милый характер, — напомнил Лильор, опасливо двигаясь вдоль кровати к стеночке.

— Снимай, хуже будет!

Сапожник виновато пожал плечами и послушался. Жена долго и придирчиво изучала новый облик своего Коста. Довольно кивнула — тот самый, что привиделся во время танца.

— Поцелуй жену и рассказывай, кто нас запер, — потребовала она.

— А была такая скромная, застенчивая, — неубедительно расстроился принц.

— Сам виноват, — счастливо зажмурилась Аста. — Говорил, я красивая, замечательная и даже буду на балу танцевать. Теперь мирись с моим характером. Я хотела тебя предупредить, что не совсем похожа на то, чем кажусь. Но не успела. Эй, почему мы заперты?

Лильор вздохнул и послушно рассказал все, что знал о прошедшем дне. Отменил заклятие, кое-как преодолев шум в ушах, — силы возвращались медленно, даже стоять без опоры пока было сложно.

Но отдыхать, Аста права, не время. Они вдвоем пересекли двор и постучали в дверь терема. Тарл выскочил, шало озираясь, увидел живую и совершенно здоровую сестру и сел, совсем как утром — вдоль стеночки. Неуверенно улыбнулся дрожащими губами. Кивнул сапожнику, не в силах выразить словами свои чувства. Но потом за него взялась сестра — и князь разговорился.

Гномы молча сидят на главной площади города, туда постепенно собираются все их отряды, осматривавшие Эрхой. Сотник Ктыр усердно строит какой-то помост, иногда рычит, сморкается в огромный платок и рвет бороду, смотреть на его отчаяние страшно. Лазутчика имперцев, сбежавшего с княжьего подворья, поймали именно гномы, сами допросили и сразу же казнили, очередной раз нарушив закон Рртыха.

— Я просто не знаю, что теперь делать, — признался Тарл, обнимая сестру. — Новая беда с гномами — они такие странные. Требуют их наказать по закону Эрхоя, со всей строгостью…

— О, это особый случай, — мстительно усмехнулся Лильор. — Ктыр строит помост, полагая, что его там казнят. Усердие гномов — штука непреодолимая. Каяться они умеют до опасного безрассудства, точно, как и судить.

— Зачем мне его казнить? — Князь поцеловал сестру в макушку. — Ты же спас мою Асту.

— Я ее у тебя забираю, — предупредил Лильор. — В жены, и пока мы не обсуждали, где будем жить. А с гномами вот что сделай. Объяви им помилование, то есть сохрани жизнь, и стребуй с каждого пять лет каторжных работ.

— Зачем? — испугался князь. — Мне только этой неприятности не хватало, пусть уходят!

— Работают они всегда хорошо, — рассмеялся Лильор. — Но каторжные — еще и бесплатно. Норников тут сотни две, за пять лет тебе из запущенной страны узорный пряник сделают. А их король еще и спасибо скажет. И Ктыр — тоже, ему жизни не будет, если не накажешь. Поезжай прямо теперь, дело важное. И вот еще что. Аста — скажи всем — выжила, но пока болеет и лежит в сарае: тогда гномью повозку точно никто не найдет. Они еще и охранять княжну сами будут, а заодно и свой зарытый секрет.

Глава 11

Ведьма, сглазившая помолвку герцогини Роль’гис

Роль склочной рыжей ведьмы в обозе герцогини — совершенно не скучна. Сэльви-а-Тэи не умела жить пресно и тихо. Проводив мужа в Поморье, она набрала фиалок и двинулась к корчме, где уже второй час богоравная Амалия Исильда Маривль Роль’гис донимала подданных своими капризами.

Если тебе двадцать пять, ты прекраснейшая и богатейшая, несравненная и так далее, если это тебе повторяют день за днем, как еще можно относиться к окружающим? Всю жизнь Амалия смотрела на людей сверху, изучая в первые же минуты знакомства их затылки и спины. Даже сын императора ей кланялся — как вежливый кавалер. Не будь они родней, не окажись дядя повелителя резко против — и герцогиня могла бы стать императрицей. Конечно, скучно выходить за тощего прыщавого мальчишку, который к тому же на пять лет младше тебя: будь он трижды император, и на десятую долю пяди не подрастет. Романы будущего повелителя тоже известны, как и мнение о нем некоторых слишком разговорчивых девиц. Дед Марий твердил, что власть стоит некоторых неудобств и жертв. В его возрасте, усмехнулась Амалия, стоит. А она молода и желает жить в свое удовольствие.

Дядя императора пришел, предложил ей занятную игру в любовь на далеком севере, рассказал, что именно там Империя закупает лучшие меха и что князь Берник смертельно болен. В отличие от деда Мария опасный старик знал, чем заинтересовать. «Кареты, забитые горностаевыми шубками и мантиями, — говорил он. — Золотой рудник, рослые светловолосые воины — красивая и незнакомая порода мужчин», — добавлял с усмешкой. А потом пообещал совсем немыслимое — маркиза Лаура Ирима Алид’зим. Конечно, маркиз обычный низкородный пес, который ластится к любой руке, протягивающей пищу. Но если признаться себе совсем честно, видеть его возле чужих «кормушек» — невыносимо…

Амалия согласилась на предложение старого интригана. Она не думала тогда о тяготах дороги, просто не понимала, что такое расстояние в две с половиной тысячи верст. И еще она — стыдно признаться — опасалась отказать Ловиду без веских оснований. Предложение заманчивое, а эр-герцог опасный враг.

Дорога довела Амалию до опасной скуки. Наказания слуг стали ежедневными, визг высочайшего возмущения разносился из окошка кареты поминутно. Ей было душно и холодно одновременно, ее донимали ухабы, комары, хамы-трактирщики…

Дверь внизу хлопнула, по лестнице прошуршали быстрые шаги, и вот уже рыжая ведьма довольно упала в огромное кресло рядом с Амалией.

— Ну где мои бумаги?

— Здесь.

— Так, ага… порядок, — довольно сообщила нахалка, бегло проглядев каждый лист. — Подписано. Молодец, мне нравится так работать: быстро и без обмана. Чего сидишь? Вставай, штаны натягивай и пошли в лес — лечиться.

— Ночью? — взвизгнула Амалия.

— Ори на слуг, — погрозила пальчиком ведьма. — И то когда меня рядом нет. Не выношу бабьего визга, это унизительно. И запомни: если я сказала — ночью, значит, так и будет. Пять минут жду, или забирай бумаги и вали одна на север.

— Я устала, — куда тише пожаловалась Амалия.

— Это следствие проклятия, — сообщила рыжая. — Будем искоренять.

Ведьма сунула бумаги в заплечный мешок, небрежно бросила его в кресло и побежала вниз по лестнице, напевая что-то простенькое. Герцогиня скорбно вздохнула и встала. В своей комнате она выдала пару пощечин нерасторопным горничным и чуть успокоилась. Штаны оказались мятые и не подходили к блузке, но заставлять рыжую ждать не хотелось. Вдруг и правда — время дорого?

Сэльви стояла внизу и с тоской смотрела, как за окном медленно двигается очередь девушек-служанок. Все наказаны. Одной полагается три кнута, другой — два, третьей еще какая-то кара… И каждая сама сообщает о наказании конюху, приставленному к позорному делу. Королева знала: все они — свободные женщины Империи и работают на Амалию по доброй воле. Ценят место, приносящее немалые деньги. Полагают, их госпожа — не худшая из возможных, даже любят ее по-своему. Гнусная страна — Империя, это рабское отношение у них — от пожизненного безделья самых богатых. И от вседозволенности.

Ведьма отвернулась от окна. Ей еще предстоит решить для себя, злодейка Амалия или просто взбалмошная и капризная девчонка. Первое заслуживает кары. Второе — воспитания.

— Я готова, — нехотя выдавила герцогиня.

— Пошли. Ты знаешь, что значит отвлечься от повседневности?

— Мне не скучно, я сама себе хозяйка, — гордо вскинула голову герцогиня. — Это другие что ни день варят, стирают, пыль трут, коней чистят, чужие слова из книжек переписывают. А я — живу.

— У-у-у, — расстроилась ведьма. — Значит, ничего не умеешь? Ох, бедняжка!

Она тряхнула головой, пламя волос сердито взвихрилось, словно живое. И ведьма покинула душное помещение, выбралась в темноту ночи, радостно вдохнула свежий воздух, без пыли корчмы и глупых сплетен, создающих плотную сеть зависти, презрения, мстительной злобы. Там и правда недолго заболеть. Там даже огонь ее волос тускнеет! А здесь живой мир.

Королева очень хотела понять: способна ли услышать ночь ее подопечная? Сэльви шла по лесу, гибко наклоняясь, ныряя под ветви, обходя кустарник и стараясь не вытаптывать богатый черничный ягодник. Сзади хрустела ветками и жалобно сопела герцогиня. Она ушибла ногу, поцарапала руку, несколько раз зацепилась за ветки волосами и растрепалась. Ей было до слез жаль себя, несчастную и измученную. В лесу темно, неведомые твари орут дикими голосами опасной чужой ночи. Туман ползет, словно удавку на шею готовит…

В городе тихо, а сон во дворце и того приятнее. Она привыкла не гасить свечи, чтобы не впускать в комнату мрак.

Впереди открылся прогал поляны, и Амалия прибавила шаг, надеясь на отдых. Ведьма и правда усадила ее на поваленное старое дерево, даже подстелила свою куртку. Села рядом.

— Смотри. Ты никогда не видела этого. — Она обвела рукой поляну. — Спрашивай. Впрочем, сперва я сама тебе расскажу.

Сэльви чуть помолчала и стала говорить. Она рассказывала, что лунное серебро — это всего лишь слова, его надо видеть, чтобы понять, какое оно звонкое и легкое. Сегодня луна молода, ее свет мягок и почти не дает тени. Он теплится, чуть подсвечивает туман, дарует душе покой. И позволяет видеть лес — не как в глухое новолуние, когда небом владеют тьма и холодные ясные звезды.

Луна молода и нетерпелива, она рисует деревья легким торопливым росчерком. Вот клены. Летом они зелены, осенью — горят золотом. Это все знают, а видела ли Амалия хоть раз клены густо-серого, черненого бархата в мелком алмазном серебре? Только на старой фамильной броши… Так это копия! Вот и посмотри — каков оригинал, хорош ли?

А вот фиалка, ночная фея лесов. Она расцветает, когда сумрак окутывает природу и дневные растения спят. Их вид и запах знаком людям. Есть духи на масле розы, они в моде и теперь? Да. А недавно в Империи появилась фиалковая вода, говорят, стоит безмерно дорого. И сильно она похожа на запах этого лесного чуда? Сэльви чуть помолчала, встала и пошла вдоль границы полянки. Довольно кивнула, поманила герцогиню.

— А это паутина.

— Фи, мусор.

— Иди сюда, а то рассержусь и — того…

— Иду, — обреченно вздохнула Амалия. — Раз нельзя принести.

— Паутину — можно, ее красоту — нет, — вздохнула Сэльви.

— Паутина серая и висит по всем углам в домах у плохих хозяек, — поделилась чужим житейским опытом Амалия. — Мне Лаур говорил.

Тонкому пальчику рыжей, поманившему снова, мнение любовника герцогини явно не показалось достойным внимания. Амалия не стала дожидаться уже знакомой угрозы — «прокляну» или «поезжай одна», — нехотя подошла, старательно огибая самые мокрые и высокие заросли травы. Стала смотреть, куда велено.

Роса была мелкая, она не висела жемчугом, как бывает после дождя. Но ее вполне хватало, чтобы тонкие нити светились и даже озаряли легкий туман. Амалия смущенно кивнула и вернулась к середине поляны, где сидеть намного уютнее. Светлее, да и опасные лапы леса не тянутся, словно хотят задушить. Еще бы, их странные сокровища — только для ведьм.

Герцогиня вздохнула.

— Может, не так уж плохо быть ведьмой, — нехотя признала она. — Но я-то другая.

— Ты сама себе хозяйка. — Сэльви лукаво вернула слова самой герцогини, сказанные недавно. — Как пожелаешь, так и проведешь день. И ночь.

— Эти, которых северяне зовут лешими, очень страшно кричат, — пожаловалась Амалия.

— Совы, — презрительно фыркнула Сэльви. — Хочешь, позову одну, она любопытная и охотно посидит с нами.

— Нет уж! А теперь что?

— У тебя тонкий слух — это летучая мышь.

Сэльви подняла руку, и на вытянутый палец тотчас упала крылатая гостья, повисла головой вниз, сложила крылья, расправила, с любопытством изучила людей — и исчезла в ночи.

Ведьма тряхнула головой, еще разок глянула на свою спутницу, глаза которой от испуга казались еще больше обычного. Усмехнулась и сообщила, что пора возвращаться домой. До корчмы они шли молча, у самого порога Сэльви остановилась.

— А теперь скажи: за этот вечер сколько раз ты подумала о балах, дворце и прочих глупостях?

— Ни разу, наверное, — удивленно признала Амалия, фыркнула и добавила почти нормальным тоном, без привычной нотки высокомерного снисхождения, — особенно когда сов испугалась.

— Поверь ведьме, — кивнула Сэльви, — ни одно злое пожелание, отосланное тебе в это время, не дошло. Ну заказывай сон: фиалки, полет над лесом на крыльях мыши или твои дурацкие балы?

— Давай лучше фиалки, — неуверенно предложила Амалия. — Мышей я опасаюсь.

— Ладно, — милостиво кивнула Сэльви. — Завтра пойдем искать самую лохматую меховую бабочку, с ней и полетишь.

— Меховую? — восхитилась герцогиня.

— Одичала ты во дворце, прямо ужас, — запереживала ведьма. — Спи, найдем именно меховую.

Всю следующую неделю герцогиня не обращала внимания на служанок, почти напуганных отсутствием привычных наказаний. Ей было некогда: днем Амалия спала. Ночами ведьма водила свою спутницу по лесу и показывала что-то очень простое — но неожиданное. Учила избавляться от головной боли, рассказывала о полезных травах. Между делом упоминала и описывала тех жителей Империи, дворцовых подружек, родню и случайных знакомых, кто в разное время желал «нимфе» зла.

— О, еще одна обидчивая дрянь, с таким неприятным кислым прищуром, гнедая в рыжину, — могла заявить ведьма, внезапно отвлекаясь от темы разговора. — Изводила тебя через старушек-шептух. Ногу год назад не ушибала?

— Еще как, с лошади упала, — припомнила Амалия. — Неужели моя двоюродная сестра? И за что она меня?

— Ох, прям и не за что! — насмехалась ведьма. — Подумай получше.

— Сказала ее почти жениху, что его предшественника Лилиана подарила подруге на день рождения, — предположила Амалия. — Ну и что такого, я ведь только правду сказала! Хотя… он, кажется, сильно задумался. Так ведь и к лучшему, он был возмутительно беден и внешне — так себе, несимпатичный.

— Дальше.

— Это семейные дела! — надулась герцогиня, но тут же вздохнула. — Ладно. Еще я хотела досадить ей, когда Лаур стал делать намеки этой дуре. Я сказала ее бабушке, старой блюстительнице морали, когда и где их можно застать… ну и что? Его излупили поделом, нечего за месяц до свадьбы чужой невесте под юбку лезть. И ей тем более не зря досталось: ни рожи, ни настоящих денег, держалась бы обеими руками за единственного жениха, тупого и глухого к вполне правдоподобным сплетням.

— Как ты бережешь честь сестры! — рассмеялась ведьма. — Вот она и пошла к бабкам, чтоб усердия кое у кого поубавилось. Ноги у тебя слишком красивые — наворожить хотели перелом, но ты везучая.

К удивлению Сэльви, ей не приходилось выдумывать сглаз и проклятия, герцогиня сама собирала их, как трудолюбивая пчела — мед. Только ее запасы оказались горьки. Были тут насылаемые в деревнях простенькие почесухи и прыщи. Нашлись и более профессиональные заклятия магов — ломота в костях, ослабление зрения, мигрень, настройка на нервный срыв, привязка внимания к определенным людям, ночные страхи… Амалия еще оставалась нимфой, как называли ее в Империи, намекая на божественную красоту: не зря дед Марий содержал при ней трех магов, призванных отслеживать незримые атаки. Но, увы, природной стойкости красавицы и усилий ее наемных защитников явно не хватало, и герцогиня все глубже погружалась в болото дворцовой грязи. Ее капризный характер становился невыносимым, склонность говорить в глаза все как есть превратилась в истеричность, а дурные сны и мысли рождали все большую подозрительность, переходящую в болезненную форму. На дне, под наслоением всех проблем, копился застарелый, скрытый от самой себя, страх.

С ведьмой Амалия в первый же день ощутила себя обновленной. Она больше не спотыкалась, солнце не вынуждало щуриться, веки не опухали, спина восстановила гибкость. А еще с рыжей Висой — так Сэльви назвалась — было приятно сплетничать. Ведьма умела слушать, не пыталась, как старшие, судить и воспитывать, зато порой говорила неожиданные вещи.

Так, именно Висе герцогиня, сама удивляясь своей откровенности, выдала старый тайный страх. Восемь лет назад, в замечательный зимний день, когда на юге Империи погода прохладна, но трава по-прежнему зелена, отец привез в родовой замок гостя. Богоравный дядя императора Ловид — тогда ему было семьдесят четыре — остался на обед. Потом решил задержаться, и девушка слышала, как в каминном зале оба кричали до хрипоты — хозяин и гость. Она даже решила пойти и успокоить ссору, полагая, что ей по плечу и столь непростая задача. В семнадцать лет это убеждение вполне нормально не только для красавицы-герцогини, не так ли?

Не успела. Голоса стихли, едва она начала спускаться по широкой парадной лестнице. Ловид уже стоял в дверях, девушку он не видел. «Император самостоятелен не более, чем любой из моих псов, — прошипел старик. — Вам бы следовало знать. И не обольщаться, не спасут ни титул, ни деньги. Я правлю в этой стране, и не только в ней. Род Роль’гис должен переварить эту истину, или я переварю его». Седой Ловид сухо, почти беззвучно, рассмеялся, вышел за дверь и уже оттуда добавил: «Ваш батюшка Марий так стар, жизнь еле теплится в нем, хватит усердия пары магов». Резко закрылась дверь, по залу прокатилось эхо ее удара о косяк. Амалия на цыпочках поднялась к себе. Утром она не решилась спросить отца о случившемся. К обеду в замке появились три новых мага, нанятые для охраны, и необходимость спрашивать исчезла. А страх остался.

Дедушка выжил, он оказался куда крепче, чем полагал Ловид. А может быть, коварный дядя повелителя и не требовал от своих слуг убивать старика? Оскорбил его отказом не сам Марий, но ему пришлось платить. Отца Амалии, указавшего всесильному Ловиду на дверь, укусила змея в дворцовом парке, случилось это по весне того же черного года.

Сэльви выслушала историю молча. Повела рукой, шепнула несколько слов.

— Этот Ловид немножко маг, — признала она. — Умеет видеть чужой страх. Например, твой.

— Я иногда думаю, что он знает: я слышала разговор с отцом, — судорожно вздохнула Амалия. — Пришел и проскрипел, что подарит мне новое княжество, где я стану полноправной хозяйкой. Про меха добавил, про Лаура, про золотую шахту… звучало замечательно.

— А после спросил, как здоровье дедушки, — усмехнулась Сэльви.

— Ты все знаешь, — жалобно предположила Амалия.

— Дедушке и тебе никто более не повредит, если вы не дадите такой возможности, — пообещала Сэльви. — Я скажу нужные слова. Их может отменить только сделанное самим человеком — предательство в большом деле, участие в темном колдовстве, в заговоре, несущем смерть. Понимаешь?

— Но если я скажу Лилиане, что ее подруга высветляет волосы, чтобы отбить у сестры мужа? — обеспокоилась герцогиня. — Ведь все равно скажу, у меня на языке не удержится.

— Это мелочь.

— А если скажу…

— Ты не столь глупа, чтобы не знать, что есть большое зло, а что — глупость, — рассердилась рыжая. — Обзаведись нормальным мужем, который будет тебе поприятнее князя северян. Умным. Даже самой дикой ведьме понятно: в больших играх двора у тебя, дорогуша, никаких шансов. Пусть муж занимается политикой, а ты — глупостями.

— Тогда и его, как отца, — прошептала Амалия.

— Мои слова — штука особенная, — гордо сообщила Сэльви. — Пусть только попробуют и потом пеняют на себя. Что отошлют, то назад к ним вернется, если человек тебе дорог и душа у него не окончательно гнилая. Ясно?

Амалия задумчиво кивнула. И с сожалением прикинула, как трудно объяснить деревенской ведьме, что такое браки богоравных. Интрижки заводить — это так, дань моде и способ борьбы со скукой. Никто не возразит, если делать все осторожно и не на виду, как дура-сестрица. Зато жениха ей, самой знатной и богатой наследнице юга, могут подобрать только император, его дядя Ловид или родной дед Марий. Еще, само собой, жених — если бы таковой имелся и почему-то отказался от самой восхитительной нимфы Империи… Дед выбрал трех унылых и важных стариков от пятидесяти и дальше. Император отдал право избирать Ловиду, и тот предложил столь же пожилого северянина. Но упомянул, что в завещании смертельно больного князя будет указано имя Лаура. И вот она едет, как последняя служанка, куда велено, а не куда хочется.

— Скоро у императора начнутся балы, — грустно сообщила Амалия. — А здесь, на глупом севере, по слухам, только с медведями танцуют. Под простуженную хриплую дудку.

— Тут ездят к эльфам, — усмехнулась Сэльви.

— Однако же… А как получить приглашение? — оживилась герцогиня.

— Князь Поморья наверняка приглашен, — предположила ведьма. — Будет тебе ноги оттаптывать медведь из рода Берников, вот радость-то…

Карета ухнула в очередную яму, и герцогиня, попытавшаяся сердито изругать ведьму, чуть не прикусила язык. Вздохнула, тоскливо глянула за окошко. Леса, убогий проселок, по деревенькам — хмурые здоровенные мужики дикого вида. Даже трактирщики таковы, что шуметь боязно. Нависают над головой, гудят неспешным тяжелым басом, по утрам подают герцогине — кашу… Любимый крошечный песик давно не показывает носа из-под хозяйкиной юбки. Как увидел северного волкодава, так и смолк, укрылся и только постанывает иногда тихо, жалобно. А вчера ночью в лесу выли настоящие волки. Эти края не для игрушечных собак. Наверное, они не особенно приятны и для нее, жительницы юга. Скоро начнется зима. Говорят, здесь она столь холодна, что слова замерзают в воздухе и падают в снег…

Амалия нахмурилась, зябко поежилась, стала молча считать версты и дни до столицы — оказалось пять переходов. Или шесть, если опять пойдет дождь и дорога раскиснет. Там ее встретит старый больной князь, все снова покатится по колее, вырытой и надежно углубленной Ловидом. И слова ведьмы потеряют всякий смысл.

С подсчетом дней Амалия не ошиблась.

Вот только у ворот стольного Белояра князь ее не встретил. Лишь хмурый и злой посол Империи метался у обочины, шипел и чего-то требовал, а рядом безмятежно и даже, кажется, весело наблюдали имперское бессилие городской воевода и думский боярин — так здесь зовут важных доверенных людей канцлера, припомнила герцогиня.

— Приветствуем, девонька, — загудел боярин, убогой простотой манер подобный лесному трактирщику. — В отъезде князь-батюшка, ты ужо не серчай. Поживешь покудова в тереме, пообвыкнешь, городишко наш оглядишь. Ну поехали, что ль? Я сам буду Терпень, князю первейший советчик. Светелку мы тебе наилучшую выделили…

Боярин говорил и говорил, и герцогиня впадала в тихое и мрачное отчаяние от слов, тона и вида города. Все чужое! Ничего понятного и нормального. Люди ходят по мостовым, не кланяясь до земли, и тем более не падают ниц при виде боярина. Хуже того, нахально заглядывают в карету, здороваются и даже пытаются угостить герцогиню пирожками. Мальчишка лет пяти устроился на отцовых широких плечах и орет во все горло: «Князю жену привезли, вроде мила, только тоща — ужасть». И никто его не одергивает, хоть следовало бы выпороть… Спасибо ведьме, выбралась из кареты, уперла руки в широкие бедра и зычно сообщила, куда и как быстро следует всем двигаться, не донимая скромную девушку, пока лично у нее, у настоящей рыжей ведьмы, мирное настроение. Иначе — «того»…

Загадочную и многообещающую угрозу приняли и поняли. Забившуюся в уголок кареты Амалию обсуждать перестали. И переключились на Вису, смутить которую оказалось невозможно. Она охотно поедала пирожки, давала советы пекарю по улучшению рецепта, предлагала не глазеть на то, что дышит под чужой кофточкой, иначе родная жена без магии на один глаз зрение убавит. Посидев за шторкой минут пять, Амалия затосковала. Снаружи не так уж и плохо, ничего действительно дурного и злобного не говорят. Рыжая сунула голову в окошко, явно подслушав мысль.

— Вылезай, а то от любопытства лопнешь, — подмигнула она. — Хороший городок, веселый.

Амалия смущенно пожала плечами и задумалась. Может, рискнуть и выглянуть в оконце? Но тут снаружи раздался звонкий и долгий визг — ведьма замерла на месте и остановила весь поезд невесты. Герцогиня досадливо зашипела: ничего в щель сбоку от занавески не видно! Решительно поправила рукава и открыла дверцу.

Рыжая прыгала вокруг резных, выточенных из цельного дуба фигур огромных туров. Щупала пальцами дерево, охала, восхищалась и требовала подарить ей бесподобный трактир целиком и немедленно! Герцогиня нашла дикую архитектуру занятной, но ведь не настолько! В Империи точат статуи из мрамора, это куда более благородно. Хотя, стоит признать, изба внушает странное ощущение покоя и добротности. Ведьма уже обнимала кабанов — скамейки у входа. Толпа зевак росла, боярин ничего не делал, забавляясь сценой. Охрана, присланная местным городским воеводой, стояла и глупо глазела. Амалия огорченно хмыкнула. Здесь, это видно сразу, рыжую считают красивее имперской нимфы. Она как-то не приглядывалась… А ведьма и правда хороша. Особенно теперь, когда зеленые глаза горят настоящим интересом. Даже странно потемнели в глубине, будто ночь вниз заглянула…

Обидно и непривычно — первый случай, когда сравнение по внешности не в ее, Амалии, пользу. Герцогиня топнула ножкой и обернулась к боярину. Зря, что ли, она учила их тягучее наречие?

— Мы остаемся здесь до приезда жениха, — твердо сообщила она. — Я не пойду в чужой дом без приглашения хозяина. Это понятно?

— Воля ваша, — вроде бы и не расстроился боярин. — Охрану мы снарядим.

— Кто это строил? — не унималась ведьма. — Где мастер? Я хочу такое же! Немедленно!

— Мне казалось, она посолиднее, — пожаловалась Амалия. — Все же я ее маркизой сделала.

— Рыжие завсегда с чудью, — вздохнул Терпень. — Но все ж лучше, чем черноглазые ведьмы, те совсем невыносимые, упрутся — не своротишь, так у нас говорят.

— Мастера подайте мне, пока я вас всех не допекла, — снова потребовала ведьма. — Вы моего характера не знаете, я в таком состоянии взрывоопасна, как гномий бгррых! Или будет мастер, или все останутся без бород! Без усов!

— Шумит, как чернявая, — забеспокоился боярин. — Эй, сердешная, да вот мастер, не волнуйся так. Род Ждана так дерево умеет оживлять, иным не дано.

— Заказываю, — блаженно вздохнула ведьма. — Есть сруб?

— Продан, — твердо сообщил мастер, теребя целую пока бороду. — Уже и задаток имеется. Сруб разбираем, в долину к эльфам повезем, с ними воюй. У них и так, по слухам, бород нет, не больно напугаются.

— Где покупатель? — прищурилась ведьма.

— С князем уехал, — сообщил боярин, тоже невольно прикрывая бороду.

— Вернется — заколдую вместе с теремом, — уверенно сообщила ведьма. — А пока мы поживем тут. Чур, мне чердак!

Хозяин трактира обреченно кивнул, не смея спорить. Само собой, помнится: на чердаке он устроил господина Нисия. Но пока маг в отъезде, едва ли стоит выказывать памятливость и спорить с ведьмой, пугающе рыжей по масти, да и по характеру — явно легко вспыхивающей гневом. Способной, сразу видно, подпалить весь терем.

Сэльви еще раз хозяйски потрепала тура по дубовому плечу и вошла в трактир. Следом пробрались ошарашенные послы Империи, которым до сих пор не удалось вставить в разговор ни единого слова. Королева усмехнулась. Да шуми она хоть чуть тише — жила бы Амалия в тереме. А оттуда выгонять невесту — дурная примета. Переступившая порог дома жениха на особом счету у домашних духов, ими принята и сочтена хозяйкой — так полагают поморцы. Зачем же бедняжке Устине начинать жизнь в доме мужа с дурных примет? Ей и так досталось.

Амалия забралась на чердак, с интересом изучила покатые своды потолка. Довольно кивнула — здесь как раз две комнаты.

— Я тоже тут поселюсь, — сообщила она. — Они только тебя и боятся, эти северяне. Крикливые и нахальные.

— Рада, что тебе уютно, — усмехнулась ведьма. — Хороший город, правда? Завтра пойдем на базар. Я куплю набор узорных мисок в красной с золотом краске, большой половник, льняные скатерти, штук десять… ох, мне много всего надо — в новый трактир.

— Какой трактир?

— Я же сруб, того, купила, — пожала плечами ведьма, удивляясь недогадливости герцогини. — Так, еще белые вышитые подзорчики, подставки под горячее из соломки… Амалия, бери своих служанок, всю ораву, иначе не донести.

— Я не пойду! Они глазеют.

— Ха! Через две недели ярмарка начнется, жатва завершается. Знаешь, как цены на мех подскочат? Вперед, выпотрошим обозы торгующих с людьми льда, они только-только вошли в город, и закажем тебе шубу. Я сама буду торговаться, подберу тебе наилучшего мастера. Сделаем все по уму, закажем много и разного. Одну шубку даже специально для имперского юга. Длинную, внизу широченную и без рукавов. Из синего соболя, затем из лисы — чтоб меня не забывала, еще ореховую норку глянем и обязательно — песца. Тут очень достойный мех. А кроме всего перечисленного надо заказать накидочку из лебяжьего пуха. Ну неужто не пойдешь?

— С тобой спорить — себе дороже, — заинтересованно вздохнула герцогиня, поглаживая уши своего крошечного песика, только что добравшегося до чердака. — Никогда не слышала про шубу без рукавов. Длинную сошьют? А горностай у них есть?

— Есть, и сделаем со шлейфом, — пообещала ведьма. — На груди одна застежка из серебра с гномьими сапфирами.

Амалия прикрыла глаза и улыбнулась. Видение шубы затмило собою все тяготы дороги. Впрочем, со времени появления в карете ведьмы тягот не помнилось. С ней весело. Даже собственные дрессированные служанки стали бойки и языкасты, привыкнув к отсутствию наказания. Может, так не положено, зато забавно. А кто ей, герцогине, запретит? В таких мелочах — никто.

В задумчивости Амалия долго мылась с дороги, потом копалась, выбирая наряд для застолья. Наконец спустилась по широкой удобной лестнице. И с удовольствием отметила, что ведьма разогнала всех зевак и даже выставила из зала важных людей, при которых за столом не пошуметь и не посплетничать в свое удовольствие.

Поздний обед оказался вкусным и разнообразным. Боярин расстарался, добыл южные вина и обеспечил трактирщика рецептами имперской кухни. Амалия ела охотно и много. Пару раз в дверях зала появлялись бледные, обеспокоенные послы Империи. И исчезали, едва их присутствие отмечала приветливая и многообещающая улыбка рыжей.

— Они тебя опасаются, — довольно сообщила Амалия.

— Я сказала самому надутому, что выпущу из него воздух, если обеспокоит герцогиню раньше чем послезавтра. — Ведьма беззаботно улыбнулась очередному мелькнувшему помощнику посла. — Поверил.

— Может, у них важное дело? — нехотя усомнилась герцогиня.

— Ты герцогиня, а не прислуга посольства. Их дела должны заставлять трещать исключительно их дурные головы, вот и весь сказ. Мы добрались и изволим отдыхать.

— Виса, ты не понимаешь, кто они, — опасливо шепнула Амалия. — Все послы в землях севера — не ниже в звании, чем хат-логримы, все они из службы богоравного Ловида, а прочие, помельче, людишки — их лазутчики и маги. Они страшные люди, могут даже попытаться убить тебя, если невзлюбят.

— Нас охраняют поморцы, — зевнула Сэльви. — И вообще, пусть пробуют, мне как раз скучно. Я их за шкирку — и подробненько так расспрошу, чем болен князь? Ты говорила, жених при смерти. Боярин утверждает: здоров, как тур. Точнее, как медведь, он же из рода Берников. Терпень гордо сообщил, что у них в семье все живут до девяноста, а то и до ста. Ты поняла, наивная? Или скажи «здравствуй» Лауру, или обернись к двери и поприветствуй ребят хат-логрима, собравшихся отравить князя. Потому что наверняка тебе самой и придется накапать яд муженьку в кубок. С тем и топчутся: надо скляночку передать и письмецо с инструкциями от старого Ловида.

— Мне страшно, — жалобно прошептала Амалия. — Еще мне кажется, ты выжила бы при дворе императора получше иных. И, увы, если ты права, мои дела плохи.

— Да, душечка. — Сэльви усмехнулась чуть мрачнее. — И, по раскладу выходит, быть тебе женой старичка Ловида, вот что я думаю. С тем и приезжал он к твоему отцу, когда тебе исполнилось семнадцать, разве не ясно? Получил резкий отказ, затем уже твой дед Марий повторно избрал трех претендентов — неприемлемых. Император устранился от дел, а сам Ловид себя предложить тебе не может. Для того и нужен князь с завещанием.

Амалия уронила голову на руки и попробовала отгородиться от ужаса сказанного, прикрыв уши. Но слова рыжей ведьмы вползли в сознание и отравили его своей опасной логичностью. Сэльви грустно улыбнулась и вздохнула. Жаль девочку. Взбалмошная, непутевая, капризная, но не злая. По-своему даже порядочная.

— Зачем ему это? — выдавила Амалия.

— Ты красивая, богатая и знатная, — сообщила общеизвестную истину рыжая. — А он старый похабник. Его близкой родне исконно принадлежат земли до самых Комарищ, с недавних пор и болота, а после гибели князя добавится Поморье. Он хочет стать императором или посадить на трон сына, это очевидно. Ты, девочка, очень красивый «ключ», точно подходящий к замку великой власти.

— Что же мне делать? — Амалия сжалась в комок.

— Отдыхать, заказывать шубу и полагаться на свою подружку маркизу, — посоветовала ведьма. — Я обожаю устраивать чужие браки. Это мое увлечение, давнее и страстное. Так что, раз тебе нравится Лаур, будет тебе Лаур. Если он того стоит.

— Но как?

— Сперва пусть доберется сюда, — прищурилась ведьма. — Справится — значит, уже не безнадежен. Ладно, пошли отдыхать. Завтра надо быть свежими и отоспавшимися, день покупок — большой день.

— Я не засну.

— Давай поспорим?

Амалия рассмеялась и покачала головой. Она уже знала о бесполезности споров с ведьмой. И испытала восхитительную легкость предчувствия: все будет хорошо! Рыжее зеленоглазое создание не по зубам даже такому чудовищу, как Ловид.

Утром ведьма разбудила герцогиню на заре, невозможно рано. Наскоро накормила, чуть не силком одела и выпихнула на улицу. Город северян уже кипел жизнью — тут вставали рано. Амалия зевала в кулак, сонно озиралась по сторонам, не замечая и не запоминая дороги. За спиной хорошенькие служанки шепотом жаловались рослым поморским воям из охраны, как тяжело всю жизнь угождать хозяйке, не имея своего дома. Рыжая слышала и порой фыркала — пожалуй, назад герцогиня увезет не более половины своей свиты. Амалия тоже слышала, но ей было все равно. Хотелось только спать.

Виса решительно постучалась в добротные резные ворота, выслушала лай некрупных рыжих псов со смешными лохматыми хвостами, свитыми в тугие кольца. Шепнула им что-то не особенно приветливое — и вся свора тихо уселась возле порога. Купец удивленно глянул на своих лаек, задумчиво почесал в затылке и заспешил к воротам.

— Никак самая шумная ведьма в нашем городишке? — догадался он, весело кивнув толпе ранних посетителей. — С таким мехом сама за лису сойдешь, неужто недостаточно?

— Тебе будто золото и некстати, — прищурилась рыжая. — Ох смотри, обижусь и уйду, а моль останется.

— Какая моль? — занервничал купец. — У меня все проверено, лавандой переложено, да еще и горькой полынью.

— Нет — так будет, — ласково пообещала ведьма. — Не зли меня.

— Я в ведьмах разбираюсь, — ничуть не испугался купец. — Злости в тебе куда меньше, чем норову. Вот одного не пойму: в ночь приехал, еще тюки не разобраны, отколь ты знаешь-то? Мои обычные дружки-скорнячки еще товар не глядели, прям неловко.

— Ведаю — потому что ведьма, — весело блеснула глазами рыжая. — И первой гляну по той же причине. Ты языком попусту не болтай, как-никак самой невесте князя шубы выбираем, высокая честь. Скорняков тащи всех, если толковые. Мы желаем купить много. Иди, чего встал? Склад твой я сама изучу. Завтрак готовить вели, мастеров собери, а то хихикаешь, как девка на смотринах.

Ведьма щелкнула ногтями по замку, и тот послушно, без всякого ключа, открылся. Герцогиня заглянула в полумрак огромного склада. Охнула и забыла про недосып. С вечера люди купца вскрывали и сортировали самое лучшее. Вожделенный горностай уже висел под потолком огромными меховыми гроздьями. В соседнем ряду «рос» обещанный синий соболь, а дальше — вовсе незнакомые меха, она их прежде видела только резаными и крашеными, в готовых шубах и накидках. И теперь самым несолидным образом, совсем как рыжая вчера, повизгивала и причитала, не понимая, как же ей половчее выбрать? Ведь все безупречно…

— Не все, — усмехнулась Виса и поволокла меховые связки на двор, где уже расстелили дерюги и выставили столы и скамьи.

Через час, не раньше, Амалия осознала, что все это время самозабвенно гладит шкурку соболя, нечаянно вырванную из какой-то связки. А сама давно сидит на скамье, кругом носится меховым вихрем ведьма и шумит сильнее вчерашнего. Скорняки уже здесь, и все деловито отбирают товар — для нее.

С подворья купца свита герцогини вернулась в глубоких сумерках. Довольны были все. Служанки, вдоволь наговорившиеся и насмеявшиеся с охраной, купец, продавший большую часть дорогого товара в один день и прославившийся на весь город, Амалия, насмотревшаяся на северные меховые чудеса… Только ведьма шагала мрачно и глядела сердито. Ее мисочки, ее скатерти, ее подставочки — все осталось без внимания! Не успели…

Посол Империи ждал герцогиню, усевшись на пороге трактира и привалившись плечом к ноге дубового резного тура. Он был зол и решителен. Он твердо знал, что объяснять все тайные планы эр-герцога Ловида надо сегодня, потому что Амалия может упереться, и должно хватить времени для ее убеждения…

Одного взгляда рыжей хватило, чтобы решимость испарилась вместе с послом. Очнулся от оторопи хат-логрим уже на полпути к посольству, с мокрой спиной и трясущимися руками. Он исполнял волю тайного эр-логрима севера, первого доверенного лица эр-герцога Ловида, уже двадцать лет. И делал это безупречно: неугодные тихо исчезали, порядочные охотно соглашались травить своих же близких, несговорчивые подписывали бумаги не читая. Его боялись, перед ним трепетали… Оказывается, и для него есть страх. Зеленые глаза ведьмы глянули коротко и очень спокойно, но на самом их дне показалась на миг, плеснула тьмой такая черная ледяная жуть, что вспомнить и помыслить страшно. Словно за все сделанное в два десятка лет тайной службы она способна взять с него плату. И знает точно, как получать по давно закрытым счетам. Уже и кару отмерила…

Хат-логрим ускорил шаг, нырнул в ворота посольского подворья, шагнул в терем и торопливо закрыл дверь. Остановился, прикрыл глаза и попытался унять ломоту в висках. «Прежде чем говорить с герцогиней, надо убрать с дороги ведьму», — осторожно попытался успокоить себя посол. Вздохнул поглубже, стер со лба бисеринки пота. Нелепый беспричинный испуг! Она одна, и она всего лишь слабая женщина. У него еще есть пять магов, у него найдутся арбалетчики, лучники, мечники… хотя начать следует с проверенных профессионалов.

— Позови мастера ночи, — тихо шепнул посол слуге, поклонившемуся и открывшему дверь, ведущую из сеней в дом. — И приготовь золото. Он дорого берет, но, кажется, я не зря вызвал его из Империи. Заказ есть, срочное дело.

— Знаю, — сухо усмехнулся голос из густой тени в дальнем темном углу. — Ведьма, да? Эту только по двойной цене, господин. Серьезная колдунья, сильная.

— Двойная, если сегодня, — резко бросил посол, досадуя на ловкость убийцы, подкравшегося и рассмотревшего его страх. Слуга принес мешочек с золотом. — Здесь половина.

— Так мне ее не добивать? — тихо рассмеялся мастер. — Или вы желаете, чтобы я вернулся и снова говорил с вами? Закон ночи прост — второй раз я не прихожу, если нет нового дела. Разве что я намерен отказаться от… заказчика.

Посол нервно вздохнул и кивнул, снял с пояса свой кошель, торопливо содрал с пальца дорогой перстень. Выбор между гневом убийцы и карой ведьмы… Ну и денек!

Сумрак в углу сеней чуть дрогнул, тень удлинилась, черная перчатка выбралась из нее, на миг становясь отчетливо видимой, собрала дань ночи и сгинула. Посол еще немного постоял, боясь шевельнуться. Жуткий человек этот мастер! Как пришел — непонятно. Но как ушел? Ведь уже ушел, хоть не шелохнулись ни входная дверь, ни вторая, ведущая в дом…

Не хватило бы денег — и он, бывший посол, лежал бы в сенях до утра, уже остывший. Страшное дело, с кем приходится работать! Ведь, по сути, и не знаешь с кем…

Часом позже в окошко чердака трактира «Медвяный лог» вежливо постучали. Ведьма зевнула, заглянула в соседнюю комнату, посоветовала проснувшейся Амалии не нервничать попусту и накинуть халат, а сама уверенно впустила гостя. Герцогиня почти успела рассердиться, выбралась на порог — и села, чувствуя, что ноги ее не держат. Темный бесформенный плащ, черные перчатки, низко надвинутый капюшон — мастер ночи. Обычно его видят только один раз, за несколько мгновений до своей смерти. Но этот никого убивать не спешил. «Потому что уже выполнил заказ», — тупо предположила Амалия, сжимаясь в комок: труп ночной гость приволок с собой…

Мастер откинул капюшон, удобно устроился в кресле и вопросительно глянул на ведьму.

— Я следил за ним до самых ворот города, а потом решил не рисковать. Его в чем-то заподозрил страж, и парень пытался прикончить поморца. В общем, у меня не было выбора, племянница, — виновато сообщил гость ведьме. — Далее… пошел в посольство в его плаще, и там мне тебя «заказали», срочно, по двойной цене. Вот золото.

— Ясно. Труп ты приволок, того, для отчета? — сердито зашипела ведьма, отпаивая Амалию водой.

— Мы его сбросим с крыши, — раздумчиво сообщил гость. — Получится, споткнулся, потому что ведьма его — того…

— Маркиз Рош’лим, вы-то тут откуда? — жалобно всхлипнула герцогиня, опознавая лжеубийцу. — Я ничего не понимаю… Виса вам родная племянница?

— Названая, — уточнил маркиз. — Виса, значит… ладно. Так что, из окна или с крыши?

— Сейчас оба вниз полетите, — пообещала ведьма. — Сам приволок, сам и решай, ты девочку до икоты своими манерами доведешь.

— Тогда с крыши, — зевнул маркиз. — Чтоб под окном не валялся и не пугал богоравную Амалию.

Через несколько мгновений послышался глухой удар — это тело мастера ночи соскользнуло с крыши и достигло того самого места, где его должны неизбежно найти утром.

Маркиз вернулся, вежливо поцеловал холодную руку дрожащей от пережитого страха Амалии и стал самым светским тоном излагать новости имперской жизни. Дядя, рассказывал он, рассердил императора — от Комарищ никакой пользы, одни расходы, зато ссора с гномами привела к утроению цен на товары подгорников, гномы зовут это «вирой за обиду» и взимают ее со всех купцов, везущих добро королевств Иллор и Гхросс в Империю. Обманывать бородачей никто не хочет: узнают — накрепко отлучат от торговли.

— Ваш дедушка Марий здоров, — продолжил маркиз, жадно глядя на собранный ведьмой ужин. — Все у него хорошо.

— Зато мне что-то нездоровится, — пожаловалась Амалия.

— Ложись, — посоветовала ведьма. — Этот гад мне ответит за свое эффектное появление, ты даже не сомневайся. Вот так, на кроватку, ручку под голову, глазоньки прикрой — и спи…

Сэльви нашептала нужные слова и вышла из комнаты, бережно и плотно прикрыв дверь.

— Диаль-а-Шаэль, ваша королева вами недовольна, — сообщила Сэльви, показывая кулак сидящему за столом гостю. — Ты какого рожна творишь невесть что? Мне ей теперь память отшибать, да?

Тот виновато вздохнул, налил себе клюквенный морс.

— Извини, растерялся, — покаянно вздохнул эльф. — Мне в голову не пришло, что герцогиня живет на чердаке, в эдакой комнатушке. Сэль, ну не ругайся, а? Я устал. Носился как бешеный. Сведения о фальшивом золотом руднике пристроил — Марию. Потом ему же через других людей сообщил о том, что стало причиной ссоры с гномами, доказательства подкинул. Кстати, как просила Оса, купил поместье Лаура, вот бумаги. Парень последнюю сестру отдал замуж и опять бродит нищий до изумления. Сволочи у него сестры, отказались от братца. Мол, он в дворцовой грязи по уши, а они девицы честные, непорочные… Пороть их некому потому что.

— Где бродит? — чуть спокойнее уточнила Сэльви.

— Верст за шестьдесят от ворот Белояра мне попадался, послезавтра точно доберется. Я так обрадовался, что ты здесь! Вот и пришел, не подумав.

— Мне только что король переслал новости, — вздохнула Сэльви. — Князья помирились, Вершень Бродич сюда еще одну невесту везет. И твою милую маму — тоже. Оставайся, отдохни. До зари разбужу, завтра еще раз войдешь в город, как нормальный маркиз, белым днем. Будешь при князе состоять.

— Мама Вэйль меня убьет, — скорбно сообщил «маркиз». — Я пять лет не объявлялся дома, не снился, не пользовался магией дальнего общения и даже не писал писем. Хоть ты ей скажи, что я не виноват! Сами меня сунули в Империю, сумасбродную Осу сперва охранять, а затем подменять. Королева, спаси, а? Ты же знаешь, мама в гневе — это страшно…

— Спи, дитя семисотлетнее, непутевое, — проворковала королева. — Мамку твою я воспитаю, не переживай.

— Спасибо.

— Имперское золото пришлось кстати, — довольно отметила ведьма, — а то хоть взаймы скатерти покупай, ну прямо беда…

Глава 12

Огонь души Эфрита

Синие, как лазурь небес, купола созданного эфритом дворца султана Лэйли-а-Тэи увидела на рассвете одиннадцатого дня от последней встречи с эфрити, состоявшейся в сарае на старой южной дороге. Дворец был велик, он занимал значительную часть города, местами отгороженный от жилищ простолюдинов ажурной кованой решеткой в три сажени высотой, местами — столь же рослой каменной стеной.

Отсюда, с холма, лежащий в долине город был виден как на ладони. К середине дня он покажется блеклым и плоским, а пока тени глубоки, краски ярки. Стены светятся розовым сиянием восхода, многоцветные крыши подобны пестротой узору дорогого платка. Силуэт крепостных стен на фоне утреннего неба рисуется резко и отчетливо. Красота!

Лэйли задумчиво глядела на втягивающиеся в ворота караваны, ждавшие рассвета возле стен. Усмехнулась. Вчера по тропке между сном и явью приходил Лильор — поговорить. Он как-то очень смущенно попросил глянуть на базаре парусный шелк. Если все будет удачно, скороговоркой твердил Лиль, если будет такая безопасная возможность… Интересно, для кого хлопочет? Спросила прямо — обещал познакомить, а сам взялся темнить еще сильнее. Ладно, будет ему шелк, авось все и правда обойдется.

Кони спустились в долину и к полудню уже крутились и фыркали, нервничая в небольшой очереди на оплату сбора за въезд, жадно принюхиваясь к воздуху города и нетерпеливо пританцовывая. Там, за воротами, есть прохладные каменные и глинобитные конюшни, где добрые хозяева могут им купить место — с ячменем, водой и тенью…

Въездную плату внес Гэхир. Он выбрал для себя роль охранника при мудром лекаре Фэризе. Кэль насмешливо сообщил, что странствует во исполнение обета, данного семье невесты, — хранит от бед ее непутевую сестру-кошими. Стража у ворот искренне посочувствовала столь тягостному обету и более вопросов не задавала. Получасом позже кони обрели свое скромное счастье в одном из уютных стойл при дорогом сарае в стороне от рыночной площади, в тихом богатом предместье. А их хозяева разошлись по делам, уговорившись встретиться к ночи.

Гэхир следовал за Фэризом, они желали выяснить, кто из магов теперь в городе и чем занят, это неизбежно знают продавцы лечебных трав, торгующие и важными компонентами магических смесей.

Кэльвиль намеревался составить мнение об охране дворца и тех людях, которых впускают в высокие кованые ворота.

Кошка Ли собиралась потолкаться по рынку, послушать сплетни города и глянуть на главные ворота обители султана. Ей, кошими, это несложно. Обычно таких охотно нанимают в охрану дочерей правителя.

Было бы странно, если бы с приходом ночи не повторилась ситуация первого города. Трое мужчин, шипя и ругаясь, бродили возле сарая. Всем им хотелось знать: где песчаные ящеры, шайтан и дух засухи носят их взбалмошную кошими? Или хотя бы — цела ли она? Правда, насмешливый Кэль всерьез предлагал переживать за ящеров, шайтана и духа — им-то каково, если рискнули и по неосторожности связались с Лэйли? Так или иначе, но появление Кошки Ли было встречено шумным и единодушным возмущением, правда, с явной долей облегчения. Гэхир, возведя глаза к небу, изрек: «Ящеры уцелели, хвала праведникам!», Фэриз удивился: «Ты здорова и столица еще не в руинах?!», Кэль с ехидцей отметил: «И даже еще не наступило утро…»

Высказавшись в таком духе, все трое обратили внимание на то, что явилась Лэйли не одна, а в сопровождении укутанной в плотную ткань с макушки до пят тихой худенькой женщины и двух мальчишек, спящих прямо верхом на ослике, вцепившись в его шею и вытертую кожу седла.

Шум, само собой, ничуть не смутил кошими.

— Я самая великая, — скромно потупившись, сообщила она. — Я их нашла и отбила у врага! Ну еще я ослика детям подарила, значит, я к тому же самая добрая.

— Подралась, — мрачно перевел на нормальный язык Кэль. — Ты умеешь вести себя тихо? То есть как самая осторожная?

— Мяу… Что мне оставалось? — возмутилась Лэйли. — Иду я к воротам, мирная и вообще тихая-вежливая. А стража лезет к этой женщине, да еще и обо мне гадости говорит. Ну я их быстренько воспитала.

— О да! — хором согласились Фэриз и Кэль.

— Спросила у нее, какого… ну, в общем, что ей надо во дворце. Представляете, она искала местного учителя боя, утверждая, что он — дед этих сонных разбойников. Дома, в селении Нуглах, жить стало нечем, она и подалась в столицу, устроилась в нищем сарае котлы мыть — за остатки еды и пару медяков. Уже полгода тут перебивается и каждый вечер ходит к воротам, пробует этого своего деда вызвать или застать. Упрямая, я таких уважаю. Потому я сразу прихватила всех — и сюда. Сказала, что знаю их папу. Вон того, который язык проглотил!

Кэльвиль и Фэриз развернулись к бывшему рабу мага. Тот судорожно пожал плечами и пошел дрожащими непослушными руками раскутывать женщину, освобождая от темного покрывала с синей вдовьей каймой.

Получасом позже, когда Гэхир наконец вспомнил, что умеет разговаривать, а его жена — Лэйли не ошиблась — перестала плакать, все устроились для чаепития в пустой беседке. Она была выстроена посреди персикового сада, возле крошечного фонтанчика — гордости хозяина богатого сарая.

Жена Гэхира сидела, накрепко вцепившись в руку внезапно обретенного мужа, и охотно рассказывала то, что знала о дворце. Она ходила к воротам каждый вечер и хорошо разобралась в сменах стражей, гостях и посетителях дворца. Очень старалась говорить подробно и толково, хоть так отплатив за нежданное счастье. Она уже знала, что Гэхир пока не останется с семьей, поскольку должен помогать в важном деле загадочной и могущественной кошими, способной не только шипеть, как дикая горная кошка, но и без труда разогнать десяток огромных страшных стражей. Но теперь ей, Замире, можно жить в замечательном сарае с персиковым садом, у нее есть деньги на пищу и кров. Много денег, хватит на долгие годы. Значит, дети будут сыты и здоровы. А муж обязательно вернется — раз так сказала кошими, это сбудется. В слова сердитой госпожи Замира верила свято и безоговорочно.

— Мне грустно сознавать это, но славный дедушка Шали, отец моего Гэхира, возможно, не живет более в столице, — вздохнула Замира. — Я давно догадывалась, но не хотела верить, что нет надежды: мне больше не на кого рассчитывать. Я заметила, что здесь нет стражей из золотого круга кошима Дэйгэ. Иные люди, непонятные. Я давно хожу и из разговоров знаю — они тут уже четыре года. Меняются трижды за сутки, все караулы по восемь часов. Гости во дворец не ходят, гонцы бывают редко. Быстро уезжают, обычно к северным воротам. Только маги ходят во дворец — по восемь человек, как стража, трижды в сутки. Сперва трое, прямо перед сменой дозорных на воротах, а позже еще пятеро, и так — всегда.

Жена Гэхира говорила и говорила, вспоминала мелочи, важные и случайные, а сама смотрела с тоской: сейчас все встанут и уйдут. В ночь, темную и опасную, способную снова отнять мужа — теперь уже навсегда. Правда, госпожа кошими обещала иное…

Лэйли прищурилась, глянула на Кэльвиля, тот чуть пожал плечами:

— Сегодня отдыхаем. Завтра днем осматриваем снаружи дворец, насколько можно подробно и по мере сил — не вызывая подозрений. Фэриз продолжает приглядывать за перемещениями магов. Гэхир усердно выясняет, как зовут его детей. А мы с тобой, Кошка, идем ночью в гости к эфритам. Я бы настаивал на более долгой подготовке, но предчувствие требует не мешкать.

— Согласна, — кивнула Лэйли. — Он умирает, и я это ощущаю.

Повисла длинная неприятная тишина. Прервал ее Фэриз, выгнавший бывшего раба устраивать семью и вообще — заниматься своими делами. Затем маг собрал пиалы, коротко излагая между делом свои наблюдения. Маги в городе есть. Живут по два-три месяца, приезжают с севера и туда же отбывают, им на смену уже едут иные. Постоянно в столице находится три десятка обученных волшебству. Они не покупают лечебных трав и составов, необходимых при работе с погодой. Зато интересуются дурманящими порошками и особыми средствами, которые входят в смеси, гасящие волю.

Закончив говорить, Фэриз прихватил чайник и ушел отдыхать. Кэльвиль вынес плащ и улегся спать прямо под персиковым деревом. Лэйли насмешливо обозвала его лентяем: лежит и ждет, пока завтрак сам упадет в зубы. Она вот не такова, усердно набрала полную корзину персиков и пошла мыть. Потом тоже вынесла плащ и устроилась в другом углу сада — кушать и отдыхать.

Город спал. Ветерок перемешивал пыльную пряную жару ушедшего дня со свежестью ночного сада. Богато сыпал в варево специи — запах спелых персиков, пьяного винограда, сохнущего на плоской крыше садовой пристройки, незнакомых ночных цветов. С неба изредка срывались истосковавшиеся одинокие звезды, ныряли в густую ночь, желая искупаться в ее теплой глубине, мерцающей крошечными, но живыми огнями города. Мудрые древние соседи из устоявшихся семей-созвездий глядели на наивных собратьев алмазными сияющими глазами и перемигивались — внизу звезде нет жизни, и куда они летят? Вечность — здесь, она высока и холодна.

Лэйли зевнула. Прищурилась и мстительно подмигнула самой яркой звезде. Она, если повезет, еще увидит много нетерпеливых звезд. И будет снова нагло подмигивать им своими зелеными глазами — пусть не задирают нос, тоже мне вечные! Впрочем, это еще вопрос: есть ли у звезд носы? Надо спросить отца. Или маму… Она ведьма, она вообще такое знает — звездам и не снилось.

Утром глупые мысли перестали донимать принцессу эльфов. Она занялась делом. Подготовка к ночному походу во дворец — это серьезно. Целый день Лэйли, усердно отворачиваясь от соблазнов рыночных рядов, бродила по городу, изучая дворец, отгороженный решеткой. Запоминала тропинки парка, примечала, где ходят и останавливаются стражи, считала этажи и рассматривала переходы. А еще, почти невольно, любовалась красотой строения, несущего к небу лазурные купола, как готовые раскрыться бутоны неведомых цветов. Как застывшие фонтаны. Как мелодию столь любимых с детства песен востока.

Эфрит, построивший этот дворец, был, по мнению Лэйли, удивительным существом. Он любил мир и людей — и, увы, поплатился за свою наивную веру в них. Прекраснейший дворец из камня цвета топленого молока, покрытый чеканными узорами отделки и цветными мозаиками орнамента, задуманный им как обитель радости… стал тюрьмой для собственного создателя. И если не поспешить и не сделать почти невозможное — скоро сделается еще и его могилой.

Вечером Фэриз и Гэхир со всей семьей тихо сидели в садике и смотрели, как эльфы готовятся к ночному походу во дворец. Проверяют оружие, перебирают амулеты эльфийских и ленты гномьих заклинаний, подготовленных заранее. Потом Кэльвиль попросил всех уйти, и те послушались, пожелав удачи и пообещав к утру ждать наготове, уже собранными в дорогу, — мало ли как все обернется. Еще друзья обещали не переживать в первые сутки, заранее предполагая, что, скорее всего, Кэльвиль и Лэйли останутся во дворце на весь день и закончат дело лишь следующей ночью.

— Пойдем без колец маскировки внешности, — сообщил мастер удивленной Лэйли, едва сад опустел. — Пусть ищут невесть кого, если рассмотрят и запомнят нас. С твоими глазами — они сразу от недоумения с ума сойдут. Вторая эфрити объявилась! Нижнюю часть лица прикроем, как делают все пустынные разбойники, — и довольно.

— А обратно?

— Оторвемся, если будут преследовать, наденем кольца. Они же станут искать кого угодно, но не кошими из народа мухош и сопровождающего ее шамиира. Идем.

Кэльвиль вскинул на плечо легкий мешок, еще раз повел плечами, проверяя, насколько удобно и надежно уложены, защелкнуты, пристегнуты многочисленные мелочи. Довольно кивнул и побежал, не оборачиваясь. В бою можно переживать за молоденькую Лэйли, но в пути — нет. Эта цепкая девочка ловка и быстра, не отстанет и шума не наделает. Две тени скользили по крышам, крались вдоль заборов, перепрыгивали их, обходили людные еще улицы. Возле дворцовых ворот они оказались незадолго до смены стражи, как и планировали. Мимо прошли три мага, потом затопала охрана, еще пять магов вошли в ворота — и тяжелый засов со скрипом вошел в проушины. На дворец опустилась ночь. До рассвета никто более не откроет дверей и ворот.

Через сад эльфы прошли не прячась. Рассмотреть ночью движения вечного, который прошел полное обучение следопыта, практически невозможно. Тем более в танцующих тенях ветвей деревьев и кустов, колышущихся под легким ветерком.

Ночные гости дворца одолели вторую стену, обошли несколько караулов, аккуратно миновали заклинания поиска чужаков, опоясывающие дворец. Вход в северное крыло они выбрали заранее, еще днем. Огромный стеклянный витраж главного зала обоим показался подходящим. Достаточно бережно и осторожно извлечь один фрагмент — и ты внутри.

На это самое «достаточно» ушло более часа. Маги постарались обезопасить дворец от непрошеных гостей. Хрупкая мозаика цветных стекол сидела на прочнейшем смоляном клее и столь же въедливом заклятии. Но мастер тоже был упрям и въедлив, он действовал так спокойно и методично, что Лэйли оставалось только вздыхать, молча признавая себя глупым ребенком. Ей еще многие века усмирять свой бешеный норов, неспособный пока к столь совершенному и важному для воина свойству — терпению. А пока остается следовать указаниям и радоваться возможности хоть недолго побыть самой собой. Серебряные волосы Кошки Ли мягкие, как пух. Ее зеленые глаза видят в ночи куда лучше без маскировки, да и двигаться, не ограничивая себя возможностями среднего человека, наслаждение.

Ли скользнула в прямоугольник витражного проема первой, перехватила стекло у самой кромки рамы. Кэльвиль оказался внутри столь же легко, принял стекло и бережно закрепил его, восстанавливая прочность витража и монолитность охранного заклятия.

В огромном пустом зале было тихо и пыльно. Сюда не заходили несметное число лет. Лэйли вздохнула, на миг представив его полным людей и света. Еще раз сказала себе: эфрит был настоящим мастером, и спасти его надо непременно. Кэльвиль мягко вернул девушку к практической части этой высокой задачи: сперва следует разыскать зал зеркал, который должен находиться ближе к середине дворца. То есть левее этого помещения, если исходить из нынешнего положения мастера, изучающего западную — витражную — стену.

Фэриз рассказал о дворце все, что сумел узнать. Он полагал, что зал зеркал находится в центральной и высочайшей из семи башен, увенчанных лазурными куполами, именуемой «небом полудня». Витраж главного зала северного крыла называется «вратами заката», и от него до башни добраться нетрудно, туда ведет открытый переход, поднятый над землей на ажурных опорах. Кэльвиль указал на колоннаду, видимую отсюда за высоким сводом арки на противоположной стороне зала. Эльфы пошли по мрамору плит, не оставляя следов на старой пыли — так умеют только они. «Надо всего лишь не смещать поставленную ногу ни на волос, это легко», — чуть лукаво учил Лэйли отец. У него получалось не только ходить по пыли, но и бегать. Как можно не поднимать ее в воздух — об этом принцесса не желала задумываться в ближайшие века…

Кэльвиль шел след в след за девушкой и сыпал по крупице особый порошок, восстанавливая пушистость старой пыли. Он справедливо полагал: эта пыль — еще один сторож дворца, и охрана при обходах внимательно приглядывается, нет ли свежих следов.

В коридоре оказалось пусто: ни людей, ни пыли. Лэйли облегченно вздохнула и, повинуясь указанию мастера, прыгнула вверх, разбежавшись в два шага и оттолкнувшись от его сложенных в стремя рук. Вцепилась в рельефный край ажурной дорожки второго этажа, спустила веревку. Кэльвиль оказался рядом почти мгновенно, и они поползли, придерживаясь тени, к башне «небо полудня».

Зал зеркал тоже не охранялся людьми — только заклятиями и пылью. Здесь сохранять ее невредимой не имело смысла: изменения в самих изображениях неизбежно заметят. Лэйли достала ленточку гномьего заклятия под названием «купола тишины», незнакомого магам и не ощутимого их даром. Развязала узелок, переждала пару минут и заговорила, не опасаясь быть услышанной.

— Фэриз полагал, есть смысл в старых словах одного из первых магов востока. Мол, каждое отражение в зеркале не уходит вместе с покинувшим зал, но оставляет след — эмоции, взгляд, отсвет души. Опытный маг может найти память об однажды отраженном.

— И украсть ее, — мрачно добавил Кэльвиль. — Гнусно они перекроили магию. Я очень зол на себя, Кошка, я не стал усердно преследовать отступников три сотни лет назад. И вот результат… Ладно, покаюсь перед пленниками, когда мы их спасем. Полагаю, это именно тот зал, где они заколдовали отражения эфрита, духа дня. Окна высоки, и света тут обычно было много, и позже все окна закрыли черными полотнищами, лишая его возможности увидеть солнце. Если будем действовать верно, мы рассмотрим его отражения. Как искать, ведьма?

— Проще простого, — презрительно фыркнула Лэйли, радуясь, что снова умна и полезна, не то что при входе через витраж. — Ему нужен свет. Точнее, живой огонь.

Она достала крошечный масляный светильник, и мастер торопливо поджег фитилек, используя гномьи спички вместо едва не слетевшего с уст девушки простейшего заклинания. Виновато вздохнув, Лэйли взяла светильник и пошла к ближнему зеркалу. Оно было темным, как холодный провал пещеры — ни отражения, ни блика. Зато в спину тотчас подул едва различимый кожей ветерок, колыхнувший сознание в глубь зазеркального сумрака. Древнее заклятие и теперь стремилось захватить часть души смотрящего. Ведьма возмущенно фыркнула и плеснула на стекло масло из запасной емкости, поднесла огонь — и зеркало отразило крошечный пожар на своей поверхности и потянуло его, дробя и многократно повторяя, все глубже и глубже. Огонь сжался в точку, погас, а потом заклятие сдалось и стекло постепенно утратило темную бархатистую глубину. Кэльвиль кивнул и зажег второй светильник. Вдвоем они пошли по кругу зеркал в разные стороны, расходясь все дальше, а потом стали снова сближаться, пока не сошлись у последнего темного стекла.

— Холодное! — возмутилась Лэйли.

— Сопротивляется, — довольно кивнул Кэльвиль. — Но из последних сил. Хоть в этом мы рассмотрим эфрита?

— Не знаю, — жалобно вздохнула Лэйли. — Странно действуем, как-то на ощупь, словно мы не обученные маги, а дети. Между тем ты вышел из пятого круга, а я из третьего. Создатели этого стекла — вообще никто, недоучки. Не понимаю!

— Навредить порой куда легче, чем изжить беду, — кивнул Кэльвиль. — Можно отравить, даже не зная рецепта яда. А вот спасти умирающего — это задача, нерешаемая для многих мудрых лекарей. Итак, пробуем, насколько мы с тобой верно поняли их злую игру.

Из темного коридора отражений последнего зеркала к самой его поверхности буквально поднялся, вынырнул человек. Рванулся, ломая лед стекла, потянулся к слабому язычку пламени обеими руками — и исчез. Зеркало осыпалось крупным крошевом, волна холода прокатилась по залу. Потом шорох стих. Лэйли недовольно развела руками.

— А почему у него глаза обычные, с кругленьким зрачком? Кажется, синие, я прям, мяу… в недоумении, не такого ожидала.

— Он — не житель пещер, как сестра. Зачем ему идеальное ночное зрение, Кошка Ли? — улыбнулся Кэльвиль. — Не надувай губы, мы ведь справились. Полагаю, зал его сестры ниже, под этим. Она не любит огромных окон и обилия света. Лестница там. Повторим?

Лэйли кивнула, и следующие полтора часа ушли на вызов из-за грани рыжеглазой эфрити. Та пришла спокойно, грациозно поклонилась Лэйли и ее спутнику, как знакомым, и разнесла стекло в мелкую пыль, не оставляющую сомнений — на самом деле эфрити сдерживает себя из последних сил… она в бешенстве, неволя ее тяготит безмерно.

Мастер задумчиво глянул за окно: летние ночи коротки, до рассвета считаные часы. Вряд ли удастся все закончить сегодня. И едва ли весь день зал останется без присмотра. Плохо… Кэльвиль вынул из мешка пару гномьих бгррыхов и оставил у обоих входов — пусть гадают, что сокрушило первых вошедших в зал. Потому что взрыв произойдет, едва начнет открываться дверь, либо когда человек окажется ближе двух саженей. Этажом выше лежит такой же «подарок» — жестом показал он спутнице. Кошка Ли кивнула, хищно блеснула своими странными глазами и пошла к двери.

Длинный коридор, начинающийся от башни «небо полудня», вел мимо витражного зала строго на север. В трех местах на его стержень были нанизаны бусины крупных залов с множеством входов, и в каждом обнаруживалась стража. Эльфы быстро обходили посты охраны и двигались дальше. Обоим казалось, что напряжение глубоко в душе растет, наливается тяжестью. Впереди снова блеснули факелы, эхо донесло приглушенные, шипящие голоса магов. Сзади почти сразу зазвучали шаги. Кэльвиль замер за колонной, его темный плащ сам был тенью, прекрасно маскирующей форму тела. Лэйли настоящей кошкой прыгнула на высокое окно: люди редко смотрят вверх.

Мимо пробежали два мага, бледные и задохнувшиеся, они явно спешили.

— Душите! — еще издали потребовал старший, обращаясь к тройке собратьев, шипящих впереди, в северном зале.

— Совсем? — с сомнением уточнил слабый голос из зала.

— Она что-то почуяла и бесится. Двоих нам не удержать, а этот все равно не готов поклониться и признать себя слугой, — тихо отозвался старик, остановившись под самым окном Лэйли.

Ему тяжело дался бег: плечи дрожали, дыхание хриплое, сбитое, воздух свистел в слабых старых легких, колени тряслись, пальцы рвали халат у горла. Но даже теперь старик желал не отдыхать, а душить, словно гибель эфрита вернет ему жизнь и молодость… Чуть восстановил дыхание и неровно зашагал вперед, покачиваясь и ведя рукой по стене.

Лэйли прыгнула вниз и двумя пальцами резко ударила в основание шеи мага, тотчас снова метнулась на окно. Старик сделал еще пару шагов — и упал. Его спутник, успевший отбежать довольно далеко вперед, обернулся на звук, охнул и вернулся, позвал одного из магов северного зала. Старик был, видимо, важной фигурой — его потащили назад, пытаясь вернуть в дряблое безвольное тело жизнь. Девушка с тенью раздражения подумала, что теперь под угрозой ближние посты стражи — их могут выпить, стараясь спасти мага.

Кэльвиль уже шел по коридору, не дожидаясь, когда маги удалятся. Он полагал, что указание старика будут исполнять немедленно, и этого нельзя допустить.

Зал оказался маленьким, всего лишь пара ниш у дверей — для стражи. Сами двери массивные, усиленные в более позднее время плитами из обожженной глины — такие не поддаются огню, отметил для себя Кэльвиль. Теперь ворота медленно сходились, их запирал маг, наматывая цепь на огромный барабан. За воротами серой пеленой стояло заклятие, а дальше, в тени, клубился дым, только что отпущенный на волю из пробитых емкостей. Один из магов начал выкрикивать новое заклятие, дым приобрел едкий серо-зеленый тон. Пленка стекла, отгораживающая зал с дымом от ведущего дальше, за ворота и вниз, северного коридора, пошла трещинами.

Кэльвиль коснулся затылка мага, и тот захлебнулся словами. Когда его найдут, это будет похоже на «удар» — так люди зовут вызванный непосильной нагрузкой разрыв сосудов. Второму магу Лэйли пожелала сдохнуть, впервые в жизни использовав свой дар ведьмы во зло.

Ворота замерли. Стекло опасно хрустело, но пока держало зеленоватый дым.

— Что это? — Лэйли нервно глядела на дым, заполонивший зал впереди.

— Лоэльви примерно так гасит пожары в пустых шахтах, — прикинул Кэльвиль. — Это не дым, а особый газ. В нем невозможно дышать, но и огонь в нем не горит. Полагаю, именно его эфрити звала смертью для своего народа.

— Да, когда говорила, что брата держат ядом, тенью и смертью, — согласно кивнула Лэйли.

Мастер достал клинок, разрубил на лету гномью ленточку и перекрестил сталью барабан, на который была намотана цепь. «Алмазный меч», — догадалась Лэйли. Несколько минут клинок будет резать буквально все. Делает такие ленты всего-то один заклинатель — как раз сам Лоэльви. Значит, Кэльвиль не сразу побежал в погоню за ней, а посетил в долине Рэлло друга и выгреб у него из сумки все самое полезное и мощное. Даже бгррыхи не забыл прихватить, пусть и запрещенные к использованию в мире людей…

Цепь упала, и Лэйли с трудом успела шепнуть пару маминых ведьминских стишков, гася стальной звон. Мастер глубоко вдохнул и скользнул в ворота, Лэйли тоже накопила воздуха — сколько смогла — и побежала следом. Кэльвиль уже совместил память о дворце и свои новые знания о его коридорах, определил, какая из глухих стен зала — внешняя, и торопливо рубил ее, пока меч позволяет это. Девушка упиралась в тяжелые узкие блоки — до темноты в глазах, выжигающей легкие. Мастер подналег рядом — и первый блок поддался, рухнул вниз, ядовитое облако выбралось в сад и потекло по земле, тяжелое и темное.

Эльф способен не дышать очень долго, даже активно двигаясь. Но и этого немалого времени едва хватило, чтобы зеленоватая муть опустилась ниже плеч, уступая верхнюю часть помещения относительно сносному воздуху — годному для наполнения легких. Кэльвиль и Лэйли дружно уперлись в створки двери и закрыли ее, отгораживая себя от магов, — теперь северный лабиринт был для них наиболее безопасным местом во дворце и уж точно — безлюдным. Мастер истратил еще одно заклятие гномов — «сеть стали», чтобы сделать дверь непреодолимой. Принцесса насмешливо указала на свежий пролом в стене.

— Сперва они будут ломиться в дверь, — пояснил Кэльвиль. — Потом попробуют стены, но там, внизу, — ядовитое облако, маги его опасаются. Этот газ неохотно рассасывается, он пролежит озерком в низине, у пролома, до самого полудня. Идем.

Стекло рухнуло от слабого прикосновения кончика клинка.

Коридор оказался коротким. Он вывел в круглый зал. Кэльвиль с интересом рассмотрел помещение, особо свод потолка — очень правильную полусферу. Рассмотрел рисунки на полу, царапнул кончиком клинка стальные полосы, загадочным способом впаянные без шва в гранит. Рисунки явно отражали небесный круг и предназначались для астрологических расчетов. А потолок — мастер снова взялся его рассматривать — это ночное звездное небо. Оно до сих пор живет, покорное древней и незнакомой магии. «Эфрит создал тут вечную ночь, желая дать людям знание о небе», — усмехнулся Кэльвиль. И сам попался: оказался отрезанным от дарующего силу дневного светила…

— Наш эфрит увлекался движением звезд, — вслух повторил Кэльвиль. — И построил это помещение, чтобы их могли изучать люди. Сильных ловят на их слабостях… и привязанностях. Мне тоже нравится наставлять людей. Я учу бою, который несет смерть. Но я пытаюсь внушить, что сильный должен не убивать, а оберегать жизнь, используя данное ему искусство. Не всегда удается верно выбрать учеников.

— И тогда?.. — испугалась Лэйли.

— Спасибо Эриль, мы теперь умеем отнимать знания, сохраняя жизнь, — вздохнул мастер. — Ему было больнее и труднее принять решение. И он не успел…

Эльфы вошли в зал. Центральная часть идеального круга пола была сплошной темной сталью, покрытой незнакомыми знаками и письменами, а еще — цветными разводами, следами перегрева металла. То, что уцелело от эфрита, лежало на металле, в круге стен двух заклятий. Точнее, внешнее было именно продуктом магии людей. А внутри трепетала тонкая, едва различимая глазом пленка огня. Она ослабела настолько, что во многих местах прорвалась, спеклась в темные кляксы копоти.

Лэйли с отчаянием глядела за стену. Эфрити права — ее брат уже не живет и даже почти не теплится. Превратился в сухой пепел, сохранивший каким-то чудом форму тела. Тронь его — и рассыплется. Мастер присел у самой кромки заклятия, почти тронул его пальцами.

— Это она звала ядом, — согласился он с вопросительным взглядом Лэйли. — Обрывки людских сознаний: злоба, ненависть, дурные пожелания, зависть. Все самое гадкое, что имеется в любом дворце и окружает правителя. Твоя мама знала замечательную песенку про золотые клены, простенькую, но очень добрую. От нее уходили темные мысли. Попробуй — ты тоже ведьма.

Лэйли кивнула и зажмурилась, начав напевать. Надо не только петь, она это давно знала. Надо так же, как мама, верить, что каждое слово имеет силу и лечит. Что в словах — свет, жизнь и тепло. Лучший день осени, когда солнце стоит в зените, греет по-летнему, небо синее и чистое, удивительно глубокое, и сухое золото листьев шелестит под ногами, а малейший ветерок закручивает целые столбы пламени в кронах деревьев. И этот огонь красив и ярок, но не зол и лесу — не враг. Можно лежать, смотреть в небо и видеть, как клены полощут в лазури золото своих листьев… Кошка Ли открыла глаза, нехотя покосилась на заклинание магов. В лучшем случае, удалось истончить его на треть.

— Я не мама, — пожаловалась Лэйли.

— Тогда пой иное. То, что тебе самой больше всего нравится, — посоветовал мастер. — Про воду в пустыне, про персики… Чтобы тебе было легче верить и отдавать.

— Разве можно эфриту — про воду? — охнула девушка.

— Я разрешаю, — развел руками Кэльвиль. — Хуже ему не станет, поверь мне. И солнцу вода — не враг.

Про воду получилось куда лучше. Пустыня крепко засела в памяти, особенно ее рыжий песок, линяющий к полудню, скрипящий на зубах и неистребимый. Причудливые изгибы спин больших барханов, рябь малых песчаных волн. Трава, сухая и почти превратившаяся в прах, как тело эфрита, но еще цепляющаяся тонкими жилами корней за жизнь — укрытую толщей горячего песка водяную прослойку.

Лэйли дошла до воспоминания о колодце, когда рядом что-то шевельнулось и кожу щеки обдало теплом. Она открыла глаза и заулыбалась. Заклятия людей более не осталось, только прозрачная пелена огня эфрита горела редкими синеватыми язычками. Девушка достала из-под рубахи заговоренный мамой на удачу серебряный завиток кулона, осторожно тронула кончиками пальцев завесу огня. Не жгучая. Завиток лег рядом с пепельными пальцами. Если эфриту надо получить теплое и настоящее — это самое лучшее, что есть. Лэйли осторожно толкнула завиток ближе к пальцам, ощутила касание и замерла. Или поможет, или этот эфрит уже никогда не очнется.

— Старайся, — посоветовал Кэльвиль. — Ему надо накопить хоть немного сил до рассвета, иначе, боюсь, солнце убьет его — слишком оно огромно. Открой щель в потолочном слое, самый ее край на востоке зала. Видишь, купол прежде был прозрачным, но его затянули медными пластинами. Найди замок и отопри или пробуй отогнуть.

— А ты?

— Пойду «убеждать» магов не мешать нам, — пожал плечами мастер. — Слышишь, как они стараются? Я, видимо, напрасно рассчитывал получить отсрочку до полудня.

— Ты уж поосторожнее, — испугалась Лэйли.

— Как умею, — усмехнулся Кэльвиль.

Он поднялся по коридору и устроился у пролома. Вскрыл мешок, надел легкий доспех и проверил тетиву малого лука. Неодобрительно изучил запас стрел. Внизу, в сером предрассветном саду, уже копились стражи и маги шипели заклинания. Мастер выцелил первого, самого пожилого, полагая его наиболее опытным, и пустил стрелу. Заклятая на пробивание защиты, она не подвела. Пока люди успели понять происходящее и устроить свое излюбленное дело — панику — при виде незнакомого и малопонятного, еще три мага легли в траву. Кэльвиль недовольно прикинул: уходить будет трудно, они с Лэйли разворошили муравейник всерьез. В саду шумели все сильнее, бегали, звали кого-то. К опасному пролому в стене не подходили: оценили угрозу. Мастер тоже не высовывался — его дело не воевать, а тянуть время. Теперь люди позовут новых магов из города, отошлют весть важным начальникам… а сами станут ждать.

Получасом позже немногие уцелевшие знатоки волшбы дворца изгнали-таки ядовитый туман и пошли на приступ узкой щели. Кэльвиль познакомил их с гномьим бгррыхом — и снова последовала паника изумления, после которой установилась задумчивая тишина. Солнышко уже трогало лучами выпавший волос ветра — белесое тонкое облачко над полуденной башней.

Скоро рассвет.

Лэйли сидела возле эфрита и уговаривала его не уходить. Рассказывала, как плохо будет взбалмошной рыжей сестре и каких глупостей она натворит, оставшись без присмотра. Говорила о засухах и неурожае, о людях вне стен дворца, совсем нормальных и не злых. О персиковом саде, о дынях — она таких вкусных, как в Дэйгэ, никогда раньше не пробовала. Спрашивала: разве можно умирать летом, когда весь мир живет?

Но эфрит не отвечал ни словами, ни мыслями, ни движением души. Огорченно вздохнув, эльфа стала изучать потолок, на котором вечной ночью раскинулось магическое ночное небо. Нашла то место, где люди установили запор, и полезла по своду, ругаясь и шипя. Добралась, с чувством поблагодарила Рртыха за его нож и маму — за ведьминское заклятие «отпирания замков». Щель получилась тонкой и маленькой, сдвинуть крышу дальше у Лэйли не было сил — механизм оказался заклинен слишком надежно. Принцесса с отчаянием подумала, что осталась без помощи мастера и сразу же испортила все!

Спрыгнула вниз, не рассчитав высоту, пребольно саданулась коленом, зашипела, перекатываясь, и замерла в любимой позе сидящей кошки. Осторожно повернула голову, опасаясь даже глянуть на эфрита. Вот окажется: лежит по-прежнему пеплом, и, значит, зря она тут ползала и шумела, висела и тянулась, городила глупости про дыни и лето…

Но — о чудо! — он уже сидел.

Правда, таких тощих и закопченных до сплошной черноты людей Лэйли видела только раз — на большой базарной площади столицы Дэйгэ. Их было двое, и оба утверждали, что они святые старцы. Ходили по горячим углям, шипя под нос примитивные заклинания, подслушанные у неосторожных магов. Но худоба у них была настоящая, профессиональная.

— Ты кто? — прошелестел эфрит.

— Лэйли, — вежливо представилась девушка и тотчас постаралась не создавать о себе ложных представлений. — У тебя в голове мозги или один пепел? Как отсюда выбраться — знаешь? Или планы дворца сгорели вместе с памятью?

— Знаю, — удивился напору эфрит. — Кстати, меня зовут Рахта, если это тебе интересно.

— Кэль там один воюет, а этот погорелец знакомиться вздумал! — возмутилась Лэйли, по привычке пряча бешеную радость за пустым шумом. — Ты когда дворец строил, тоннели предусмотрел, ходы тайные и прочие умные вещи? Или тут, кроме красоты, ничего полезного?

— Тоннель, — указал сухой тонкой рукой эфрит. — Выводит за кольцо стен, к рыночной площади. Только я без сестры не пойду.

— Мяу? Я разве твое мнение спрашивала? — фыркнула Лэйли. — Она поумнее, велела тебя вытаскивать и валить на запад, а за ней вернуться позже. Понял? Теперь говори толком, что тебе нужно для улучшения самочувствия?

— Ничего, — улыбнулся эфрит, надевая на шею серебряный завиток на цепочке и гладя рукой рассветный блик на металле. — Ты восхитительно расплескиваешь тепло и энергию, я прямо душой согрелся. Ругайся дальше.

Лэйли зашипела и даже подпрыгнула от наглости тощего типа. Обычно на ее шутки хоть немножко обижаются. Или смущаются. А тут не видно ничего подобного! Вот еще напасть прокопченная — глазеет и улыбается. Девушка отвернулась и прошла к самой стене, куда указывал рукой эфрит. Встала, осмотрелась, убедилась, что пол гладок, а наглый эфрит по-прежнему улыбается и ждет продолжения ее воплей даже активнее, чем рассвета. И пламя колышется и вздрагивает у него в глазах — синее, согретое утренними розовато-золотыми бликами. Стоит ей зашипеть, и синева густеет, словно в огонь подбросили еще одну лопату наилучшего гномьего угля. Да что она, истопник?

— Размечтался! Да я вообще самая тихая кошими в городе… может быть. Ну где твой тоннель? Здесь ничего нет.

— Встань на соседнюю плитку, я скажу слово… Теперь есть?

— Есть. Поройся в мешке, там имеется запасная рубаха. А я пойду и верну нам мастера, который один за всех отдувается. Ну что ты уставился на меня, как будто я — зеленый рогатый верблюд?

— Что? — восхитился эфрит.

— То, чего не бывает, — прошипела Лэйли. — Я очень даже настоящая, и к тому же ведьма, так что берегись, поправишься — живо воспитаю.

Лэйли развернулась и побежала по коридору вверх, сердясь на слабый смех за спиной. И радуясь, что справилась. Но разве можно так прыгать и визжать, она ведь не шкодливый котенок! Она — серьезный следопыт. Надо сохранять строгость и осторожность. И для этого следует вспомнить: она еще вечером полагала, что эфрит окажется более внушительным существом, как в восточной сказке, рассказанной Фэризом. Тот был здоровенный, мощный, смуглый, с дымным шлейфом-плащом. А что осталось? Тощий, ростом с мастера, в лучшем случае, и щурится, словно пакость затевает… Уж не поддельный ли? Хотя — такие глаза не подделать. Трудно с ним будет. Попробуй утихомирь такого, если ему скандалы — в радость.

Кэльвиль встретил Лэйли улыбкой одобрения. Он полагал, лучшего времени для отступления уже не будет: истратил все стрелы, извел еще два бгррыха, поработал клинками — стража трижды ходила на приступ — и теперь отдыхал, прикидывая, как удерживать пролом дальше. Маги собрались со всего города и пока совещаются на почтительном удалении, пытаясь понять, с чем или с кем они столкнулись. Волшбы в привычном ее виде не ощущается, зато результат действий странного и неопознаваемого нового вида магии — очевиден. Три десятка мертвых стражей, более полусотни серьезно раненных, семь магов легли в начале боя и двое чуть позже, еще трое истощены так, что едва ли поднимутся в ближайшие дни.

Мастер довольно кивнул, выслушав хорошие новости. С любопытством изучил шипящую сильнее обычного Лэйли. Порылся в мешке, развязал узелок гномьего «щита», созданного для отражения обвалов. Теперь укрепленный заклятием пролом одолеют не раньше чем через полчаса. Собрал оружие и пошел вниз по коридору.

— Ли, он произвел на тебя такое впечатление?

— Какое? — чуть не подпрыгнула Кошка.

— Обжигающее, — рассмеялся мастер. — Ты вся кипишь и шипишь.

Эфрит сидел на том же месте, но уже одетый в длинную рубаху. Он счастливо улыбался, глядя на светлую щель в потолке. Увидел мастера, еще раз представился и попробовал встать. Эльф укутал спасенного в плащ и забросил на плечо, не слушая смущенных извинений. Лэйли шла впереди, несла светильник и продолжала кипеть и сердиться — уже на обоих спутников. Ей не мешали: ночь удалась, эфрит жив, и даже погони не будет, вход в тоннель уже зарос чешуей плиток, оберегая свою тайну. А раз так — пусть кошими выплескивает свою радость в жалобах и кипении, раз иначе не получается.

У выхода из тоннеля эльфы надели кольца маскировки, Кэльвиль разыскал в своих внушительных запасах полезных мелочей подходящую личину и для эфрита. Некоторое время сомневался, подействует ли нужным образом магия на существо иной расы, но тощий Рахта решительно отобрал кольцо и надел на палец, заявив, что за всю долгую жизнь ему ни разу не навредили те, кто не желал зла. В новой личине он оказался таким же тощим и усталым, только волосы приобрели определенность тона, почернели; синие глаза сменили цвет на более привычный и нормальный для этих мест — темно-карий.

Выход из тоннеля оказался устроен удобно, в верхней части заброшенного сухого колодца. Улочка была пуста, сюда редко кто забредал, дома поблизости выглядели нежилыми. Выбравшись наверх, эльф усадил спасенного на край колодца, Лэйли помогла, придерживая его под спину. Эфрит сидел, восторженно рассматривал небо над головой, довольно щурился и подмигивал солнышку; тихим слабым голосом рассказывал, как все изменилось. Раньше тут жили, это была довольно богатая улица. Да и вся столица выглядела почище и побольше, люди селились и за стенами большого города, по всей долине.

— Стоп! — возмутилась Лэйли. — Я полагала, вы влипли в это безобразие лет пять назад, когда появился темный человек, исполняющий желания.

— Пять лет назад я стал настолько слаб, что им удалось вытянуть из меня ту жутковатую тень, — усмехнулся Рахта. — Исполнитель желаний выматывал меня сильнее прочих ухищрений магов. Людей губил, а я знал и не мог изменить ни единого слова в его устах.

— Как давно все началось? — жалостливо спросила Лэйли.

— Более ста лет назад. Я сам виноват, — пожал плечами эфрит. — Нельзя быть таким наивным. Дети друзей — это уже не друзья. Но я учил, рассказывал, делился, доверял. Сначала меня лишили части силы и памяти с помощью зеркал, потом на некоторое время вовсе исключили из жизни, затопив весь зал тьмой и смертью людей…

— Я думала, — сердито сообщила Лэйли, — духи бесплотны. А ты тощий, но во плоти.

— Очень трудно жить одному, оставшись невесть зачем тут, в мире людей, — признался Рахта. — Огненный дух едва способен понимать малую часть жизни людей, и я решил обрести воплощение. Это было трудное решение, я утратил часть себя. И сил стало меньше, пришлось заново учиться управлять ими. Но здесь мне было интересно. Пока не начался кошмар. Маги стремились снова сделать меня бесплотным — и покорным.

Он вздохнул и смолк.

Пока Лэйли беседовала с духом, мастер успел обежать окрестности и даже найти где-то ослика. Эфрита усадили в седло и предложили ему на выбор: поездку в сарай коротким путем или же с посещением базара — надо ведь обзавестись хоть какой одеждой и иным полезным имуществом. Темные глаза блеснули на миг синевой, Рахта оживился и сообщил, что мимо базара проезжать не согласен. Особенно если есть деньги. Заполучив мешочек с золотом, он счастливо вздохнул и с новым интересом глянул на кошими.

— Ты говорила про дыни.

— Я возмущена! — подпрыгнула Кошка. — Слышал и молчал, гад такой! Я чуть слезами не захлебнулась, а ты — три раза мяу — пальцем не пошевелил.

— Не мог еще. Извини, я тебя слушал и потихоньку вспоминал, что есть в мире еще что-то, кроме холода, чужой злобы и боли. Очень страшно год за годом ждать только плохого. Я раньше любил дыни. Когда заполучил тело, сперва ел очень много, хотел попробовать все. Особенно сладкое, — почти жалобно сообщил эфрит. — Пахлаву, шербет, халву… урюк. — Он зажмурился и покачнулся в седле.

Лэйли зашипела снова, придержала сладкоежку и пошла рядом. Кэльвиль сложил в мешок все оружие и шел, слушая разговор за спиной вполуха. Он внимательно и с интересом рассматривал улицы. Стражи было чуть больше, чем вчера. Выглядели вооруженные люди слегка растерянными. Мастер задумался ненадолго и предложил эфриту ехать на базар в сопровождении кошими, пока сам он спрячет оружие и поговорит с Гэхиром и Фэризом. Надо понять, кого и как намерены искать маги. Ведущая ослика девушка рассеянно кивнула — иди. Ей не до того, целиком поглощена рассказом эфрита о шелке, узорах и красках.

Вечером те же самые трое мужчин у того же сарая снова вытаптывали пыль и нервно поминали ящера, духов и даже праведника. Потому что ночь уже скатала закатный шелк, а спасенного и кошими — все нет!

Они скоро объявились, и услышать это можно было издалека. Лэйли пела о пустыне и воде, а эфрит тихонько подыгрывал ей на флейте. Ослика он уже продал, выбрав взамен отличного коня. А еще вымылся, подрезал волосы, оделся с ног до головы — небогато, но практично, потратившись чуть излишне только на сапоги, украшенные замечательной узорной вышивкой и цветными кисточками. Зато вьюки топорщились от шелка, Лэйли при помощи знатока совершила немало удачных покупок.

Дети Гэхира общего возмущения взрослых не поняли: если дядя задержался, чтобы купить халву, разве он поступил плохо? Чуть позже и Замира, жена Гэхира, перешла на сторону опоздавших — половину тканей Лэйли купила для нее, надо ведь женщине нормально одеться!

После долгого ужина с перебором покупок и впечатлений дня семья Гэхира удалилась отдыхать, а Фэриз, эльфы и эфрит устроились в беседке посреди сада.

— Я удивлен, — признался Рахта. — Меня не пытаются искать. Нет звучания магии в воздухе, нет переполоха на базаре.

— Они убеждены, что мы пришли слишком поздно, — усмехнулся Кэльвиль. — Ты умер, остался только пепел, точно по контуру тела.

— Не было там пепла, — удивился Рахта. — Я же здесь.

— Но я — мастер, — довольно сообщил эльф. — Там остался пепел, уж мне-то поверь. Все сделано очень аккуратно. Нас не ищут, скорее всего, благодаря твоей сестре. Она очаровательная женщина, и к тому же ведьма, поэтому кто там кем управляет — это большой вопрос. Отправила погоню на юг, с нее станется.

— Да, еще она плачет и требует уничтожить убийц брата, — хихикнула Лэйли.

— Завтра утром мы едем на запад, к древнему фонтану смерти, как его именуют легенды, — предположил Фэриз.

Эфрит кивнул и нехотя рассказал о фонтане. Чуть более ста лет назад в старом дворце отдыхала сестра. И заболела — для духа огня небывалое дело. Рахта примчался, сидел рядом, отдавал ей свои силы — чего от него и ждали. Сестре стало лучше, но сам эфрит вернулся в столицу полумертвый от усталости. И вошел во дворец, где уже подготовили ловушку с зеркалами… Он вырвался и попытался уйти через северный зал. Но там его уже ждали, вечер угас, и ночь оказалась невыносимо долгой. Им самим созданная ночь…

Выслушав легенду об умирающих у фонтана слугах, Рахта мрачно кивнул:

— Маги могли так копить силу, весьма опасную для нас, действительно совершенно мертвую. Полагаю, это место следует выжечь и тем очистить. Сестре станет лучше, да и я от злости избавлюсь. Мой гнев опасен.

— Не заметила, — презрительно фыркнула Лэйли. — Я тебя за волосы оттаскивала от сладкого ряда, и ничего. Так, покричал немножко.

— Мне нравится с тобой ругаться, ты замечательно вспыхиваешь, — признался эфрит. — Какой смысл сердиться на добрейшее существо? Ты неспособна никого обидеть всерьез и намеренно. К тому же как только сестра окажется на свободе, я вас познакомлю.

— Великая честь, — снова фыркнула Лэйли. — Мы уже знакомы.

— Ты меня не поняла, — так же спокойно сообщил эфрит, хитро щурясь. — Я намерен представить тебя в ином качестве.

— Мяу. — Лэйли заподозрила худшее. Почти так начинали ее ухажеры из долины Рэлло, затевая безнадежный разговор о неземной красоте Кошки. — Пойду-ка я. Я еще ребенок, мне баиньки пора.

Она прихватила плащ и удалилась в облюбованный вчера уголок сада. Мужчины некоторое время негромко разговаривали, обсуждая удачный поход во дворец, искаженную магию и скорый визит на север, в закрытый город султана. Потом и они разошлись.

Утром пять конников покинули столицу Дэйгэ в числе ранних, самых торопливых путников, едва были открыты ворота города. Дорога к старому дворцу шла по заброшенным местам. Точнее, дорога здесь имелась лет сто назад. И эфрит помнил ее, стертую временем и безлюдьем. А прочие доверяли ему.

За сто лет местность высохла и стала похожа на пустыню — рыжая, пыльная, мертвая. Ни людей, ни скота, ни жилья. Загадочный и якобы замурованный фонтан старого дворца имел дурную славу, созданную легендами. Кроме того, были слухи и ночные кошмары, подтверждающие худшие подозрения. Путники спешили, гнали выносливых коней, Кэльвиль вдобавок нашептывал заклинания неутомимости, надеясь, что маги далеко и этот раздел знания им недоступен. И все-таки в пути пришлось провести три дня и три ночи. Едва закат угасал, в ушах начинали звенеть странные тонкие голоса: слов разобрать невозможно, но и отвлечься от их звучания не удавалось. Ночь густела, луна ткала миражи полусвета, бледные и неверные. И в узоре теней появлялись призраки — самые настоящие, тихие, безобидные и не страшные. Люди стояли поодаль, смотрели на путников, иногда поднимали руку, чтобы махнуть. То ли приветствовали, то ли предостерегали… Стоило обернуться, глянуть на силуэт в упор — и нет его, развеялся, как туманный клок под ветром.

Гэхир нервно пожимал плечами, Фэриз пытался вспомнить старые легенды и рассказы иных магов. Кэльвиль достаточно спокойно усмехался: он привык ждать проблем от живых. Они опаснее и куда изобретательнее. Лэйли шипела и невольно направляла коня поближе к золотистому скакуну Рахты. Эфрит ехал безмятежно и даже чуть улыбался призракам. А еще ночью возле него скользил яркий лунный блик — дух дня словно вытеснял тени, изгонял страхи и холод ночи.

— Утром будем на месте, — улыбнулся он Лэйли. — Не переживай, это работа для меня. Призраки смотрят и радуются. Их убили подло и не отпустили души. Я сделаю, что следует.

— У них глаза темные и сознание пропитано болью, — пожаловалась Лэйли. — Я хочу помочь, но не могу, и мне становится тяжело, силы уходят.

— Так было и с сестрой, — кивнул эфрит. — Ничего, справимся. Дай руку, я тебя буду греть. Хочешь, спою песню рассвета? Или поругаемся. Неужели нет ни одного повода?

— Пока нет. Пой, может, полегчает. Странный ты. У тебя голос меняется каждый день.

— Я сам тоже меняюсь, но мастер создал отличную маскировку, она остается прежней.

Лэйли виновато вздохнула и не отняла руку, хотя понимала — дух огня тратит себя, чтобы греть ее. Но сил, чтобы самостоятельно справиться с ночью, не хватало. Это была ловушка именно для подобных ей, способных чутко слышать чужую боль. Отчаяние умерших безнадежно, им уже не помочь, и тяжесть копится в сердце, как невозвратный долг…

Голос у эфрита был замечательный, мягкий, сильный и очень свободный. Он мог звенеть на высоких нотах и падать вниз, глубоко, на самое дно мелодии, не теряя яркости. И песни у него дивные — незнакомые, на древних наречиях востока, удивительно красивые. Пока Рахта пел, призраки никого не тревожили своими просьбами. Лэйли казалось — они тоже слушают. И песня духа для них — отрада, лучшая возможная помощь живых.

Четвертое утро застало путников у вершины пологого холма, на который они взбирались уже несколько часов. Солнце осветило восточный склон, изгнало ночные страхи и покатилось вверх, раскаляясь добела. Рахта обрадовался рассвету, обернулся, улыбнулся родному огню и запел новую песню.

Когда она затихла эхом тонких высоких переливов голоса, эфрит указал на скалы чуть в стороне:

— Поезжайте, я вас догоню. Не хочу делать то, что следует, в кольце маскировки. Моя сила может исказить его магию. Остановитесь на вершине, если доберетесь, и ждите меня.

Он развернул коня и уехал.

Лэйли вздохнула с капризным огорчением: ей нравилось пение эфрита. Но это ничего не значит, ей всякие восточные песни нравятся, просто он поет их давно и получается у него куда лучше, чем у самой Лэйли. Ей еще много веков учиться так владеть голосом.

Дух огня догнал путников очень скоро. Он отъехал, разделся, бережно сложил все свои вещи в сторонке и только затем снял кольцо, сберегая одежду от превращения в лохмотья. Потом снова оделся и теперь сердито одергивал тесную куртку. Рахта заметно раздался в плечах, отъелся и накопил сил за время пути. Если так пойдет и дальше, скоро придется заново покупать всю одежку.

— А-а-ай, — взвизгнула Лэйли. — У тебя волосы вообще белые! Как ты жил тут, бедняжка, без маскировки? Каждый за сорок верст знал, что именно ты идешь!

— Да, приметно и неудобно, — согласился эфрит. — Но я же солнечный дух, вот и получился такой. Сестра посмуглее и поярче.

— Дай пощупать, мягкие? — бесцеремонно уточнила принцесса. — Ничего, приятные волосы. Темные — из твоей маскировки — жестче и хуже смотрятся.

— Успокоила, — рассмеялся эфрит. — Держи повод. Я спущусь по склону шагов на пятьдесят. Мало ли как оно отзовется, вы лучше оставайтесь тут.

Путники кивнули, Кэльвиль высмотрел удобное пастбище с короткой, но довольно плотной травой, отвел туда коней, устроил отдыхать. Вернулся, когда эфрит спустился и встал на выбранной площадке. То, что он делал, выглядело просто и не эффектно. Поднял руки, словно зачерпнул из неба — и раскрыл их вперед, выпуская из ладоней незримое в долину. Туда, где шелестел в развалинах дворца песок, где старые сухие стволы мертвого много лет сада стояли убогими калеками — ветки обломаны, кора слезла, стволы в трещинах.

Лэйли показалось, что над головой замерла тень, точнее, солнышко послушно изогнуло свои лучи, собирая их в толстый сияющий сноп, и взялось чистить долину, выметая черноту из всех, даже самых малых и скрытых, щелей. Развалины засияли бликами, словно их облили жидким стеклом, воздух засветился и задрожал маревом странных миражей. Чьи-то непостроенные дворцы, несозданные фонтаны, невысаженные сады, несобранные поля — мечты и планы, сгинувшие уже давно, — догорали теперь в общем погребальном огне старого дворца. Когда они иссякли, над развалинами вознесся столб чистого света, и Лэйли закрыла глаза, не готовые терпеть яркость его сияния.

По хрусту песка она поняла, что Рахта уже поднимается по склону. Подошел, тронул пальцами веки, и зеленые круги ослепления исчезли.

— Все. По-моему, получилось удачно, — улыбнулся эфрит. — Теперь это обычные развалины. Пустыня скоро уйдет, снова будет вода. Лет через сорок ты не узнаешь долину. Опять появится озеро, которое только я и помню, наверное.

— Красиво у тебя получается, — одобрила Лэйли. — Устал?

— Нет, скорее, наоборот, отдохнул, — признался эфрит. — С солнцем я слишком давно не общался. Нельзя просить лишнего, но это особый случай, оно отозвалось охотно. Полагаю, теперь сестра знает, что я жив.

— А маги?

— Нет, — уверенно покачал головой эфрит. — Это не заклинание. Так, дружеский жест. Вот если бы я взялся отстроить дворец заново…

— Хватит глупостей, — возмутилась Лэйли. — Сами не безрукие, ты их избаловал. Гномы куда умнее. Если лентяи просят, на жалость бьют — подгорники могут чертежик подарить и мастера с киркой прислать.

— Мастера-то зачем? — удивился эфрит.

— Нерадивых лупить, — весело сморщила нос Лэйли. — Закон Рртыха Третьего. Кто не работает — тот получает по шее. А кто на чужие руки рассчитывает — получает вдвойне.

— Великий гном этот Рртых, — уважительно заключил эфрит. — Поговорил бы я с ним вовремя, глядишь, и избежал бы многих проблем. Он жив?

— Дядька Рртых умер, — всхлипнула Лэйли, развернулась и пошла к коням.

Рахта смущенно глянул на Кэльвиля. Мастер развел руками и шепотом пояснил, что любой разговор с Лэйли о короле гномов заканчивается слезами. И добавил — скоро печаль пройдет, надо просто дать кошими помолчать и побыть наедине с собой.

С тем путники разобрали коней и поехали прочь, пустыми холмами, сильно забирая к северу. Расположение нового закрытого города султана знали Гэхир и Фэриз, они иногда советовались с эфритом и втроем выбирали дорогу достаточно уверенно.

На третий день от очищения старого дворца Лэйли-а-Тэи решила прекратить подозревать эфрита в худшем, то есть в том, что ее опять сочли подходящим объектом для ухаживания. Сторониться Рахты оказалось скучно, даже такого — снова надевшего кольцо, выглядящего невзрачным, кареглазым и похудевшим. Он прекрасно пел, замечательно рассказывал историю Дэйгэ, охотно и внимательно слушал, вкусно готовил и не пытался на привалах переложить работу на чужие плечи. Иными словами, вел себя, как толковый и достойный уважения спутник. Лэйли ехала и думала: будь она на семь-восемь веков постарше, может быть, и порадовалась бы, пригласи ее эфрит танцевать на осеннем балу. К тому времени, когда тебе стукнет десять веков, можно, пожалуй, досыта наползаться по зарослям, набегаться, отточить технику владения клинком и счесть себя вполне взрослой. А пока — зачем нужна семья? Глупости, обязанности и переезд из маминого замечательного трактира, от папиных уроков магии и боя… ну уж нет!

Лэйли подозрительно глянула на эфрита. А если он за восемь веков — женится? И не на ней, мало ли в долине красивых девушек? Может, он ничего такого и не имел в виду? Мысль показалась обидной, и Лэйли надулась. Вот еще, больно надо!

Кэльвиль некоторое время забавлялся бегущими по лицу своей ученицы тенями мыслей, понятных ему до последнего слова и оттенка эмоций. А потом начал беспокоиться. «Тихие невнятные обиды не принесут ничего хорошего, — решил он. — Рано или поздно последует кризис, и лучше теперь, пока Лэйли не напридумывала себе слишком много нелепостей. Время есть, дорога длинная и скучная, врагов на ней ожидать не приходится. Значит, можно подлить масла в огонь девичьих переживаний и понаблюдать из безопасного удаления за впечатляющим пожаром».

Приняв такое решение, мастер пристроил своего гнедого рядом с золотистым жеребцом кошими и посоветовал ей уточнить, собирается ли эфрит покидать Дэйгэ. Он тут живет невесть как давно и считает край родным. Кэльвиль закончил говорить и резко подстегнул коня, оставляя принцессу в полном смятении и зная: такое состояние для Кошки Ли ненормально, оно скоро и неизбежно приведет к скандалу — и восстановлению нормальных отношений. «Туча задумчивости пройдет, настанет яркий день», — понятливо шепнул Фэриз, разгадав план мастера. И улыбнулся. Шипения, фырканья и насмешек станет опять вдоволь, а что еще надо путникам в долгой дороге? Эфрит не раз говорил: кошими — их маленькое солнышко, точнее, его трудноуловимый блик, непоседливый, острый и капризный. Он прав…

Лэйли выслушала эльфа и задумалась еще крепче. К ночи весь маленький отряд, предполагавший более простое и быстрое развитие ее мыслей, забеспокоился. А когда обычно неумолкающая веселая кошими и утром не проронила ни слова, ее попытался развлечь разговором Фэриз. Добился лишь сосредоточенного кивка в ответ. Гэхир вмешался иначе — громко позвал эфрита и потребовал у него отчета.

— Ты заколдовал нашу кошими? Совести у тебя нет, девочка бледнеет на глазах. Чахнет!

— Чахнет? — испугался Рахта, оглянулся на мрачную Лэйли и тоже запереживал всерьез. — Кошка, может, облака нагнать? Тебе голову напекло?

— Нет.

— Тогда изложи свое желание, я все же эфрит, я могу исполнить почти любое. Хочешь дыню? А арбузик, небольшой, вот такой?

— Нет. — Лэйли попробовала сохранить серьезный вид, но не получилось. — Иди ты, я страдаю. Не мешай.

— Пешком идти? — уточнил эфрит.

— Смешно, — мрачно сообщила Лэйли. — Я возмущена. Мне казалось, ты поедешь с нами на запад, когда все тут наладится. И вдруг бац — уже не кажется… Скачи вперед, не мешай, мне надо сосредоточиться и решить, огорчает это меня или нет.

— Я еду на запад, — пообещал эфрит, хитро щурясь. — Обязательно. Ты мою сестру видела? Она всех допечет в самом прямом смысле, если ей не обеспечить счастье ежедневного наблюдения за живыми работающими гномами. Жаль, они невысоки ростом и живут не вечно, Селиму давно пора отдать замуж. У меня ее сватали все местные султаны, и получалось обычно довольно смешно. Предлагали брату, то есть мне, выкуп: дворец моей же старой постройки, золото, коней. И стадо овец. Не понимаю, как можно заменить сестру — овцами…

— А какой должен быть выкуп? — заинтересовалась Лэйли. — Я уже подобрала ей жениха, чтоб ты знал. Она согласна, но Жас не знает пока своего счастья, а то сбежал бы.

Эфрит опасливо покосился на кошими и обернулся к Кэльвилю. Мастер охотно рассказал про одинокую долю рыжего эльфа, мечтающего о ведьме с мерзким характером, про усердные попытки королевы Сэльви женить его. Рахта слушал с интересом, про перекрашенных в ярко-рыжий цвет невест — особенно. Сэльви их приводила на смотрины — и потом азартно дралась с возмущенным наместником: сковородка против кулака. Кухонную утварь каждый раз сдавали в починку гномам, а на разбитый кулак дула сама королева, нашептывая лечебный заговор. Жас смущенно сердился и уговаривал прекратить его донимать: разве он такой слабый маг, что крашеную эльфу в маскировке не отличит от настоящей природной ведьмы?

— Когда Сэльви попыталась выдать за наместника свою названую бабушку Вэйль, — вздохнул Кэльвиль, прикрывая глаза и оживляя воспоминание, — сваху гоняли по долине уже двое. Предполагаемые жених и невеста объединились в глубоком и искреннем стремлении наказать королевское усердие.

Рахта дослушал историю, кивнул и снова хитро прищурился:

— Лэйли, ты нехорошо поступила, пытаясь подобрать мужа моей сестре без моего ведома.

— Ой-ой, напугал!

— Я полагал, что выкуп за эфрита взять невозможно, но теперь передумал. Если жених согласится, и моя сестра, что вдвойне невероятно, тоже, я стребую с тебя одно желание. Это честный уговор.

— Какое? — нервно уточнила Лэйли.

— Тогда и решу, — рассмеялся эфрит.

— Ты обманываешь меня, — возмутилась кошими. — Ты все решил, по глазам вижу, вон как синим полыхают, маскировка не выдерживает!

— А тебе говорили, что эфриты коварны? — поинтересовался Рахта.

— Ну все, я за себя не отвечаю, — прошипела Лэйли. — Признавайся давай, немедленно!

— Мы поехали, кто выживет — пусть догоняет, — довольно сообщил Кэльвиль и послал коня галопом.

Гэхир рассмеялся и последовал примеру эльфа, Фэриз тоже не возразил. Лэйли извлекла из ножен клинок-осу и спрыгнула наземь.

Удаляющиеся путники слышали ее шипение, смех эфрита, звон двух клинков. Оглядываясь, видели густую пыль, поднятую противниками, дерущимися почти всерьез. Через час тяжело дышащие «враги» догнали отряд. Оба выглядели довольными собой и результатом боя. Куртка эфрита пострадала в двух местах, наряд кошими выглядел чуть хуже.

— Мы решили проблему, — уверенно сообщила она. — Он может желать, чего захочет. А я могу ничего не исполнять, на женщин всякие там глупые обязательства данного слова не распространяются.

— Особенно на красивых ведьм. Но если неизвестный мне Жависэль откажет сестре, — добавил эфрит, — мы его будем гонять втроем: Селима, я и Кошка Ли. Пока не одолеем.

Глава 13

Брачные интриги ведьмы Висы

Лаур Ирим Алид’зим добрался до ворот Белояра — столицы поморского княжества — поздним вечером четвертого дня велесеня, месяца, начинающего отсчет осени на севере. Он продал коня давно, еще в Империи, и за дорогу устал и пропылился до последней крайности. Усмехнулся своему потрепанному и жалкому виду. Зачем он брел сюда с непонятным упрямством? Хорошо бы сказать: даже на обратную дорогу нет денег. Это была бы жалоба куда более состоятельного человека! Он вот понятия не имеет, где сегодня ночевать и как разжиться ужином. Таким нищим он был только однажды, одиннадцать лет назад. Странно устроена жизнь! Тогда это казалось очень страшно.

Имение маркизов Алид’зим располагалось на границе Бильсы и исконных, древнейших, земель Империи, откуда она и начала свое развитие три века назад. С тех пор владения все прирастали, а старые фамилии — основатели закона, хранители традиций и устоев — приходили в упадок. Более сильные и молодые, те, кто, отталкивая стальными локтями прочих, пробился к императорскому трону и успел вырвать самый жирный кус новых земель, получили полноту современной власти. Роль’гисы когда-то были бедны и не считались древним родом. Но кто теперь решится упомянуть крамольное? Дед нынешнего патриарха Мария Роль’гис стал принципалом юга и сумел перекроить его так, чтобы все лакомое и лучшее из числа новых завоеваний и присоединений досталось детям. Они завладели побережьем, богатейшими портами, виноградниками, шахтами, а также всеми лежащими чуть севернее черными землями, дающими наилучшие в Империи урожаи…

Отец Лаура служил императору, хранил его интересы и не умел копить обиды, полагая, что это бессмысленно и недостойно. Он был одним из основных посредников в важнейших переговорах с Бильсой — ведь там, у соседей, знатность и древность рода ценили выше золота. В Бильсе и семь поколений спустя помнили, чьей рукой написан давний договор о границе между двумя государствами…

Когда север и юг Империи впервые попробовали силы в перетягивании внимания правителя и ресурсов двора, старший Алид’зим выбрал сторону юга. Он знал, что эр-герцог Ловид — опасный человек, и не желал видеть его на троне. А еще он верил, что герцог Марий Роль’гис не бросает тех, кто ему верен.

В общем-то отец был прав… Герцог даже не изволил заметить, как растоптали его небогатого, но верного союзника. Зато Лаур отлично помнил ту осень. Ему как раз исполнилось восемнадцать. Он усердно чистил старого коня, готовя к продаже. Юноша робко надеялся, что верному другу отца повезет, его сочтут достаточно сильным и возьмут для работы — все лучше, чем на живодерню. Когда-то жеребец знал иные времена, его подарили отцу в Бильсе, и происходил он из табунов самого хана. Но кому это теперь интересно, если седому коню более двадцати лет?

На горизонте копились тучи, обозначая приход затяжных сезонных дождей. По сухой еще земле деловито пылили оценщики из службы патрия — именно там рассматриваются долговые тяжбы. Отец лежал в доме, возле него неотступно сидела мама, сестры хныкали в своей комнате. Вещи — то немногое, что они могли взять, что не представляло ценности и не будет вечером продано с открытого торга, — уже лежали в придорожной пыли, увязанные в тюки. Идти семье было совершенно некуда, и оттого поднимать взгляд к хмурым тучам особенно не хотелось. Отец очень болен, но уже к ночи надо освободить дом…

Тогда Лаур впервые увидел хат-логрима: о всемогущих и опасных исполнителях воли эр-герцога прежде доводилось лишь слышать.

Мужчина средних лет и незапоминающейся внешности явился к дому опального разоренного маркиза в простой дорожной карете без гербов. Поднял шторку и поманил юношу. Позже Лаур много раз пытался представить, как сложилась бы его судьба и жизнь остальных домочадцев, отвернись он от кареты. Не отвернулся. Отцовская наивность жила и в сыне: ему вдруг показалось — это человек Мария Роль’гис, и, значит, беды их семьи уже решены.

Лаур подошел к карете. Человек оценивающе изучил его с головы до пят, чуть дернул уголком рта и показал бумаги на имение и увесистый мешочек. Развязал, высыпал на ладонь несколько монет, давая убедиться — золотые. И изложил дело, ничего не скрывая.

— Твой отец оскорбил моего господина. За это можете заплатить вы все, сдохнув к весне в придорожной канаве. Или ты один, уехав теперь со мной. Здесь пятьсот лонгрифов золотом и расписки на все ваши долги со сроком оплаты в ближайшие пять лет. Золото перейдет к твоей семье теперь же, а расписки будут уничтожены, когда ты отработаешь за них. Пять лет, по году за каждую. Покупаем мы тебя дорого, но ты симпатичный мальчик, да и лучшего ответного оскорбления гордому дураку маркизу нельзя выдумать. Для начала эр-герцог намерен подарить тебя на день рождения своей сестре. Я пойду в дом и сам все скажу старому блюстителю традиций, садись в карету. — Хат-логрим шевельнул бровью и насмешливо уточнил: — Или ты тоже ценишь честь семьи выше ее благополучия и здоровья? Тогда возвращайся к прерванному делу. Весной я куплю любую из твоих сестричек за миску луковой похлебки.

Он уверенно толкнул дверцу экипажа и ступил на подножку, откинутую расторопным слугой. Пока хат-логрим шел к дому, еще не поздно было его окликнуть. Но у Лаура язык прилип к нёбу. Он смотрел на старого коня с запавшими надглазьями, провалившейся спиной и выпирающими ребрами. И понимал, что именно так теперь выглядит весь род Алид’зим. Сегодня, с последним ударом молотка, конь отправится умирать на живодерне — быстро и не очень болезненно. А людям достанется худший удел. Долгое и мучительное угасание. Отец твердит в полубредовом забытьи горячки, что у него есть друзья и скоро они придут и помогут. Перечислял имена, звал, рассказывал, какие это достойные люди…

Когда ты слаб, беден и в опале, даже очень достойные люди начинают страдать от расстройства памяти — это Лаур понял уже давно и твердо.

И он сел в карету.

«К весне у сестер уже появятся новые платья, — отрешенно думал юноша. — Конь вернется в старое стойло, и кормить его станут куда лучше прежнего. Глядишь, снова шкура заблестит. И крышу починят, дожди не зальют библиотеку…»

Он думал про множество мелочей, не имеющих ни малейшего значения. Потому что не желал знать того, что видел отчетливо, словно сам стоял в комнате рядом с хат-логримом: как тот говорит, сухо и деловито, как лицо отца становится строгим и сосредоточенным, и старый упрямый маркиз произносит нечто вроде: «Увы, боги не дали мне сына, одна надежда — дождаться наследника славного рода Алид’зим от моих достойных дочерей».

Логрим вышел из двери, насвистывая модную при дворе мелодию довольно пошлой песенки. Следом выглянула одна из сестер, охнула и побежала к матери — на ходу она кричала, что брат и правда всех предал из-за денег… Логрим свистнул, подзывая старшего оценщика службы патрия, показал ему бумагу, велел расписаться, отдал второй свиток. Тот подобострастно закивал, отвернулся и, рыхлый и тучный, тяжелой трусцой побежал отменять опись земель. Сильнее он спешить не мог — и так старался сверх меры не прогневить опасного человека, обладающего огромной властью.

Хат-логрим сел в карету, не глядя на свое приобретение. Чуть задумался, повернулся к юноше, усмехнулся:

— Знаешь, малыш, а ведь это начало совершенно иной жизни. Интересной и куда более настоящей, чем прежняя. Твой отец наивен и старомоден. Он полагает, что людьми должна руководить честь. Но честь — костыль для стариков, которые уже никому не нужны. Ты молод и можешь сам ходить, без палочки.

— Не стоит говорить гадости про отца, вы уже закончили эту часть своей работы, — резко бросил Лаур.

— Я пытаюсь пояснить тебе, что такое — жизнь. — Логрим патетично взмахнул рукой. — Мы все кому-то принадлежим. Твой отец был вещью старика Роль’гис. И хозяин о нем не заботился. Почему же ты зол на меня и моего владельца? Мы дали твоей семье шанс сохранить и честь, и титул. Тебе понравится работать на богоравного Ловида. Он щедр, не страдает забывчивостью. И кстати, до дня рождения сестры эр-герцога еще более полугода.

— Большая радость…

— Мы едем в столицу. У тебя уже есть там особняк, слуги, выезд, возможность бывать в лучших домах города. И деньги — тоже. Тебя быстро заметят и оценят. Гуляй, затевай романы, если пожелаешь. Это, я полагаю, выйдет само собой, ты для столицы диковина, такой наивный и симпатичный мальчик. Терять тебе уже нечего, отец тебя проклял. Так что радуйся жизни без оглядки на его правила. И как следует подумай: может, вместо костыля чести, который довел вас до нищеты, испробовать тонкую и гибкую шпагу? Месть роду Роль’гис за позор отца — это интересно.

— Я вас не слушаю.

— И не надо. Земли твоего отца собирался купить по дешевке его друг, маркиз Жаш’эн. Он и отписал эр-герцогу, и ваши долги перепродал. А его дочь, самая потасканная дрянь столицы, теперь собирается замуж за графа Дис’таш, бывшего жениха твоей сестры, помолвленного с ней еще при рождении. Но ты не слушаешь, да? — Логрим рассмеялся. — И ты очень внимательно не слушаешь, малыш! Ладно, мне пора. Во-он там, на развилке дорог, ждет моя карета. Увидимся на зимних балах.

— А… — невольно удивился Лаур.

— Это твоя карета, твои слуги и твои деньги, — повторно рассмеялся логрим. — Подумай о шпагах и костылях, малыш.

Карета остановилась, и странный человек вышел. Лаур сидел, окончательно запутавшись, и смотрел, как тот делает несколько шагов, садится в роскошный экипаж с графскими гербами знатного северного рода. Как грызутся и танцуют злые застоявшиеся кони, как они охотно принимают с места, норовя уйти вперед резвым махом. Щелкают бичи, пара верховых в одеждах имперской службы вылетает вперед — сгонять с дороги мелкий люд. А для них все мелкие, кроме самого императора и эр-герцога…

Лаур смог отвести взор от дороги, только когда пыль уже осела, а карета скрылась вдали. У распахнутой дверцы экипажа его распоряжений ждал слуга.

— Прикажете развернуться и возвращаться к имению Алид’зим? — предположил тот и добавил: — Господин велел объяснить, что мы наняты для вас на полгода, все оплачено, ваши личные средства в ящике под передним диванчиком. Там же драгоценности на первое время, рекомендательные письма к нужным людям. Еще старые письма маркиза Жаш’эн к эр-герцогу.

— Дома меня не ждут, — горько усмехнулся Лаур. — Сделанного не вернуть, он исполнил свою часть договора. Глупая штука — честь. Я даже ничего не подписал и все же не свободен…

— В таком случае, укажите, куда мы едем?

— В столицу, — задумчиво вздохнул Лаур.

Слуга поклонился, закрыл дверцу и взобрался на козлы, к кучеру. И юноша добавил, обращаясь уже только к самому себе:

— Мнение отца мне понятно. Хотелось бы теперь узнать, что по поводу чести думает его верный старый друг, обещавший нам летом поддержку и помощь.

Четыре с лишним года Лаур считал вполне приятной жизнь на службе эр-герцога. В этом хат-логрим оказался прав. Двор и его людишки не вызывали ни малейшего желания вспоминать о правилах чести, столь ценимых отцом. Здесь жили по иным законам. Женщины двора отличались уникальными качествами — их тупость приводила Лаура в изумление, их неразборчивость и готовность пойти на все ради модного увлечения вызывали брезгливую гримасу отвращения, которую кое-как превращала в улыбку щедрость и миловидность дурех. Молодой маркиз находил забавной свою роль. Он играл людьми лучше многих. Дела эр-герцога казались ему простыми, пока не настало время над ними задуматься. Лаур выведывал семейные тайны, копировал письма, вводил в высший свет нужных людей, как однажды привели его самого. Пускал сплетни и распоряжался чужой репутацией. Марий Роль’гис мог бы многое узнать о том, как потерял часть своих важных союзников, поговори он с маркизом по душам.

А еще Лаур не забывал о семье. Глупышка сестра не пригласила его на свадьбу — пусть. Зато теперь она графиня и живет весьма достойно. Растит угодного отцу наследника рода Алид’зим. Значит, пора подумать о судьбе второй девочки, ей уже семнадцать. И так удивительно кстати у другого старого друга семьи сложился удачный альянс дочери — можно кое-что изменить и в этой идиллии…

Позже Лаур много раз удивлялся тому, сколь резко закончилось опьянение столицей. Видимо, копилась горечь давно. С того дня, когда к нему пришла потрепанная девица, дочь маркиза Жаш’эн, и попросила о помощи. Да, ее отец предал друга, и она сама тоже не святая. А каяться принято, когда удача окончательно и навсегда поворачивается спиной. Обычно это запоздалое покаяние никому не интересно. Но воспитание старого маркиза въелось куда крепче, чем полагал Лаур. И он не выгнал слегка пьяную плачущую женщину, убеждая себя, что такова завершающая часть мести — и зрелище должно принести радость.

Больше он никогда не встречал эту Жаш’эн. И полагал, так лучше. Он оплатил ее приданое, даже дорогу в крохотный городок, куда женщина уехала искать покой. Лаур был ей благодарен. Еще немного — и он бы полностью стал тем, кем мечтал сделать его эр-герцог, мстя отцу. Милым, отлично дрессированным молодым псом, готовым принести тапочки, красиво лежать у камина, улыбаться и протягивать лапу друзьям хозяина, а также охотно рвать его врагов. Без раздумий, ловко, умело.

Договор с хат-логримом и его хозяином истек осенью того года, когда Лауру исполнилось двадцать три. Маркиз собирал вещи, чтобы освободить особняк, купленный для него в столице. Имущества он накопил немного, денег — и того меньше. Брак второй сестры потребовал затрат: эта девица, куда более практичная, чем старшая сестра, не постеснялась приехать и подробно изложить свои проблемы. Он помог.

И теперь с улыбкой вспоминал, как нахалка уходила из съемного дома, задрав свой милый глупый носик. «Не думай, что я буду иначе к тебе относиться, ты мне не брат», — выпалила она на пороге и побежала к карете. Там ждала старшая из сестер, переживая, что приходится останавливаться возле этого дома…

Лаур не хотел оставлять себе денег, нажитых на эр-герцогском содержании, и отдал их легко.

Он уже собрался уходить, когда к парадному крыльцу подкатила вторая карета — без герба, скромная и смутно напоминающая о его приезде в столицу. За пять лет хат-логрим ничуть не изменился. Он был все так же спокоен и невозмутим, разве что привычка дергать левым уголком губ чуть искривила их линию и заложила на лице тонкую складочку презрения.

— Жаль, упустил я лучшее время, — прищурился логрим. — Придется тебя нанимать за деньги. Ты оказался удачным приобретением, малыш. И ты мне нужен еще для одного дела. Тебе понравится.

— Ты всегда так говоришь, — пожал плечами Лаур. — Но последнее время обещания все хуже сбываются. Меня тошнит от столицы.

— Сделай работу — и поезжай отдыхать на побережье, в свое новое имение.

— Я так дорого теперь стою?

— Случай особый, малыш. Тебя будут искать и даже убивать. Но хозяин не бросает в беде.

— Он втравливает в беду, — кивнул Лаур. — Нет, кончено.

— А я не предлагаю выбирать, я только называю цену, — холодно уточнил хат-логрим. — Имение и виноградники, небольшая шхуна, скромное состояние в золоте… Надо смешать с грязью Амалию, внучку Мария, малыш. Глупец разрешил девочке жить в столице, и нам она очень нужна. Познакомься, очаруй — и опозорь. Девочке девятнадцать, и она очень хороша собой. Мы спасем остатки ее чести, уже имеется вполне приятный жених. Он тебя сотрет в порошок, и пыль Лаура осядет в поместье у моря.

— Когда?

— Ты поумнел, не брыкаешься, — ласково похвалил логрим. — Завтра она будет представлена столице на балу у дедушки-герцога.

Лаур кивнул и принял приглашение из рук логрима. Тот развернулся и удалился, насвистывая знакомую мелодию. Она давно вышла из моды, но по-прежнему нравилась любимому псу эр-герцога.

Дождавшись, пока карета скроется и стихнет шум ее колес, Лаур покинул особняк и направился к великолепному имению Мария Роль’гис. Само собой, впускать его никто не собирался. Но маркиз давно научился быть настойчивым и убедительным. Старик довольно быстро сдался и принял его.

— Только в память о твоем отце… — начал он.

— Поздновато к вам вернулась память, — зло отрезал Лаур. — Он не дожил. Проклял меня, а следовало бы вас.

— Я не знал.

— О, это удобно. Первейшая отговорка важных людей. Убедительная и уважительная. Не надо так багроветь, вам вредно, да и рано пока нервничать. Я пришел пересказать вам свой разговор с… нанимателем. Может быть, мне бы и хотелось испортить вашу старость, но к девушке я не накопил обид. Она всего на год старше меня прежнего, из тех времен, когда я еще не был позором рода Алид’зим.

Герцог выслушал рассказ молча, принял дрожащей рукой приглашение на бал и невнятно кивнул. Лаур смотрел на багрового, задыхающегося старика с брезгливостью. Этот человек не умеет быть благодарным, и — хат-логрим прав — он худший хозяин для своих псов, чем Ловид. Получив ценные сведения, тот незамедлительно постарался бы спасти их источник — Лаура. А этот даже поблагодарить не нашел ни сил, ни вежливости.

Слуги эр-герцога подтвердили свою репутацию расторопных и осведомленных людей: Лаура они ждали у ограды герцогской усадьбы. Число и подготовка бойцов не предполагали долгого сопротивления. Его запихнули в карету и увезли за город.

Там, на старом разбитом проселке, под проливным дождем, долго и со вкусом били. Приводили в сознание — и продолжали свою работу. Потом бросили умирать в старой колее, заполненной жидкой грязью. Маркиз лежал и удивлялся сквозь боль, что еще почему-то жив и в сознании, хотя сломано, наверное, все, что можно сломать… Дышать смятыми легкими было мучительно, мир гас медленно, погружаясь в багровую пелену боли.

Очнулся он — к собственному изумлению — в восхитительной маленькой спальне. За стрельчатым окном, набранным из узких прозрачных полированных стекол — высоких, сплошных, безумно дорогой гномьей работы, — дрожали под холодным ветром оголившиеся ветви сада. Мокрый снег лип к ним, гнул вниз, намерзал крупными комьями. В такую погоду особенно приятно лежать в тепле. Лаур каждую осень вспоминал о том, что без дома жить — очень страшно…

— Эй, бывший труп, ты уже научился хлопать глазами? — заинтересованно уточнил звонкий девичий голосок. — Ну а как у нас дела с речью?

Она пробежала через комнату и упала на колени возле кровати. «Пожалуй, самая очаровательная женщина столицы», — улыбнулся Лаур. Приехала невесть откуда два года назад, с кучей денег, наспех купленным титулом и глубочайшим убеждением, что ей тут должны поклоняться истово — и обязательно все. Так и получилось. Ей поклонялись, пели песни под балконом особняка, уворачиваясь от падающих на голову горшков с землей и старыми сухими цветами. И утверждали, что это не признак плохого воспитания, а тонкий намек и долгожданный знак внимания. Едва ли долгожданный: маркиза Шаль’ос метала горшки и вазы, реагируя на первые же звуки пения очередного воздыхателя.

Ну вот, опять: «Ночь луною се-э-эребри-и-ится…»

Массивный глиняный кувшин, кажется, сам прыгнул в руку хрупкой маркизы. Лаур не успел заметить, когда она открыла окно. Глина хрустнула, голос захлебнулся ушибленным шепотом-стоном: «О, жестокая».

Маркиза бережно прикрыла окно, хихикнула, пробормотала: «Ночь луною серебрится — на башку горшок валится», осмотрелась, достала с полки новый «метательный снаряд» и водрузила на подоконник. Поправила свои великолепные черные волосы и подмигнула больному. Синие глаза смеялись.

— Как я его?

— Метко, — оценил Лаур.

— Ну ты тоже от баб неплохо бегал, пока не добегался, — фыркнула маркиза. — Я считала тебя той еще дрянью и вообще-то пришла извиняться. Будем впредь мирно сосуществовать. Можешь даже звать меня, как домашние зовут — Осой.

— За что такая редкая милость?

— За то, что не испортил жизнь молоденькой Амалии, — улыбнулась маркиза. — Ты спас девочку. Я теперь тебя уважаю, и потому ты лежишь и пока не убит этим горшком, хотя целиться удобно. Слушай, а признайся честно: это ты волком выл у меня под окном в полнолуние, три месяца назад? Единственная попытка оригинально поухаживать. Эти гады не умеют петь, но пытаются. А у меня музыкальный слух.

— Я выл, — гордо кивнул Лаур.

— Здорово вышло, похоже, молодец. Ну что еще добавить? Маги тебя собрали, так что не притворяйся трупом, вставай и пошли ужинать. Халат на кресле. Герцогу Марию я башку расцарапала еще на прошлой неделе. Он сказал, что больше у Ловида к тебе претензий нет, все улажено. Я в ночь уезжаю, дела. В качестве оплаты за мою доброту изволь ввести в свет моего родича — он приятный парень, но безнадежно наивен. Пригляди за ним до зимы, а?

— Обязательно, — охотно пообещал Лаур. — Ловко ты пристроила бездомного побитого маркиза к хлебному местечку.

— Только не думай, что еще и тихому, — погрозила пальчиком Оса. — Я обожаю интриги и скандалы, я в них купаюсь. Такая уродилась… Ох, бедная моя мама, как она это переживет, когда узнает?

Лаур начал сочувствовать маме Осы уже через пару месяцев. Он полагал, что вполне уверенно чувствует себя в столице и изучил ее скрытую жизнь. Но теперь осознал — ничего он не знает! Быть исполнителем или понимать, как построена игра, — это разные уровни лабиринта интриг. И он остался в особняке Осы надолго. Политика не прельщала маркиза, но ему очень хотелось выяснить, во что играет эр-герцог и кем сам он был до сих пор в игре. Потом пришло желание кое-что поправить и изменить.

Два года назад Оса исчезла, и вскоре ее объявили опасной преступницей. Лаур переживал, пока не убедился — жива, раз так тщательно ищут. И он успокоился, занялся своими делами. Пришло время женить младшую сестру, то есть снова искать деньги, ворошить старые знакомства и заводить новые.

С Амалией судьба свела его снова вроде бы совершенно случайно: герцогиня заехала в гости к подруге, у которой он как раз обедал. Поговорили, перекинулись парой ничего не значащих фраз… Однако же маркиз совсем неожиданно для себя обрадовался, что эта красивая и беззащитная женщина не попала в лапы Ловида. Капризная, несносная, обидчивая, но довольно искренняя и неглупая. Он не рассердился, даже узнав позже, что их встречу подстроили и что хозяйка особняка получила за это немалое вознаграждение от взбалмошной герцогини, заинтересовавшейся модным и трудноуловимым в последние годы маркизом. Грустно стало позже, когда в дверях нового, довольно скромного жилья Лаура появился старый герцог Марий. Сунул в руки деньги — много денег — и, не глядя в глаза, хмуро велел никогда более не морочить голову его внучке…

Жаль, Оса в бегах, она бы герцогу второй раз «расцарапала башку», чтобы научился нормально разговаривать с людьми. И предупредила старика об угрозе, нависшей над судьбой Амалии… Об истином смысле поездки на север — интриги, отдающей Амалию в руки эр-герцога полностью и бесповоротно. Он и сам пробовал предупредить. Увы, его не приняли, пришлось пытаться что-то сделать самому, если можно еще надеяться на изменения к лучшему… Он решил добраться до Поморья. И вот — выполнил свое решение.

Лаур кое-как отдышался и с тоской глянул на ворота Белояра, едва различимые в поздних сумерках. Еще брести полверсты, не меньше. Ночью в город не пускают, придется спать прямо здесь, у дороги.

Хорошо бы не опоздать. Герцог Марий догадался запретить внучке общаться с маркизом, имеющим дурную репутацию. И не воспротивился, когда ее буквально силой втянули в самою опасную и грязную игру Ловида — дележ власти в северных землях. Если ее отдадут за князя, это будет ужасно. Логримы умеют ломать упрямство самых стойких. Особенно здесь, вдали от весьма могущественного деда Мария, на территории, исконно близкой именно северному альянсу сил Империи.

Добравшись до ворот, Лаур с изумлением обнаружил, что их до сих пор не закрыли. У каждой створки стояли трое мрачных стражей, недоуменно глядя на красивую фигуристую женщину с огненно-рыжими волосами, цвет которых не угас даже в сумерках. Она стояла точно там, где должны были бы сойтись створки ворот, уперев руки в бедра и насмешливо изучая растерянных стражей, не решающихся хоть немного сместить створки.

— Славная госпожа Виса, умоляю, — прочувствованно, с надрывом вещал бас из-за ворот, — вы уж или войдите в город, или выйдите. Солнышко-то село…

— Я тоже могу сесть, — пообещала женщина. — Прямо тут.

— Мы будем закрывать, — неуверенно пригрозил бас.

— Вот ка-ак скажу: «Гори они зеленым пламенем», — задумчиво вздохнула рыжая.

— Почему не синим? — удивился голос.

— Если проблема только в цвете, я вас уважу, — рассмеялась упрямица и обернулась к Лауру: — Ты ползешь, как пьяная дохлая улитка. И если кто-то за воротами полагает, что улитки не пьют и ползают только живыми…

— Как скажете, так и ползают, — отчаялся голос.

— Лаур, да проходи уже, — посоветовала рыжая, удивляя маркиза своей осведомленностью. — Иначе они закроют ворота. Боярин в общем-то прав: не могу я жечь город. Я очень добрая ведьма, если меня не злить.

— Мы знакомы? — удивился Лаур, охотно минуя ворота.

— Пока исключительно через общих друзей, — заявила ведьма, бесцеремонно рассматривая прибывшего. — Пошли, поселю тебя в замечательном трактире. У меня скоро будет такой, даже еще лучше. Терпень, ты на меня не обижайся, ну чего парню под стеной ночевать?

— Не серчаю, — миролюбиво вздохнул боярин. — Ночи уже не летние, это верно. Так закрываем?

— Само собой. Спасибо за долготерпение.

— Имя обязывает, — усмехнулся боярин.

Ведьма махнула ему рукой на прощание и неспешно пошла по замечательно гладкой мостовой. Маркиз ковылял следом, с проснувшимся интересом рассматривая дома.

Трактир ему очень понравился. Особенно когда за большим столом обнаружился маркиз Дарий Рош’лим, тот самый родич Осы, которого она просила ввести в столичный свет. Дарий кивнул прибывшему, ткнул пальцем в широкую скамью рядом с собой и снова задвигал челюстями, жмурясь от удовольствия. Лаур слегка удивился такой сосредоточенности на ужине, даже смутился. Но тут перед ним возникла здоровенная миска, рядом еще одна и еще… Маркиз принюхался и понял — едва ли он сам будет в состоянии задавать вопросы в ближайшее время. Да и вопросы в голове сильно перемешались. Он уже сомневался, что важнее выяснить: «кто вы такие?» или «как это чудо готовят?».

Когда Лаур понял, что больше ему уже никак не съесть, даже стоя, он откинулся на вышитые шерстяные подушки и стал сыто и благодушно наблюдать, как рыжая ведьма месит тесто, готовя нечто — наверняка столь же бесподобное — к завтраку.

— Сыт? — уточнила ведьма.

— Как никогда, — с чувством сообщил Лаур. — Все было восхитительно.

— Жить будешь у Диаля… э-э-э… Как тебя там по-имперски, дядюшка?

— Дарий, кажется. — Рош’лим тщательно облизал ложку. — Я тебя не видел семь лет, и ты теперь готовишь еще вкуснее, оказывается, такое возможно.

— Стараюсь, — явно обрадовалась ведьма. — Лаур, тебе надо отмыться, отоспаться, отдохнуть, а завтра твое дело — обзавестись нормальной одеждой и не попадаться на глаза никому, особенно Амалии.

— Почему не попадаться? — запереживал маркиз.

— За ней следят люди посла, и охранять двоих нам трудно, — призналась ведьма. — Пожалуйста, ты уже все сделал, что следовало. Поверь мне. Главное — ты здесь.

— Но князь…

— Утром прискачет в столицу, — кивнула ведьма. И добавила: — Уговаривать Амалию съехать из терема — он, старый разбойник, еще одну невесту везет. Кстати, Диаль, кольцо готово?

— Да.

— Отлично. Объясни Лауру, кем он станет завтра на весь вечер и часть ночи. Пусть привыкает. Да, Лаур, кстати: Оса просила тебе кое-что передать. Сказала, это полезный подарок.

Ведьма закончила месить тесто, вытерла руки, порылась в поясном кошеле и достала замшевый мешочек. Черный, с серебряно-синей вышивкой изображения осы на широком кончике одной из лент-завязочек. Лаур кивнул, признавая: такие вещицы очень во вкусе Осы. Более того — он присмотрелся внимательнее, заполучив мешочек в руки, — этот он сам и подарил красавице. Внутри была какая-то недорогая мелочь — вроде бы брошка. А теперь…

Лаур вытряхнул содержимое мешочка в ладонь. И смутился окончательно. Безусловно, такое могла учудить только Оса. Вполне в ее милой привычке делать подарки, не учитывая их стоимости. Два перстня с безупречными гномьими рубинами. Прозрачный намек на то, что пора закончить пристраивать сестер и заняться собственной жизнью.

— Я теперь самый богатый из всех нищих в стране, — рассмеялся Лаур. — Продать подарок Осы я не посмею, а носить это — немыслимо. Кто согласится выслушать просьбу руки и сердца в моем исполнении, учитывая репутацию и все прочее? Виса, лучше верните ей вещицы. Ни к чему они.

— Ты ведьмой-то не берись распоряжаться, рискованно это, — угрожающе прищурилась рыжая. — Речь идет о чести твоей обожаемой Амалии. Жених от нее отказывается. И он обязан назвать имя своего, скажем так, преемника. Соответственно, как доверенная ведьма невесты, я хочу уточнить: ты согласен на ней жениться, причем не ради денег?

Лаур некоторое время тупо смотрел на рыжую и пытался понять, как вообще может происходить то, что теперь происходит. Днем он еле полз по дороге, нищий и никому не нужный. Собирался ночевать в канаве у обочины и искать хоть какую-то работу в городе — ради пищи и крова. А вечером сидит, катает по ладони рубины такого размера и чистоты, какие по-гномьим законам не подлежат продаже в мире людей. Сытый, сонный и — почти герцог.

— Глупости, — встряхнулся Лаур. — Марий Роль’гис скорее заживо ляжет в фамильный склеп, чем пустит меня на порог дома. Он и внучку способен проклясть из-за такого выбора мужа. Нет, даже самая прекрасная и безупречно рыжая ведьма не переубедит его.

— У тебя острый приступ воспаления родовой чести с осложнением в области старой обиды? — хмыкнула ведьма.

— Я не желаю портить жизнь Амалии.

— Похвально, — ласково улыбнулась ведьма. — Иди отдыхай. Перед сном можешь почитать письмо герцога, будет о чем подумать. Утром его доставил голубь, заклятый имперскими магами на поиск Амалии. Молчать! Будешь со мной спорить — заикой сделаю, я не особенно терпелива. Мне надоела ваша Империя. Да, адресовано не тебе, ты у нас хороший мальчик — уже года три чужих писем не читаешь.

— И не собираюсь браться за старое…

— Диаль, прочти ему вслух, — вздохнула ведьма.

— Его зовут Дарий, — с сомнением напомнил Лаур.

— Ага, а меня — Виса, — кивнула рыжая. — Хорошо Осе, с таким прозвищем имя можно не менять, его никто не запоминает.

— Не понимаю.

— А ты просто подожди два дня, — посоветовала ведьма. — И вообще, скушай еще один пирожок и послушай Диаля.

Лаур обреченно кивнул и взялся крутить миску, разыскивая самый маленький и красивый пирожок. Глаза упрямо выбирали большие: очень вкусно, зачем мелочиться. Кое-как маркиз убедил себя — и остановился на среднем, с золотистой корочкой, раскрытый с одной стороны так, что видна начинка из полупрозрачных яблок, нарезанных тонкими дольками.

Дарий, упрямо именуемый ведьмой другим именем и явно не готовый с ней спорить, принял из рук рыжей письмо, развернул тончайший лист особой «голубиной» почтовой бумаги и принялся читать вслух:

«Мы, богоравный герцог Марий Датиус Лонк Роль’гис, после изучения предоставленных в наше распоряжение особых протекций третьей стороны не имеем возражений против любого лица, предложенного князем поморским Берником в качестве супруга нашей внучки, Амалии Исильды Маривль. Обязательным условием подписания брачного договора является участие и полное одобрение со стороны известного нам посредника. А также дальнейшее положительное отношение с его стороны, выраженное в обеспечении личной безопасности рода Роль’гис, по крайней мере, в течение всей жизни Амалии Исильды Маривль. В подтверждение указанного факта требуется письменное согласие оговоренной посредником особы принять на себя обязанности названой матери старшего ребенка нашей внучки в браке, оговоренном при участии этой третьей стороны.

Подписано лично герцогом Марием Датиусом Лонком Роль’гис и заверено магами и канцелярией 17 аугустия 357 года от основания незыблемой Империи».

— По крайней мере, я сошел с ума на две недели позже Мария, — задумчиво предположил Лаур. — Я бы указал в официальном письме хоть имя этой самой стороны. Третьей. Виса, что все это значит?

— Что названой мамочкой вашего с Амалией ребенка будет королева эльфов, — спокойно сообщила ведьма. — Иди отдыхай. Пирожки можешь забрать с собой.

— Откуда здесь возьмется королева эльфов? — окончательно запутался несчастный маркиз. — По-моему, это мифическое существо. Ни разу в жизни не видел эльфа. И никто в Империи не видел.

— Между тем, — подмигнула ведьма, — ты знаком, по крайней мере, с тремя.

Диаль торопливо приобнял окончательно потрясенного маркиза, сунул ему в руки миску с пирожками и поволок к лестнице. На ходу он пытался объяснить, что спрашивать что-либо у ведьмы бесполезно, большего она точно не скажет. Не сегодня. И даже не завтра.

Сэльви проводила взглядом спотыкающегося и упирающегося Лаура, вздохнула и присела на скамью, ждать Диаля. Тот вернулся быстро, использовав простенькое сонное заклятие для усмирения стремительно растущего любопытства маркиза. Пристроился рядом. Гордо выложил на стол гномьи чертежи.

— Пока ты боролась со стражей на воротах, я посетил посла. Знаешь, призрака убиенного ночного мастера он испугался еще сильнее, чем самого мастера. Все рассказал и отдал бумаги. Точнее, указал, где их копируют. Копировщики сидят под замком, спасибо людям боярина.

— Значит, с гномами все улажено, — довольно кивнула Сэльви. — Садись, будем писать брачный договор для Амалии. Завтра утром он нам понадобится.

— А если князь…

— Диаль, да куда он денется? — улыбнулась ведьма. — С ним же прибудет король, мой милый Рир. А здесь — я.

Ворота города открыли на ранней заре, как раз успели распахнуть створки полностью и закрепить их, когда князь влетел в город, почти не усмиряя бега коня. Он спешил. Несмотря на спокойствие мага Нисия, несмотря на заверения Вэйль, одной из мудрых народа эльфов, советницы наместника долины Лирро, Вершень переживал за успех разговора со своей южной невестой. Как можно сказать: уходи из терема, ты мне более негожа… Один раз это едва не закончилось гибелью девицы.

Вороной Волх бежал ровно и быстро, ему было приятно возвращаться домой после выигранного боя. Князь никогда не допускал коня до резвой рыси на каменных плитках мостовой стольного Белояра — не желал людей беспокоить, да и улицу берег от выбоин. Теперь подковы безжалостно высекали из камня пыль и искры. За спиной князя пустые улицы быстро заполнялись гулом удивления: люди выглядывали из домов, спрашивали друг у друга — что за напасть, отчего спешка? Неужто не договорился Вершень с леснийцами, неужто беда? Князь глядел на терем поверх голов, и лицо его не обещало ничего хорошего…

Вдруг Волх уперся всеми четырьмя и осел на круп, стараясь остановиться перед рыжеволосой женщиной, перегородившей князю дорогу. Обойти ведьму конь не решился, осознав ее решимость, более прочную и опасную, чем крепостная стена.

— Пошли, пирогами угощу, — сообщила рыжая удивленному князю.

— Эт-то что за невидаль? — удивился Вершень. — Уж прости, красавица незнакомая, а только спешу я. Недосуг в трактире рассиживаться.

— Так и я по делу, — кивнула ведьма. — Я состою в свадебном поезде твоей невесты, и мы обе желаем поговорить с тобой. Идея простая. Послам — болото, Амалии нового жениха по ее выбору, а мне — твоего мага, который выкупил сруб трактира раньше меня.

Князь спешился и молча прошел в трактир. Следом двинулся воевода Доний, довольно принюхиваясь к запаху пирогов. Вои, сопровождавшие Вершня, приняли коней и разделились. Пятеро остались охранять батюшку, прочие поехали к терему, торопясь пробиться через толпу, встающую на ближних улицах все плотнее.

Чуть отставший Нисий высмотрел и выудил в толпе бледного посла Империи и потащил его следом за князем к общему столу — завтракать и слушать зачтение бумаг.

Вершень ожидал чего угодно от отвергнутой невесты — слез, угроз, возмущения, обморока, в конце концов! Но девица сидела веселая и смотрела с обожанием на ведьму, устроившую все так ловко. Князь с первого взгляда понял: отказ от брака обоюдный. И как следует из бумаг, удивился Вершень, он, князь Поморья, уже выбрал для своей невесты нового суженого. Услышав его имя, посол Империи поперхнулся и стал приметно синеть.

— Никогда! Это невозможно, — возмущенно запричитал он, вскакивая и обретая голос. — Это бесчестный человек, ничтожество. Продажная тварь.

— То есть против золотого рудника в откуп не возражаешь? — уточнил Нисий, резко дергая посла за пояс и тем возвращая в сидячее положение.

От удара о скамью тот на миг задохнулся.

— Смолчал, — довольно пробасил Доний.

— Тоже неприемлемо, — хрипло выдавил посол.

— Тогда к гномам его, — прищурилась ведьма. — Как заказчика копии чертежей.

— Это шантаж? — неуверенно удивился посол.

— Подписывай, пока шантаж — не грубый, — посоветовал Нисий, нежно оглаживая рукоять ножа. — Вершень, и вы не сидите без дела, пишите.

— Так жениха бы увидеть надобно, — удивился князь. — Мыслимое ли дело, мне, своей волей, выдавать девицу за неизвестного?

— Слушай, князь, мы же не просим тебя предъявить вторую невесту, — рассердилась ведьма. — И так, того и гляди, подъедет, а ты снова в раздумьях. Ум — вредная штука. Амалия, душенька, тебя устраивает маркиз в качестве жениха?

— Да, — чуть удивилась герцогиня своей решительности. — Полностью. Вот разве дедушка…

Ведьма сунула герцогине в руки письмо деда и второе — созданное вчера вечером, адресованное Амалии и подписанное королевой эльфов. Девушка пробежала глазами оба, заулыбалась и еще раз кивнула. Вершень охотно и размашисто расписался, посол пообещал, что не оставит произвола без последствий, покосился на мага северян и нехотя черкнул закорючку. Рыжая пообещала, что эльфы подпишут на днях, как только появится королева, но точно до свадьбы.

И взялась выставлять на стол пироги, блинчики, мед, пряники…

Зеленый от злости посол завтракать не остался. Помимо злости в глубине души шевелился страх. Эр-герцог Ловид просчетов не любит. А произошедшее сегодня называется иначе и карается куда страшнее. «Лучше к гномам, чем домой», — запоздало сообразил посол, пробиваясь сквозь плотную взволнованную толпу.

С порога трактира воевода Доний уже ревел своим могучим басом — про замирение с соседями, новую невесту князя и его покровительство в браке прежней, про эльфов и дату торжеств. Люди радовались, толкались все плотнее, активно наминая бока движущемуся против общего потока послу. И тот с тоской думал: сегодня последняя ночь для исправления смертельно — для него лично — опасного положения. Торопыга-князь назначил оглашение имен перед священным древом рода на завтра, и тогда все станет безнадежно. Пусть свадьба через две с лишним недели, на Покров, — это всего лишь гулянья, имена уже названы…

Он нырнул в посольские ворота, прошел в дом и торопливо вывернул ящик с магическими вещицами. Дрожащими руками перебрал их — немногое, что уцелело.

Присел к столу, всхлипнул на вдохе и закрыл лицо руками. Сказать кому — не поверят! Месяц назад у него под рукой имелось полторы сотни отменно обученных воинов и двадцать магов — все до единого деции, проверенные и опытные люди.

Восемь десятков легло в лесах, но князь жив, здоров и проехал-таки на встречу с леснийцами. Там было пятнадцать магов!

Посол застонал и потер лоб.

Ночной мастер — это уже совершенно вне понимания.

А второе покушение на ведьму, прошлой ночью? Три десятка лучших мечников, последние пять магов, лучники… Идеальная позиция, тихое место, полная гарантия успеха. Рыжая получила сообщение — якобы о больном ребенке — и не просто пошла в ловушку, бегом побежала!

Сам он подгадал так, чтобы появиться на месте гибели ведьмы, когда все будет уже кончено. И теперь понятия не имеет, что там произошло. Маги сидят безъязыкие и беспамятные. Лучникам кто-то перерезал горло — всем. А мечники… Большую часть расстреляли поморцы. Трое живы, и он, посол, смог поговорить с одним. Толку — никакого. Твердит: «Она ужасная черная ведьма, она везде». Псих.

Как все это сообщить богоравному Ловиду?

Посол нашел нужное колечко и нервно сжал в кулаке. Остается последнее средство. Рискованно, но если получится, то князю придется изгнать неугодную Империи невесту.

Скоро она проедет по городу, наверняка заглянет в трактир к ведьме, которая тут управляет всеми, словно у нее есть такое право. Потом подъедет к крыльцу терема, и тогда вокруг встанет охрана — так заведено от века у северян. Сглаза они, видите ли, опасаются.

Значит, в терем надо попасть прежде невесты. Хорошо, что есть там свой человек, никем до сих пор не обнаруженный. Он поможет. Удачно, что и на севере имеются разумные и практичные люди. Такие ценят внимание новой власти и готовы делать многое ради титула, земель, золота — понятных стимулов, которые легко предлагать и обещать. Тем более эр-герцог не склонен обманывать угодивших ему. Посол вздохнул: и не угодивших — тоже…

Личный лекарь князя Поморья выслушал имперского посла, кивнул и усмехнулся. Ему план пришелся по нраву. Кто бы ни вошел в покои невесты в ночь перед оглашением имен роду — нечистыми признают и помыслы, и помещение, и самих людей. Церемонию отложат. Но если девицу застанут в самом гнусном виде с чужим человеком, если станет очевидно — тайно и подло совершается недопустимое, ее могут изгнать и принародно опозорить.

Посол сидел в уютной комнатке лекаря до темноты. И думал, как важно знать чужие обряды и обычаи. Суеверия нелепых северян погубят их вернее и надежнее коварства любого врага.

Лекарь пришел, когда завершился очередной почасовой обход.

— Теперь все спокойно, — сообщил он. — Я напоил стражу у двери княжны сонным зельем. Сказал, это для бодрости, они охотно приняли чарки. Идем. Сколько надо времени?

— Минут пять, — прикинул посол. — Потом зови князя. Что сказать…

— Да не маленький, соображу, — усмехнулся лекарь. — Шум почудился, может, плохо ей от переживаний, а войти постороннему и нельзя.

Посол бережно выкатил на ладонь колечко. Уважительно погладил тонкий ободок, надел на палец. Такая малость — и способна сделать его неотличимым от князя. Конечно, есть разница в росте, да и сложение иное, но магия скрадывает различия, хоть и не полностью. Не беда, в полумраке княжне не разобрать таких мелочей. Гридни и при свете дня путали, много раз проверено.

Лекарь проводил до самой двери. По сторонам от нее сладко дремали два стража. «Князь» чуть слышно стукнул костяшками пальцев в дубовую резную доску и толкнул ее. Отошла без скрипа, впуская в светелку.

Княжна не спала. Сидела на скамеечке и перебирала нитки для вышивания. Смотрела она на цветные пряди невнимательно, откладывая их одну за другой. Князю не удивилась, но исправно потупила очи и томно вздохнула. Посол замер в некотором сомнении. Говорили, девицы на севере до свадьбы ни-ни, а эта так внимательно глядит… да и спокойна на удивление.

— Я к тебе, душа моя, заглянул, чтобы, значит, убедиться, — замялся посол, когда княжна отложила нитки и стала смотреть на него откровенно выжидательно. Странная девица! — Здорова ли ты, душенька?

— Голова болит, — вкрадчиво сообщила княжна. — И шею ломит. Иззябла я, сел бы рядом, свет мой.

— Это можно, — прокашлялся посол, лихорадочно соображая, как бы на такое предложение отреагировал настоящий князь. — Это я… сейчас.

— Окошко прикрой, студеным тянет, — посоветовала княжна, и посол окончательно уверовал — девица имеет богатый опыт общения с ночными ухажерами.

— Сейчас, — кивнул он. — Мигом.

— Сколько лет о тебе одном мечтала, — вздохнула княжна. — Ночей не спала. Все думала, как увидимся, как поговорим, рядышком посидим. Помилуемся. Мне видеть тебя — прямо отрада для души.

Сказано было искренне, с дрожью в голосе.

Посол возликовал, торопливо прикрыл окно, поплотнее задернул шторку и обернулся к княжне. Оглядел ее еще раз — надо же, он полагал, будет трудно, а выходит все лучше, чем в самых смелых планах. Посол покосился на высокую перину. Вот там бы с ней и миловаться, когда настоящий князь войдет. Сговорчивая девка, может, и получится. А скамеечка — плохое место, ни сесть рядом, ни обнять как следует.

— Скажи, а не ты ли наволочки вышивала?

— Нет, — честно огорчилась невеста. Подумала и добавила с воодушевлением: — Но выбирала их я. Дай сама покажу, тут на каждой иной узор, и все хороши. Вот этот… ох и озорник ты, князь!

Посол завладел ручкой княжны, погладил ее спину — и встретил весьма кокетливое и неубедительное сопротивление. Огорчился: в комнате слишком светло, как снять кольцо?

— Быстрый ты, хоть и не молод, — шепнула княжна в ухо. — Дай я хоть свечи погашу, лишние-то.

Девушка прошла по комнате, гася колпачком одну свечу за другой, оставила всего пару — в дальнем от кровати углу, у дверей. Вернулась, чуть задвинула полог, отгораживаясь им от света. Посол снова погладил руку княжны, потянул к себе.

— Нетерпеливый ты, князь, — вздохнула она. — Подарил бы девушке какую малость, прежде чем подушки рассматривать начнем. Вот хоть колечко с пальца. А я пока косу расплету.

Посол молча кивнул и снял кольцо — так даже лучше, не надо прятать странный жест. Тонкие пальчики выудили ободок из ладони.

— Полагаю, это оно и есть, — деловито сообщила княжна.

— Что? — заподозрил посол худшее. — Ведьма?

— Нет, что ты, — возмутилась княжна. — Она при князе, а Вэйль, эльфа, — с девушками. Мы же не знали, много ли у тебя людей осталось. Ведьма наняла меня и, кстати, щедро платит. Куда лучше эр-герцога. Смешно сказать — родовое имение за пять минут приятного времяпровождения. Нечестно, это мне бы стоило платить, такая удивительная встреча!

Посол дернулся к двери и обнаружил, что «княжна» держит его весьма настойчиво и крепко. Из-за полога шагнул северный маг, посол вздрогнул — ведь там никого не было! Словно из воздуха соткался.

— Кольцо у тебя? — уточнил он у «княжны».

— Вот.

— Свое-то сними, «княжна», а то Вершня не откачаем, — посоветовал маг. — Н-да, этот тоже с трудом перенес.

— Приятно видеть у хат-логрима такое лицо, — искренне признался Лаур, передавая оба кольца — свое и посла — Нисию.

Додуматься надеть личину Устины на Лаура могла, само собой, только Сэльви. Она рассуждала просто. Репутация любой женщины, оставленной наедине с подлецом, пострадает — пусть и незначительно в ее, Сэльви, случае. Но все же накануне свадьбы участницы церемонии должны оставаться вне подозрений, сплетен и скандалов. Диаль мог бы сыграть роль Устины, девушки дородной и достаточно рослой — настоящей северной красавицы. Он много лучше Лаура говорил на языке Поморья, что весьма важно. Но хуже разбирался в вопросах грязного ухаживания и потому вполне способен испортить игру. К тому же именно он обязан выследить того, кто помогает послу, обезвредить и затем начать осматривать весь терем. В таком важном деле нужен именно эльф-следопыт, каким является Диаль-а-Шаэль. Орильр, многократно предлагавший выбрать его на роль невесты князя, почти обиделся на критику жены. Он слишком рослый и, кроме того, должен страховать «невесту» — мало ли кто и что возьмется делать? А вдруг еще имеются в запасе маги?

Лаур, узнав о возможности встретить хат-логрима, обрадовался и согласился весьма охотно сыграть роль невесты князя. Что следует делать и говорить, он прекрасно понимал. А заменить в магии личины имперский акцент сильным леснийским — дело техники, Орильр справился с задачей за пару минут.

То есть куда быстрее, чем посол смог осознать, как окончательно и основательно он попался. Кольцо изобличало уже не его, а Империю и могло стать поводом к большому разбирательству двух стран, да еще и при участии эльфов и гномов. И кроме сказанного — оно являлось для эр-герцога настоящим провалом и поводом тихо и быстро уехать в имение, забыв дорогу ко дворцу до конца дней. Император, узнай он о личине князя, неизбежно начал бы — и начнет, усмехнулся Лаур, — разбираться, насколько вероятно наличие у дяди кольца с его, богоподобного, точной копией. Логрим подумал о том же и тихонько застонал.

— Стар уже, нервы не те, — насмешливо посочувствовал Лаур. — Ну свет мой, как насчет подушек?

Посол потянулся к кольцу, получил кулаком под дых от маркиза, осел, рванулся еще раз и споткнулся уже об колено Нисия. По коридору загремели шаги охраны, где-то внизу взревел воевода. Дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвался князь. Он дышал тяжело и выглядел по-настоящему взбешенным. Следом мягко и беззвучно вплыла ведьма — и довольно улыбнулась присутствующим. Прицелилась пальчиком в ближнюю погасшую свечу, разом зажигая все.

— Эй, князь-батюшка, ты с ума сошел? — одернула она Вершня, с рычанием трясущего посла за шиворот. — Вцепился, как пес. Зря, он уже не волк. Так, беззубое ничтожество. Гномам сдай, не порть праздник. Ему полезно работать. Шаман над ним песенку споет, руку к кирке приклеит пожизненно, до последнего дня. Получится правильнее, чем смерть. Серные рудники — то еще место.

— Ох, тошно мне, — признался князь, нехотя отпуская добычу. — Тинушку мою позорить! А ну как — сбежит?

— Ой, прямо смешно, — зевнула рыжая. — Я же кто? Ведьма. С места не сойдет, пока гномы его за шиворот не прихватят. Не страдай, не изгадит он тебе терем, к утру прибегут.

— Все равно страдаю, — уперся князь, которого Нисий уже бережно оттеснял к дверям. — Утро настанет, а эльфов-то и нет! Ну все негоже, все вкривь. Что я Устеньке скажу?

— Нудный ты, — пожаловалась ведьма. — И упрямый. Сколько раз тебя эльфы звали на балы в Лирро? Сам король писал письма, потому что королева разозлилась и решила больше не звать поморских нахалов. А теперь ревешь медведем: подайте эльфов, и немедленно.

— Кругом виноват, — отчаялся Вершень.

В дверях появился Диаль, кивнул — все в порядке, терем осмотрен от подпола до крыши, лекарь, впустивший имперского посла, изловлен. Князь вздохнул, виновато кивнул и пошел за дверь, в коридор. Лаур покинул светелку последним, обернулся, глянул на скорчившегося в неудобной позе на полу хат-логрима. Пожал плечами. Он не мог представить себе этого человека с киркой, в серной шахте. Странная штука — жизнь. Но кто же думал, что настолько! Логрим рудокоп, а сам он теперь — почти герцог…

Князь уже удалился, стража встала у дверей, лишние люди разошлись, только Диаль остался приглядывать за пленным. Снова в коридорах терема пусто и тихо. «А еще — безопасно, улыбнулся Лаур. — Теперь уже точно и по-настоящему. Можно возвращаться в трактир и досыпать». Маркиз прошел коридорами, засомневался у очередного поворота. Разобрал шум справа и побрел туда. Темно, хорошо хоть галерея внешняя открытая. Надо найти лестницу на первый этаж… или спрыгнуть. Лаур смущенно вздохнул и попробовал тихо удалиться: у перил хихикала ведьма, сцепив руки на шее рослого мага, состоящего при князе поморцев. Шептала что-то в ухо, терлась носом о его плечо, как довольная кошка.

— Деликатный ты, — негромко отметил Нисий. — И даже в мыслях не осуждаешь наше поведение, занятно. Не люблю, знаешь ли, твердокаменных поклонников традиций.

— Мне ли судить, — вздохнул Лаур.

— О, самые закоренелые праведники — раскаявшиеся грешники, — сообщила ведьма. — Приятно, что ты пока не таков. Детей проклинать не станешь, если они возьмутся чудить?

— Вряд ли, — задумался Лаур. — Странные вопросы интересуют по ночам влюбленных ведьм. Я вот куда проще устроен. Глянул на вас и подумал, что надо с Диалем-Дарием посидеть. Шли бы вы в трактир, что ли. А то здесь все глазастые, и ведьма моей невесты едва ли устроит себе гнездышко в тереме. Там же и чердак пустует, и наши комнаты.

Ведьма рассмеялась, нырнула под руку мага и махнула рукой маркизу, предлагая двигаться рядом. Втроем они пошли к лестнице, спустились и зашагали по пустой мостовой. Лаур смотрел, как идут его спутники, и удивлялся: беззвучно, мягко, необычной легкой походкой. Прежде, он был уверен, эти люди двигались иначе, по-другому держали голову, усердно уродовали и комкали пластику рук. К тому же — теперь он не сомневался — эти двое познакомились не сегодня. И встретились тут не случайно.

— Заботливый ты, — рассмеялась рыжая, когда вои охраны терема остались далеко позади. — Но недогадливый. Я в этого мага не то чтобы немножко влюблена, я за ним по уши замужем.

— По уши? — удивился Лаур.

— Да, и уши, того, отросли, и еще имеется шесть детей, — сокрушенно сообщила ведьма. — Я в поте лица женю и замужаю чужих, а свои не пристроены и мамку не слушаются. Обидно, правда?

— Я бы не дал тебе больше двадцати пяти, — удивился маркиз. — Неужели?

— Моя жена действительно сущий ребенок, — улыбнулся маг. — Ей было шестнадцать, когда мы поженились. Свадьба вышла очень скромная, нас потом все ругали. Сэль, давай повторим — по обычаю Поморья, а?

— Ты хочешь изменить мне с этой рыжей? — возмутилась королева, дернув себя за волосы.

— Я соскучился по тебе, еще не отбежав десяти верст от того трактира в Комарищах, где ты встретилась с Амалией. Ты же знаешь, я всегда был и буду твоим храном, Единственная. Как можно говорить глупости, прожив вместе всего двести семнадцать лет?

— Никогда не думал, что эльфы выглядят так, — возмутился Лаур. — Виса, или как тебя там, слишком… э-э-э…

— Да, фигура у нее великолепная и совсем не эльфийская, — кивнул Орильр. — Повезло мне.

— А ты, уж извини, смотришься жуликоватым, — признал очевидное Лаур. — Я прямо жду подвоха, глаза так и щупают, где что плохо лежит.

— Пошли знакомиться, — улыбнулась Сэльви. — Надоело быть рыжей ведьмой.

— Да, ведьмой быть непросто, — посочувствовал Лаур.

— Рыжей быть тоскливо, — поправила королева. — А ведьма я от рождения, природная. Лаур, будь добр, поставь чайник на огонь. Мы скоро спустимся.

Маркиз кивнул и вошел в трактир. Здесь было пусто и тихо, хозяин уже привык, что новые постояльцы сами распоряжаются кухней, и не протестовал, только ходил за рыжей Висой и требовал пояснять, что она готовит и как: слишком уж получается вкусно.

Лаур подсыпал в малый очаг немного древесного угля, заполнил чайник и поставил на огонь. Сел, глядя, как язычки огня пробуют на вкус черное лакомство, как потрескивает уголь, прогреваясь, наполняясь цветом и жаром. Только теперь многое стало понятно. Согласие герцога, восхитительная уверенность ведьмы в своих силах, ее умение управлять людьми и добиваться от них на первый взгляд невозможного.

Как сказал тот маг? Двести семнадцать и еще шестнадцать, то есть ей двести тридцать три или двести тридцать четыре, смотря как уложатся недосказанные месяцы. Бессмысленно даже думать об этом! На вид — двадцать пять. Великолепная, красивая и молодая женщина, и душа у нее юная и озорная. А вот герцог Марий стар. И десять лет назад был столь же дряхл — устал душой, ослаб и поддался окружению. Видимо, дело не в числе прожитых лет, так молодо выглядеть можно, лишь ощущая себя юной.

Маркиз улыбнулся. Амалия вряд ли постареет, как ее дед. Она куда более живая и настоящая. Будет всю жизнь такой же неугомонной и капризной, несносной, способной говорить в лицо невесть что, если полагает это важным и правильным. Приятно.

Шагов на лестнице маркиз не расслышал. Пожал плечами — наверное, им обоим приходилось жестко контролировать себя, чтобы не шуметь и не спотыкаться. Черноволосая ведьма проверила чайник, ткнула в него пальцем и возмущенно фыркнула: кипи! Засыпала травы в заварник, добавила приправ, сухих ягод. Плеснула кипяток, укутала емкость полотенцем и села к столу. Лаур пожал плечами. С темными волосами она была еще красивее, но фигура осталась по-прежнему не эльфийской. Рядом уселся муж ведьмы, светловолосый и пронзительно зеленоглазый. Тоже слишком массивный для эльфа, с жестким цепким взглядом воина и тонкими старыми шрамами на лице. Интересно, их нельзя убрать магией?

— Замаскировать, — понял задумчивость Лаура король. — Только зачем?

— Все равно вы странные эльфы, — тряхнул головой Лаур. — Слишком настоящие, не из сказки. Виса…

— Сэльви. А это мой муж — Орильр.

— Сэльви, ты… — ничего, что не «вы»? — сказала, я знаком с тремя эльфами. Голову ломаю: кто? Диаль — это я понял. Но ведь не Оса! Она такое несусветное чудовище, с подобным характером нельзя жить вечно. Она кипит и горит каждый день.

— И все же Оса — эльф, — вздохнул Орильр. — Мы сперва переживали, но потом привыкли. Пусть живет как хочет. Может, со временем успокоится и повзрослеет.

— А когда приедет королева? — заинтересовался Лаур. — И как себя с ней вести?

— Для начала сделай подарок невесте, вытребуй вам приглашение на второй осенний бал, в долину Рэлло, — посоветовала Сэльви. — Амалия хочет там танцевать. А в Империю вам пока ехать рано, пусть дедушка перестанет злиться.

— Правильный совет, попробуй стребовать приглашение, — подмигнул Орильр. — Лучше прямо сейчас, пока Единственная изволит быть в тихом и благодушном состоянии. Утром гномы набегут, попытаются штурмом взять трактир «Медвяный лог», они тут всегда останавливались. И Сэль станет шипеть и хвататься за сковородку.

— Трактир не отдам, — мрачно прищурилась королева. — Всех в горелые пеньки переделаю, правильно их воспитывает Вэйль.

Лаур тихонько охнул — и рассмеялся.

Глава 14

Возвращение султана в столицу

Лэйли-а-Тэи смотрела на высокие стены крепости султана, облитые красным тревожным светом заката. И думала, как непохожа погода в стране Дэйгэ на привычный ей климат родных долин — Рэлло и тем более северной Лирро.

В середине первого осеннего месяца в Рэлло расцветет в полную силу красота узорных кленов. Летом их листва зеленовато-розовая, с удивительными лимонными прожилками и брызгами багрянца. С приходом первых холодов, сначала ночных и очень коротких, краски оживают, обретают яркость, багрянец заливает все поле листа, а его кромку обводит тончайший темный контур. Невысокие стройные красные клены растут в окружении обычных, бросающих к их подножию пригоршни своего лиственного золота, и смотреть на эту расточительность отрадно. Красные, еще в детстве решила Лэйли, — очаровательные девушки в изысканных платьях, а рослые золотые — их кавалеры, готовые отдать все состояние до последнего листочка за право танцевать с капризными красавицами на осеннем балу королевы Сэльви.

Небо осени глубокое, в нем порой и днем удается рассмотреть звезды — пусть даже они — всего лишь первые снежинки. И первые мимолетные звезды могут появиться уже скоро, через три-четыре недели…

Здесь, в Дэйгэ, трудно даже вспомнить, какова она — прохлада северной осени. Красный закат горит на камнях стен жаром накопленного за день тепла. Сухая трава цветом подобна песку пустыни, запыленная мелкая зелень кустарника слаба и темна. Веточки так остры и изломаны, что кажется — их кто-то повредил, да еще и ягоды висят бурые, суховатые, похожие на капли спекшейся почерневшей крови. Лэйли поежилась, ощущая кожей угрозу и тьму, накопленную в самом воздухе долины — сухом, застоявшемся, мертвом.

— Рахта, а ты можешь дать долине воду? — поинтересовалась Лэйли.

Подравшись и замирившись с эфритом, девушка стала разговаривать с ним куда свободнее и спокойнее. И теперь часто спрашивала о разном, пытаясь понять, насколько отличается магия духа огня от привычной эльфийской. И само собой, каковы границы возможного для эфрита. Ей не очень нравилось думать, что спутник способен одним движением брови создавать дворцы или крушить скалы. Мама — могущественная ведьма и сильный маг. Но готовит она в своем трактире обычным, человечьим, способом. И полагает, что сила изначально передана в распоряжение эльфов не для баловства. Те, кто играет с магией, лишаются ее полноты. Эриль, кстати, с мамой согласна. Она уверена, что удивительные способности Сэльви в значительной мере созданы умением не творить чудеса без надобности, сохраняя за природой и людьми право жить и развиваться по своим законам. Но когда королева просит и вмешивается — ей не отказывают.

Интересно: неужели эфритам Творец разрешает играть с силой магии к их полному удовольствию, безнаказанно?

Оказалось — нет. Пока Рахта был бестелесным и безымянным, он мог очень многое, не ведая границ своих способностей, но тогда он почти не хотел перемен. Купался в солнечном свете, приглядывал, чтобы его поток не губил землю своим избытком или недостатком. Череда лет проходила, не оставляя в памяти следа, словно не было для него времени, ведь им ничто не измерялось.

Став существом из плоти и крови, Рахта узнал иное бытие. Научился лучше понимать земной мир, отзываться на просьбы и беды малых и слабых — полей, деревьев, животных и конечно же людей. Тогда он осознал меру своих сил и их границы. Можно создать дворец, но это труд многих недель, а порой и лет. Сперва следует выносить замысел, выстроить его, изучить со всех сторон, оценить. А затем — воплотить, тщательно подбирая материалы, цвета, узоры.

Посильно напоить долину водой. Найти источник, пробиться к нему сквозь толщу земли и даже камня, создать водоем, каналы — и никак иначе. Рахта неспособен махнуть рукой и сотворить на века небывалое: текущую из пустоты небес воду, например. Зато он умеет восстановить утраченное равновесие. Если люди исказили долину — магией, бездумным земледелием, нелепыми плотинами и запрудами, — он исправит.

— О, здесь так много магии, и она столь зла, что спасти будет трудно, — нахмурился эфрит. — Я ощущаю кольцо темной злобы вокруг крепости.

— Да, и оно существует давно, — согласился Кэльвиль. — Сколько лет не появляется во дворце султан? Пять?

— Последний раз приезжал по весне четыре с половиной года назад, — припомнил Гэхир. — Так слышала моя Замира. Вроде бы и ускакал в тот же день, с полным шогиром воинов золотого кошима. Шогир — это все смены его личной стражи, Калим.

— Иногда я забываю, как сам же просил себя называть, — виновато пробормотал Кэльвиль. — Калим… ладно. И велик ли шогир?

— Эль-шогир, высокий хранитель дворца, распоряжается тремя сотнями людей золотого кошима, пятью сотнями стражи и еще сотней сопровождения гонцов. — Гэхир тоскливо глянул на крепость. — Мой отец учил золотых, как я вспоминаю.

— Тогда поехали проведаем папочку, — немедленно предложила Лэйли.

— Кольцо заклятия пропускает людей к стенам, но не выпускает их, — отметил Кэльвиль. — Мы-то выберемся, не шипи заранее, Кошка. Но я бы сперва навестил магов, поддерживающих темный круг.

— Утром? — понадеялся эфрит. — Не люблю ночные бои.

— Боя не будет, — возразил эльф. — Я все изучу за ночь. Надо понять, кто здесь стоит и кого силой держат за стенами крепости. Может, там еще большее зло? Хотя сам я в это не верю.

Мастер спрыгнул с коня и передал повод Лэйли. Посоветовал ждать его в небольшой пыльной роще, близко к стенам не подходить и пока ничего не предпринимать. Достал из седельной сумки мешочек с амулетами и лентами, прихватил плащ — и исчез, как умеют только следопыты.

Гэхир даже не пытался понять, как мастер растворяется в горячем воздухе. Зачем тратить силы на заведомо непосильное? Он уже расседлывал коней, укладывал вьюки, проверял запасы воды и кормов. И думал, что путешествовать, имея в отряде эфрита, очень удобно. Он неспособен вынуть из воздуха бегемота, которого вчера имела наглость попросить Кошка Ли. Требовала просто оттого, что прежде ни разу не видела этого животного — важный довод! Рахта ловко выкрутился, вызвал мираж и посоветовал смотреть с безопасного расстояния. Пояснил: бегемот опасен, он плохо видит и любого, кто рядом, способен счесть врагом, то есть попытаться растоптать. Кошка презрительно фыркнула — и потребовала слона… Рахта показал мираж целого стада слонов. И пояснил, что своей силой способен вызвать сюда лишь небольшой предмет, и в большинстве случаев — неживой или, в крайнем случае, не теплокровный. Арбуз, персики, халву — это пожалуйста. Можно также наполнить водой бурдюк или кувшин.

Кошими сморщила нос и тотчас потребовала все перечисленное — и ее очередному капризу никто не удивился. Вот и теперь она вычистила коня, торопливо расстелила узорный коврик, выставила и выложила на него подносы и пиалы. Нащупала удобный некрупный камень и кинула отвернувшемуся эфриту в спину. Тот отбил, обернулся и склонился в шутливой покорности.

— Чего изволит госпожа?

— Персики. — Она указала на большую миску. — Эй, не жульничай, делай покрупнее! Так, сюда — лепешки, вот сюда… Я же не договорила!

— Стараюсь быть расторопным, — невозмутимо отозвался эфрит, изучая заваленный фруктами ковер. — Пробуй, я скажу, что как называется. Эти вот с островов в океане, очень далеко отсюда, на юге. Во-он те и вовсе с иной части суши. Яблоки ты знаешь.

— Удачные, — похвалила Лэйли, пробуя самое большое. — Рахта, ты ведь сестру чувствуешь. Как она?

— Ей трудно, — вздохнул эфрит, становясь серьезным. — Ее теперь стерегут вдвое злее, не доверяют. Знаешь, мне неясно: кому подчиняется войско?

— Вот зачем нужны проблемы с южными соседями, — догадался Фэриз. — Войско Дэйгэ велико и отменно обучено. Даже магам не по зубам. Нас, то есть их, всего сотни полторы, а сильных и того меньше. Полагаю, три-четыре десятка. И во избежание проблем воинов услали на юг, подальше от столицы и султана.

— Значит, нашелся тот, кто хочет стать новым султаном, — сообщила Лэйли, откладывая в сторонку огрызок яблока. — Рахта, а каркадила можно посмотреть?

— Крокодила. Можно.

— А я сказала — каркадила, — прищурилась Лэйли, затевая небольшой скандал. Потом вздохнула и задумалась. — Рахта, а маму повидать трудно? Мне стыдно, я должна была сразу попросить, а в глупую голову лезут нелепые мысли. Слоны, прочая невидаль.

— Повидать легко, — присел рядом эфрит. — Услышать и общаться куда труднее, маги заметят. Давай отложим твое пожелание до более пустынных мест. Ладно?

— Ладно, — грустно согласилась Лэйли.

Вздохнула, выбрала самый красивый персик и надкусила его розовый бок. Подперла кулачком щеку и стала смотреть на крокодила. Мираж плыл совсем рядом, протяни руку — и коснешься воды бурого болота, расположенного немыслимо далеко. Правда, от точки касания картинка пойдет рябью, постепенно теряя объем и глубину, сквозь нее проступит настоящий вид — вечерняя пыльная долина. И не станет зелени болота, огромных цветков на воде, листьев, столь просторных, что по ним свободно и без опаски бегают тонконогие ладные птички.

У крокодила обнаружились узкие холодные зрачки — вертикальные, лишенные выражения: его мир примитивно просто делился на съедобное и остальное — бесполезное. Лэйли поежилась, еще раз вздохнула. Зачем ей понадобился крокодил? Тут и без него полно людей с ледяными глазами, делящих все вокруг на пригодное к использованию и остальное — требующее уничтожения.

Эфрит понял и убрал мираж. Разрезал дыню, принюхался и блаженно зажмурился. Как же хорошо сидеть здесь, под родным ласковым солнцем. Чувствовать его на коже, слышать радость травы, ток влаги в жилах древесных корней. И смотреть из-под ресниц на самое странное из существ, рожденных в мире. Как ему представить эту девушку сестре? «Селима, посмотри: она дочь эльфов, но по крови родная нам» — глупо. Более того, невозможно! Духи огня не возникают внизу, в дольном мире. Они давно ушли, завершив свое предназначение помощи в первичном творении. Слились с лучами света, впитались в жар горнов, растворились в недрах огненных беспокойных гор. Только он и остался — он и прежде был слишком любознательным. Хотел увидеть, как созданное будет развиваться. Терпел мучительную, каждодневную утрату сил, которые утекали тем активнее, чем полнее менялся мир. Прошло много — неисчислимо много — времени, и он научился иному способу существования. Эфрит обязан помогать в творении. Или хотя бы просто помогать. Рахта дарил — и обрел новую радость, и огонь души загорелся сильнее и жарче.

А потом люди сочли, что подарков мало, нужно превратить служение в обязанность. Он сопротивлялся, боролся — и снова угасал. Захлебывался в их мертвой, беспросветной, ядовитой жадности. Он лежал в созданном для друга зале наблюдения за звездами, на остывшей стали диска, в круге, обозначающем солнце, и не ощущал более тепла светила. Слабела память, таяла надежда, тускнело сознание. Однажды Рахта понял, что просто обязан уйти. Стать тем, чем теперь являются все остальные, — впитаться в большое солнце, однажды породившее духов. Потерять себя, чтобы не позволить людям превратить жалкие остатки лепестка пламени в орудие большого зла. И он пошел. Все дальше и дальше, уже не оборачиваясь. Было больно и страшно — никто впредь не поможет людям осознанно, да и сестра останется совершенно одна. Эфрит уже видел свет сквозь купол, уже тянулся к нему, оставив лишь пепел от обретенного с огромным трудом телесного воплощения.

И тут его вернули назад. Рахта никогда не видел — и представить себе не мог — ребенка, невзрослого духа огня. Но этот невозможный ребенок шипел, фыркал и ругался, умолял, уговаривал и угрожал.

Пепел, уже остывший пепел его тела, отозвался на уговоры, наивные и бессмысленные в адрес мертвого. Зеленоглазая девочка добилась своего. Зажгла угасший огонь души, и теперь это пламя тянется к ней, льнет и не желает расставаться. Он — солнечный луч, а странное существо — тонкий и упрямый росток, которому очень нужен свет. Хорошее сочетание, только что теперь с этим делать? Пройдут века, прежде чем девочка станет взрослой и осознает свой огонь. Совсем не похожий на дар Рахты или его сестры — земной, живой и домашний. Селима однажды заметила, что, по ее мнению, есть особый свет жизни — тот, что будит почку в ее колыбели, поднимает росток из холодного сухого семени, помогает траве снова и снова прорастать на беспокойных подвижных дюнах, засыпающих зелень горячим песком.

И вот этот зеленоглазый дух земного огня сидит и морщит нос, капризно рассматривая фрукты на скатерти.

Рахта вздохнул и чуть шевельнул рукой, вызывая новый мираж. Горячий воздух дрогнул, заколебался занавесом и обрел глубину видения. Огромный кит плыл по океану, и там, очень далеко, сейчас был полдень. Вода синее лазури, над ней — серебряные барханы спокойных высоких облаков. Лэйли взвизгнула и впилась в руку. Она уже научилась без слов управлять эфритом и его миражами, азартно выкручивая пальцы Рахты, требуя показывать то, что осталось правее или левее зеркала миража и потому не попало в поле зрения.

Эфрит послушно показывал, улыбался, грелся в лучах детской радости и думал: пройдет много веков, прежде чем она станет по-настоящему взрослой. Разве честно просить ее не связывать свою жизнь с кем-то до этого времени? Можно попытаться попросить меньше. Пусть разрешит быть неподалеку и смотреть, как из крошечного ростка развивается взрослое деревце. Удивительное! Лэйли со временем сможет куда больше, чем осталось ему теперь, после всех опытов восточных магов. Кто он? Дух огня, сжавшийся до размеров крошечной мерцающей точки на остывающих старых углях. Слишком многое потеряно, забыто, истрачено. Надо с самого начала создавать себя. Почти как этой девочке — из одной крошечной искры. Постепенно, бережно, не торопясь. Вдвоем им было бы проще, ему нужна молодость и радость зеленоглазой, а ей полезен опыт прошлого, уцелевший в пепле памяти эфрита…

Лэйли зашипела и дернула руку сильнее, требуя прекратить задумчиво и нелепо рассматривать пустоту вечернего неба.

— Иногда ты бываешь невыносимым, хуже меня! — пожаловалась Кошка Ли. — Намного хуже!

— Неужели это возможно? — улыбнулся Рахта.

— Да! Я три раза спросила: чай будешь? А ты киваешь и молчишь. На, пей.

— Спасибо.

— А ты можешь всем дурным магам устроить хотя бы такое: чтоб им голову напекло до обморока? И бац — все полторы сотни бьются в ознобе, все щелкают зубами и неспособны заклинать. И тогда — мяу, мы победили.

Фэриз поперхнулся чаем и закашлялся, представив описанную картину. Рахта кое-как проглотил спазмы хохота, одолевающего его, и покачал головой. Лэйли расстроенно зашипела и отвернулась, не забыв презрительно обозвать его старой горелой головешкой. Совершенно ясно — теперь не успокоится, пока не выдумает новую кару для злодеев. Эфрит глотнул горячего крепкого чая и снова глянул в темнеющее небо. Можно всем напечь голову, чего уж там. Высушить до костей — тоже посильно. Но разве это нормально — во зло использовать солнце? Разве в его праве карать всех, не определяя степень вины? Так недолго и Фэриза высушить, он тоже — маг. И Гэхира, если уж упоминать всех… А глянув чуть дальше вперед: что станет с Дэйгэ и примут ли такое действие его люди — как спасение? Нет, конечно, ломать чужие законы ради простых и быстрых «побед» — неприемлемо.

Люди должны сами решать свои дела, без вмешательства высших сил. Им можно помогать, но брать на себя чужие обязанности Рахта не согласится никогда. Он уйдет на запад и обязательно изучит законы мудрого Рртыха Третьего. Наверняка среди них есть и такой: не ставь себя на чужой земле выше уложения, привычного для ее жителей.

Кэльвиль прибежал к небольшому костру глубоко за полночь. Охотно набросился на фрукты, похваливая незнакомые. Утолил жажду и уселся отдыхать, обстоятельно излагая свои наблюдения. Все важное он рисовал на песке, ловко и точно создавая карту долины.

— В крепости находится султан, его охрана и маги — до двух десятков, верных повелителю, — пояснял свои наблюдения мастер. — Они заперты там надежно и давно. Оставшиеся вне круга стен по мере сил помогают: один за другим собирают караваны и ведут к воротам, обеспечивая крепость необходимым для жизни. Наверняка пытаются сообщить о происходящем и в войско. Но воинами управляют опытные в дворцовых интригах вожди, они стоят на юге и ждут, пока определится подлинный хозяин столицы.

— То есть султан в плену? — сделала большие глаза Лэйли.

— Вся семья, — кивнул Кэльвиль. — С ними время от времени разговаривают и предлагают признать новую власть. Буквально на днях очередной раз беседовали, послы еще здесь, в больших шатрах. Догадываешься, чьи послы?

— Ошгира, — усмехнулся Фэриз.

— О, было бы слишком просто, — весело блеснул глазами Кэльвиль. — Упоминали такого, он только-только принял должность глашатая эфрита.

— Люди не меняются, — рассмеялся Рахта. — Войском управляют от имени повелителя, магами — по моей воле, а сами мы, султан и эфрит, можем и умереть, это ничего не изменит.

— Что будут делать маги охраны долины, когда послы уедут, а сам эфрит прикажет им поклониться повелителю? — спросил Фэриз.

— Повиноваться, — улыбнулся Гэхир. — Стража долины — тем более, они придут в полный восторг при виде согласия двух владык.

Рахта кивнул и подмигнул обиженно надувшейся Лэйли. Она уже наверняка придумала новый эффектный способ извести магов, а предлагают с ними — мириться. И это — имея в отряде мастера боя, эфрита и ее, самую настоящую опасную ведьму!

— Завтра утром мы, котенок, без всяких колечек и маскировок поедем в крепость, — ласково пообещал Рахта. — Я буду гонять по долине красивые миражи, а ты — выращивать зелень по сторонам дороги. Сможешь?

— Не знаю, — вздохнула Лэйли. — Я только один раз волшебный боб наколдовала. Вырос он охотно, и мороки с ним было — лучше не вспоминать.

— Вспоминай, — разрешил Кэльвиль. — Только теперь изволь растить волшебный вьюнок, по самой почве, хватит нам бобов до небес.

— Волшебную дыню, — осторожно уточнила Лэйли. — Действительно можно? Ну вы сами разрешили… если что, я не виновата.

Мужчины промолчали, дружно решив оставить разбор последствий Кошкиных чудес султану. Раз его спасают — должен быть благодарен. Или хотя бы терпелив…

На ранней заре вся охрана долины не спала. Через пески шли стада слонов, на ветках невесть откуда взявшихся деревьев сидели удивительные птицы, расправляя переливчатые перья хвостов. Радуги вставали над дорогой, образуя сплошную колоннаду. Маги судорожно пытались понять, что творится и как прекратить безобразие, но их усердия никто не оценил. Как и попыток бить тревогу и поднимать стражу на бой. С кем воевать? Вся красота — лишь мираж, он не несет угрозы. Охрипших заклинателей в конце концов высмеял начальник стражи: сами слабы и неспособны к толковой магии, вот и фыркают от зависти, предположил он.

Когда солнце озарило долину, наполнило сиянием рассвета всю ее чашу, на переломе уходящей за холм южной дороги появились всадники. Первым ехал Кэльвиль — его голос признали подходящим, к тому же мастер, само собой, мог лучше иных справиться с внезапной бедой, как опытный воин и маг. Он вез шелковое знамя на высоком древке, алое с золотом, и звонким голосом призывал благословение солнца ко всем делам своего господина, несравненного эфрита.

Рахта въехал в долину следом, бок о бок с Лэйли. Два золотистых коня смотрелись как нельзя лучше в такой процессии. Шкуры горели огнем, тонкие ноги нервно взбивали пыль. Беловолосого духа огня еще помнили по древним описаниям, сохранившимся в рассказах прадедушек и прабабушек из далекого детства. И охотно опознали — именно он, подобных более нет в мире, единственный и неповторимый, с глазами небесной сини и волосами, подобными полуденному облаку. Стража ликовала, радуги переливались и множились, питаемые радостью людей.

Маги застонали и попытались колдовать. Самого ретивого огрели по макушке и скрутили свои же стражи, сочтя сторонником таинственных и вездесущих заговорщиков, о которых так много и подробно рассказывают столичные гости в последнее время. А кто еще способен пытаться нанести вред эфриту, именем которого и поставлена здесь охрана?

Лэйли приняли тоже вполне восторженно. Ее странные зеленые глаза оказались лучшим доказательством волшебного происхождения. Но — если бы только это! Девушка время от времени небрежным жестом бросала семена на обочину дороги. Почти сразу побеги с хрустом ломали броню засухи, вырывались из корки грунта и пыли — зелеными проворными змеями. Стволики ползли, свивались в кольца, ветвились, выбрасывали плотные крупные листья, торопливо поднимали к солнцу головки цветков…

Следом за эфритом и его «сестрой» двигался второй глашатай — Фэриза общими стараниями уговорили занять при Рахте должность, отданную без учета мнения настоящего эфрита старику Ошгиру. Гэхир замыкал отряд, он вез еще одно знамя. Следом за воином двигалось призрачное сопровождение, огненные всадники, наспех наколдованные Кэльвилем.

В крепости зрелище рассмотрели сразу. И затаились, не понимая, чем грозит султану неожиданное явление эфрита. Здесь здраво полагали духа огня пленным или вовсе — мертвым и теперь смотрели с растущим беспокойством на танцующие радуги и стремительно зреющие дыни неправдоподобных размеров.

Долина была достаточно велика, чтобы времени на ее проезд хватило для принятия решения. Не пускать самого эфрита, соглашаясь на переговоры с его послами, — бессмысленно, на такой ход мыслей надеялись Рахта и Фэриз, хорошо знакомый с обычаями Дэйгэ.

Когда всадники добрались до крепости, Кэльвиль облегченно вздохнул: им открыли ворота! Едва эфрит скрылся в крепости, радуги стали тускнеть. Зато дыни, к полному восторгу стражи, остались совершенно настоящими. Плети высохли так же быстро, как прежде росли, но плоды выглядели окончательно спелыми и огромными. Их запах наполнял долину, сводя с ума, вытесняя из сознания все и всякие доводы решившихся снова возражать магов.

Стража искренне пообещала признать заговорщиком каждого, кто еще раз скажет хоть малую гадость про несравненного эфрита и его добрейшую сестру. Пара воинов, вооружившись ятаганами, приступила к вырубке пробного куска из твердой, как древесина, шкуры самой большой дыни. Прочие дружно точили ножи и хищно взирали на восхитительный плод. К полудню вся долина знала: дыня настоящая не только на вид, но и на вкус! Конечно, немного непривычная, более мясистая и с меньшим количеством сока, но разве это плохо? Предприимчивые люди уже пробовали ее сушить, раз мякоть плотна.

Маги посовещались, разобрали коней и ускакали догонять отбывшего в ночь посла, оставив троих для наблюдения.

Оставленные присматривать за крепостью еще раз посовещались — и, как люди неглупые и глубоко преданные сильной власти, решили внимательно рассмотреть новую ситуацию и определиться к вечеру, на чьей они стороне. А пока — включились в общее радостное сумасшествие с поеданием волшебной дыни. Даже прочли пару несложных заклятий, позволяющих скорее сушить кубики мякоти.

За воротами крепости эфрита встретили настороженно. С высоких галерей внутреннего двора в него целились три десятка лучников, дюжина наспех созванных магов замерла в полной готовности.

Рахта спешился, ссадил «сестру» и хлопнул коней по бокам, направляя их в сторону кольца воинов. Из строя вышли и приняли лошадей, увели в конюшни. Ряд мечников снова взволновался, расступился, пропуская вперед пожилого, богато одетого мужчину с бородой, убранной в расшитый золотым бисером чехол. Необычное украшение так восхитило Лэйли, что девушка заулыбалась и перестала недобро щуриться на лучников.

— Приветствую вас, — поклонился мужчина. — Имя мое Дархон Аль-ашри, я распорядитель дворца солнцеподобного султана. Кто вы и с чем прибыли?

— Голос моего глашатая столь слаб, что вам не удалось разобрать слов? — дрогнул бровью эфрит. — Я Рахта, и я желаю говорить с султаном. Мой плен во дворце столицы Дэйгэ подошел к концу. Но осталось желание разобраться в том, кто же предал старую дружбу?

— Это похоже на угрозу, — засомневался распорядитель.

— О, по-настоящему зол я был неделю назад, — успокоил собеседника эфрит. — И злоба уже сгорела. Нелепо предъявлять счет нынешнему султану на том основании, что он правнук подлеца, погубившего собственного отца, его дело жизни и меня — заодно. Дюны человеческих жизней, мыслей и дел далеко убежали за сто лет. Я принимаю их новый узор в том виде, в каком застал. И хотел бы разобраться, кто сегодня друзья и враги, проложив след каравана понимания заново.

— Это решение достойно уважения, — поклонился Дархон. — Войдите, султан вас примет. — Ваши спутники…

— Пойдут со мной, — улыбнулся эфрит. — Я обязан им жизнью и пока не могу себе позволить доверять кому-либо, кроме этих достойных людей, эль-шогир.

— Я не называл своего титула, — усмехнулся собеседник.

— Но с ним по-прежнему передаются все те же кинжал и амулет, что и сто лет назад, — пожал плечами Рахта.

Дархон снова усмехнулся, кивнул и поклонился, приглашая гостей в высокую арку парадных дверей. Он провел их через пустой полутемный зал, по открытой тенистой галерее, преодолел высокий мостик ко второму зданию, увенчанному куполом небесной лазури. Спустился в сад, миновал его и поклонился, предлагая гостям занять места на коврах большого затененного балкона.

— Насколько я знаю, эфрит не любит закрытых помещений, — предположил Дархон. — Здесь вам уютно, господин?

— Спасибо, вполне, — поклонился Рахта, проходя к коврам, но пока не делая попытки сесть.

— Я думал по пути, следует ли просить вас передать мне оружие, — вздохнул эль-шогир. — Но силу магии сдать на хранение нельзя, и потому прочее не имеет смысла. Мне приходится полагаться на свое умение понимать людей и на вашу порядочность. Потому я хочу задать еще один вопрос. Эта женщина — ваша сестра, огненный?

— Нет. Но мы определенно родственные души, — улыбнулся эфрит. — В ее жилах течет пламя. А Селима… увы, она до сих пор несвободна.

— Сожалею, — поклонился Дархон. — И принимаю объяснение. Вы должны понять мой вопрос, госпожа непохожа на известное мне описание эфрити.

Эль-шогир склонился ниже и сделал рукой короткий знак. Невидимые музыканты под балконом тронули звонкую кожу барабанов и прочистили от пыли горло длинных труб. Низкий, чуть хрипловатый звук поплыл по саду, дрожа, опадая к самой земле и снова взлетая в свежее еще утреннее небо.

— Солнцеподобный султан страны Дэйгэ, сиятельный и несравненный Самшар Аль-Дафти, сын безупречного господина нашего…

Эти слова с гордостью и почтением выговорил звонкий молодой голос от дальних дверей, полускрытых в глубине балкона виноградной лозой и тенью. Перечисление высокородной родни длилось и длилось, как того требовали правила. Уже медные переплеты дрогнули, и, расходясь в стороны, блеснули цветные витражи. Уже стражи попарно ступили на балкон, растягиваясь вдоль стены мягко и беззвучно, образуя ровный строй. Лэйли с интересом их рассмотрела. Подмигнула Гэхиру и почти беззвучно шепнула, уточняя: эти — настоящие, из золотой сотни кошима? Воин молча кивнул в ответ.

Когда стражей набралось два десятка, а титулы султана наконец иссякли, из дверей шагнули два пожилых и явно невоенных человека, в коих Лэйли опознала магов. Потом еще пара — наверняка советников. Все усердно склонились, и наконец-то появился сам султан. Глашатай сообщил напоследок имя эфрита и смолк.

Самшар Аль-Дафти оказался вполне приятным человеком — так решила для себя Лэйли, привыкшая доверять первому взгляду, как любая ведьма. Невысокий, средних лет, плотный, быстрый в движениях, с колючим недоверчивым взглядом, сосредоточенный. А еще явно утомленный: видно, как давно копилась усталость в уголках век, как она исказила вертикальной морщинкой лоб, осела горечью на дне черных глаз.

Султан чуть кивнул гостям и указал рукой на помост, богато застеленный коврами, пестро и щедро засыпанный подушками. Рахта сел, дернул замешкавшуюся Лэйли, устраивая рядом. Фэриз встал за его правым плечом, как подобает магу и глашатаю. Гэхир отошел чуть в сторону, к охране. Кэльвиль встал левее, рядом с Лэйли. Султан уселся и с интересом проследил за перемещением гостей. Слуги расторопно принесли напитки и фрукты. Эфрит отметил: кормят наверняка лучшим, и, судя по выбору, с едой у них тут совсем плохо… Самшар Аль-Дафти, не скрывая любопытства, в свою очередь рассмотрел Рахту и Лэйли.

— Третьего дня у меня были послы эфрита, — сообщил он, избегая длинных предисловий. — Вели себя странно. Обычно они угрожают и требуют, а тут приехали смотреть и спрашивать. Полагаю, теперь мне известна причина их сомнений в своих силах. Трудно говорить от имени того, кто уже вне дворца… Итак, что привело вас?

— Я бы хотел, чтобы в Дэйгэ снова правил султан, единолично, — вздохнул эфрит. — А маги пусть займутся тем, ради чего их столько лет терпели со всеми их нелепыми прихотями: погодой.

— Значит, эфриту известно, что сейчас я не правлю Дэйгэ? — усмехнулся Самшар. — Два десятка моих магов ничто против полутора сотен столичных отступников. Войско на юге, и сиятельный фази-кошим не отвечает на мои послания. Что вы можете предложить?

— Все в столице делается от моего имени, — улыбнулся Рахта. — Как только мы достигнем согласия, об этом несложно объявить. Возвращайтесь во дворец немедленно, и маги не успеют ничего этому противопоставить. А мы проследим, чтобы они и позже не смогли скопить силы.

— Заклятие не выпускает из крепости никого, — грустно возразил султан. — И мне пока неясно, что означает — «достигнем согласия»?

Кэльвиль протянул эфриту свиток, написанный ночью при общем участии. Там содержались все исполнимые требования и пожелания, адресованные султану. Неисполнимые не внесли, хотя Лэйли шипела и ругалась изобретательно и громко. Она требовала отменить обмен женщин на овец, запретить рабство полностью, объявить всех девиц равными в правах с кошими, зарыть упрямых магов по горло в песок, снизить цены на поставляемый на запад шелк… Рахта ехидно посоветовал рассмотреть требование круглогодичного цветения персиков, после чего ему удалось второй раз подраться с Лэйли. А Фэриз, Кэльвиль и Гэхир втроем дописали свиток без помехи, если не считать таковой любопытство — шипели, звенели сталью и ругались совсем рядом. Лэйли признала еще прошлый раз, что эфрит неизмеримо сильнее и опытнее, и теперь требовала учить ее, а не забавляться. Требовала она разнообразно и изобретательно — настолько, что два свитка испортили кляксами, безуспешно пытаясь побороть смех. В третьем свитке, заполненном безупречным почерком Кэльвиля, значилось только самое необходимое. Магов предписывалось собрать во дворце, принять у них присягу стране Дэйгэ, исключающую право наносить вред людям, использовать силу и жизнь рабов. Несогласных предлагалось лишить памяти, а всех молодых учеников магов впредь отсылать на обучение исключительно в Круг мудрых.

Султан прочел и пожал плечами:

— Странные условия. Маги не могут волшебствовать без заемной жизни. Мне самому неприятно, что при этом гибнут люди, но такова основа силы.

— Это ложь, — покачал головой Рахта. — Триста сорок лет назад она отравила нашу жизнь, и теперь в нее верят все. Доказать легко. Я не пью чужие жизни.

— Эфрит имеет иную природу, — прошелестел маг за плечом повелителя. — Он — не человек.

— Мой глашатай — человек, — улыбнулся Рахта. — И он излечен от удела паука, вечно жаждущего чужих соков. Фэриз, расскажи, как все было.

Маг заговорил обстоятельно и образно, как подобает перед лицом повелителя. Временами он виновато вздыхал и прекращал тратить время на длинные выражения типа «скудный колодец моих догадок» или «подобно веренице верблюдов в караване, я изложу известное мне последовательно, от самого первого шага, ведущего к оазису вашей мудрости». Лэйли слушала, с трудом унимая зевоту. Маги султана и его советники внимали куда более благосклонно, им явно казалась вполне нормальной и оправданной длинная витиеватая речь. Она звучала привычнее и достовернее коротких скупых фактов.

Девушка снова виновато вспомнила наставления отца: в чужом доме надо уважать обычаи хозяев. Проглотила еще один зевок и потянулась к блюду с мелкими суховатыми персиками, готовясь заесть следующий приступ скуки. Рахта чуть заметно фыркнул, догадываясь, как неаппетитно выглядит выбор средств от сонливости. Ободряюще погладил тонкое запястье. «Можно?» — едва слышно шепнула Лэйли, уловила кивок эфрита и принялась торопливо перекладывать фрукты, освобождая самый большой поднос. Опустевшее серебряное дно тотчас заполнилось яблоками, напоминающими о доме, огромными персиками, черным сладким виноградом без косточек. Султан отвлекся от рассказа и с любопытством потянулся за гроздью.

— Это сложное волшебство? — уточнил он.

— Баловство, — покаянно признался эфрит.

— В таком случае, мне бы хотелось побаловать моих родных, — цепко взглянул на эфрита султан. — А лучше весь двор, люди устали от сушеного мяса и лепешек. Я прикажу принести подносы.

— Проще засыпать фруктами соседнюю комнату, — пожал плечами Рахта. — Много ли уместишь в поднос?

— Ра-а, — зашипела Лэйли, подпрыгивая от азарта и забыв о правилах обращения. — Закати сюда хоть ма-аленькую дыню из долины, а? Интересно ведь, чего я начудила. Пожалуйста!

— Имей совесть, ребенок, — негромко возмутился Рахта. — Это огромные дыни, а я всего лишь маленький эфрит! Ты могла бы не выращивать их столь гигантскими. Пока они спелые — все хорошо, но позже дыни начнут гнить. Во что превратится долина?

— Если мне будет дозволено предложить скудный плод моих… — начал Фэриз.

— Дозволено! — укоротил вступление султан.

— Это простейшее заклинание, — обычным языком закончил маг. — Я выучил его в числе первых. Переработка гниющего для повышения плодородия почвы.

Лэйли гордо выпрямилась и глянула на эфрита с презрительным прищуром: ничего-то он не знает! Ее дыни, оказывается, полезные! Султан улыбнулся — впервые за время встречи. Он наконец рассмотрел, насколько молода девушка, представленная ему как кошими, и изжил свою первую обиду. Войдя на балкон, Самшар счел весьма неприятным присутствие в свите эфрита этой наглой женщины. Но если кошими — ребенок, за которого все гости переживают, как могли ее оставить без присмотра? Тем более никто не догадался предложить ей развлечение, соответствующее возрасту и интересам.

— Ваша сестра скучает с нами, — предположил султан. — Возможно, ей покажется более занятным изучение сада фонтанов.

— Лэйли очень любит шелк, — рассмеялся эфрит. — И старые узоры — ее большая страсть. Особенно привезенные из-за горной цепи Фиттах.

Девушка оживилась и заинтересованно глянула на султана, сочтя его просто замечательным человеком: не стал упираться и гнать в свой глупый сад, хотя наверняка гордится им. Вызвал слугу и предложил проводить эфрити в женскую часть дворца, обеспечить ей доступ ко всем шелкам, да еще и принести книги известного путешественника прошлого века, где говорится подробно о старых узорах. Это было так заманчиво и неожиданно, что принцесса эльфов почти забыла: у нее есть важный вопрос к султану. И вспомнила, уже вскочив и поблагодарив за заботу.

— О-ойй, не уйду, пока не выясню, хоть все сразу сердитесь. — Лэйли сжала кулачки, ныряя под руку провожающего ее слуги. — Ваше э-э-э… солнцеподобие, один вопрос.

— Я охотно выслушаю эфрити, — ласково пообещал султан.

— Вашу золотую сотню до сих пор учит мастер по имени Шали?

Султан коротко глянул на эль-шогира, тот едва приметно кивнул, и Лэйли продолжила:

— Вот! Давно, восемь лет назад, вы прогнали его сына. Почему?

— Мне сообщили, что юноша передает разговоры отца ненадежным магам, — отозвался Дархон на вопросительный взгляд повелителя. — Это был достоверный источник… Тогда я так полагал. Моя вина. Предатель, оговоривший семью учителя Шали, уже пятый год — эль-шогир новой стражи дворца в столице. А старый Шали до сих пор тяжело страдает.

— Вот и отошлите нас обоих, — довольно кивнула Лэйли. — Меня к шелкам, а Гэхира — к папе.

Она повторно нырнула под руку слуги и гордо зашагала к дверям, на ходу подмигнув бледному Гэхиру. Уже из галереи девушка расслышала, как распоряжается эль-шогир. А потом разобрала слова султана, предложившего отпустить стражу и перебраться в беседку «малым числом». Кивнула и довольно вздохнула. Пусть поговорят. Целый день, да еще и ночью не уймутся наверняка. Ей хватит времени рассмотреть узоры. Потому что позже не будет ни единой свободной минутки, предчувствие ведьмы — штука неоспоримая!

Лэйли заснула над ворохом бесподобных шелков. И как ей показалось, была разбужена немедленно. Рахта погладил принцессу по голове, выслушал жалобу на свою непомерную жестокость и сочувственно предложил крепкий чай.

— Прости, но отдыхать некогда, — ласково и вкрадчиво сообщил он. — Мы все обсудили и уезжаем в столицу немедленно. Если хочешь спать, оставайся здесь, с дочерьми…

— Мяу! — Лэйли одним прыжком развернулась в боевую позу. — Прибью.

— Попытайся лет через семьсот, — неуверенно предложил Рахта. — И то вряд ли. Значит, едешь и чай пить будешь?

— Да.

— Пей, на это время есть. Сейчас седлают коней, и Кэль их заговаривает на неутомимость. Фэриз вышел в долину, и там его встретили радостно. Маги присягнули султану и отослали своим же дружкам сообщение: мол, сюда прискакали западные волшебники, никакого эфрита нет, сплошная иллюзия.

— Султан сильно рассердится, если я попрошу вот этот платочек?

— Спроси сама. Пошли. И, Кошка, начинай думать, как нам вывести из строя магов. Они смертельно опасны, не для нас — для сестры. Надо вычудить что-то нелепое, в твоем вкусе.

Лэйли шла рядом с эфритом по темному тихому замку и думала: обидеться ли ей на его слова или начать гордиться собой? Потому что ясно: оставить с девчонками предложил, исключительно чтобы разбудить. И «вычудить» — тоже просьба, а не унижение ее ведьминского таланта. Если бы он еще и говорил с ней серьезно, уважительно… Принцесса вздохнула — и фыркнула: тогда жить стало бы намного скучнее!

Двор кипел от конских спин и проворно снующих между всадниками пеших воинов. Факелы горели ровно и ярко, явно их разжег эфрит. Кэльвиль уже заканчивал заклинать и выглядел немного усталым: шутка ли, две сотни лошадей пришлось обработать магией! Еще пять своих и султан с личной охраной — две дюжины коней. Лэйли отметила: мастер не расстался с маскировкой. Или не успел, или не захотел.

— Учти, — шепотом предупредил эфрит, — Фэриз теперь важный человек — глашатай, а Гэхира еще делят.

— Как это? — возмутилась Лэйли.

— Фэриз пытается любой ценой спастись от высокой чести быть верховным магом, — рассмеялся Рахта. — И спихивает ее бывшему рабу, чтобы без помех уехать учиться в Круг мудрых. А эль-шогир рвет бороду и требует сместить его, отдать амулет и кинжал тому же Гэхиру, который и воин неплохой, и талантом к магии не обижен. Султан молчит и забавляется, в любом случае оба наши мага достанутся ему. Солнцеподобный доволен, что самого эфрита быстро и ловко лишил свиты.

— Интриган, — зауважала султана Лэйли.

— Мне он тоже нравится, — подмигнул эфрит и поправил пояс, восстанавливая солидный вид и делая соответствующее лицо. — Идем.

— Ты тоже интриган, — добавила принцесса.

Рахта рассмеялся, вновь утратив подобающую эфриту серьезность.

Султан уже был в седле и явно чувствовал себя великолепно — помолодевшим и сильным. Он уже отчаялся вернуться в столицу, устал бояться за жизнь семьи и страдать, глядя, как маги бездумно рвут и губят страну. Самшар Аль-Дафти полагал, что его Дэйгэ находится в паре шагов от гибели, на грани большой и бессмысленной войны с южным соседом, в ссоре с давними союзниками. И был, безусловно, прав.

Сильные руки эфрита безопасно пронесли Лэйли через толчею конских и человечьих тел, подсадили в седло.

Ворота открылись, и передовой отряд вырвался из крепости, проверяя дорогу для повелителя. Бывшие стражи долины стояли и кланялись, они уже знали, что приняты на службу эфрита и султана, объединивших наконец-то свои силы в борьбе со злокозненными отступниками. И готовились охранять все ту же долину и даже крепость.

Второй отряд сорвался следом за первым, Кэльвиль тяжело устроился в седле и чуть шевельнул поводом, выводя гнедого на истоптанную ночную дорогу. Лэйли погнала коня следом, ощущая азарт ночной скачки. Поравнялась с мастером, протянула ему руку и зашептала ведьминский наговор, делясь силой.

— Спасибо, очень кстати, — признал эльф.

— Далеко до столицы?

— Верст триста. Кони у людей султана крепкие, взбодрил я их изрядно, — прикинул мастер. — Полночь уже близка… Завтра на закате будем у ворот столицы.

— Я так колдовать не умею, — призналась Лэйли. — У меня вообще заклятия пути слабо получаются. Все думала: раз бегаю быстро — и без них управлюсь. Кэль, что бы мне придумать для магов, дабы они не успели навредить Селиме?

— Это самая слабая часть нашего плана, — помрачнел эльф. — Покинуть султана мы не можем, попасть во дворец прежде магов — тоже. Рахта и сам знает, как все ненадежно, и переживает. Но в этом деле я тебе не советчик. Я воин — разведать, прорубиться, сберечь повелителя — пожалуйста. А придумать ведьминский трюк не могу. Сама постарайся, ладно?

Лэйли промолчала и задумалась.

Она лучше всех понимала, как мало шансов застать Селиму живой. Рахта не знал о сосудах с удушающим газом. Иначе ускакал бы вперед. Но его нельзя отпускать одного, в это Лэйли верила, так говорило чутье. Однажды маги одолели духа огня. Во дворце их будет много, а он еще слаб. К тому же придется прорубаться через охрану — мечников, лучников, алебардщиков, открывать запертые двери и решетки. И ничего нельзя сделать тайно, заранее! Да и султан с его двумя сотнями ближних без Рахты, именем которого отданы все приказы, пропадет.

«Вот и думай, ты же уродилась ведьмой! Мама бы точно придумала», — вздохнула Лэйли. Мама умеет так — раз, и от души, точно в меру и самое нужное. А ей, младшей дочери королевы Сэльви, придется долго выбирать, чем этих гнусных магов занять хотя бы часа на два-три. Всех!

И спросить не у кого. Остается поплотнее прижаться к конской шее и скакать, не теряя своего места в общем довольно свободном строю. И думать.

К рассвету Лэйли задремала ненадолго, и ей приснился брат. Лильор был необычайно серьезен и выслушал жалобные всхлипы сестры, уткнувшейся в знакомое плечо, как давным-давно, в раннем детстве, и признавшейся: что да — устала. Брат умел делиться своей светлой и рассудительной верой в лучшее. Он полагал, что безвыходных положений не бывает, и теперь повторил знакомые доводы. Странно — они опять подействовали. Лэйли зажмурилась, плотнее зарылась в куртку Лильора и подробно рассказала, каков дворец, где в нем следует искать Селиму, удивляясь расспросам и успокаиваясь все более.

— Кошка, не иначе, тебе голову напекло, — предположил брат, выяснив все, что считал для себя важным. — Других причин быть не может. Ты же изобретательна на пакости, как никто иной!

— Так надо не пакость, — огорченно сообщила девушка.

— Почему? Ли, делай все, что в голову взбредет. Мама, которой ты усердно подражаешь во всем, кроме ее кулинарных подвигов, обычно обходилась именно случайными пожеланиями. Ты справишься. Начало даже я знаю: «Чтоб вы все…»

Лэйли рассмеялась — и проснулась. Рахта скакал рядом, придерживая сползающую с седла сонную принцессу. Глянул в лицо с надеждой: может, уже придумала?

— Еще как, — гордо сообщила девушка. — Ух и попляшут они у меня!

— А поподробнее? — понадеялся эфрит.

— Не-а, если расскажу, может азарта на пожелание не остаться, — честно призналась принцесса. — Угости яблочком.

Эфрит кивнул, пошарил рукой в воздухе, словно выбирал нечто незримое. Задумчиво изогнул бровь. Выслушал шипение Лэйли, которой, само собой, в одну минуту надоело ждать исполнения своего желания.

Яблоко оказалось огромным, золотисто-розовым в тонких алых штрихах. Лэйли выхватила его одним движением, восхищенная такой невероятной красотой, с хрустом впилась зубами. Кусок оказался слишком велик, пришлось мычать и освобождаться от него. След двух челюстей привел в восторг даже Кэльвиля, нашедшего в Кошке Ли первые признаки сходства с крокодилом. Но принцесса не расстроилась. Яблоко истекало вкуснейшим сладковато-кислым соком, освежающим и прохладным. Мякоть оказалась розовой, плотной, без единого изъяна. Выбросив усердно обглоданный хвостик, Лэйли сочла начало дня удачным. Понять бы, с чего брату во сне понадобилось описание города и дворца? Впрочем, едва ли ей по силам угадать.

Жара наплывала волнами, ветер дул сильный и ровный, он нес с запада, из пустыни, сушь и песок. За день трижды эль-шогир давал сигнал к привалу, желая поберечь коней. Кэльвиль обходил их и проверял заклятие, а эфрит кормил всех персиками и арбузами, нагонял тонкую полоску облаков, дающую слабую — но все же тень. Принцесса выпросила у Рахты миндальные орехи и сложила их, к изумлению эфрита, в мешочек, даже не попробовав. Важно пояснила: для дела…

Вечером Лэйли увидела с холма город. Он лежал в долине: красные стены в резких черных тенях надвигающейся ночи. Высокие купола и башни прорисовывались багрянцем на фиолетовом небе, завяленном за день, как розовый виноград, выложенный на крышу, чтобы стать изюмом.

Конь принял остановку как должное и давно заслуженное.

Лэйли выпрямилась в седле, прополоскала горло теплой и оттого не слишком приятной водой. Обвела город движением тонкого пальчика. Всмотрелась в похожий на мираж контур стен. Легко колдовать, когда марево колышется и вся долина выглядит сказочной. Ничего, голубчики, — подмигнула Лэйли городу и всем его магам. Будет вам сказочка, кое-кто даже сочтет ее веселой.

— Все до единого маги из числа людей этого города, отвернувшиеся от солнцеподобного султана, — важно возвестила Лэйли, — гнилые, вонючие и мерзкие типы. Навоз ходячий, вот они кто. И пусть ими интересуются те, кто привык сидеть на навозе. Находят, кусают и уже не отлипают до следующей вечерней зари.

— Ох и наговорила, — испугался перспектив Кэльвиль.

— Моя сказка, что хочу, то и плету, — прищурилась Лэйли. — Спасти гнилых людишек может лишь султан. Так сказать, волшебный орех в обмен на присягу. Мне кто-то рассказывал сказочку про орехи. От них уши росли и носы, но это не так надежно, — добавила Кошка Ли, подмигнув Рахте. — Мой вариант вернее.

— Чем полезна вонь? — не понял эфрит.

— Мухами, — пояснила самому недогадливому в отряде Кошка Ли. — Всякими там осами, червяками-сороконожками. Ра-а, я придумала сильное средство. Вот увидишь: строем пойдут присягать, с глубоким восторгом.

Эфрит ненадолго задумался и с отвращением передернул плечами. Эль-шогир понял, что волшба закончена, и дал сигнал к движению. Кони стали спускаться в долину, бледнеющую с каждой минутой. Солнце стремительно падало за горизонт, погружая мир в омут ночи. Рахта не возражал на сей раз против ночного боя. Для него время не лучшее, зато сестре будет попроще.

Когда отряд добрался до ворот, их уже закрыли. Узорный чугун лоснился в лиловой смазке последних отблесков заката, твердо обещая никого не пропустить в город до зари, способной растопить тьму.

— Дорогу султану, — возвестил эль-шогир. — Именем повелителя Дэйгэ, немедленно отпирайте! Иначе на вас падет кара Самшара Аль-Дафти и сопровождающего его эфрита по имени Рахта!

На стенах испуганно примолкли. Указание магов города известно. Вроде бы его изложил сам эфрит. И добавил, что разум султана в плену злобных заклятий. Но вот он — повелитель, и гнев его ужасен. А рядом недобро щурится беловолосый дух огня, именем которого отдан приказ. Торопливые шаги гонца зазвучали по пустой улице: понес весть магам.

Рахта не стал ждать. Солнце еще касалось горизонта последними тонкими лучами, но этого ему — достаточно. Чугун тяжело загудел, потом ворота сотряс удар, и их створку прочертила сквозная трещина. Петли хрустнули, зазвенели и лопнули, осколки горячего чугуна разлетелись со свистом. Ворота качнулись, на мгновение замерли, не удерживаемые ничем, и начали заваливаться назад, на городскую мостовую. Звук прокатился по улицам, дрогнула земля, стены стряхнули пыль. И снова стало тихо.

За воротами стояли плотным строем люди в полной броне. Охрана города не пойдет против своего повелителя — это маги подозревали всегда. И потому заранее собрали в столице наемников, тех, кто уже пятый год охраняет дворец. Кэльвиль с усмешкой рассмотрел южан из племени шамииров, внешне очень похожих на его маскировку. Увидел он и смуглых жителей соседней страны. Над головами их родных пролились огненные дожди, сделав месть султану смыслом осиротевшей жизни. Стояли в общем ряду и опальные воины, и молодые крепкие рабы городских магов.

— Селима, мы будем довольно долго идти к дворцу, — с тоской признал очевидное эфрит.

— Я до сих пор пытался решить все миром, — согласился мастер, извлекая клинки. — Но время уговоров кончилось. Лэйли, это не твой бой. Изволь колдовать, пользуйся луком, но не лезь под руку.

— Да, Кэль, — покорно кивнула Лэйли. — Я помню, я при султане, не переживай, буду умницей.

Лэйли виновато вздохнула и подняла взгляд к темному небу, впервые в жизни всерьез попросив Творца о помощи. Не для себя — для Селимы, у которой во дворце удручающе мало шансов выжить…

Над головами людей султана, над крепостной стеной столицы принцесса увидела то, чего вообще не может быть! Большое, темное, живое. Она усердно зажмурилась, встряхнула головой, еще раз глянула вверх. Ночь одну за другой зажигала свечи звезд, и более ничто странное не заслоняло их ровного голубоватого света.

Последний бгррых сломал ровную линию ряда наемников. А маги так и не появились, не выказали готовности применить заклинания.

Первыми в город вошли Кэльвиль и Рахта. Ширина улицы была как раз хороша для просторного движения двух бойцов, и они использовали ее полностью. В сгущающейся тьме гномья сталь клинков эльфа не давала блика и звучала скупо и сердито, встречая сопротивление. Обычно ее гудение обрывалось хрупким звуком проигравшей противостояние булату дэйгинской стали. Рахта использовал клинки, изготовленные им за время пути от старого дворца к крепости султана. Они были сталью, перелитой в новую форму магией эфрита и солнца. Светлые, звонко поющие, играющие золотистыми бликами.

За парой бойцов, быстро сработавшихся и действующих безошибочно, шли воины и лучники султана. Последние выцеливали плоские крыши домов по сторонам улицы. На площадях и перекрестках конные золотой сотни отсекали боковые улицы и держали их, пока проходила основная группа. Так договорились заранее: по мере возможности не ввязываться в бой, двигаться прямо ко дворцу, и, по возможности, быстро.

Когда пришлось выйти на базарную площадь, преимущество непобедимости эльфа и эфрита стало несущественно. Воины выбрались на широкое пространство, и там хватило места всем. Лэйли зашипела, отстегивая рукоять клинка-осы, отбросила лук, бесполезный при пустом колчане. «Щит» вокруг султана мерцал, принимая и сжигая оперенную смерть, посылаемую наемниками. Самшар Аль-Дафти от стрел не прятался и с трудом удерживал горячего коня и собственный, не менее жаркий, гнев. Он обязан достичь дворца. Повелитель отвечает за всю страну, его дело не стращать наемников на улицах, а разбираться с их нанимателями. Неторопливо, подробно и обстоятельно, чтобы впредь не затевали грязных дел. Ни те, ни другие — помня об участи предшественников.

Первая магическая атака настигла отряд в середине площади, она была сильной и слаженной, но короткой. Били чистым огнем и еще чем-то, явно переделанным из заклятия, именуемого на западе «клинок камня». Лэйли справилась, обернулась к мятежным магам — и невольно рассмеялась. Укутанные в многослойный шелк, основательно искусанные, окруженные роем насекомых, они вызывали скорее жалость, чем страх. Впрочем, ни жалеть, ни бояться времени не осталось. Кэльвиля старались загнать в круг из тяжелых щитов, и Лэйли мамиными ведьминскими методами пыталась помешать наемникам воевать, желая им поперхнуться, споткнуться и ослепнуть. Воины выли, новая группа уже ломилась к султану, смяв правый фланг охраны испуганными до полусмерти ранеными верблюдами ни в чем не повинного купца, приведшего поздний караван к завтрашнему торговому дню…

Когда площадь осталась позади, в конце длинной улицы стал виден силуэт дворца. И продвижение ускорилось. Рахта, как казалось принцессе, начал слегка светиться от еле сдерживаемого бешенства. Эфрит двигался с пугающей скоростью танцующего огня. Шаг за шагом бойцы наступали по улице, перегороженной горами мусора, повозками, каменными осыпями полуразрушенных стен домов, досками, в которые были вбиты многочисленные гвозди — преграда для конных. Все это приходилось отвоевывать, разгребать, убирать, выжигать.

Магов стало больше, защищающие их от атак насекомых ткани перемежались сложными оборонными заклятиями. Это были лучшие из отступников, Лэйли не сомневалась: отражение магии теперь требовало полной концентрации сил. Защита не всегда действовала достаточно надежно. Уже несколько раз кошими приходилось отбивать атаки самых яростных наемников, наиболее опасных бойцов передового отряда стражи, выпрыгивающих на улицу прямо под копыта коня султана.

Город гудел, как растревоженный улей. Вдали заревом пожара горели факелы, звенела сталь, голоса перекликались — столица пыталась понять, что происходит, и огрызалась на тех, кто потревожил ее покой. А городская стража, кажется, признала золотую сотню султана и опомнилась: теперь наспех громила дома магов, стараясь доказать свою преданность.

Последний заслон стоял у самой решетки дворца. Здесь были те, кто не смог бы уже никак оправдаться перед султаном. Гэхир приметил нового столичного эль-шогира и довольно усмехнулся. Фэриз смущенно глянул на своего бывшего учителя, а Лэйли зашипела по старой глупой привычке, опасаясь за утомленных бойцов — Кэльвиля и Рахту, принявших на себя главный удар отступников, — и прыгнула из седла, не намереваясь более отсиживаться за их спинами.

Султан изумленно смотрел на невозможное — как три бойца, явно уступающие могучей стати его лучших воинов, вычищают последний оплот магов. Повелителя более всего удивляло поведение девушки. Ребенок, которого он предлагал оставить в крепости, жалея хрупкую юность, оказался маленьким чудовищем!

Лэйли металась, прыгала, взбираясь по отвесным стенам, чтобы упасть на головы стоящих в задних рядах и посеять панику. Снова взлетала, когда ее упругий клинок отбивали несоразмерно могучим ударом, и колола, рубила, рвала доспех острыми кромками наручей… Когда прижатые к кованому узору ограды выжившие наемники бросили оружие, она смотрелась не лучше прочих: оборванная, перемазанная кровью — султан искренне надеялся, что чужой, — с глазами, горящими сосредоточенным и холодным зеленым огнем опытного бойца.

Рахта опустил клинки и огляделся, его волосы потемнели, будто погас отблеск внутреннего света.

— Полночь миновала, — грустно молвил эфрит. — Ли, ты цела?

— Мяу, — фыркнула Кошка.

— Идем, вдруг все же она жива. — Голос эфрита осекся. — Мы плохо шли. Медленно.

— Вперед, — оскалилась в хищной белозубой улыбке Лэйли. — Мне самой интересно, кто там уцелел. Опять же, ты меня должен представить сестре. И я тебя тоже кое-кому…

Эфрит дрогнул бровью и осторожно улыбнулся, не смея верить в спокойствие девушки и не решаясь отчаиваться раньше времени.

Глава 15

Гномы в небе

Вечером пятого дня месяца велесеня, начинающего осенний хоровод праздников в северных землях — от Эрхоя до Поморья, — князь Тарлин Эрн шумно праздновал помолвку своей сестры на главной площади столицы.

После выстрела из арбалета на княжеском подворье Аста «болела» в сарае три дня. Лежала и глядела, как солнце вытапливает из сосновых досок слезы смолы. Женщина думала, что так плачет лето — уходит и отдает власть над Эрхоем осени. Еще недельку, не больше, солнышко по привычке будет припекать в полдень, огорчать крупными каплями смолы сосновые доски. А потом в тоску впадут тяжелые осенние тучи — и ее свадьба станет делом семейным, отмечаемым в узком кругу теплого терема. Разве это правильно? И так, видимо, придется уезжать, муж-то не местный, и даже — не человек, как выяснилось. Брат же наверняка хотел бы отдать княжну по обычаю родной земли.

Свою лепту в решение некогда тихой Асты требовать исполнения желания и не бояться спорить внесли и басовитые покаянные причитания сотника гномов Ктыра, прерываемые стуком крепкого лба о бревна княжеского терема. Гном плакал, рвал бороду и не находил себе места. Он полагал, что княжна при смерти, ведь сам стрелял, знал и свою меткость, и чудовищную, неотвратимую силу боевого арбалетного бгррыха.

В первый день осени Аста позвала брата и потребовала объявить о ее чудесном исцелении, чтобы огласить помолвку, отпраздновать осенины и сберечь от разрушения терем, вздрагивающий от звучного гномьего раскаяния. Тарл охотно и, прямо скажем, с большим облегчением согласился. В полдень на площади перед Приказом была оглашена княжеская воля. Жители Хорда за княжну порадовались — не век же ей в девках сидеть. Да и репутация заезжего сапожника Косуты взлетела до небес после истории с гномами: чем не жених? Оно конечно, кумушки в торговых рядах привычно перемывали кости жениху, попавшему в центр внимания города, — человек немолодой и, по слухам, прежде крепко пил. Кроме того, прихрамывает. Вид имеет унылый, с чего радоваться-то? Осень на дворе — а двора своего и нет! Так ведь и невеста не первая по столице красавица, снисходительно усмехались дородные купчихи, привыкшие расхваливать свой товар и не замечать в чужом ничего толкового и достойного внимания.

Эрхойцы сошлись в одном: будет праздник, и это — хорошо. С гномами молодой князь замирился, и без помолвки есть что отметить. Большое дело! Бородатые коротышки носятся по всей столице, стучат молотками, пилят, зычно перекликаются — и город на глазах молодеет и хорошеет под их умелыми руками.

Ктыр лично соорудил навес для праздника и закупил наилучшие вина, без особых обсуждений остановив обоз купца на проходящем вдоль границы тракте. Второй обоз неугомонный сотник проверил на предмет пряностей, в третьем подобрал достойную плюшевую обивку для кресел главных гостей. В складчину «каторжане» приобрели для князя, точнее, для молодых пару великолепных коней из Бильсы. Выбрали там же, на дороге, и даже по хорошей цене: купцы опасались отказывать, зная о недавних бесчинствах гномов.

Утром перед праздником Аста долго разговаривала с Ктыром, и гном наконец поверил, что прощен и может с полным правом сохранить поредевшие за три дня остатки бороды. Княжна выглядела вполне здоровой, радовалась подаркам и первому в своей жизни настоящему торжеству, целиком посвященному ей.

Город гулял основательно, успев не только оценить размер гномьих винных запасов, но и пополнив его заранее отменным местным пивом, потому что щедрость заразительна, и переплюнуть гномов хотелось многим.

Погода удалась. Солнышко грело, ничтожный ветерок как раз годился, чтобы разносить соблазнительные запахи по городу, но не выплескивать их понапрасну за частокол стен. Все, кому не хватило мест за накрытыми столами гномьей постройки, расселись не хуже, вытащив из домов и трактиров подходящую мебель. Оттуда же беспрерывно подавали блюда и закуски, оплаченные упрямыми подгорниками в обход князя и его нищей казны.

На закате город, подогретый красным вином и золотистым пивом, уже полагал, что Аста вполне милая девушка, а ее жених замечательно красив. Правда, князь сильно подозревал, что после следующей пары бочек вина жениха и невесту станут путать не только по именам, но и в лицо. Уже трое поздравили с помолвкой Дюжа: он сидел ближе и удобнее! Дородная трактирщица попыталась слезно уговорить попавшегося под руку гнома принять для полноты семейного счастья вышитое полотенце с замечательным, но скользким и пару раз надкушенным караваем. Гном шарахнулся и заверил женщину, что он точно не Аста… Зато начальник стражи жениться не отказывался, видимо распробовав вино.

Когда к Дюжу дружно подошли сразу три гнома, сотник всхлипнул и пообещал никогда больше не говорить ни единого плохого слова о горах и их добрейших жителях. Приглядевшись, страж — даже навеселе довольно бдительный — вспотел и посерьезнел: гномами были только двое, а третий их спутник оказался рыж, но слишком высок для подгорника. Стремительно трезвея, Дюж вскочил, чуть не опрокинув скамью. Никто из «каторжан» не имел столь внушительного вида. И тем более ожерелья из хрустальных бусин размера, не позволяющего предположить даже спьяну, что это — алмазы.

Но Дюж торопливо придержал скамью, выпрямился и — предположил, ужасаясь продолжению своих опасных мыслей до ледяного озноба спины и внезапно наступившей глянцевой ясности сознания.

— Мне следует представить гостей князю, — негромко сообщил рослый рыжий воин.

— Приветствую, Жас, — беззвучно возник рядом с Дюжем настоящий жених, придержав пошатнувшегося сотника. — Идем, Тарл здесь.

— Чтоб мне любимый молот на мизинец уронить, — восхитился наместник Лирро. — Это из-за тебя столь изрядно гуляют? А мама в курсе того, что ты вытворяешь?

— Пока нет, — поежился Лильор. — Я полагал, ты в Леснии.

— Был, бегу оттуда, на дороге столкнулся лоб в лоб с семейкой Гррхон, — весело сообщил эльф. — Идем, они уже полчаса ходят в алмазах-рубинах и страшно злы. Ты же знаешь, как бабушка Рона звала ожерелье короля.

— «Связкой несъедобных леденцов», — пробасил Збыр, нервно дергая знак власти. — Дрянь та еще! Что я, праздничное дерево эльфов — таскать эдакую веселую штуковину?

— Да ладно, терпи, вдвоем народец развлекаем, — мрачно согласился король Бронг. — Мои рубины нормальному взрослому мужику подходят не больше твоих алмазов. Жас, я готов тебе одолжить молот для мизинца, ну чего ты нас вынудил шутами рядиться, а?

— Его светлость князь Тарлин Эрл, — приволок владыку Эрхоя расторопный Лильор, на ходу шепотом объяснив бодрому и ракрасневшемуся князю, как следует себя вести и кто прибыл. — Тарл, это их королевские величества Бронг и Збыр. Скажи, что ты в восторге, и закончим официальную часть.

Князь праздновал давно и был заметно пьян. Не вином, а общим настроением солнечного дня. Все складывалось так удачно и здорово, как никогда прежде. И Тарлу казалось, что благодать вечера, наступившего вслед за шумным торжеством, уже невозможно испортить. Счастливая Аста, оказывается, великолепно танцует. Ее жених — сразу видно — рад помолвке и смотрит на княжну с искренним восхищением. Столица краше день ото дня, урожай хороший — впервые за четыре года, кони из Бильсы, подаренные гномами, бесподобны…

В любой иной день князь принял бы двух королей гномов как минимум настороженно и официально. Ведь пармарета по-прежнему под сараем! Но сегодня он не сомневался: день таков, что ни одно недоразумение его не омрачит. И раз короли прибыли в лучшее время — это добрый знак.

— Наконец-то, — с чувством выдохнул князь. — Я в полном восторге. Во-он там есть совершенно пустой трактир. Можно сразу пойти и все обсудить, раз официальная часть не предполагается.

— Умный парнишка, — прогудел Збыр и охотно направился к темному проему двери трактира, подгреб к себе Лильора. — Слушай, друг Жаса, а ты кто? Мы ж точно знакомы, клянусь боевой иглой моей бабушки!

Лильор воровато огляделся и шепнул имя на ухо королю Гхросса. Тот поперхнулся, недоверчиво обернулся и рассмеялся, пихнул локтем родича и самым несолидным образом подмигнул ему. Зная громкость гномьего шепота, принц сам повторил имя в ухо Бронга, за что получил дружеский тычок пудовым королевским кулаком.

Вся группа уже миновала дверь, когда их догнала Аста, нагруженная плюшевыми подушками, кружками, сырными гренками с перцем, выложенными высокой красивой горкой в корзиночке. На локте она несла еще и плетеный короб с солениями. Следом Ктыр, неотступно опекающий княжну, втащил бочонок пива и блюдо с жареным поросенком. Он же прикрыл дверь и встал снаружи — приглядывать, чтобы никто не нарушал важного разговора ни случайно, ни тем более намеренно.

Короли слушали молча и внимательно. Говорил в основном князь, но временами детали добавляла и его сестра. Узнав о «поплавке», который им предлагалось совместно дорабатывать, подгорники пришли в неописуемый восторг. И, к изумлению князя, сразу поверили: именно имперцы обманули и гномов, и эрхойцев.

— Она цела! — восхитился Збыр, запивая новость о возвращении пармареты изрядным глотком пива. — Моя лучшая работа, гордость всего Гхросса. Хорошо устроена, не в воде стоит?

— Нет, как можно! — махнула рукой Аста. — Мы вчера ее проверяли, все исправно.

— А долго еще праздновать-то полагается? — нетерпеливо уточнил Бронг.

— Пока еда не закончится, — рассмеялась Аста. — Но мы можем идти домой, нас уже и так почти не узнают, гномы поставили слишком много вина на площади, а оно обманчивое. Вроде сладкое и легкое, но голова с него гудит, словно лес шумит. Я вроде не пила, а ветер чувствую и качаюсь.

— Пошли, раз так, — согласился Лильор. — Пора. Уложу тебя отдыхать и займусь сараем.

— Ты в своем уме? — возмутился Бронг. — Возьмется он! Займется! Сотня гномов личной королевской охраны без дела под воротами изнывает. Мы этот сарай — в три минуты. Сил нет, как на нее глянуть охота, разве не ясно? Я ж до сего дня рукокрутло новейшее установленным не видел.

— Руль…

— Ты с королем не спорь, — важно выпрямился гном. — Бесполезно.

Лильор пожал плечами и принял совет. Бронг был гномом замечательным: рассудительным, терпеливым и даже мягким, если это слово применимо к характеру подгорника.

Разумным король оставался ровно до тех пор, пока речь не заходила о пармарете. Он любил маленькую повозку до самозабвения, как редкостную дорогую игрушку, не полученную в детстве и запоздало обнаруженную в лавке чужеземного купца. Чертежи висели в покоях короля, а рисунки, выполненные Лоэльви, — по всей личной мастерской его величества в нижних ярусах Иллора. На красочных цветных картинах пармарета бежала по Дороге Рртыха, а за рулем — то есть рукокрутлом — сидел серьезный король. В восхитительных крупных очках, выполненных в необычной форме. Стекла-капли прилегали к лицу и казались сильно и непривычно изогнутыми. Лоэльви так нарисовал случайно, в задумчивости, а король восхитился и немедленно изготовил пармаретные очки…

Княжна Аста с любопытством слушала гномов и чуть хмурилась, думая о своем. Лильор не понимал хода ее мыслей, пока жена не заговорила.

— Можно назвать не «руль» и не «рукокрутло», — осторожно предложила она. — Вы оба в чем-то правы, и есть один общий вариант. Ваше величество, как вам нравится «рулевое колесо»?

Бронг споткнулся, резко развернулся к княжне и некоторое время глядел сквозь нее совершенно слепо, шевеля губами и хмурясь. Потом заулыбался, обеими ладонями поймал руку Асты и поцеловал ее запястье самым галантным образом.

— Приедешь в Иллор и сядешь к чертежам, — не терпящим возражения тоном сообщил Бронг. — Переименуешь все, что захочешь, у тебя слова в голове шибко правильно складываются — и по делу, и не особенно трудные, а мы-то, пока двадцать слогов не навернем, не остановимся. Знаю, но иначе не могу, грешен.

— И пусть «поплавок» свой начертит досконально, — добавил Збыр. — Будем на него парматягло ставить. Князь, раз уж город далеко и туточки все свои, ты имей в виду, мы выкупаем Комарищи. Большая гномья тайна — зачем. Но будем дорогу строить к берегу, есть у нас к тому великий интерес. Через вас проложим, я уже договор готовлю.

— Дорого? — смущенно уточнил Тарл.

— Ну как сговоримся, — шумно и ненатурально вздохнул король Гхросса, хитро прищурившись. — Земли-то выкупать у Эрхоя придется, если в дело не войдешь.

Князь пошатнулся, но догадливый Жависэль поймал его и придержал. Общению с гномами надо учиться долго и вдумчиво — это знают все эльфы. Подгорники порой вроде бы слишком легко переходят от состояния крайней щепетильной скупости к дружескому расположению. Но за простотой обязательно скрывается долгое, кропотливое наблюдение. Сам наместник полагал, что оба короля уже лет пять тайком собирали сведения о князе и его сестре. Спасение пармареты резко ускорило решение, а «поплавок» Асты стал последней каплей, наполнившей до краев чашу размышлений на тему: не пора ли гномам попробовать подружиться с небогатым, но полезным соседом при молодом и вполне приятном князе?

Едва гномы толпой ворвались на княжеское подворье, сарай затрещал и заохал. Сотня королевских норников облепила его с муравьиным усердием. Пока одни волокли мебель и вещи из недр стонущего строения, другие уже раскидывали крышу и разбирали верхний венец бревен.

Лильор отвел Жависэля в сторонку и сообщил наместнику идею, едва не вынудившую сесть и отдохнуть даже невозмутимого рыжего эльфа.

— У мамы все в порядке, а за Кошку Ли душа болит. Я собираюсь на восток.

— Когда? — охрипшим от изумления голосом уточнил Жависэль.

— Сейчас, — скромно предположил Лильор. — Надо очень спешить, я чувствую. И боюсь опоздать. Ты пригляди за Астой, ее следует представить маме. Понимаешь, мы ведь, как любит говорить королева, того…

— Знаешь, я все же сяду, — решительно остановил принца предусмотрительный Жависэль, торопливо устроился у изгороди и кивнул. — Давай, теперь — добивай. Это совсем не помолвка?

Наместник прищурился, нашел взглядом княжну и всмотрелся, шепнув без звука несколько слов заклятия опознания. Покачал головой и усмехнулся. Еще раз, куда внимательнее, изучил скрытую под личиной больной княжны очаровательную женщину, деловито указывающую гномам, куда укладывать бревнышки.

— Решительно, уважаю. Но — хваткие вы, королевская семейка, все до единого! Только-только объявится в округе красивая ведьма, как она уже — того… и с полным правом относится к роду а-Тэи. — Жависэль улыбнулся почувствовавшей взгляд княжне и позвал ее: — Аста, иди сюда, я хоть успею первым вас поздравить.

— Спасибо, — обрадовалась княжна. — Я боялась, что эльфы не примут такой нелепой родственницы.

— Тебя надо срочно представить королеве, — решительно сообщил наместник. — Сэльви сейчас в Белояре. Отправляйся хоть завтра. Гномы проводят, они ребята толковые.

— А мой муж? — догадливо нахмурилась княжна.

— У Кошки Ли беда, — непонятно разъяснил принц и опомнился, добавил: — У сестры. Далеко она, ума не приложу, как успеть к ней!

— Меня даже гномы сочли умной, — не смутилась Аста и гордо добавила: — А обернутый вокруг возка «поплавок», который король Бронг упорно зовет «пармашаром», между прочим, цел и умеет летать. Ты ветер заклинать способен?

— Да. — Лильор восхищенно смотрел на свою Асту. — Неужели отпустишь меня прямо так, без скандала?

— Одного — нет. Но если гномы и господин Жас пообещают присмотреть, то я постараюсь не переживать. — Аста виновато потупилась. — Может, вместе вы разберетесь с бедами. И заодно присмотрите шелк для новых «поплавков». Ну вроде свадебного подарка.

Жависэль наконец очнулся от задумчивости и рассмеялся. Он более не сомневался, что княжна поладит с королевой Сэльви. Только настоящая практичная ведьма, наделенная чутьем и умом, способна не держать мужа возле юбки и все же помыкать принцем — и не только им одним!

К вечеру следующего дня гномы закончили плести корзину, а их короли прекратили долгий спор за место на борту пармашара. Опыт показал, что «поплавок» поднимает без малейшего труда и вмешательства магии пятерых.

Двое — Лильор и Жависэль — определились сразу. Борьба за три оставшиеся места длилась весь день. Оба короля не могли отбыть в неопределенное по времени и шансам на благополучный исход путешествие. Тем более вот-вот должен был добраться до Эрхоя Становой знахарь Гхросса, Грудр. Именно здесь он планировал по пути из Леснии встретиться с братом и королем — Збыром, чтобы в сопровождении сотни норников двинуться далее на юго-запад, для переговоров с Империей о судьбе Комарищ. Дело касалось новой великой гномьей тайны, то есть имело большую важность и срочность. В посольстве участвовали даже эльфы, десять магов и следопытов сопровождения. Они прибыли к вечеру сложного и шумного дня, вызванные от границы Лирро по распоряжению Жависэля.

Короли подгорников спорили до хрипоты и уже почти согласились решать проблему вслепую, то есть вытягивая из мешочка руны и толкуя их смысл. Жависэль нахмурился: он знал, толкование может затянуться. Но — обошлось.

Збыр порылся в мешочке, показал родичу пустую ладонь и плотно завязал тесемки. Хмуро глянул в землю и ровным голосом признал — полетит Бронг. Ему сто двадцать три, гном в самой силе, хороший секирщик, к тому же опытный заклинатель, знакомый с магией эльфов — его сам Лоэльви хвалит. И дома у Бронга все в порядке, Иллор под присмотром Станового. А в посольстве споры недопустимы, значит, в Империю следует идти братьям, понимающим друг друга без слов, то есть ему, Збыру, в паре с Грудром.

Оставшиеся два места короли заполнили мгновенно: в один голос выкликнули из сотни норников личной охраны пару здоровенных пятифутовых гномов, знакомых с магией. Оба широкие, заросшие и темно-бурые, как медведи. Оба знают язык восточных купцов. «Младшему сто двадцать пять лет, три месяца, две недели, четыре часа и шесть минут», — пошутил с гномьей скрупулезностью Бронг и, чуть замешкавшись, указал на правого гнома.

— Не угадал, я старший, — обстоятельно сообщил тот. — На две минуты, но все же — старший. Ты уж впредь запомни, я Глим и бороду малахитовым зажимом креплю. А малыш Глиф — нефритовым, никакой путаницы.

— Тебе надо чаще гостить у родни в Гхроссе. — Збыр улыбнулся и довольно впечатал локоть в ребра короля Иллора. — Таких гномов путаешь! Это ж мои любимые семиюродные племянники. Вот Глим… наверное. Они иногда шутки ради зажимами меняются. Покажи руку!

— Да, кажись, и правда именно я — Глим, — усмехнулся гном. — Эх, дядюшка, и не стыдно тебе, без ожога не признаешь, позор! А ну я сам со сна запутаюсь: к кому идти, чтоб разобраться? Разве что к жене, она у меня глазастая.

— Мало ей мужа, у которого имеется копия, — вздохнул Бронг, — так еще трое деток, и все — как по мерке отлитые, в папашу. Глих, Глит и Глиз. Да против их семьи закон надо издавать! Неудобно, что выглядят одинаково, так, бессовестные, еще и именуются подобно! Поди пойми, кто из них плохо проковал секиру?

— Когда? — побледнел Глим.

— Дык я для примера, — махнул своей немаленькой рукой король, подмигнул Лильору и ушел приглядывать за укладкой запасов в корзину, уже укрепленную под шаром.

Норники дружно, в один неразличимый бас возмутились и загудели, обсуждая грубую королевскую шутку. В их семье никто не совершает столь гнусного — как язык повернулся! Не проковано!

Братья кипели и шумели, двигаясь совершенно одинаково и не прилагая к тому даже малых усилий. Лильор видел занятную пару впервые, но сразу понял: с этими и эльфу воевать не рекомендуется. У подгорников редко рождаются близнецы. Но если такое случается, их с первого дня отмечают и обязательно берут в полное воинское обучение. Жависэль охотно кивнул на вопросительный взгляд принца. С искренней симпатией глянул на бурых медведей и признал: да, он сам занимался «мальчиками». Любимые ученики, безупречные. Чувствуют друг друга абсолютно и двигаются как единое существо.

Всю ночь корзину загружали, пробно поднимали шар и учились им управлять. Аста принесла аккуратно сшитую книжечку с наблюдениями и описанием прежних попыток подъема «поплавка». Села в сторонке с обоими королями и рассказала все досконально подробно, восхищая гномов своей серьезностью в отношении к работе. В заметках оказалось изложено поведение шара при сильном ветре, в нисходящих и восходящих потоках, на малых высотах. Приводились освоенные приемы поиска попутного ветра, расход масла в горелке, предполагаемая скорость износа поверхности «поплавка», истираемой канатами.

Аста говорила охотно, ей было невыразимо приятно внимание столь уважаемых мастеров. Княжна не расстроилась даже, что ей нельзя лететь на восток. Она понимала: собрались лучшие. А еще женщина тайком от себя самой мечтала поскорее увидеть королеву эльфов. Она столько слышала о загадочной Сэльви, помогавшей Эрхою много раз в трудных, безнадежных обстоятельствах! И вдруг с госпожой стало возможно встретиться — и даже стать частью удивительного и волшебного мира, существующего в долинах эльфов…

Утром маги вечных из сопровождения короля Збыра заполнили шар горячим воздухом. Темная неровная шкура «поплавка» дергала тросы и шевелилась, готовая поднять корзину. Гномы проверили горелку, разожгли ее и еще раз осмотрели бутыли с маслом. Далеко на востоке Труженик дунул на темные угли своего небесного горна, пробудившись и готовясь к дневной работе. Ветерок его дыхания пробежал по долине, ощупал незнакомый шар и заинтересованно замер.

Король Бронг выбрался из терема, уложил в корзину свой мешок с доспехом, закрепил секиру, проверил сумку со знахарскими лентами и узлами. Следом подтянулся Жависэль, устроил свою секиру, длинный могучий лук, легкий мешок с вещами. Бурые медведи, Глим и Глиф, дружно перевалились через борт в корзину. Их вещи были давно готовы и уложены.

Последним — бочком и очень смущенно — выскользнул из терема Лильор. Собрались провожать летунов всем подворьем: князь с сестрой, Дюж со своими людьми, гномы в полном составе, эльфы. Кроме последних принца в его настоящем облике видела только Аста. И зрелище сероглазого эльфа, одетого в добротный дорожный костюм Косуты, произвело на собравшихся неизгладимое впечатление.

Князь поперхнулся, Дюж впал в неконтролируемую радость по поводу своих уникальных сапог, Ктыр охнул и задумался. Аста заново с любопытством рассмотрела мужа. И еще раз улыбнулась. Принц, смущенный общим вниманием и особенно — гномьими комментариями, подошел к княжне, которую на людях до сих пор имел право лишь по-братски поцеловать в щечку.

— Нам пора. Я тебе еще кое-что недоговорил про свою семью, — виновато признался Лильор. — Ты не слишком сердись, ладно?

— Уже начинаю, — весело пообещала Аста.

— Королева все объяснит, а потом вместе меня воспитаете, — заранее потер шею принц. — Спасибо за «поплавок».

— Про шелк не забудь, — напомнила Аста. — И постарайся не тревожить мою душу, попадая в опасные истории. А королеву я подробно про твои тайны выспрошу: сегодня уезжаю, Ктыр отобрал два десятка гномов и согласился проводить. Поедем быстро, на перекладных, в Леснии прекрасные дороги.

Лильор кивнул, еще раз поцеловал жену — в другую щечку — и пошел к корзине. Едва он забрался внутрь, как гномы в одно дружное движение дернули самораспускающиеся узлы канатов, удерживающих шар. «Поплавок» дрогнул, подпрыгнул вверх на несколько саженей, качнулся.

Эльфы охнули, плотнее цепляясь за канаты, но приспособились довольно быстро. Они следопыты и много раз ночевали на помостах в высокой древесной кроне, там качает почти так же сильно во время штормовых ветров. Да и в море оба путешествовали, повадки уходящей из-под ног палубы помнили. Корзина лишь увеличила размер воздушных «волн» и силу впечатлений. Гномам было труднее: они ощущали себя в воздухе совершенно чужими, тяжелыми и негодными к полету. Но шар летел, и подгорники старались принять это с подобающей их народу стойкостью. Они помнили, что кричавшего слабака, вознесенного на треть версты гигантским бобовым деревом, до конца дней так и не сочли достойным спасательной службы. И к тому же исключили из норного отряда… Так решил не король Рртых — это было общее мнение его подданных. Гном выкован из стали и не имеет права причитать и охать, как ничтожный трус.

Потому все трое взлетевших на шаре подгорников не шумели, а лишь тихо рычали от напряжения, стараясь привыкнуть к новому. Если люди перенесли подобное, гномы тоже справятся. Как может быть иначе? Братья-норники сели на дно, дружно и недовольно встряхнули головами и схватились за ремни, надеясь понадежнее укрепиться в пляшущей корзине. Бронг чуть отдышался, звучно смял пальцами край плетеного борта и высказался за всех, поминая любимые клещи, дедушкин молот и подгорный мрак.

Шар упруго спружинил еще пару раз, охая тросами и похрустывая пропитанной парусиной, и стал набирать высоту ровно и быстро. Опаска ушла, любопытство заполнило все сознание, и пятеро летунов, осторожно перебирая руками по тросам, нависли над бортами и стали учиться смотреть вниз, в зыбкую колышущуюся пропасть. Оказалось интересно, и — по счастью — отсутствие опоры никого не испугало до потери контроля над собой.

Постепенно обитатели шара присмотрелись, пообвыкли и нашли вид восхитительным и достойным всех пережитых волнений. Внизу шире и шире распахивались дали, все меньше и меньше становился удаляющийся княжий двор. Оттуда махали руками и выкрикивали прощальные пожелания. Князь, как заметил Лильор, не кричал, он сосредоточенно двигался к сестре, собираясь выяснить немедленно и толком, за кого же недавно отдал княжну.

Легкий утренний туман окутал шар, застудил сыростью лица, взялся пропитывать одежду. Голоса стихли вдали. Когда белесая кисея осеннего утра осталась внизу, столица Эрхоя сместилась к северу, и путники очнулись, отвлеклись от необычного зрелища. Засуетились, впервые и неумело выбирая подходящий ветер. Он обозначился, нашелся в ответ на заклинания эльфов. Попутный поток двигался довольно высоко, прохладный, влажный, но сильный и ровный: нес осенний дождь с океанского побережья через Комарищи и Эрхой прямо в Рониг, над невысокими, разрушенными временем крайними отрогами гномьего кряжа.

Горизонт отодвинулся на этой высоте, делая видимыми далекие горы и опушку заповедного леса, тонкую нить гномьей дороги у самой его кромки. В знакомых местах определять свое положение и направление движения сверху, когда под тобой живая карта мира, оказалось удобно и интересно. Братья-гномы по слову короля дружно сели чертить точный рисунок местности: когда еще получится, а дело-то важное и полезное. Отсюда хорошо видна та самая местность, через которую скоро пройдет новая дорога к океану. И планировать прокладку с высоты — замечательно просто.

Бронг, обеспечив подданных работой, без которой гном опасен для окружающих и самого себя, запел знахарскую песню, Жависэль добавил несколько эльфийских слов, и шар пошел еще точнее и легче — на восток, чуть забирая к югу. Скорость движения наместник Лирро определил на глазок в двадцать верст в час и остался весьма доволен. Внизу холмы, скоро начнется каменистое взгорье, осыпи, бурелом дикого заповедного леса. Там каждая верста полета переложится в три — пять при движении по земле, и это — при удачном стечении обстоятельств. К тому же самому неутомимому эльфу требуется отдых, а шару — нет.

Увлекаемый могучей рекой влажного воздуха «поплавок» двигался ровно и не нуждался в дополнительном управлении. Все летуны смотрели вниз. Там рождался в туманной дымке день, расцветал, наполнялся пестрым сиянием осенних рощ и перелесков. Сложный узор облачных теней сплетался, меняясь ежеминутно.

Солнце поднялось из-за дальних гор, пригрело темный невзрачный бок шара, заиграло бликами на спине узкой юркой речушки, столь тонкой при взгляде из-под облаков, что Бронг долго убеждал и себя, и прочих: это молоденькая Волыня, только что вырвавшаяся из скальных теснин на равнину. Там, внизу, она кажется довольно широкой. А отсюда — ручей, никак не больше.

Обозы по дороге ползли удручающе медленно и выглядели некрупными жуками. Игрушечные люди и гномы, игрушечные кони… Все необычно, словно созданное чужой могучей магией.

К полудню шар выбрался за пределы обжитых земель. Внизу лежали горы, и гномы смотрели на них, забросив карту и все иные дела. Никогда ни один подгорник не видел своего дома сверху, с высоты, доступной только птицам. Бронг восхищенно вздыхал и украдкой дергал себя за косичку усов, убеждаясь: он не спит, чудо происходит в яви. К северу горы росли и поднимались выше, рассекая облачную реку порогами. Шар ощутил беспокойство воздушных струй, и неопытные путешественники снова взялись искать более надежный ветер. Дождевые тучи бежали все быстрее, толкались и порыкивали первыми далекими громами. Жависэль нашептал заклинание и твердо пообещал: большая гроза уходит к северу, спускаться пока нет нужды. Гномы охотно кивнули, подтверждая свое согласие. «Посадить шар они наверняка смогут, — подумал каждый. — А вот поднять его снова может оказаться трудно».

В ранних сумерках шар попал под первый дождь. Порывы ветра били в его теплый бок, как гномьи кулаки на тренировках, — часто, неожиданно и сильно. Канаты скрипели, охали и жаловались. Лильор предложил подняться выше, используя не только горелку, но и магию.

Сумрак густел, понять, куда несется шар, становилось все труднее, посадка уже казалась благом, а мысль о каменных боках гор вырисовывалась тем отчетливее, чем невнятнее выглядел мир вокруг.

Небо над облаками мелькнуло в узкой щели туч, приблизилось в следующем их разрыве, поманило снова — и открылось ледяной чернотой высоты. Горячий мокрый бок шара парил туманом, насквозь сырые куртки и штаны обжигали кожу холодом. Лильор рассмеялся и бросил в шар еще одно заклинание, удерживающее прогрев воздуха постоянным долго и ровно. Красота вечера над облаками стоила любых холодов! Черная прорубь ночи на востоке блестела изморозью звезд, запад светился незнакомыми плотными густо-лиловыми красками, стекающими все ниже к ковру туч. На севере гроза ворчала, озаряла облачную муть вспышками молний, тянущихся вниз, к земле, тонущих в потоках дождя… Там же сияли в ночи бестелесными призраками снеговые шапки большого кряжа, под которым прорыта гномья дорога — Сад гостей.

По курсу шара из облачной серости вырывались в ночь лишь два острова горных вершин, и Бронг опознал их по характерному силуэту как высочайшие пики старого кряжа у южной оконечности долины Лирро. Утром пики придвинулись вплотную, и Жависэль задумчиво признал: за первые сутки пройдено не менее пятисот верст! Подгорники заели новость эрхойским медовым пирогом, запили согретым магией пивом, провозгласив тост за «толковую жену Лиля, достойную быть гномой». Жависэль поддержал с легким раздражением, он бы и себе не прочь поискать такую, достойную быть гномой… Лильор выпил пиво охотно и согрелся от его жара и обилия перца в смеси, изготовленной братьями-медведями по вкусу их повелителя, короля Гхросса — Збыра.

К полудню шар миновал горные пики, ветер ослаб, тучи остались позади. Жависэль, Глим и Глиф улеглись отдыхать, а король Бронг с Лильором стали осторожно опускать шар пониже, к теплой и мирной земле. У самого горизонта серебрилась Нига, за ней — равнины Ронига. Спокойные знакомые места…

Дорогу Рртыха шар одолел в полтора дня, все более удивляя путешественников своей скоростью. Конечно, он плыл не просто в реках текучего воздуха, а двигался, непрерывно подгоняемый напевами знахарей. Бронг освоился с управлением ветром. Искать нужный поток наловчился Лильор — это доступно эльфийской магии, а вот чуть поворачивать течение и ускорять его проще и удобнее оказалось гномьим пением.

На четвертые сутки с момента вылета из Эрхоя шар впервые приземлился. Для этого была выбрана поляна у самой границы долины Рэлло. Путники размяли ноги, наскоро искупались, пообщались со следопытами эльфов, добравшимися к «поплавку» с достойной уважения быстротой — за какой-то час. Они же сгрузили в корзину все свои запасы съестного, получили с десяток записок — от короля Бронга гномам родного Иллора, от Жависэля — в Лирро, от принца — для сестры Ольви и мудрой советницы Эриль.

И снова шар взмыл в синее безоблачное небо и поплыл на восток, в горячую белесую пустыню, выбираясь из золотой осени в жесткое, не знающее полутонов лето.

Лэйли шла через пески с людьми. Истратила три недели на преодоление пустыни, страдая от жары и жажды. Шар двигался высоко, в прохладном воздухе, его тень закрывала от путников солнце в самый жестокий раскаленный полдень. Бронг, Глим и Глиф пели по очереди; когда они уставали, за дело принимались эльфы. Внизу от напевов закручивались песчаные вихри, сухая пыль облаком летела к восточным оазисам, угрожая засыпать и убить зелень. Иногда смотреть вниз, в бурю песка, становилось жутковато. Хотелось успокоить ветер и не тревожить силы, опасные и почти неуправляемые. Но Лильор твердил, что времени нет, и ему верили. Ветер снова и снова нащупывал восток и выдувал туда сушь, и с каждым днем это отнимало все больше сил.

Бесконечная, не прерываемая ни на мгновение, песня знахарей звенела в ушах низким встревоженным гулом гномьей наковальни. Магия лишала сна и аппетита, изматывая все тяжелее, но пустыня осталась позади в ничтожные четыре с половиной дня!

Теперь тень шара скользила над заселенными землями, где пески покрывали заросли тусклой неплотной зелени, при взгляде сверху сходной с разводами лишайника. Жители Дэйгэ замечали странное облако и подолгу его рассматривали, но не удивлялись. Мираж, конечно, необычный. Но чего только не случается в пустыне…

Еще сутки шар двигался, лишенный поддержки магии, — ветер нес его очень точно тем курсом, который указал, доверяя своему наитию, Лильор. Обитатели корзины спали, оставив одного дежурного. Сперва это был Жависэль, а в ночь его сменил принц. Он сидел на дне корзины и любовался звездами, блаженно слушал живую тишину без единой ноты магии. Ветер гладил «поплавок», путался в морщинках парусины, трогал потрепанные нити двух расслоившихся канатов. Горелка работала вполсилы, золотистый стройный факел пламени мягко изгибался в стекле цоколя и подсвечивал шар, делая его не темным и невзрачным, а красивым — полным видимого, дышащего тепла.

Лильор проверял ветер каждые полчаса и сразу же шептал заклинание поиска, уточняя избранное направление. Он подарил Кошке Ли браслеты, и сестра их носила не снимая, — спасибо ей, обычно упрямой, за исполнение данного слова. То есть искать Лэйли было просто, она сияла перед магическим взором, притягивала его и не позволяла усомниться: шар приближается к Кошке Ли с каждым часом.

Бронг нашарил флягу, встряхнул, сел. Вопросительно глянул на эльфа. Лильор кивнул и шепнул мамино любимое короткое присловье, созданное для производства гордости Иллора — королевского мороженого.

«А как зимушка солнце в ларец запирает, так запру я жар, укрощу да умалю, разделю да спрячу. Что горело — остынет, что тлело — иссякнет, что кипело — подернется льдом до утренней зари».

Фляга запотела и стала забавно потрескивать, узор изморози плелся по ней быстро и столь же стремительно исчезал, испарялся слабым туманом. Лильор сложил ладони лодочкой, удерживая изъятый жар, направил его на обогрев воздуха в шаре. Ничтожная порция, «поплавок» даже не заметил… Зато Бронг довольно вздохнул и еще раз подумал, как же удачно принц унаследовал полезное от своей удивительной мамки. И как повезло эльфам с королевой. Напоить прохладной водой усталого путника ей никогда не жаль. А для бестолковой прихоти Сэльви и пальцем не шевельнет. Сколько раз короли Ронига просили устроить среди лета ледяные статуи ради украшения бала! Нет — и весь сказ…

И сын таков. Хороший маг, да и гном толковый. Король усмехнулся: ладно, не гном. Велика ли разница! Многие дети Иллора живут и учатся в долине Рэлло и королеву зовут «мамочкой ведьмой». А принц Лильор звал короля Рртыха — дядюшкой. Выходит, все же родня.

— Отдохни, я посижу.

— Спасибо, мне бы хоть часок вздремнуть, — улыбнулся принц. — Хочу с сестрой пообщаться. Мы умеем, нас мама научила. Когда сознание отдыхает, вещает сердце — так она говорит.

— Сэльви — умнейшая женщина, — согласился Бронг. — Отдохни.

Лильор благодарно кивнул, прошептал формулу покоя и напел стишок, любимый мамой. Мир изменился, отстранился и побледнел, воздух стал, наоборот, плотным и полным незримых облаков — мыслей, эмоций, движений души. Принц вслушивался в свое звенящее беспокойство за Лэйли, и оно приближалось, обретая вполне зримые черты. Сестра скакала на юг, плотно прижавшись к конской шее в забытьи. Кто-то заботливо придерживал ее за плечи.

Беспокойная и непоседливая, как пламя красных кленов на ветру, душа сестры гнулась под осенним ненастьем тяжелых сомнений. Она обещала помочь, но знала почти наверняка, что не сможет. Не успеет, не справится… Лэйли всхлипывала, жаловалась, всматривалась в лицо брата своими огромными глазищами. Она привыкла: старший всегда выслушает и поможет. Даже когда беда не детская, а сам он — страшно и непоправимо далеко. Ли торопливо набрасывала образы — дворец, маги, обреченная женщина с огненными волосами. Туман встревоженных сознаний клубился, удерживаться рядом становилось все труднее. Но Лильор уже понял главное.

Он пришел в сознание, твердо зная, куда надо двигаться. Не к сестре — в иное место. Некоторое время Лильор смотрел в бледное дымчатое стекло предутрия. Рядом сел Жависэль, тревожно тронул за плечо.

— Что у Кошки?

— В столице этой страны беда, — сообщил Лильор. — Как раз, получается, между Ли и нами, на полпути. Успеем. Надо от стен города двигаться прямо к высокой башне дворца, не приземляясь. Место должно выглядеть, как южный лепесток каменного цветка, там в большой опасности существо… Не эльф, но и не человек.

— Разберемся, — кивнул наместник и погладил свою секиру. — Уж этому я обучен. Бронг, на закате будем рубить злодеев.

— Удачно, — оживился король. — Ноги размять давно пора. Не гномий способ странствия — «поплавки» воздушные. Хоть бы весла к ним приделать, для занятия рук, а?

— Доспех осмотри, — посоветовал Жависэль. — Секиру наточи. Не полегчает — слазай на верхушку «поплавка» и там подергай канаты, проверь, не потерлись ли.

— Ага, хорошее дело, — согласился король и рассмеялся. — Эх, жаль, подданные не видят своего правителя, привязанного поперек туловища за веревку и ползущего по вздутой парусине, как муха! Они бы позабавились.

За осуществление описанного действа король взялся с достойным гнома усердием. Шар осматривали регулярно, каждый день. Парусина была не лучшая, да и канаты вынужденная экономить каждую монетку княжна купила не безупречные. Дважды эльфы заклинали потертые места, а потом над ними пели гномы — пока помогало. Но все понимали, что обратную дорогу через пески проделают пешком.

Неважно. Куда существеннее добраться до цели, которая уже близко. К полудню Бронг спустился в корзину и твердо пообещал: обойдется. Ему поверили, но ветер решили, по возможности, не заклинать — мощный поток опасен для одряхлевшего шара, да и скорость пока достаточна.

Долина с городом и дворцом открылась на позднем закате, когда шар уже отчетливо похудел и выглядел нездоровым. Его заклинали и грели, но озноб уходящего через истертую ткань воздуха донимал «поплавок», вынуждая его все ближе прижиматься к земле. Над стенами города шар прошел так низко, что Лильору пришлось наспех создавать «щит», сберегающий летунов и парусину от стрел бдительной охраны столицы. Кряхтя и нервно вздрагивая, шар из последних сил продвигался к дворцу. Гномы торопливо сбросили вниз, на изумленных и непроснувшихся горожан, мешки с балластом, пустые емкости из-под масла, саму горелку, тяжелый якорь. Шар взбодрился и пересек дворцовую ограду. В парке гномы сбросили корзину целиком, обрезав канаты. Теперь все висели на сетке, наблюдая, как подпрыгнувший «поплавок» пробирается к крыше дворца. Там он и лег, вздохнув в последний раз, честно и до конца исполнив службу. Бронг благодарно погладил грязную сморщенную парусину и пообещал себе и Асте вернуть достойный увековечивания первый образец пармашара в Иллор, в Зал замыслов. Проделавший такой тяжелый и стремительный путь первым, не предавший своих седоков — имеет душу и гномами уважаем.

Жависэль осмотрелся и уверенно указал рукой на соседнюю крышу, более низкую.

— Не знаю, что это за существо, но отчетливо ощущаю беду. Призыв о помощи идет оттуда.

Лильор согласно кивнул, братья-норники единообразным движением перехватили секиры и зашагали по крыше. Бронг распустил завязки поясного мешочка со знахарскими лентами. Впереди уже слышался бой. Люди кричали повелительно и резко, свистели стрелы, пытались выкликать заклятия маги — и непонятно отчего давились ими до рвоты…

В минуту путники одолели длинную ровную крышу и побежали по соседней, столь же ровной, еще хранящей тепло дня. В центре огромной плоскости имелся круглый темный провал. Очевидно, прежде там был огромный зал с тонким и, возможно, прозрачным или витражным сводом, догадался Лильор. Позже свод разрушили — его осколки и теперь острыми ребрами виднелись у кромок разрыва. Основой потолка являлась сеть, подобная нитям паутины, — балки сходились радиусами к общему центру, а тонкие дуги-перемычки удерживали крупные отдельные фрагменты стеклянного полога.

Гномы и эльфы встали на краю провала и глянули вниз.

Сперва Лильор изучил необычное зрелище: пять магов давились не заклятиями, а насекомыми — целый рой вился плотным коконом вокруг каждого. Принц усмехнулся, опознавая работу сестры: а говорила, что не умеет выдумывать пакости! Справилась, и, как всегда, необычно и почти непоправимо…

Взгляд скользнул по залу, огромному и круглому — в поперечнике не менее тридцати саженей! Под потолком в самом центре висела клетка, именно в нее целились лучники. Вокруг клетки нестерпимо сияли кольцами, выжигающими зрачок, три заклятия «полуночного солнца». Эльфы придумали такие в незапамятные времена, когда любили бывать на далеком севере, где ночь длится полгода и тоска по свету одолевает любого.

На дне клетки, едва видимая сквозь кольца света, скорчилась тонкая женская фигурка. Стрелы летели неточно, посылать их вслепую вверх, в сияние, оказалось трудно даже для опытных лучников. К тому же каждому приходилось уворачиваться от магии пленницы. По стенам разбегались трещины, камни прицельно били в пол там, где только что стояли лучники, сталь оружия раскалялась и текла, сжигая ножны и руки…

Несколько человек лежали неподвижно возле большого барабана, на который был намотан трос, удерживающий клетку под потолком. Внизу, в бассейне, под клеткой, клубился темный тяжелый ядовитый туман. Лильор понял: едва женщина погрузится в него, всякое сопротивление с ее стороны исчезнет. Может быть, смерть и не придет мгновенно, но окажется пугающе близко.

Рядом загудел большой лук, и еще один дворцовый воин лег, не добравшись до барабана. Из клетки слабый голос выкрикнул новое пожелание — и камни удачно впились в затылок одного из магов, укутанного только что принесенной слугами тканью и почти прочистившего горло.

Братья-норники дружно кивнули и прыгнули вниз, выбрав для мягкого приземления спины пары лучников. Хруст шейных костей оповестил остальных о прибытии гномов. Они уже встали спина к спине и охотно шумели, сообщая, что готовы отсылать негостеприимных хозяев на суд Труженика в любых количествах. Лучники сместили огонь на новую цель. Мечники двинулись на помощь — проверять, есть ли в Дэйгэ хоть один кузнец, чья сабля выдержит удар секиры подгорника. Лильор усмехнулся: Глиф и Глим не знали за собой греха производства дурно прокованного оружия. Вряд ли разумно сомневаться в их словах. Бронг рявкнул по-знахарски, покрепче отвлекая магов. Сам принц уже шептал слова заклятия, способного погасить «полуночное солнце». Жависэль спокойно и быстро выбил еще пятерых воинов, пытавшихся опустить клетку, сунул лук Лильору.

— Веревка надорвана, — буркнул он. — Может лопнуть. Подстрахуй и перебей, когда следует.

Принц кивнул, принимая лук, и продолжил творить заклятие, вытягивая стрелу за стрелой из колчана. Жависэль уже бежал по балке к центру зала. Три живых пока мага увидели и завыли, давясь новой порцией мух. Самого торопливого положил Лильор — стрелой. Бронг рванул узел «мгновенного жара», и двое еще целых ощутили, как гранит под подошвами раскаляется и течет.

Наместник Лирро скользнул вниз, помог себе прицелиться, оттолкнувшись руками от пары близких уже соседних балок, ловко и точно упал на клетку. Веревка охнула, теперь Лильор отчетливо видел два разрыва, там волокна лохматились и скручивались в завитки.

Бронг в три шага разбежался и рухнул вниз, смяв подоспевшего на шум боя нового мага своим весом. Принц выбил еще несколько лучников, пытающихся перерубить ослабевший канат, и закончил заклятие, гася второй круг сияния. Последнее «полуночное солнце» побледнело и рассыпалось брызгами жидкого огня — сработала пленница.

В зал вели пять входов, и все уже запрудили люди — подкрепление, вызванное из других залов дворца, догадался Лильор. Братья-норники рванулись к самой густой куче в дальних дверях, громко обещая уделить хоть один хороший удар каждому, желающему пообщаться с гномами. И к исполнению своих слов перешли незамедлительно: сочный хруст костей и глухой звон доспехов слышались после каждого взблеска поднятой в замахе секиры. Малочисленные отряды у двух ближних входов утратили энтузиазм и почему-то не приняли предложение Бронга «размяться», предпочтя поупражняться в беге по коридорам. Король Иллора возмутился, зарычал и развернулся к сомневающимся у последнего входа. Там его не подвели, обстреляв из дюжины луков. Грамотно — проверили сочленения доспехов, самые уязвимые. Шея, забрало, плечо, локоть… Лильор по мере сил уменьшил точность и кучность стрельбы, опустошая вместительный колчан Жависэля. Сам наместник уже изрядно раскачал клетку, и очередную стрелу принц отослал в хрустящий истончившийся канат. Волокна лопнули звонко и дружно, инерция унесла клетку к самой стене и с грохотом обрушила на головы последних выживших лучников.

Секира рыжего эльфа перерубила подсунутую расторопным Бронгом ленту и в одно движение снесла заклятый замок клетки. Лильор спрыгнул вниз и осмотрелся.

Глим и Глиф уже вытирали секиры, морщась от вида содеянного.

— Не гномье дело — война, — мрачно сообщил старший. — Что я, мясник? Вон положил их без счета, аж тошно. Дурни, одно слово! О! Еще бегут. Мало им. Ладно, я туточки в дверях постою, а Глиф у соседнего коридора.

— Третий вход мой, — согласно пробасил король. — Лиль, пока прочие коридоры пусты, пробегись и поищи нам местечко с меньшим числом дверей.

— Уже, — кивнул принц и скользнул в ближний переход.

Он вернулся парой минут позже и сообщил: подходящее место рядом. Малый зал, два входа, от дальнего начинается широкая галерея, выводящая во внешний парк. Бронг похвалил, нехотя нарушил гномий закон: зарядил в свой малый арбалет пару запрещенных боевых бгррыхов. Норники отошли к выбранному Лильором коридору. Очередная группа охранников дворца выбралась в зал. Впереди двигались три мага, обмотанные тряпками и окруженные мухами. Бгррых разворотил арку дверей и положил семерых. Второй привел в негодность соседний переход.

В наступившей короткой тишине Жависэль укутал слабо постанывающую бессознательную пленницу в плащ, бережно подхватил на руки. И понес, пропустив вперед Лильора, обнажившего парные легкие мечи. Сзади двигались гномы. И насмешливо обсуждали людей, пытающихся найти слабину в их полном боевом доспехе. Наивные! Понятия не имеют про гибкую булатную сталь нового поколения со встроенными заклятиями гашения отдачи от удара.

Малый зал, выбранный Лильором, Бронг одобрил. Ширина помещения такова, что три гнома как раз могут держать его, пока не устанут. Норники дружно посмеялись очередной грубой королевской шутке. Они сегодня не устанут. Да и завтра — едва ли…

Эльфы оставили организацию обороны на подгорников, уже ловко выворачивающих монолитные плиты пола, поддетые острой кромкой секиры; рушащих колонны в переходах — для сокращения их ширины; заваливающих подступы хламом — так гномы именуют все, что сочтут бестолковым. В данном случае — пустые доспехи, украшающие зал, мебель, тяжелые светильники…

Жависэль уложил спасенную на свой плащ, и вдвоем с Лильором они взялись шептать заклятия лечения. Девушка выглядела худенькой и изможденной, ее волосы обгорели почти до кожи, закопченное лицо имело синеватую бледность. Наместник усердно оттирал копоть мягкой тканью, пытался смочить губы пленницы и звал ее, а Лильор держал в ладонях тонкое запястье и напевал мамины стишки, действующие порой лучше заклятий. Наконец веки крупных глаз, обведенных темными кругами усталости, дрогнули. Жас удивленно охнул и помянул любимый молот и старую кирку. Зрачки женщины оказались узкими вертикальными штрихами мрака в окружении темно-рыжего огня. Она с удовольствием выслушала про кирку, неуверенно улыбнулась, выпила пару глотков из фляги наместника. Огорченно дрогнула бровью.

— Вы на меня смотрите, а я совсем больная и некрасивая, — пояснила она свое беспокойство очень по-женски. — Дайте плащ, я укроюсь.

— Глупости, — возмутился Жависэль. — Ты…

— Дай плащ! — полыхнула глазами женщина и виновато добавила шепотом: — Пожалуйста.

— Ведьмочка? — заинтересовался наместник, рассматривая спасенную и не думая отдавать ей плащ. — Хорошенькая, вредненькая и даже — рыженькая. Не гнома, но тоже ничего…

— Гномы? — восхитилась женщина. — Где?

— Вон, трое: Глим, Глиф и король Бронг, — указал Жависэль, помогая оживающей на глазах рыжей сесть. — Красавица, я тоже наполовину гном, ну что ты на них смотришь! Звать меня — Жас. А это Лильор… Ох, вот твари, поговорить не дадут! Лезут и лезут.

Эльф возмущенно рыкнул, осторожно освободил руки, убеждаясь, что женщина способна сидеть самостоятельно, нащупал секиру и скользнул в коридор, где снова дружно заклинали, хрустели и звенели. Лильор сунулся было следом, но тотчас одумался: нельзя бросать спасенную одну! Рыжая потребовала, чтобы ей помогли встать на ноги. Пошатываясь и опираясь на плечо принца, она двинулась к коридору. Пару минут с интересом смотрела, как рубятся гномы и Жависэль, и глаза наливались багряным огнем.

Затем ведьма — а принц не усомнился, что в этом наместник прав, — выпрямилась, тряхнула головой и звонко рассмеялась. Коридор дрогнул, воины стражи дворца взвыли и выронили полыхнувшее темным отсветом свежей ковки обжигающее оружие. «Эфрити очнулась», — обреченно всхлипнул один. Прочие торопливо разделились на покаянно рухнувших на колени и убегающих прочь с паническими криками разносить ужасную новость.

— Очнулась, — хищно прищурилась рыжая. — Ведьма. Да, пожалуй. Хорошее слово, мне его уже говорили. И счастливая ночь! Гномы. Настоящие гномы! И полугном, обещанный той странной ведьмой. Эй, грубый рыжий Жас! Мне холодно и неуютно, я желаю отдыхать.

— Отдыхай, — усмехнулся наместник, выбираясь из коридора. — Можешь даже накрыться плащом.

— Что, некрасивая? — расстроилась эфрити. Свела брови: — Вы все говорите невнятно. Плохо знаете язык Дэйгэ, я недовольна. И не щурься так!

— Я не спорю по мелочам, — великодушно объяснил эльф. — У тебя гнусный характер. Ты привыкла к обожанию и поклонению, сразу заметно. Еще ты любишь помыкать окружающими.

— Это плохо? — забеспокоилась ведьма, нервно ощупывая горелые хвостики волос.

— Еще не решил, — пожал плечами Жависэль. — Как можно решать, когда ты даже не назвала своего имени, хотя уже успела выведать мое?

— Селима, — сообщила рыжая, склонила голову и снова стрельнула глазами в сторону Жависэля. — Что еще тебе надо знать?

— На востоке за всех женщин кто-то отвечает, — задумался наместник. — Кто оберегает тебя?

— Я эфрити, я сама огонь и… — гордо вскинулась рыжая, вздохнула огорченно, поймав чуть насмешливый взгляд эльфа. — Ты недобрый и грубый. Ладно: за меня отвечает брат, Рахта. Я подгорный огонь, а он солнечный, старший. Он не боится ночи, а я опасаюсь света дня. Особенно одна. И вообще — меня знобит, мне дурно. Меня надо беречь. И нечего так бессовестно смотреть, я от этого тускнею.

Рыжий рассмеялся, сунул секиру в поясное крепление, отнял у Лильора плащ и укутал Селиму. Гномы уже проверили коридор, ведущий к парку. Лильор снова достал оружие, пристраиваясь идти последним, а Жависэль бережно устроил Селиму на руках. Женщина успокоенно и в то же время победно прикрыла глаза, опустила голову на широкое плечо. Сделала вид, что отдыхает. Пару минут все двигались молча, только коридор рождал редкое и слабое эхо, когда гномы поправляли руки на рукоятях секир. Их темные сплошные доспехи не издавали и малого звука — сказывалось давнее умение мастеров-подгорников, вызывающее завистливое недоумение людей.

Селима устала молчать и глубоко вздохнула:

— Зачем тебе мой брат? Он рядом, идет сюда и дерется. Я обижусь, если ты станешь говорить только с ним. Мне ведьма с запада говорила так, словно все уже решено. Я очень подходящая, когда отмоюсь, волосы отращу и восстановлю форму. Ты тоже забавный, хоть и наглый до безобразия. Она говорила, есть только одна беда: я не умею печь пироги.

Жависэль остановился, «споткнувшись» об эту странную новость, и захохотал, не в силах сдерживаться дольше. Впереди басовито рычал Бронг — одновременно и урезонивал, и сам смеялся. Сзади фыркал от возмущения Лильор. Он знал, что мама много раз пыталась подобрать наместнику жену. Но не предполагал, что и сестра заинтересуется той же семейной забавой.

— Кошка Ли, — вслух догадался наместник. — Из пеленок один нос торчит — и туда же, в свахи! Отлуплю малолетку!

Отсмеявшись, наместник стал серьезен, всмотрелся в далекие блики огня, прислушался к шуму боя, катящегося от внешних стен города к дворцу. И подумал, что во многом Кошка Ли права. Увы, рыжая эфрити смугла и худа, как тростинка. Но если он снова начнет придираться, останется дурак дураком. Где еще водятся столь скандальные, самовлюбленные и наглые ведьмы? И есть ли они хоть где-то в мире…

Жависэль устал от одиночества. Столько веков оберегать покой долины — и не знать покоя ни единого дня. Мама бросила его ребенком, уйдя в доступный эльфам в крайнем отчаянии Сон забвения. И растила маленького Жаса госпожа Нола, сестра погибшего в войне легендарного героя гномов — Рртыха Первого. После его смерти Нола стала королевой гномов древнего Гхросса, который тогда только-только строился под горами кряжа. Нолу эльф привык считать и звать мамой, а ее мужа — отцом. И он один из всех эльфов столь мучительно тяготится своим бессмертием, разрываясь между долгом наместника Лирро и уделом гнома, навсегда осиротевшего со смертью родителей, брата, двух сестер из той, второй, подгорной жизни. Он хотел бы обрести свою семью. Но в женщин эльфов не верил. Они не видят красоты гор, не знают радости работы с горячим металлом, не чувствуют потребности жить в гномьих тоннелях. А этой тощей малявке гномы дороги, да и сама она не чужая горам. Огонь горна! Легендарное существо, которому гномы — поклоняются.

Что же теперь, позволять ей командовать? Мысль огорчала и раздражала. Хороша семья: чуть что, жена напоминает о том, что она гномье божество. И пироги не умеет печь…

— Эй, ну я научусь, — всхлипнула ведьма. — Только все равно буду шуметь, я же огонь. И вообще, если ты такой упрямый, уйду насовсем к гномам.

— Я наместник долины Лирро и обязан там жить или хотя бы часто бывать, — сообщил Жависэль. — И что бы ни решил твой брат, я увезу тебя туда. Проклятая Кошка Ли, опять всю сметану… тьфу ты, славу, припишет роду а-Тэи! А ведь они ни при чем, мы сами разобрались, без этих королевских интриг.

— Разобрались? — обрадовалась рыжая. — Точно?

— Точно, — буркнул Жависэль. — Но ты должна много кушать. Я попрошу королеву Сэльви пожить в Лирро и научить тебя печь пироги. Под ее присмотром за одну зиму откормишься до приличного вида.

— Приличного? За меня брату самые ничтожные слуги султана давали три тысячи овец, — возмутилась эфрити и сама рассмеялась. Вздохнула с сожалением, как обычно мгновенно меняя настроение. — Есть хочу. Бихинских персиков желаю отведать. И еще винограда из оазиса Пухо.

— Лирройский сухарь, — с усмешкой сообщил наместник, доставая каменный старый кусок хлеба, случайно завалявшийся в одном из карманов.

— Сойдет, — кивнула эфрити и взялась охотно грызть угощение. — Если меня не бросать одну, я даже день переживу без страха, честно. Еще сухарь есть?

Жависэль кивнул и порылся в остальных карманах, извлекая последовательно пять орехов, сушку, завернутый в тряпицу эрхойский леденец, пару изюмин и дюжину крупных пузатых подсолнечных семечек. Эфрити съедала все мгновенно, и наместник стал втайне надеяться, что будущую жену удастся увидеть более крепкой и плотной. В плену любого можно довести до истощения, но аппетит у девушки — обнадеживающий. Лильор поделился куском лепешки, гномы передали мешочек сушеных яблок. Рыжая грызла, облизывалась и довольно вздыхала. Внезапно она замерла и глянула вперед.

— Брат. Рахта!

Селима спрыгнула в траву и побежала вперед, уверенно уклоняясь от веток и огибая кусты. Рассмеялась, почти скрытая зарослями. И сразу вновь появилась в поле зрения — уже сидящая на руках рослого беловолосого воина, идущего к дворцу. Рядом бежала Лэйли, заляпанная грязью и кровью с ног до головы, сосредоточенная и еще не успокоившаяся после боя. Она увидела брата давно, но теперь — напоказ — воинственно взвизгнула «мяу» и бросилась к нему.

— Полон сад ведьм, — усмехнулся Жависэль.

— Здравствуйте, я вам рада, спасибо, — протараторила Лэйли, торопливо потерлась носом о щеку брата. — Жас, я тебя просватала.

— Поздно, без младенцев разобрались, — ехидно сообщил наместник.

— Ра-а, — восторженно завизжала Лэйли. — Ра-а! Я тебе ничего не должна! Они сами все решили, без меня. И без тебя, кстати!

Беловолосый улыбнулся, и луна заиграла ярче на ночной листве. Эфрит погладил смешные короткие пряди волос сестры. Достал из воздуха персик, привычно запрошенный Селимой, снова желающей покапризничать. Без дополнительных уговоров добавил к нему огромную виноградную гроздь, еще одну — для гномов и наместника. Усилил праздник дыней, и все как-то сразу осознали, что перекусить действительно — пора. Уселись и взялись за фрукты с проснувшимся аппетитом.

Рахта смотрел на сестру, улыбался и принимался с усиленным вниманием изучать рыжего эльфа, его тяжелую секиру и широкие плечи.

— Селима, — позвал он сестру.

— Да. — С эфритом рыжая не спорила, это было заметно.

— Я хочу представить тебе одну девушку, вот эту. Ее зовут Кошка Ли, а еще Лэйли. Она вернула меня из солнечного света, куда я почти впитался.

— Как ты мог? — охнула Селима испуганно. — А я?

— Было безнадежно плохо, — виновато пожал плечами Рахта. — Но я жив благодаря Лэйли. Будь к ней повнимательнее, она эфрити, хоть я и не понимаю, как такое возможно. И она мне нравится.

— Мяу? — испугалась Кошка Ли.

— Моя сестра согласна уехать с рыжим эльфом, — подмигнул эфрит. — Я вижу и не спорю. И вот мое условие выкупа, Кошка: ты не выйдешь замуж, пока не повзрослеешь по-настоящему. А я пригляжу за тобой. Эфрити, особенно молодые, опасны для окружающих своей непознанной силой.

— Фу-у, — успокоилась Лэйли. — Простое условие! Я всем говорю — окончательное и бесповоротное «мяу», так и знай. Не хочу быть взрослой. Как говорит Селима? Желаю шалить! Ра-а, а ты малышню — эльфиков — будешь гонять, чтоб они ко мне не приставали на балу?

— Я не лезу в детские игры, — насмешливо уточнил эфрит. — Только слежу, чтобы никто не обижал всерьез, — это и есть условие.

Лэйли задумалась, не забывая кусать сочный персик. Облизала пальцы, прищурилась, сморщила нос, вздохнула и замерла, не зная, как еще обратить на себя внимание. Радость спасения Селимы требовала выхода. Но как визжать при короле Бронге? Он хоть и знакомый всю жизнь, и вообще свой, но все же величество, да еще и при паре подданных… Гном понял и обнял, хлопнул ручищей по спине. Принцесса рассмеялась и все же взвизгнула, подпрыгнула высоко и ловко, вцепилась в ветку, подтянулась, взбрыкнула ногами, ловко и прицельно упала вниз, на руки эфриту. Распылив в пространство часть радости, ощутила — стало легче.

— Ли и правда огонек, — улыбнулась Селима, снова прильнувшая к плечу Жависэля. — Мы поладим, если это выдержит страна эльфов. Рахта, а где я могла бы искупаться? Невозможно сидеть и чувствовать себя грязной, обтрепанной и… — Она замялась.

— Все равно красивой, — покровительственно заверил Жависэль.

— В сарай! — выкрикнула Лэйли новый боевой клич. — Лильор, ты у нас умный-серьезный, дождись Кэля, он уже идет сюда. Раскланяйся с султаном — и оба сваливайте. Он знает куда. А мы закупим комнаты и вообще — начнем транжирить воду. Селима, у меня в сарае лежит сокровище: ворох шелка. Так что выберем тебе подходящее платье.

— Шелк — это хорошо, — заинтересовалась рыжая. — Лиловый?

— Сестричка, она скупила все, что смогла сгрести в охапку, — сообщил Рахта. — Я еле оторвал девочку от прилавка. Шипела и цеплялась когтями, как будто они имеются. И острые!

Перешучиваясь, наспех рассказывая новости и подробности боя, пестрая группа двигалась по улицам. Выглядели ночные возмутители покоя так необычно и внушительно, что за ними наблюдали исключительно издали, внимательно, но неназойливо. Сарай встретил гостей сонным покоем, минуту спустя испарившимся от жаркого и искреннего восторга владельца, опознавшего в опасных гостях своих постояльцев. Достойный пожилой хозяин мгновенно ощутил, что судьба подарила ему шанс стать первым в столице и несравненным. И старался вовсю. Еще бы! У него остановился эфрит! У него, а не во дворце вернувшегося султана! У него живут сказочные существа, неведомые миру Дэйгэ, — аль-эффи и гономы. Или гнумы? Неважно, главное — у каждого должно быть все наилучшее, безупречное, и немедленно!

Суета стихла к рассвету. Рахта задремал, Лэйли закончила перебирать шелка и ушла в сад, на свое любимое место у фонтанчика. Гномы спали глубоко и крепко — бой дал им необходимую для этого нагрузку: известно, что бессонница донимает подгорников только после вынужденного безделья. Правда, не задремал и на одну минуту король Бронг, но у него были свои дела — государственные. Еще бы! Глубинный горн обрел живое воплощение — это требует размышлений и должно быть отмечено подарком. Тем более — помолвка.

Лильор и Кэль добрались до сарая под утро. Их накормили, отмыли в теплой парной и устроили отдыхать.

Жависэль вымылся первым и теперь дремал, завернувшись в огромный парчовый халат. Ему выделили хозяйскую спальню, наскоро расчистив ее от лишних вещей. Восток светлел, под огромным балконом шелестели персики, пытаясь поймать язычками листвы свежесть и брызги фонтана. Муха поползла по щеке…

Наместник усмехнулся и поймал тонкое перо, изображающее насекомое.

— Не спится, искорка?

— Я хотела поговорить. — Селима села на край ложа, красиво изогнулась и гибко откинулась на руку. — И вообще, утром я одна не могу. Меня надо беречь. Я нервничаю. Мало ли что ты думаешь обо мне! Во всех глупых сказках страны Дэйгэ указывается, что эфрити несколько… ох… ну как бы сказать-то! Брату пришлось со мной непросто — меня воровали, и я была не против. Эти султаны… Они красиво ухаживали и забавно горели влюбленностью. Мне казалось, так приятно согреться. И…

— Можно подумать, я шарахался и обходил красивых жещин! — зевнул Жависэль и рассмеялся, оборачиваясь к Селиме. — Ты великолепна, ведьма. В Бильсе жил лет сто назад хан. Он умел делать одновременно то ли два, то ли три дела. И гордился этим. Мы, мужчины, примитивны… Два дела!

Он сел, бережно поймал в ладони запястье эфрити и поцеловал. Погладил кожу и чуть отвел от прочих пальцев мизинчик, начиная новый счет.

— Ты пришла капризничать, — мизинчик охотно дернулся, — еще бы, само собой! Жависэль бережно поцеловал безымянный пальчик. — Далее — избавить меня от слушанья глупых сплетен. Затем — продемонстрировать платье, оно бесподобно. Что еще? Спокойно встретить рассвет — для этого тебе нужен кто-то, кому ты доверяешь. Потом — убедиться, что отмылась ты настолько, что стала ослепительно хороша. Само собой, ты хотела глянуть, как смотрится чистенький сонный эльф, лишенный доспехов и секиры. Заметь, мы перешли на вторую руку, и можно считать и считать, ты умеешь совершать одновременно десятки дел и ничуть не устаешь.

— Сердишься? — Эфрити пару раз взмахнула ресницами, показывая, что они-то не обгорели.

— Радуюсь, — честно признался наместник. — Бесконечно долгую жизнь, по моему разумению, можно разделить только с существом, неспособным на однообразие. И еще — тебе понравится в Лирро. Там густые леса, дающие летом сплошную зеленую тень даже в полдень. А зимой солнышко не жаркое и бледное, как стертая серебряная монетка.

— Звучит здорово, — вздохнула эфрити, придвигаясь ближе к удобному плечу. — А кузня у тебя есть?

— Две, — улыбнулся Жависэль. — В долине и у гномов Бронга, в Иллоре. Кстати, сейчас он уже проснулся и баламутит город.

Наместник указал рукой направление, предлагая вслушаться в далекие звуки крошечного ювелирного молоточка. Он не стал упоминать, что Бронг вломился в спальню час назад и потребовал срочно изучить узор, набросанный им в ночь. Короля посетило вдохновение, и вещица обещала стать одной из лучших его работ.

— Король собирается подарить тебе к помолвке диадему и браслеты, золото нужного сплава ему уже доставили по образцу. И теперь Бронг самозабвенно избавляется от фамильного рубинового ожерелья.

— Люблю рубины, — полыхнула глазами рыжая. — Они похожи на остывшее пламя. Но я сержусь! Я желаю дослушать про свои затеи, еще четыре пальца остались без внимания. Вот, на левой руке.

— И десять на ногах, — расширил перспективу Жависэль. — Искорка, даже не пытайся меня очаровывать. Не время.

— Почему? — возмутилась Селима.

— Сюда бежит Кошка Ли, — вздохнул наместник. — Полагаю, она купила шелк, поссорилась с торговцами, насажала синяков городской страже, станцевала на площади — и так далее… Твой брат ей потакал во всем.

Селима кивнула, сделала еще одно движение, надежнее прячась от рассвета в тени плеча наместника. Она всегда жила в свое удовольствие. А брат — он был серьезным и ответственным. Рахта выслушивал людей, помогал, судил споры, соблюдал традиции… И выглядел утомленным, несчастливым. Конечно, чужие зависть и жадность гасили его свет, но собственная серьезность вредила не меньше. Он отвечал за все и старался уделить время для каждого. Селима пыталась расшевелить эфрита — пусть это и выглядело, как капризы. Не удавалось. Ведь за сестру он тоже — отвечал.

Теперь брату станет куда веселее и интереснее жить. Кошка Ли разбудила в нем нечто, дремавшее давно и безнадежно. Радость? Может быть.

Дверь с грохотом впечаталась в стену, Лэйли издала боевой клич и в один прыжок оказалась почти на середине широкой кровати. Почти — потому что Рахта успел перехватить ее уже в прыжке и бережно поставил на ковер.

— Жас, — с надрывом вздохнула Лэйли, не делая попыток вырываться, — он утверждает, что у меня глаза меняются. И буду я, как Селима, с настоящими кошачьими зрачками, вертикальными, «дышашими», а не просто со странным рисунком радужки. Потому что разбудила эфрита, и вот, того… Жас, что мы маме скажем?

— Ей будет не до тебя, — пообещал наместник, с любопытством всматриваясь в зрачки принцессы. — Занятно. Если бы он был эльфом и сказал слова клятвы полного брака — примерно так менялась бы его невеста.

— Мяу, — привычно ужаснулась Лэйли.

— Оказывается, эфритам достаточно родства душ без обещания, — закончил мысль рыжий эльф. — Ты вернула его, теперь вы не чужие. Лэйли, а ты заметила, что шалишь, как двадцать лет назад, когда не плакала еще, похоронив короля Рртыха? Ты удачно поделилась своей радостью, и вам стало легче на душе — обоим.

— В Дэйгэ говорят: разделенная радость удваивается, а горе, нашедшее сочувствие, исчезает, — кивнул Рахта. — Еще в столице Дэйгэ полагают, что волшебные гости хороши, но в меру. Я отослал письмо султану, с его гонцом, передавшим приглашения. Самшар Аль-Дафти ждет нас вечером во дворце. И он уже знает, что на седьмой день от нынешнего мы покинем город. Нам приготовят караван с наилучшим парусным шелком.

Лэйли довольно кивнула. Сморщила нос, почесала его, оттирая с кожи остатки сомнений. Было дело, обещала она эфрити кинжал Рртыха… Пора отдавать. Основатель Иллора гордился бы такой судьбой своего лучшего изделия. К тому же в словах Жависэля есть правда. Стоя радом с Рахтой, трудно грустить о прошлом. И короля гномов удается вспоминать без слез. Прошлое греет душу, но не обжигает.

Пальцы сами отстегнули ножны, не давая сознанию слишком много времени на размышления. Селима восхищенно вздохнула и вцепилась в кинжал обеими руками, поглаживая и прощупывая его. А Кошка Ли уже искала локтем бок Рахты. Надо торопиться. Всего неделя выделена на разграбление рынка, сбор записей местных рецептов блюд для мамы и сестры Ольви. Кроме того, следует добыть семена острых, ценимых гномами пряностей и попытаться развести такие же в Рэлло, этим охотно займется сестричка Риола… Много дел.

Глава 16

Бремя древнего долга

Лоэль-а-Тэи, средний сын короля эльфов, направился от трактира в долине Рэлло на север, не прилагая ни малейших усилий для маскировки. Зачем? Его путешествие задумано давно, даже сроки оговорены. Мудрая Эриль, наставница принца, сама советовала выбрать осень — пока холода невелики, но сила зимы растет. Странным образом побег родителей совпал с планами. Лоэль нервно пожал плечами на бегу. К чему понадобилось маме затевать побег? Да ни один эльф не смеет не то что слова сказать — подумать что-либо неугодное королеве. Маму любят и берегут, как величайшее сокровище долины. Она — Единственная, она — Сердце эльфов. Горячее, беспокойное и несравненное. Кто решится встать на пути собравшейся отдохнуть и развеяться королевы? Тем более если в путь она собралась с папой, первым воином и магом долины. Принц улыбнулся.

Первой на маминой тропке окажется, само собой, младшая бестолковая сестричка. Упрется всеми четырьмя конечностями и потребует взять ее с собой — охранницей. Он родился в семье третьим ребенком, а Кошка Ли — шестой. Каких-то тридцать шесть лет разницы! Но выросли и повзрослели все дети Сэльви, кроме малышки Ли. Ее баловали изощренно, усердно, да еще при участии гномов и даже людей. Ее любили так же сильно, как маму. Зеленоглазое чудовище с непобедимым обаянием: маленькая хорошенькая ведьма с непонятными ей самой способностями и маминым неумением обращать их во зло.

Когда-то давно Лоэль ревновал сестру, похитившую всеобщее восхищение и затмившую умницу Риолу и хозяюшку Ольви. А потом вырос и примирился с Кошкой. Как можно сердиться на младшую, глядя в ее огромные удивленные глаза? Ли не просила и не уговаривала ее любить. Наоборот, пряталась, уставая от умиления окружающих. Или начинала вытворять такое, что долина содрогалась в самом буквальном смысле.

Лоэль рассмеялся, вспомнив, как гномы два месяца пилили быстро одеревеневший бобовый росток. Кошка Ли бегала внизу, таскала обрезки огромных листьев, подавала веревки и инструмент — всячески старалась помогать, с отчаянием осматривая то, что вырастила за одну ночь, и сама неспособна теперь «врастить назад», как со слезами сообщила проказница маме…

Путь на север Лоэль задумал, окончив изучение отцовских записок «Снежная магия древних». Увесистую кипу листков король Орильр много лет дополнял, переписывал, снабжал вставками — и воровато прятал от мудрых. Когда магия зимы еще жила, ему не исполнилось и трехсот лет. Молодой воин слышал о заклинаниях краем уха, не более того. Юность Орильра пришлась на страшное время древней войны с демонами, едва не уничтожившей всю расу эльфов. До войны вечные населяли обширную равнину к востоку от современной долины Рэлло. Теперь на ее месте — пустыня. И прежней долину и ее окрестности помнят лишь отец и немногие выжившие в войне и сохранившие силы, чтобы помнить. Для прочих прошлое угасло, когда помнившие его повадились впадать в Сон забвения, признаваемый нынешним законом эльфов самоубийством и величайшим преступлением…

Тогда было иначе, без древней королевы все законы стали лишь словами, не имеющими силы. Память о незапамятных временах и знаниях сохранились благодаря усилиям каких-то двух десятков эльфов. Одолев невзгоды, изоляцию и ужас власти неправедного короля, вечные стали восстанавливать память.

Двести лет о-Рил, неизменный и наследственный хранитель архивов, донимает в долинах всех и каждого, требуя усердно восполнять потерю свитков и книг. Те, кого неутомимый архивариус сочтет ленивыми, вносятся им в ежегодный черный список — и лишаются права посещать трактир королевы Сэльви. Лоэль улыбнулся. Кто не жил в долинах, не оценит силы и страха этой казни. Но подданные боятся ее более, чем любой иной.

Единственная не только великолепно готовит. Она — что гораздо важнее — выслушивает каждого гостя. Ходят к ней с большими и малыми бедами привычно и уверенно: поймет, посочувствует и поможет. Даже в самом трудном и страшном, непоправимом, — разделит боль, утолит горе. Она ведь Сердце эльфов. Лишиться общения с ней — значит утратить тепло и свет души. Потому «лентяи» всерьез боятся архивариуса и пополняют его библиотеку самым активным образом.

Только короля о-Рил неспособен усмирить. Орильр помнит больше остальных и охотно отдает знания бумаге. Но только те, в которых уверен. А заклятия зимы — лишь бледные картинки давней юности.

Лоэль мечтал изучить их с детства и в конце концов выпросил записи у отца, и не просто так, а по совету умнейшего короля Рртыха, завсегдатая трактира Сэльви. Рыжий гном, тогда уже изрядно седой и степенный, позвал расстроенного очередным отказом юношу в малый каминный зал, куда Сэльви допускала только самых родных. У огня кроме Рртыха сидели мама и тоненькая светловолосая жена Рртыха, сохранившая и в пожилые годы свое необычное для подгорной женщины хрупкое обаяние.

— Королева, — серьезно начал Рртых, властно уминая принца в большое кресло, — ты чего ребенка изводишь? Хочет холода заклинать — пусть старается. Дело полезное. Помнишь, как я чуть в статую не превратился, когда зимой верхом испробовал путешествовать?

— Помню, — охотно кивнула Сэльви. — Хорошее время было, мы как раз познакомились. Я тебя отогрела, теплым пивом отпоила.

— Вот. Изволь исполнить мою королевскую просьбу. Уйми упрямство Орильра, пусть подарит малышу свои тайные записи на день рождения. То есть твое ведьминское величество, месяц тебе на веселые скандалы. Понятно ли толкую?

— Не смею возражать, — смиренно кивнула королева. — Ты редко просишь за моих детей.

— Но всегда по делу, — огладил бороду Рртых и лукаво улыбнулся. — И учти, я на тебя управу знаю. Вот перестану гостить — и все дела. И любимого внучка Бронга отлучу от вашего с ним пивного заводика.

— Тиран, — ужаснулась Сэльви. — Не верю! Ты наше новое темное «Старый горн» пробовал? А красное, «Лава под солнцем»? Ох, только посмей сказать, что не ценишь наше крепкое, на черном перце, «Угольный забой». Мальчик только-только отпраздновал совершеннолетие, у него талант! Я тебя, того… прокляну!

— Меня? — удивился Рртых. — Ох, не серди старого короля, клянусь кривой киркой! И изволь эдак вот сверкать глазами на мужа, чтоб не возражал и парнишку не расстраивал. Иди, Элло, я все уладил… — Король задумчиво глянул на ведьму. — Сэль, душа моя, налей, кстати, «Угольный забой»-то, за-ради примирения! Неужто я такую новинку пропустил?

Королева возмущенно фыркнула и убежала в ближнюю кладовую, прихватив огромную серебряную кружку с чеканкой — личную, в нее можно наливать только Рртыху. Еще бы, сам такую сработал.

Лоэль поднялся из кресла, поклонился королеве гномов, которая готовила так же замечательно, как мама. А еще — была талантливой знахаркой. И первая прислушалась к переживаниям юного принца, помогла с зимними заклятиями, охотно рассказав известное гномам и созданное ими для подгорных нужд. Потом разрешила своей властью бывать без ограничения в закрытой библиотеке знахарей на нижних ярусах Иллора, где имелись безмерно древние свитки, сохраняемые особой защитой знахарей от разрушительного влияния времени и сырости. Принц смотрел на пергаменты — тогда гномы еще не знали бумаги — не дыша. Эти записи созданы во времена древней войны с демонами. Писали их не только гномы, но и эльфы, два народа многое делали вместе, стараясь одолеть ужасного врага. Лоэль изучил все, что мог. И тогда королева — он не сомневался, именно маленькая изящная Тафи Гррхон — мягко посоветовала Рртыху переупрямить лучшего друга, Орильра… А со своей королевой рыжий гном никогда не спорил, это все в горах знали.

Лоэль получил на день рождения, в присутствии победно улыбающейся Сэльви, довольно кивающего Рртыха и благодушно настроенной Тафи ларец с заметками. Там были все черновики, до последнего листочка. И принц заподозрил, что папа Орильр, как и повелитель гномьего Иллора, не спорит с женой.

Он кое-как высидел тягуче длинные часы официального застолья, сгреб подарки — и побежал в свою комнату читать заветные записи.

Поднял крышку плоского деревянного ларца — и несколько листков разлетелись по комнате. Они лежали плотно, и оказалось их куда больше, чем смел надеяться Лоэль в самых своих несбыточных мечтах. Принц упал на колени, торопливо собирая страницы, и тогда увидел впервые то, из-за чего увлечение зимней магией переросло с годами в хроническую болезнь.

Он всегда знал, что отец неплохо рисует, хоть и не любит показывать своих работ, полагая их баловством. Может, на фоне таланта художников Лирро — именно так и показалось бы взыскательному критику. Но, скорее, короля раздражала возможность быть если не лучшим, то одним из первых — слишком во многом. Орильр полагал, это мешает развиваться молодым. Король плохо принимал попытки восхищаться его опытом и талантом. «Разве есть заслуга в том, чтобы родиться прежде иных?» — говорил он обычно.

На листке бумаги, выпавшем из ларца, был рисунок, выполненный тончайшим гномьим чертежным графитом. По белому как снег полю бумаги скакал единорог. Он выглядел прозрачным — и сквозь хрусталь стройного сильного тела отчетливо проступали искаженные преломлением контуры далекого горизонта, сугробов, короткой щетки северного кустарника, заменяющего высокий лес там, где ночь длится полгода. Лоэль смотрел на рисунок и ощущал движение стройного тела, различал звон копыт на наледях. Короткая пушистая грива переливалась белизной, светлый хвост клубился метелью. А глаза коня были темны, как ночь, и разумны. Лоэль долго вглядывался в рисунок, все глубже в него погружался. Пока не поймал целиком настроение единорога, исполненное смертной тоски последнего часа, странно и страшно смешанной с расчетливым азартом боя. «Отец сам таков, когда берет в руки оружие», — невольно подумал принц. Словно готов умереть на каждой тренировке. Точнее, выложиться до конца. И азарт боя у Орильра похожий: король отдается наитию, действует быстрее, чем иные успевают осознать его намерения, — и все же сохраняет способность совершенно холодно и трезво мыслить. Вот только смертной тоски в серых глазах короля нет. Он убежден, что эльфы не умирают, их души проходят по звездной тропе к новому воплощению и там встречают давно утраченных — любимых.

Прозрачный северный единорог не надеялся ступить на звездную тропу. И Орильр, нарисовавший его, знал об этом…

С трудом стряхнув наваждение, принц торопливо перебрал записи. И едва не заплакал от огорчения. Дивное создание имело магическое происхождение — это он понял сразу. Но не смел и подумать, что заклинание готовили для боевых целей. Единорогов — табунами! — опытный маг мог вызывать из любой проруби — были бы вода и мороз. Острый витой рог имел две режущие кромки. Заклятые животные предназначались для войны с демонами, их опробовали в последнюю из зим и нашли вполне удобными. Орильр сухо и коротко описывал свои воспоминания. Он был в том бою и признавал: единороги сделали свое дело, измотав заклинателей противника и смяв несколько отрядов воинов.

Лоэль отложил записи и снова взял рисунок. Трудно осуждать древних просто за то, что их создание совершенно. И войну начали не эльфы, и демонов надо было уничтожить — эти твари жаждали затопить смертью весь мир Саймили. Но все же: почему столь прекрасное — создано, чтобы убивать и умирать? Отчего оно, давно забытое, живет на рисунке? Точнее, умирает…

Утром принц сидел на лестнице и упрямо ждал отца. Орильр спустился с королевского чердака по своей привычке — до рассвета. В это время долина еще дремлет, и никто — ни подданные, ни гости — не мешает королю в его тренировках. Обычно Орильр чередует бои без оружия, любимые парные клинки и секиру. То утро принадлежало клинкам.

— Что, единорог? — безошибочно опознал король причину мрачного вида сына. — Не зря я не хотел отдавать записи!

— Единорог.

Король сел на ступеньку рядом с сыном и бережно уложил у стены клинки. Вздохнул, задумчиво рассмотрел старый шрам на левой руке. Лоэль знал, на коже отца осталось немало следов забытой всеми войны, исчезнувшей даже из сказок нынешних людей.

— Я их помню, сам чуть не плакал, когда их разрушали, отыскав-таки слабину в заклятии. Обращали в снежную пыль. Одного, потом еще и еще… Словно мы предали друзей. Собственно, так и было. В них непонятным мне образом вплетена жизнь. Я говорил Эриль, нельзя так неразрывно, но тогда я был мальчишкой, и меня никто не стал слушать.

— Тебя? — удивился Лоэль, знающий, как ценит мудрая слово короля.

— Я был воином, храном древней королевы Тиэсы-а-Роэль, а вовсе не магом, понимаешь? Маги как раз сочли, что вплести жизнь в лед разумно, единороги станут сильнее. Обретут способность сознательно сражаться. Мне сказали: нет выбора, нас мало. В целом они были правы. От южных равнин шли демоны и их прихвостни ведимы, исчезнувший ныне страшный народ, предатели-люди, порабощенные тьмой гномы и даже наши — эльфийские — маги, охваченные безумием. Нас гнали, как дичь. Впереди двигались дети, раненые эльфы и люди, семьи гномов, в том числе их королева с младшим сыном. И никакой надежды удержать перевал хотя бы три-четыре дня, пока все спускаются в долины, пока гномы подготовят обрушение прохода через нижнее ущелье… Этого нет в записях. Я не хотел говорить и вспоминать. Тот, на рисунке, живой, да?

— Он движется, — кивнул принц.

— Его звали Виоль, и он был храном, как и я, — нехотя бросил король, глядя в пол. — В ночь перед большим боем он умирал. Надежды не осталось, и он согласился по доброй воле. Я бы тоже согласился, но отдавать магам друга… уж легче самому. Умирающих было трое — хран, маг и воин из числа следопытов. Создали три косяка заклятых ледяных коней. И три души не отправились в путь к новому рождению. Маги торопились, не учли многого, смерть оказалась окончательной. Точнее, они переродились в нечто иное, как я полагаю. Поговори с Эриль. Это ее кошмар, она знает больше. Только обязательно спрашивай не один. Попроси Тафи о помощи. Королева Иллора знахарь, а у нашей мудрой Эри болит душа. Виоль был племянником ее погибшего мужа.

Король потянулся за клинками, сочтя разговор оконченным. Но сын упрямо перехватил его руку и задал еще один вопрос: удалось ли удержать перевал? Орильр кивнул и отвернулся от оружия. Стал говорить, выплескивая прошлое короткими фразами, внезапно замолкая и начиная с обрывка мысли, частично не выказанной вслух.

Почему создания оказались единорогами? Почему, например, не снежными барсами, не белыми медведями? Этот вопрос задать теперь некому, в том бою полегли все старшие маги зимы, их и было-то двое, понимавших холода по-настоящему. Единорогов вызывали из звонкого потока горного водопада, их стройные прозрачные тела выплескивались из темных холодных волн, пена стекала по бокам, кольцами вилась в гриве, изморозью ложилась в узор шкуры. Красиво. И страшно.

Умирающих эльфов принесли прямо к воде. Снежные маги последними создали вожаков единорогов, предназначенных принять в полноте отсвет души вечных. Дикие, крупные и сильные, скакуны нехотя слушались усталых заклинателей. Подходили, ведомые магами за гриву, долго глядели в глаза умирающих — и отступали в сторону, более не нуждаясь в приказах. Все три тела эльфов остыли у водопада, их погребли гномы, способные в любых условиях устроить достойную могилу из камня. Кони стояли и смотрели, и у всех, кто оказался у водопада, по спине гулял озноб ужаса. Потому что отнять жизнь — страшно, но дать возможность смотреть на свои же похороны — еще того тяжелее.

Вечером подошли ведимы, демоново отродье. Они старались, по возможности, подгадывать бои к ночи, когда страх сковывает полнее, а тьма добавляет безысходности. Война была долгой, и привычки черных уже знали наизусть. Зато сами они магию зимы увидели впервые, всю ночь истратили на изучение неведомого, подтягивая к перевалу резервы и обозы, атакуя вяло, для пробы. Днем было затишье, на вторую ночь начались настоящие бои. Странные прозрачные создания из льда оказались великолепны — они знали о противнике все, что прежде усвоили воины и маг, отдавшие единорогам и душу, и память.

Третья ночь развеяла в пыль большую часть табуна. Люди, гномы и эльфы потеряли до половины своих отрядов и к утру стали отступать, выполнив задуманное. Именно так — первыми ушли люди, потом гномы. Наконец, и эльфы, неутомимые, способные двигаться куда быстрее прочих. Последние единороги остались на перевале. Выжившим только они — уже умершие — могли дать время для отступления. И сделали это.

— Он смотрел нам вслед, — прошептал король. — Знаешь, это, наверное, очень странно и больно. Умереть мы могли в любой день и привыкли к этому. Но умереть, чтобы получить вторую жизнь — и снова отдать ее… Мы не могли отпустить его душу, не умели. Маги зимы погибли, а королева Тиэса была без сознания, она исчерпала себя, заклиная ведимов. Эриль увезли еще на второй день боев, у нее до сих пор остался шрам на плече, память о том перевале.

— Может, они уцелели? — понадеялся Лоэль.

— Нет, — тихо сказал король. — Днем к перевалу подошли сами демоны. Я был у водопада и ощущал единорогов в час их рождения. Эта связь оборвалась после полудня.

— Не представляю, как можно жить единорогом, — передернул плечами Лоэль.

— Твой папа, принц Лоэль, согласился бы жить даже мухой, — усмехнулся король. — Мир слишком красив, чтобы от него отказаться по доброй воле. Я знал Виоля очень хорошо, он тоже не понимал в смерти блага забвения или избавления от боли. Но мы лишили его даже надежды вернуться сюда, пройдя по звездной тропе, которой Творец водит души эльфов. Я много раз пробовал восстановить заклинание — и не смог. Мне, наивному, все казалось — верну единорога, и он поможет отпустить души в путь…

Король тяжело вздохнул, подобрал клинки и ушел.

Его сын остался сидеть и думать. Лоэль родился вторым из трех сыновей короля. Старший, Лильор, очень похож характером на отца. Разве что мягче, его не обожгли войны, предательство и отчаяние. Он в первую очередь воин и следопыт — как отец. Достойный сын короля, улыбнулся Лоэль. Сам он иной. Не столь порывистый, лишенный яркого таланта бойца, способный видеть красоту леса и уважать ее без всеобъемлющей влюбленности в зеленый мир. Он маг, таким уродился. Настоящие одаренные маги растут медленно и к окружающей действительности присматриваются долго, пристально, вдумчиво. Старшие переживают за одаренных талантом магов сильнее, чем за прочих детей. Потому что восторг жизни в них слаб, а желание менять окружающее велико. И если на внутренних весах уважение к жизни окажется легче холодной практичности — ребенок станет опасен для себя и окружающих.

Лоэль давно знал про такие страхи. И верил, что участь ледяного мудреца миновала его благодаря маме и, не в меньшей степени, тетушке Тафи. Мама слышать не желала о «неправильности» сына и гоняла доброжелателей, придирчиво изучающих пристрастия маленького заклинателя. Королева гномов беззаботно баловала «опасного» ребенка. Осмелившихся возражать госпоже Тафи ожидала встреча с ее мужем, а в гневе король Рртых был пострашнее, пожалуй, самой мамы Сэльви. Это перестраховщики выяснили и усвоили очень быстро. Когда старый гном с парой своих сыновей гонял двух заезжих советчиков из долины Лирро, на зрелище пришел посмотреть даже Орильр-а-Тэи. Он не мешал гномам изводить бестолковых эльфов. В конце концов несчастные нашли убежище в развилке старой сосны. И, со всхлипами вдыхая воздух и выдыхая жалобы, следили, как внизу гномы решают, рубить дерево или ждать, пока эльфы свалятся от усталости. Трое суток жители Лирро извинялись, взывая к доброте и милосердию. Под сосной сидели гномы — и с интересом слушали. Эльфы Рэлло гуляли рядом и обсуждали занятную сплетню: оказывается, вечные неспособны выстоять против настоящего пятифутового боевого гнома! А говорили — реакция у подданных короля Орильра быстрее, ноги длиннее, неутомимость выше… «Неутомимость» цеплялась за ветки и умоляла о спасении. Гномы сняли осаду, когда под сосной появился Жависэль и со всей доступной его голосу нежностью пригласил советчиков спуститься и решить недоразумение с ним одним, раз гномы втроем слишком опасны. Он увел понурых эльфов в Лирро, и постигшая их кара осталась для принца загадкой. Впрочем, зная рыжего Жаса, улыбнулся Лоэль, можно не сомневаться: он лечил трудом на благо долины. Может быть, в кузне, а может, и в шахтах Гхросса. Эльфы ведь добывают кое-какие полезные минералы по договору общего с гномами использования гор и долин.

Лоэль привык гостить у гномов подолгу, чувствовать себя в горах как дома. Он же пристрастил к пещерам и младшего брата, Нориля.

Тафи Гррхон полагала, что, если ребенок не зол и не испорчен от природы, а всего лишь скуп на эмоции, его надо еще сильнее любить. Тратить куда больше времени, поясняя красоту окружающего мира, помогая рассмотреть и ощутить его душу. Тафи любила зиму. Она провела молодость в глубоких шахтах старого Гхросса, а снег увидела уже совсем взрослой. И влюбилась в это сияние, которое окрыляло ее и наполняло радостью. Королева напридумывала вдвоем с маленьким Лоэлем целую сумку лент и узлов, хранящих напевные заклятия гномов. Все они были глубоко бесполезными с точки зрения любого практичного гнома или эльфа: морозные узоры, зимние цветы, ледяной хрусталь, белый пух… Практичных отсылали по известному адресу — к Рртыху. А остальные успокоились сами и прекратили донимать принца нудными взрослыми расспросами: любит ли он маму и как относится к сестрам. Раз в зиме маленький маг видит не силу разрушения, а красоту — он вполне здоров.

Узнав о мрачной тайне единорогов, Лоэль пошел именно к королеве гномов. Там его выслушали и поняли — как обычно. Тафи приняла историю близко к сердцу, собралась в несколько минут, и вдвоем они отправились к Эриль. Мудрой оказалось трудно и больно вспоминать прошлое, но королева Тафи умела сочувствовать и слушать, не добавляя мучений, а, наоборот, смягчая их. Позже тему зимней магии привыкли обсуждать втроем и даже вчетвером, выманивая из шахт Лоэльви, бессменного Станового знахаря, избранного для Иллора самим Рртыхом.

В последние годы жизни Тафи просила принца не оставлять старую тайну без внимания. И не спешить с решением, пока он не накопит хотя бы первичного опыта магии, не выйдет из третьего, а лучше — четвертого круга. Третий Лоэль одолел быстро. Четвертый нормальные эльфы, даже одаренные сверх меры, редко решались штурмовать прежде достижения возраста в пять — семь веков. Но Лоэль, как и остальные дети Сэльви, унаследовал долю странных способностей матери-ведьмы. И упорство обоих родителей — тоже. Он редко отвлекался на юношеские забавы, заслужив сочувственное презрение Осы, именовавшей его «ледяным принцем».

Так он одолел четвертый круг.

Лэйли плакала, вспоминая короля Рртыха. А Лоэль не плакал. Он обещал тетушке Тафи разобраться в заклятии древних — и изо всех сил старался сделать это как можно скорее.

Из королевского трактира в ночь побега родителей Лоэль выбрался, испытывая странную, незнакомую ясность и радость сознания. Он начинал путь, обдуманный давно. Обещанный Тафи, необходимый отцу и наставнице Эриль. А зачем дается урожденному магу талант, если не для таких важных дел?

И время удачное — середина лета. Пройдет немало дней и недель, пока он доберется до гор, найдет тот самый перевал, где состоялся древний бой, и ту самую речку, породившую единорогов, — если приметы еще существуют. Осмотрит место, прощупает его магией гномов, легко пробуждающей память гор. Изучит своим не слишком сильным даром ведьминского зрения. Много труда. Лоэль не надеялся найти что-то важное на перевале. Просто хотел увидеть то место своими глазами. Пусть изменившееся, но увидеть. Привязать к реальности рассказы отца и Эриль. Потрогать камни, которых касались копыта ледяного коня. Так советовала мама, выяснив планы среднего сына.

«Сперва оживи эту историю для себя и лишь затем пробуй ее продолжить», — сказала Сэльви. Лоэль понял слова королевы как предложение опираться не только и не столько на магию, сколько на сердце. Принц дрогнул и впервые усомнился: его сердце бьется слишком спокойно. «Не обманывай себя, — рассмеялась мать, уловив сомнения. — Никакой ты не ледяной, Оса просто глупенькая и не видит пока так глубоко, как следует. Ты мой самый ранимый ребенок, душа у тебя горячая, настоящая. И — поверь ведьме с опытом — у тебя есть шанс. Слушай сердце и полагайся на удачу. Пока тебе недостает именно веры. Не в магию и опыт, не в заученные приемы и заклинания, а в самого себя».

Лоэль улыбнулся. О маме всегда приятно думать. Ее одобрение дарит ту самую спокойную веру в успех, которой и правда не хватает. Вот припомнил заново слова — потеплело на душе и бежать стало легче, веселее. Сейчас он двигается на север, через долину Рэлло, по границе Ронига — к отрогам старых гор. Едва ли раньше осени удастся уйти дальше. Но путь заранее избран: по северному склону гномьего кряжа, по границе Леснии — в сторону холодных земель народа льдов. Главное, попасть туда, пока дни еще дают достаточно света. Люди зимы неохотно привечают путников, посетивших их селения накануне большой ночи. Это Лоэль выяснил давно, раз за разом расспрашивая торговцев мехом и охотников об обычаях далекой земли. Он определил для себя главным на осень: добраться, найти приют. И пробовать в долгой ночи, когда ничто не мешает и не отвлекает мысли, восстанавливать старое заклинание. Большая река, впадающая в ледяной океан, могучие холода — что еще нужно магу зимы для работы?

Лоэль бежал на север унылыми пустынными холмами вдоль восточной границы королевства Рониг. Здесь селились неохотно и редко. Главные торговые пути далеко, рядом старые неприветливые горы, земля скудна, климат прохладный. Знакомый принцу южный Рониг — усадьбы и дворцы знати, аккуратные города и ухоженные дороги — ничуть не походил на свою дикую и безлюдную окраину. Монотонность дней лишала всякого смысла их счет. Каждый новый холм со своей вершины открывал обзор на череду таких же серо-серебряных, полынно-пыльных горбов. Кое-где рельеф разнообразили невысокие и редкие рощицы, обозначая русла ручьев, метя пересыхающие к середине лета озера — следы весеннего схода снега.

Издали, от горизонта, медленно наплывали горы гномьего кряжа, здесь нежилые и мрачные. Лоэль нырял в новую низину, поднимался по склону — и снова бежал под гору. Время застыло, потеряло смысл. И принцу уже через неделю стало казаться, что безмерно давно — или вчера? — так же бежал здесь, без дороги, следопыт эльфов. Он намечал и проверял тропу для отступающих, уходящих из сожженной долины Рэлло родичей, для людей и гномов, вынужденных покинуть свои дома и пещеры. Видел тот следопыт такие же холмы — пустые, продуваемые ветром, неуютные, — негодные для устройства обороны. Лоэль стал чаще озираться, пристально всматриваться в горизонт, примечать удобные места водопоя и ночлегов. Он вживался — примерял на себя роль древнего следопыта. И пытался ощутить, каково это — навсегда уходить из любимой долины. По спине пробегал озноб от одной мысли, что мамин трактир — или дом того следопыта — лежит старыми холодными углями пепелища. Что пещеры Иллора — или иного города гномов — разрушены, пусты и заброшены. Нет больше дома. Есть только осень и бесконечные холмы, вселяющие в душу отчаяние.

Принц не стал пережидать дождь, принесенный с севера шальным облаком, преодолевшим горы гномьего кряжа.

Тогда была именно осень, конец второго ее месяца, — он знал точно из воспоминаний отца и Эриль. Тогда было сыро и слякотно. Осень заплакала рано, и степь раскисла, осложняя движение повозок. Их бросали прямо здесь, завязшие по самые оси, и шли дальше пешком. Старались торопиться насколько возможно. Беженцев сопровождали два отряда спасателей из числа подгорных гномов. Отец помнил их очень хорошо. Потому что спасатели у гномов — всегда лучшие и уважаемые. Этих вел двоюродный брат короля тех незапамятных времен, и звали его Мырв. Был он знахарем, понимал горы и выбрал ущелье на перевале, годное для обороны. Там он и его гномы остались, готовя завалы, дождались идущих последними, прикрывающих тыл, магов и следопытов.

Орильр-а-Тэи (тогда его еще звали Лильор, имя он сменил позже, не желая по сто раз на день выслушивать вопросы о древней войне) шел здесь одним из последних. Под проливным холодным дождем, который северный ветер уже на куртке превращает в ледяную коросту, лишающую тело остатков тепла и сил. Отец был храном королевы, то есть одним из лучших воинов, несмотря на молодость. И в этом отступлении он и его следопыты не давали самым расторопным конникам и магам из армии демонов обойти заслоны стороной и добраться до слабых.

Как они справились тогда? Лоэль бежал и мрачно прикидывал, насколько он, как воин, слабее отца. Говорят, храны рождались в семьях, согласившихся на опасный опыт магов. Они были сильнее, быстрее и выносливее большинства эльфов. А еще — злее и холоднее в бою. Их создали для той войны, и война уверенно опознала и забрала всех своих «детей». Кроме Орильра. Мама как-то сказала сыну: король выжил, потому что смерть не нашла в его душе отклика. Ни злобы, ни черной ярости, ни упоения боем, подобного безумию. Храны считали войну своим призванием, а отец — лишь тяжелым и необходимым долгом. «Если Виоль был таким же, его душа не должна умереть», — подумал принц.

Потому что все, кто не сберег хоть искру тепла и мира, оставили свою последнюю надежду выжить здесь, на равнинах Ронига. Застудили ее в холоде первых снегов. Раздавили тележными колесами, пытаясь пробраться через месиво жидкой грязи, хрустящей поутру корочками наледи.

Принц передернул плечами, с болью и недоумением сознавая — эту дорогу прошла и Эриль, такая тоненькая и хрупкая. Уже тогда — взрослый маг и опытный боец. Она тоже была в охране королевы и тоже шла с последними отрядами.

Утром солнышко растопило мрачные мысли, нагнанные вечерним холодным дождем. И Лоэль заметил, как приблизились горы, как их снеговые пики уперлись в самое небо, словно поддерживая его свод. Вот тот, тройной, чуть правее, «Наковальня Труженика». А прямо впереди встает все выше, упирается в зенит, самый величественный и огромный — «Копье света». Оба указаны отцом как надежные ориентиры. Король нарисовал для сына точное положение пиков, выводящее на тропу к перевалу. Лоэль присмотрелся и стал сильно забирать к западу. Увлекшись восстановлением прошлого, он сбился с дороги, ночью бежал быстро — и теперь далек от давно заросших и сровнявшихся в спокойное поле тележных следов. Зря искал даже малый намек на них, зря пытался угадать рисунок холмов. Пришлось с горечью признать: он никудышный следопыт. Значит, по возвращении надо забросить магию лет на сто и заняться другим делом, не менее важным.

Лоэль рассмеялся: упрямая и вздорная Оса наверняка сочтет, что именно она сподвигла принца на достойное мужчины занятие. Пусть радуется. Может, есть и ее заслуга. Эриль дошла до гор. Мильоса-а-Синни, старшая сестра мудрой, древняя тезка — и тетка — Осы была лучшей среди женщин, хранивших жизнь древней королевы. Ведь существовали и женщины-храны, особенно из числа способных магов. Принц вздохнул, замедляя бег. Можно уверенно добавить: нынешняя молодая Оса одолела бы холмы, не уронив чести рода и в боях. Эти мысли, как игла, тянут нитку неприятного и неоспоримого вывода. Никому не нужен маг, пусть и могучий, если он за десять дней пути умудрился дважды подвернуть ногу. И, падая, вывихнуть руку. Скажи такое следопытам — перестанут признавать эльфом…

От построения планов грядущего воинского обучения нога не прекратила болеть. Принц еще разок вздохнул — и сдался, устроил привал на целые сутки. Усмехнулся: зайца он способен выцелить, пусть и со второй попытки. Спасибо маме, умеет готовить в походных условиях. И благодаря Тафи Гррхон в состоянии заговорить боль и вылечить вывих в один день.

Устроив себе королевский обед из пяти блюд и скромный ужин из двух, принц сыто и благодушно улегся на склоне. Стал смотреть в небо. Вчера ленивого бегуна догнал — совсем не там, где надеялся принц, — последний летний месяц, блеснул теплым солнышком, рыжим, намекающим на скорый пожар кленов в родной долине Рэлло. Лоэль рассмеялся. Звезды тоже никудышные следопыты. Позорно спотыкаются на своих бархатных дорогах и падают вниз, становятся тонкими мгновенными штрихами света.

Утром Лоэль собрался до зари и побежал без спешки, стараясь рассчитывать силы точнее и правильнее.

Семь дней спустя горы занимали уже полмира, склоны и вершины подросших и заострившихся травянистых холмов тут и там обнажались каменными проплешинами. Молодой маг пропел короткое заклинание гномов и довольно кивнул. Это он умеет лучше многих. «Эхо камня» капризно, не подчиняется неопытным. Да и с мастерами оно готово пошутить, обманывая и запутывая. А вот принцу отзывается охотно и без обмана. Впрочем, он не спрашивает впустую, ради развлечения беспокоя сонные скалы. И поет без надрыва — вежливо просит о помощи с должным уважением к возрасту и мудрости.

Эхо, не различимое ухом лишенного врожденных способностей гномьего знахаря, загуляло в недрах каменных корней, под травой, под тонким слоем плодородной почвы. Дожди и ветры наносят и смывают ее, а камни остаются — и помнят. Едва ощутимая дрожь качнула травинки — сместила на волос, не более. Но Лоэль услышал и побежал быстрее. Горы помнили пение древних гномов. Они не забывают тех, кто исконно обитает в пещерах и наполняет недра радостью труда и жизни, кто почитает глубинный горн Труженика.

Волна трепета катилась по долине и вела точно и неспешно, словно горы сочли вопрос важным, даже долгожданным. Может, так и есть. Когда Лоэль найдет перевал — а он теперь не сомневался, найдет, — он укажет место древней битвы знахарям Гхросса. Гномы придут и будут петь над камнями, залитыми в древности кровью предков. Старая боль угаснет, горы смирятся с тяжестью потери. И не станет злое эхо звенеть по ущельям, пугая случайного путника шумом стали. Громы прекратят рычать проклятиями черных магов, а ветер — стонать голосами умирающих.

Пять дней волна дрожи катилась, послушно замирая, давая принцу возможность отдохнуть. И снова эхо возрождалось, едва он ступал на стертую десятками веков тропу. Низкие пологие склоны остались позади, ущелья сжимали ладони скал, перетирая каменную пыль обвалов. Солнце заглядывало в мрачные коридоры ненадолго и скрывалось, отдавая темные лабиринты во власть теней. Лоэль не надеялся, что ему помогут. Но — помогли. Древняя тропа была разрушена, местами ее пересекали глубокие щели разломов, высокие завалы каменного крошева, острые ребра оползней. Приходилось бесконечно петлять, обходить, перелезать, карабкаться по отвесным склонам.

Вторая неделя последнего летнего месяца подошла к концу, когда поздним вечером Лоэль расслышал звук далекого водопада. Здесь, высоко в горах, начиналось преддверие вечных снегов. И вода звенела льдинками. Принцу чудился в неверном звуке много раз будивший его по ночам перебор конских копыт. Ручей приближался с каждым шагом, и Лоэль упорно разбирал в плеске воды фырканье, в журчании — взмах гривы…

Речушка ничуть не походила на рисунок отца. Древний водопад был молод. Струи падали стеклянной стеной, дробились лишь внизу, достигая камней дна. Уступ, с которого вода прыгала в долину, терялся в высоте, в небо упиралась зимняя радуга тончайших брызг.

Век за веком вода точила прочнейший гранит. Она слизнула кромку уступа, прощупала трещинки, впилась в них и выкрошила камни, разбила дно. Единый полет водопада исчез, рассыпался на сотню малых прыжков и извивов струй по довольно пологому ущелью. Небольшое озеро, из которого выходили единороги, иссякло. Край его чаши разбился, и вода ушла вниз, обнажив древнее дно.

Лоэль смотрел — и не узнавал. Он надеялся здесь обрести связь и ощутить прошлое. На равнине Ронига удалось куда ближе подойти к пониманию того страшного времени. А здесь голос былого угас. Даже в шуме старого водопада более не звучало конское ржание. Только шорох льдинок…

Принц разочарованно вздохнул и осмотрелся. «Ничего, — сказал он себе. — Нельзя рассчитывать обрести все в один день». Да, сердце уверенно вещает: здесь нет более следа единорогов и отзвука их шагов. Но есть — должно быть! — иное, не менее важное. Он стоит на дне озера, — значит, могила Виоля выше, у самых скал, правее от потока. Гномы едва ли обозначили надгробье надписями. Слишком хорошо знали, что враги будут здесь и прочтут имена прежде друзей. А разве можно отдавать имя — черному магу? Тем более в древние времена, когда жили запретные и забытые ныне разделы темного знания подчинения.

Но гномы не могли и не отметить захоронения. Подгорники упрямы, наверняка рассчитывали рано или поздно вернуться. Значит, знак природный, по нему и выбрано место.

Лоэль уверенно выделил из всех вариантов один — узкую полосу светлой породы, прочертившую склон почти вертикально. Белый камень оказался прочным, трещины обошли его, разрушая гранит вокруг. Хороший ориентир. Словно колонна света уходит вверх. Даже теперь, при слабом мерцании молодой луны, камень виден ясно.

Поднявшись по трещинам со дна опустевшего озера к его древнему берегу, принц кивнул — наверняка то самое место! Здесь умирающие лежали у воды. Тут, рядом с белой скалой, засыпали тела, а единороги глядели на погребение со стороны — оттуда. Удивительно и немыслимо. Вот место, где отец стоял восемь десятков веков назад. И был молодой хран королевы Тиэсы всего-то вдвое старше нынешнего Лоэля. А женщина, звавшаяся Единственной и Сердцем эльфов задолго до рождения мамы Сэльви, сидела на плоском камне — его больше нет, но остались осколки.

Королева древней долины Рэлло была прекрасна. Сребровласа, как Кошка Ли, и сероглаза, как сам Лоэль. Она сидела, потому что еще не оправилась от раны, полученной в последних боях за долину. Рядом наверняка была Эриль. «Может, тут», — задумчиво прикинул принц. И улыбнулся. Он знал — королева смотрела в спину своего самого упрямого храна. Выживи она — отец получил бы корону сразу после войны. И — не встретил маму?.. Лоэль нахмурился. Ушло мрачное, назойливо шумящее в ушах притяжение прошлого.

Принц приблизился вплотную к разрушенному камню, служившему королеве Тиэсе временным креслом. Тронул старый округлый обломок. Единорогов создавали, сплетая магию всех эльфов — защитников перевала, достигших хотя бы пятого уровня. Отец тогда едва приблизился к четвертому. А вот Тиэса, Мильоса и Эриль были сильны. Они творили магию здесь, и позже никто не колдовал над озером — бой прошел стороной, как сказал отец.

Значит, можно еще раз попросить скалы. Нечестно это, поскольку необязательно, но так хочется прикоснуться к древнему. Едва ли он услышит и ощутит заклятие. Но малую часть его, намек, отблеск давно угасших слов… Лоэль порылся в поясной сумке и нашел нужный узел. Созданный Лоэльви. Не простое «Эхо камня». Бессменный Становой знахарь Иллора может куда больше, горы признали его равным в правах с урожденными гномами. Принц помнил, как эльф выслушал его просьбу о создании «Памяти вечных», прищурился задумчиво и чуть усмехнулся. Глянул в упор своими зелеными, как мох на теневой стороне скалы, глазами. Шевельнул широкими плечами настоящего подгорного кузнеца и упрямо нагнул голову.

— Не боишься услышать и распознать слишком неожиданное? — спросил Лоэльви. — Там была королева. Ты понятия не имеешь, кто она. Во всей долине знаем мы трое — я, моя милая Эри и твой папа Рир… Расслышишь — придется молчать еще и тебе, четвертому.

— Я не болтлив и знаю, что сердце королевы Тиэсы было открыто для отца, и он тоже… но это было очень давно. Точнее, ничего и не было. Он тогда считался храном, а древние законы распределяли эльфов по ступеням иерархии долины очень строго. Хран не мог даже говорить с Единственной.

— Да, и спасибо Сэльви, более нас ничто не распределяет по ступеням, — улыбнулся Лоэльви. — Такое милое безобразие царит в долине — душа радуется. И Сэльви умудряется держать всех в своих изящных руках вопреки отсутствию иерархии. Но я не имел в виду отношение Рира к древней королеве. И, так и быть, я исполню просьбу. А ты будешь молчать. Это важно, так должно быть. Нельзя жить новой жизнью, всматриваясь в тени прежней.

— Таков древнейший закон эльфов, — возмутился Лоэль. — Я его знаю, как и все наши, с младенчества. Я не болтун. Могу гномью клятву спеть.

— Ты, главное, переживи новость, — рассмеялся Лоэльви. — И, как помнишь, обсудить ее, если станет невмоготу, можно с нами троими.

Принц кивнул, завершая нелепый и непонятный разговор. Через неделю Лоэльви зашел в трактир, как всегда, принес какой-то восхитительный камень из гномьих шахт — для королевы. Кажется, черный необработанный алмаз, подвеска. Мама несолидно визжала, доводя до оторопи гостей из числа новых и малознакомых с дикими нравами долины. Еще бы, зрелище для самых стойких. Королева со сковородкой — уже многовато. Но ее величество, бросившая бесценную гномью утварь и с воплем повисшая на шее грязного, закопченного мужика в драной рубахе… Из кузни Лоэльви всегда выбирается в таком неприглядном виде.

Потом вечно голодный после работы знахарь накинулся на блины, невежливо, но вдохновенно мыча похвалы с набитым ртом. Умница Ольви отпоила гостей настойкой на семидесяти травах. А уходя, сытый Лоэльви украдкой сунул узел в карман куртки принца, висящей возле двери. И юноша заподозрил, что секрет и правда есть. Большой и странный…

Узел приятно грел руку. Магия Лоэльви удивительная, деловитая и обстоятельная, очень надежная. Кажется простой. Поет он негромко и коротко, вроде бы с улыбкой. Никакого низкого баса, катящегося и заставляющего дрожать посуду в соседнем поселке, никаких раскатов эха. Пяток слов — и готово заклятие. Почти как мама, умеющая еще более ловко ограничиваться подмигиванием, движением пальцев или любым иным жестом, выражающим ее эмоции, — совсем без слов! Просто. Только повторить никто не пробует. Вздыхают и жалуются, что осознать дремучие и ненаучные деяния ведьм и гномов — непосильно для нормального образованного мага. Маме немногим более двухсот. Эриль с королем временами доходят до веселых скандалов, обсуждая, к какому кругу отнести ее магию. Может быть, седьмой… или восьмой? Невозможно, как все, что делает Сэльви.

Лоэль вздохнул. Очень жаль, что древняя королева погибла. И всего-то через год после событий на перевале. Но папа женат на Сэльви — и Лоэль не может представить рядом с ним другую. Родители слишком подходят друг другу…

Лента послушно расправилась и легла на камень, под чуткие пальцы. Эхо прошлого зашуршало, потекло по коже укусами тончайших игл. Вот волна магии Эриль — она стала иной за долгие века, но опознается отчетливо, та же школа и тот же почерк. Рядом незнакомая, но родственная — наверняка Мильоса. Сильный маг, это понятно, она была тогда намного старше Эриль и гораздо опытнее. А вот и… Лоэль задохнулся, тряхнул головой. Королевой эльфов и в древние времена была — ведьма. Она так же просила, а не заклинала. Волосы Тиэсы струились серебром, ее глаза — крупные, серые и глубокие — смотрели устало и спокойно. Ее звали в долине белой королевой. Сэльви — черная, с беспросветной ночью во взоре и тьмой волос… Но тепло сердца — точно такое же. Вернее, то же самое. Тень прошлого схлынула и ушла, впиталась в онемевший прохладный камень.

Принц рассмеялся, погладил старый выветренный скол камня и подмигнул ему, как заговорщику. У эльфов одна Единственная, не зря ее так зовут. Каким чудом отец нашел ее, родившуюся в мире снова — человеческой ведьмой, можно попробовать спросить. Не ответит, но на тренировку непременно возьмет, он любит воспитывать любопытных сверх всякой разумной меры. И строго предупредит, чтобы сын молчал усерднее. Королеву эльфов в новом рождении зовут Сэльви. Но управлять своими подданными она не разучилась…

И мама, как всегда, права. Он уловил отзвук заклятия. И он имеет полное право взяться за преодоление неправоты прошлого. Тогда просила об отрешении душ королева долины Рэлло. Он, сын королевы в новом рождении, позаботится о возврате душ в круг жизни, пройденный полностью Тиэсой-Сэльви. Надо лишь найти то, что уцелело, и понять, как просить.

Лоэль закинул за плечи мешок и пошел вниз по каменной осыпи. Добрался до удобной площадки, присел. Порылся в поясном кошеле и достал еще один узелок, собственного изготовления. Этот — парный к оставленному у старого мастера, отвечающего в Гхроссе за воспитание спасателей. Гном приходится другом Лоэльви, он уважаемый гость королевского трактира эльфов Рэлло. Парные узелки — старый способ общения. Что над одним наговаривают, развязывая, то и возле второго слышно. А еще они отмечают место затеявшего беседу, если он пожелает. Лоэль негромко и кратко сообщил: перевал, тот самый, найден, и узелок будет ждать гномов, указывая его расположение. Бережно уложил ленту на скалу, присыпал щебнем и еще раз осмотрелся. Удобное место, не бывает здесь ни лавин, способных снести узелок, ни оползней, ни весенних потоков. Впрочем, гномы едва ли станут дожидаться весны в этом случае.

Сочтя свои дела в горах завершенными, Лоэль стал спускаться с перевала вниз, на северный склон кряжа. Куда следует двигаться дальше, он представлял себе весьма смутно: на север, через земли Леснии до ее границы…

И, полагаясь на мамин совет об удаче, выбрал дорогу произвольно.

Месяц спустя, когда Кошка Ли дралась на улицах столицы Дэйгэ, а княжна Аста девятый день не покидала седла от зари до зари, стараясь поскорее добраться до поморского Белояра, Лоэль достиг окраин Леснии.

Здесь он никогда раньше не бывал. И каждый день смотрел по сторонам с растущим любопытством. Северные ели ничуть не походили на знакомые. Стоит рассказать сестричке Риоле — примчится изучать, вот уж точно! Близ Лирро елки рослые, нижние их ветки раскидываются широким шатром. А северные — стройны и тонки, коротколапы. Хвоя у них густая, темная.

Сосны сменились кедрами, тоже редкими гостями на юге. Да и здесь — граница их владений. Впереди, он знает из рассказов охотников, лес будет все ниже и тоньше. Это тайга. Малолюдная, суровая и незнакомая. Эльф улыбался, радуясь обнаруженной в себе способности интересоваться лесом всерьез.

Впереди показалась застава леснийцев, и Лоэль прибавил шаг. Ночевать под гостеприимным кровом замечательно. А люди тут достойные, всегда принимают тепло и без малейшей настороженности. Он поможет с заклятиями от змей и гнуса — это обычная просьба к магам на севере. И в ответ охотно выслушает сказки. Вечер длинный, говор напевный, истории — великолепно красивые…

Глава 17

Королевское гадание

Сэльви-а-Тэи, королева эльфов, отстоявшая белоярский трактир «Медвяный лог» от посягательств всех заезжих гномов, гордо принимала этих самых гномов каждый день — в качестве гостей за столом. Подгорники не спорили, владелец трактира — тоже. Во-первых, ведьму сердить нельзя. Во-вторых, готовит она бесподобно, а взимать с гостей плату не запрещает. Правда, денежки велит посетителям самостоятельно складывать в большой глиняный горшок и не ведет им учета, но получается — нелепое дело — даже выгоднее, чем по оговоренной заранее цене… Трактирщик вздыхал, пожимал плечами, мёл и мыл. А еще с новым изумлением взирал на свое заведение, странно перекроенное эльфами под их вкусы. И радовался. Еще бы! Людно, весело, мирно. Ярмарка удалась, у князя свадьба через восемь дней, весь город гудит и празднует. И комнаты — тоже славно — не пустуют. Ведьма, если верить слухам, оказалась прямо-таки настоящей королевой эльфов. Король при ней, все по чести, достойный воин. А еще в трактире живет третий эльф, Диаль. И жених южной красавицы-герцогини. Съедут — еще год людишки будут наведываться, перемывать косточки дивным гостям да норовить на их места за столом хоть присесть.

Трактирщик улыбнулся нынешнему и грядущему счастью своего «Лога», подбросил пару лопаток древесного угля в корзину и понес ее на кухню. Обед ведьма соорудила сегодня — загляденье. Так красиво, прямо есть боязно! И столь вкусно, что долго красота не выстоит против здорового гномьего аппетита.

Сама Сэльви как раз сидит у общего стола и — вот беда-то! — задумчива и грустна. Король устроился рядом и тоже молчит.

Входная дверь осторожно и негромко скрипнула, пропуская маркиза Лаура. Мужчина повадился снабжать трактир свежими цветами, стараясь хоть так угодить королеве, перевернувшей всю его жизнь. Вошел, приметил сморщившегося и отчаянно машущего руками хозяина. Кивнул — вижу и сделаю, что возможно.

— Ловко ты ромашки добываешь, — похвалил маркиза Орильр. — Вроде осень на дворе, а тебе нипочем.

— Стараюсь, — гордо кивнул маркиз, споро деля охапку цветов и расставляя букеты по горшкам. — Сэльви, можно я глупость спрошу?

— Ну, — непривычно мрачно и односложно предложила ведьма.

— Кого надо загрызть, чтобы ты улыбнулась?

— Меня, — еще мрачнее сообщила королева. Помолчала и продолжила: — На душе невнятно. Чужих детей женю — свои забыты. Моему старшему знаешь сколько лет?

— Двести пятнадцать, — охотно припомнил Лаур. — Только разве возраст хоть что-то значит для вечных?

— Для меня значит. Сто лет его пытаюсь оженить, — пожаловалась Сэльви. — Никак! Эльфов вообще мало, всех девушек он знает. И ни одна ему не гожа.

— А ты погадай, — посоветовал маркиз.

Ведьма возмутилась — она не гадает, сколько раз уже сказано и повторено! Потом сразу сообразила, что ее поддразнивают, и хитро прищурилась, блеснув глазами куда веселее. В черной глубине зрачков колыхнулось упрямое пламя. Разве можно пытаться переспорить или смутить королеву? Впрочем, пока ее только развлекают и тормошат. Ненаказуемо — даже ответной насмешкой. Зато наводит на мысли. Занятные мысли!

Черноволосая метнулась на кухню и вернулась, плотно прижимая к груди с десяток небольших туесков с приправами и крупами. Села на прежнее место, взялась открывать емкости одну за одной и напевать, бросая на стол то несколько орехов, то пару горошинок перца, то просяные зерна.

— Не гадаю на грядущее, — деловито пояснила она подошедшему ближе Лауру. — Зато могу показать, как вижу уже сбывшееся. Ты умница, давно пора глянуть, что вытворяют мои детки. Цела ли долина, если Кошка Ли там.

Король поежился и кивнул. Не приведи Творец, младшая скучает, одиноко вглядываясь в осень! Даже если обойдется без жертв, разрушений никак не избежать. Имена детей Орильра маркиз уже выучил и про характеры тоже кое-что выведал у Диаля. Он понял беспокойство короля, с новым интересом всмотрелся в крупы и приправы на добротном дубовом столе. Для него — мусор. А королева по этому беспорядку может узнать нечто важное. Удивительно! Беззлобное ведьмовство Сэльви восхищало маркиза, он придвинул кресло и сел, удобно подперев подбородок ладонями.

— Это обстоятельства, — неопределенно махнула рукой Сэльви в сторону мусора. — Теперь мои малыши…

Зачерпнула из корзиночки горох без счета, резко высыпала на стол. И стала внимательно глядеть, как с веселым стуком крошечные шарики катятся, толкаются с крупой и отскакивают от орехов. Лаур удивленно счел зерна — куда более шести…

Королева счастливо взвизгнула и вцепилась в шею мужа. Ткнула пальцем в одно зерно, потом в другое и зарылась лицом в волосы Орильра.

— Я всего лишь маг, — сердито сообщил тот. — Для меня это — сухой горох. Один помельче, второй чуть крупнее… Говори толком!

— Но ведь настолько очевидно! — снова завизжала королева, по-детски подпрыгивая от радости. — Рир, это — моя Ольви. А вот тот наглый горох, укатившийся вдогонку за Кошкой Ли, — упрямец Кэль. Как можно не видеть? Творе-эц. — Королева села и почти серьезно обратилась к потолку: — Слушай, как я буду вести дела в трактире без моей старшей девочки? Ведь увезет, дело ясное…

— Допустим, — заинтересовался король, с сомнением изучая горошину-Кэльвиля. И соседнее зернышко. — А что за куча мусора возле Кошки? Ведь мелкая, светленькая — моя обожаемая Ли? Так: перец какой-то, изюм…

Сэльви нахмурилась, тронула пальцами скопление «обстоятельств» и снова завизжала, пугая сунувшихся было в трактир гномов. Когда подгорники отдышались и решились заглянуть во второй раз, Орильр уже наливал ведьме наилучший мед. И с любопытством ждал тоста. Он по-прежнему понятия не имел, что можно углядеть в куче крупы. Но в жене не сомневался ни на мгновение. Сэльви весело махнула гномам — присоединяйтесь! Приволокла пирог, заметно ускоривший рассадку гостей у стола, и устроилась в кресле, обняв ладонями кружку.

— Рир, наша Кошка Ли далеко, за восточной пустыней. Она там не скучает. У нее появился приятель, все мило и шумно, как раз в ее вкусе. Он не эльф… — Ведьма подозрительно изучила мусор. — Вообще не пойми кто! Какой-то огонь. И вот еще такой же, но женщина. Рир, ты представляешь? Настоящая рыжая ведьма! — Сэльви тронула мелкую ягоду шиповника. — Капризная, несносная, одаренная и самовлюбленная. Кошка вцепится и все уладит.

— Опять собираешься женить Жаса? — быстро догадался король.

— Сам женится, — наморщила нос ведьма. — Вот он, уже на месте. Странно, как он туда добрался? Если верить гаданию — прилетел.

— Я тебе больше не налью, — рассмеялся Орильр.

— Еще как нальешь! Прилетел, и с ним Бронг… вот еще два гнома… о, это Лильор. Слушай, что там без нас творится? Все дерутся, и всем весело. У них уже вечер. Давай выпьем за помолвку Жаса, в которой я уверена. Налей гномам, кстати, их пармарета нашлась, и она цела.

Подгорники оживились и зашумели, дружно зазвенели кружками. Они тоже не сомневались в словах королевы. Выпив, Сэльви довольно вздохнула, прикрыла глаза, посидела, вслушиваясь то ли в сладость меда, то ли в радость новостей. Снова глянула на горох. Коснулась зернышка и еще раз уверенно пояснила — «Лиль». Проследила пальчиком путь от одной залежи крупы до другой, тряхнула головой — и опять завизжала, метко протыкая ребра короля локтем. Орильр охнул, но не отодвинулся: он заинтересованно ждал продолжения, то есть пояснения.

Новый приступ веселья оказался мощнее предыдущих. Кое-как отдышавшись, розовая от воодушевления королева поманила пальчиком Лаура и чмокнула в щеку.

— Молодец, надоумил. Садись, будем пить всерьез. Рир, наш старший мальчик женился.

Король поперхнулся новостью и даже закашлялся. Показал Лауру кулак, намекая на избыточный успех гадания. Плеснул мед в кружку королевы и в свою собственную. Гномы дружно повторили пиво, засыпав в кружки количество перца, способное поджечь любой желудок.

Сэльви кивнула, поправила рукава и выпрямилась в кресле.

— Рир, вот эта горошина — моя новенькая дочка. А гречка вокруг — гномы. И что это означает, а?

— Не томи, — возмутился Орильр.

— Она едет сюда. Наш мальчик отправил свою жену к маме, вот умничка! — проворковала королева.

Затем она взяла со стола горошину и придирчиво ее изучила со всех сторон. В зале звенела напряженная тишина ожидания. Гномы хрустели ручками кружек, смущенно сгребали обломки в сторонку и продолжали молчать, добавив к черепкам пару медных монет — на обновление запаса посуды.

— Хорошая девочка, — сообщила королева, закончив осмотр горошины. — Умница, красавица и даже чуть-чуть ведьма. Готовить… умеет. Я довольна. — Сэльви пожала плечами и скороговоркой добавила: — Риола уже почти добралась до Рэлло, она была на севере. Нориль дома. Далее… Лоэль. Так, знаешь, он вернется не скоро. Но все, пожалуй, обойдется, хоть и затеял он трудное дело. Давай пока выпьем за старшего, я не заглядываю подробно в грядущее, мне не положено.

— И ты так можешь в любой момент? — восхитился Лаур, широким жестом обводя засыпанный крупами стол.

— Не-эт, — снова наморщила нос королева. — Только под настроение и когда приходит время. Не хватай ртом воздух! Все, вопросы кончились. Пьем — и на рынок. Надо срочно купить девочке подарок, а лавки закрывают рано. Рир, что бы такое выбрать, а?

— Большую расписную поварешку, — серьезно посоветовал король. — Творец так боится твоих просьб, что реагирует немедленно и даже с опережением. Отдашь мастеру боя Ольви — и вот уже готова тебе новая помощница. Или даже — хозяйка. Отправишь детей жить в Лирро, в новый трактир. Своя семья — и отличный дом, почти готовый.

— Ты ужас какой умный, — искренне восхитилась Сэльви в своей любимой манере. — Пошли за половником.

Орильр кивнул, смиряясь с неизбежным. Двести шестнадцать лет назад семья — точнее, две семьи: Рртых Третий поехал тоже, как и его королева Тафи, — впервые выбралась из пустой и еще не обжитой долины Рэлло ради закупки самого необходимого для обстановки трактира. И он, опытный следопыт, способный неделями сидеть в засаде, осознал, сколь несовершенно его терпение. Сэльви могла два часа вздыхать над ничтожной безделицей, восторженно обсуждая с продавцом оттенок или изгиб, которые хороши весьма, но, увы, недостаточно… Если бы чуть иначе, вот так или так. «А не желаете ли в другом цвете оценить-с?» — почти пел торговец, выкладывая новые образцы. И не отводил от лица покупательницы взгляд, гипнотизирующий удачу — в виде не знающей цен черноволосой деревенской ведьмы и ее богатого безропотного мужа. В конце концов королева откладывала вещь, чтобы вернуться в ту же лавку спустя час и начать бессмысленный разговор заново… изгиб, оттенок, материал, лак. Какая разница? Все равно покупается на время, пока эльфы и гномы не сделают настоящие мебель и посуду. Между прочим, каминный зал, спальню и детские комнаты целиком обставил он сам, и Сэльви не нашла ни единого изъяна в работе. Но это случилось потом. А тогда…

Помнится, он терпел, пока еще мог. Чуть в стороне стояли под присмотром группы норников два возка «хлама» — как определил покупки одним словом стремительно звереющий Рртых.

Еще бы! Купцы передавали весть о лучших покупательницах за день — какое там, за весь сезон! — от лавки к лавке. Из всех дверей выбегали, кланялись, зазывали, пытались впихнуть хоть что-то в руки и тем заинтересовать… Рртых уже к полудню отмахивался от назойливых мастеровых — секирой. Орильр держался до обеда, кое-как урезонивал рычащего гнома, а потом сам стал хвататься за длинный нож.

Король улыбнулся воспоминанию. Чудом тогда никто ни с кем не поссорился. Или не было чуда? К ночи и он, и Рртых успокоились и признали: весьма отрадно смотреть, как женщины радуются мелочам. Тем более любимые женщины. Рынок давно остался позади, возки скрипели и жаловались на перегруз. Сзади охотно стонали, вторя им, две телеги, наспех нанятые прямо на рыночной площади. Орильр пытался представить себе: неужели все купленное можно уместить в одном трактире? И зачем столько вещей?

Возле первого возка шли две королевы и продолжали, не глядя по сторонам, сосредоточенно обсуждать ослепительный день. Счастливая Сэльви сияла, не менее счастливая Тафи светилась. Обе никогда прежде не выбирали вещи так — не думая, сколько стоит и сильно ли нужно. Теперь пытались вспомнить, что именно и с какой целью купили. К утру Орильр с нервным смехом отослал в долину стонущего Рртыха и скрипящий обоз. А сам смиренно согласился немедленно проводить смущенных хозяек назад, в город. Оказывается, купили много не очень полезного и забыли кое-что весьма нужное. Второй визит прошел спокойнее. Мыслями женщины были уже в долине, разбирая и расставляя покупки. Недостающее удалось приобрести в какие-то жалкие три часа…

Со временем король научился находить радость в многочасовых походах по рынкам. Сэльви больше не покупала возами. Первый раз — он и есть первый. Ведьма отличалась практичностью. Но по-прежнему выбирала любой пустяк долго и с удовольствием, по три раза обходя одни и те же лавки, обсуждая с торговым людом погоду, урожай, сплетни. Помогая в каких-то мелочах. Ее быстро признали за свою, и теперь почти любой базар в Рониге или Леснии сразу оживляется, рассмотрев у края торговых рядов королеву эльфов. Она и от крыс колбасную лавку избавит, и тонкий фарфор заговорит, чтобы не бился в пути, и хворь выведет.

Орильр сопровождал жену молча. И не смотрел на товар — от вида одинаковых вещиц, перебираемых раз за разом, можно взвыть! Он глядел на свою Сэльви — счастливую, раскрасневшуюся, ясноглазую, уважаемую и почитаемую.

Когда у короля эльфов подросла младшая дочь, он понял: рынок может быть куда более тяжким испытанием. Лэйли приходила в шелковые ряды возле главного ажарского порта до зари, бесцеремонно будила смуглых торговцев, сама угощала их чаем, чтобы поскорее проснулись. Садилась — и не покидала лавку, пока последний, самый жалкий и истертый, клок тонкого дивного материала не рассмотрен, не ощупан и не оценен. Покупала она мало. Но смотреть, как движется процесс изучения товара, хватало терпения только у Лоэля. Молодой маг брал с собой пару толстых книг, устраивался в уголке и ничуть не мешал Кошке Ли шипеть, визжать и охать. Он даже умудрялся иногда вставить кстати пару слов в разговор и похвалить интересный узор, вроде бы не отвлекаясь от занятий теорией магии.

Покупка половника затянулась до поздних сумерек. Мастера Белояра быстро прознали, что сама королева желает приобрести их роспись, и ни одна дверь посудных лавок не закрылась, иначе как выпуская на улицу Сэльви — с очередным восхитительным половником в руках…

Орильр впервые за много лет сам живо интересовался процессом. И смущенно признался: ему понравилось. Правда, донести покупки до «Медвяного лога» удалось лишь общими усилиями королевской четы и трех торговцев, закрывших лавки последними. В общем зале трактира Сэльви заново распаковала все половники, сложив в кладовку прочие покупки: миски, ложки, ступки, блюда, плошки, подносы… Выложила три дюжины поварешек веером и села на лавку, задумчиво глядя на сияющую золотом красоту.

— В ближайшие сто лет мы будем дарить всем знакомым и даже знатным гостям из Ронига, Ажара и Иллора исключительно половники, — предположил Орильр.

— Осуждаешь? — весело возмутилась ведьма.

— Нет. Сам нахватал больше твоего, как последняя глупая сорока, — признался король. — Ну как будем выбирать лучший?

— Отодвигай те, что не лезут в глаза, — предложила Сэльви. — Вот, и вот, и еще…

— Моя очередь, — сел рядом король. — Так… пестрый, этот похож на тот, вот этот — маловат, золото тусклое, царапинка на рукояти.

— Ручке, это же не клинок!

— Да, — рассмеялся Орильр. — Клинки выбирают быстрее и проще.

— Мужские глупости, — фыркнула королева. — Убивают один раз, а кормят — всю жизнь. Ты плохо выбираешь. По внешнему виду. Они все симпатичные, мы их уже присмотрели. Ты гляди иначе — в каком вкуса больше, а? Чтоб наваристый такой, аппетитный… Ох, я прямо в сомнениях.

— Аппетитный? — удивился новой идее Орильр. — Сэль, ты у меня замечательная! Никогда бы сам не догадался. Зато сразу могу ответить: вот этот — наилучший под ажарское харчо пополам с перцем. А вон тот — под любимую фасолевую похлебку Кошки Ли.

— Рир, ты ужасно умный, — всплеснула руками ведьма. — Ни на волос не ошибаешься. Значит, берем под похлебку.

— А второй подарим Эриль, — охотно поддержал король. — Лоэльви заделался наполовину гномом за последние два века. Он оценит, для него ажарская кухня с обилием перца — любимая.

На следующий день, после полудня, Аста подъехала к воротам Белояра. Она просила гномов гнать коней без передышки, даже ночами трижды не затевали остановок. Увидеть королеву эльфов хотелось немедленно! И от самой опушки княжна задумчиво глядела на белостенный город и пыталась сообразить: как ей искать загадочную Сэльви?

У самых ворот, прижимая к груди какой-то сверток, стояла красивая молодая женщина и смотрела на дорогу. Аста вздохнула и подумала — как же здорово, когда тебя вот так ждут. Глубокие черные глаза женщины были замечательно добрыми и теплыми. Но, вопреки приятному зрелищу, в сознание Асты заползли ядовитыми змеями опасения и страхи… Едва ли королева эльфов, живущих вечно, взглянет так тепло на свою новую подданную. Ее и в жены-то Лиль взял вынужденно, если разобраться, внутренне поежилась княжна. А королю, проговорился однажды муж, восемьдесят с лишним веков от роду… Ужас! Старый, как горы, и холодный, как лед. С высоты своей безмерной жизни он снисходительно смотрит на суету жалких людишек. Не то что вон тот рослый мужчина, бережно придерживающий куртку, сброшенную черноволосой. Ему не надо считать годы и надменничать. При такой-то жене. Замечательная пара.

Аста вздохнула и ощутила, как тяжело и болезненно стонет душа. Лиль прав: не предупредил и не заставил думать и выбирать. Она бы не решилась. Из нищего Эрхоя, без медяка за душой, в последних незалатанных штанах и много раз стиранной кофточке. «Почти новой»… Ну какой из нее эльф?

Великолепная черноволосая женщина оживилась, вышла на середину дороги. Вполне объяснимо, она же ведьма, не понимая, откуда возникла мысль, кивнула Аста. Настоящая ведьма: своих родных издали приметила, душой к ним потянулась.

Гномы засуетились и задвигались, сотник Ктыр неловко спрыгнул из высокого седла и заковылял по дороге, разминая ноги.

— Встречают нас, — подмигнул он княжне, которую опекал охотно, сочтя стоящим человеком. — Искать никого не придется. Королева — она почище Станового знахаря понимает в делах. Ты сразу слезай, так сподручнее знакомиться-то.

— С кем? — шепотом спросила Аста, в отчаянии изучая поле. — Так и знала! Эти эльфы еще и невидимки.

— Солнышко тебе не полезно, — раздумчиво предположил гном. — Или скакали быстро? Чего неслись-то, и не соображу, если по уму.

Аста судорожно кивнула и сползла по конскому боку. Обдернула кофточку, с тоской глядя на испачканный едким конским потом рукав. Ох, беда! Пахнет она после скачки тоже — не розами. Думала: поселится, отмоется — и завтра возьмется искать королеву, чтобы хоть выглядеть достойно.

Черноволосая госпожа шагнула вперед, и обойти ее сделалось невозможно.

— Ну давай знакомиться, — улыбнулась ведьма, с интересом рассматривая прибывшую. — И почему Лиль тебя отослал в этом дурацком кольце? С ума сошел от своей привычки к маскировке. Уродовать такую лапушку!

— Я… — не решилась поверить Аста.

— Идем, — уверенно потянула за руку ведьма. — Баню уже топят. Обед сегодня Рир приготовит. Гномы!

— Все туточки, — сообщил Ктыр.

— Марш в трактир «Бражник», — решительно отослала их красавица. — Я заказала вам комнаты. Где Труженик носит ваших королей?

— В Империю уволок одного и на восток — второго, с Жасом и Лилем, — охотно ответил Ктыр.

— Ага, — довольно кивнула ведьма. — Вам следует переодеться, выбрать посла и спешно удумать подарок от подгорного народа здешнему князю на свадьбу.

— Исполним, — согласно рыкнули подгорники, пугая княжну еще более.

Аста в отчаянии глянула на черноглазую женщину, уже каким-то невозможным способом взявшую на себя роль проводницы и волокущую ее по улице без малейшего, кстати, сопротивления. А ворота? А плата за въезд? Княжна в отчаянии попыталась рассмотреть уши ведьмы. «Неужели эльф? Вот никогда бы не подумала! Наверное, из самых младших», — успокоила себя женщина. Ей ободряюще подмигнул муж госпожи. «И этот, — решила Аста, улыбаясь в ответ, — точно не эльф. Типичный лесниец. Волос светлый, сам широкоплеч».

Княжна резко остановилась и еще раз глянула на своих провожатых, едва не плача.

— Ничего не понимаю! — честно призналась она. — Вы меня с кем-то перепутали.

— Ха, — возмутилась ведьма. — Я никого не путаю случайно. Только когда желаю довести. То есть вывести из себя. Наказать. В общем, поделом мерзавцам. А ты такая… — черные глаза вспыхнули огнем, — славненькая. Как мой наивный Лиль тебя рассмотрел? Вот молодец, может, когда постарается!

— Вы его мама? — догадалась Аста. Глянула на зеленоглазого воина. — И папа… Ох, нехорошо получилось. Меня зовут Аста. Он не сказал, что здесь его родные, — извинилась княжна. — Только про королеву эльфов что-то твердил. Все было очень поспешно, Лиль опасался за сестру, которую называл Кошкой. Он улетел к ней.

— Вот! — гордо подбоченилась ведьма. — Эх, надо было поспорить с Лауром на удачу гадания.

— Ты всегда права, Единственная, — возгласил воин. — Аста, а как наш малыш улетел?

— На «поплавке», — пояснила княжна, чувствуя себя очень уютно с новыми родичами. — Он почему-то звал его «пармашаром». Из парусины изготовлен особой, наполненной теплым воздухом, внизу корзина сплетена. Это я придумала, — тихо добавила она.

— Ой! — восхищенно всплеснула руками ведьма. — Придумала! Рир, деточка еще и умница. Слушай, можно их бросать хоть на год. И — того, опять в бега.

— Тебя теперь из долины силой не выпихнуть, — с сомнением прищурился воин. — Как же! Свадьба сына.

Ведьма еще раз охнула, подпрыгнула и гордо тряхнула свертком. Важно вручила его Асте. Та развернула красивую вышитую ткань и с интересом рассмотрела огромную деревянную ложку на длинной ручке, черную и расписанную в два цвета — красной краской и настоящим золотом. Такую прелесть делали только в Поморье. Дома, в чулане, лежали с незапамятных богатых времен два обломка похожих чудесных вещиц. Княжна пыталась их клеить — бесполезно. Зато было здорово рассматривать красивый узор. И мечтать, что однажды такие будут висеть в княжеской кухне. Новенькие, ладные. Сейчас в руках оказалось чудо, далеко превосходящее красотой самые отчаянные надежды.

— Мне? — обрадовалась княжна.

— Да, — решительно кивнула ведьма. — Рир купил вам с Лилем трактир. Мой стоит в южной долине, а ваш будет в северной, если захотите. В Лирро, это рядом с Эрхоем. Ты ведь из Эрхоя?

Аста кивнула, поражаясь осведомленности удивительной ведьмы. Кстати, длинноухой, женщина рассмотрела это совершенно точно. И почти разочаровалась. Ей казалось, у эльфов уши куда крупнее! А тут и разницу приметить непросто. У воина, названного Риром, уши совсем короткие — обрезанные, словно ножом. Княжна охнула и вцепилась в половник. Ей сто раз рассказывал старый князь, названый отец. Король эльфов — воин, и однажды он был в плену. Вроде бы страшно давно. Там его пытали и укоротили уши.

— Мой сын, мерзавец, тебе ничего не объяснил? — возмутилась ведьма.

— Не-эт, — кое-как выдавила Аста.

— Похоже на него, — снова подмигнул названный Риром. — Ничего, разберемся. Ты, главное, не переживай. Меня тут считают магом Нисием, а еще и каким-то гномьим партнером. Дурацкое словцо! Имя жены учат до сих пор. Две недели назад она была рыжая и звалась Висой. У нас семейка неспокойная, но веселая.

— Вы — король? — зажмурилась княжна.

— Ты так не нервничай, — посоветовала ведьма. — Он давно король, привык. А тебе пора задуматься: ты теперь старшая принцесса эльфов.

— Как старшая? — охнула Аста, чуть не роняя половник.

— Лиль — мой старший сын, — довольно сообщила королева. — Пошли, баня готова, штаны-кофты-платья закуплены, полотенец ворох. Эй, величество! Приготовь нам ореховый торт.

— Будет исполнено, Единственная, — поклонился король и ушел, уводя заодно и коня княжны.

Аста еще крепче вцепилась в восхитительный половник и перестала сопротивляться усердию невысокой деятельной королевы. Ей было тепло, уютно и очень смешно. Встречу с таинственной Сэльви княжна рисовала в воображении бессчетное число раз. И не угадала ни единой, даже самой маленькой, детали. Ни одного словечка! Между тем Аста разговаривала с послом эльфов и даже самим наместником долины Лирро. Оба были замечательно простыми и милыми. Да и Лиль — лучше всех. Он сапожник, конюх, повар, кузнец, лекарь, воин — но уж никак не надутый принц. Почему же так пугала встреча с королевой? Разве она могла быть иной — при таких подданных?

Три часа спустя ее величество в замечательном льняном халате сидела в пустом главном зале трактира. Пустом — то есть очищенном от гномов, часа два недовольно гудевших во дворе, выпрашивая королевский обед. Потом трактирщик наконец решился, уволок их в пристройку и там угостил по своему разумению.

Сэльви блаженно отпивалась квасом. Парная у поморцев чудо как хороша. Веники, опять же, счастливо зажмурилась королева. И — никто не мешает. Сплетничай себе на здоровье. Правда, нахальные княжеские невесты, Амалия Исильда Маривль Роль’гис и Устина, такие разные и уже успевшие подружиться — будь они неладны, — проведали про баньку и улизнули из терема. Им, между прочим, полагается сидеть под замком! Вон, обе устроились на лавке и хлопают глазами с исключительно невинным видом. Хоть лупи их веником, хоть не лупи… Заявили, что под охраной королевы-ведьмы-эльфы они вне всяческих подозрений. И столица с бессовестными — согласна.

Сэльви улыбнулась, рассматривая герцогиню. Светится после бани, розовенькая, чистенькая и довольная жизнью. Уже определила, что Устина с князем будут у нее гостить через год, приедут на праздник молодого вина. И теперь прямо при королеве эльфов, но не обращаясь к ней, слово ее и нет, договаривается с освоившейся Астой о возможности пожить в непостроенном пока трактире в Лирро. Сэльви отпила еще глоточек и подперла кулачком подбородок. Кольцо маскировки она уничтожила, и теперь смотреть на девочку еще приятнее. Все же Лиль достойный отца упрямец. Никого не стал слушать, выбрал сам — и как выбрал! Маме и придраться не к чему. Даже не тихоня. Просто для начала не особо норов показывает, но характер у нее есть.

— Как же вы все так распустились? — ненатурально возмутилась королева, переводя взор на Устину и снова на герцогиню. — Амалия, тебе полагается ежедневно писать отчеты дедушке и императору. Ты здесь вместо посла, раз его гномы уволокли казнить. Должна шпионить, служанок лупить и заводить романы. Ну хотя бы ревновать Лаура! Он мне по три веника цветов за день привозит.

— С утра управилась со всеми этими делами за час, — лениво пожала плечами герцогиня. — А потом пошла к Тине страдать по поводу пропущенного бала у эльфов. Мой маркиз ловкач, записочку в окошко забросил с камешком. Мол, топят баню, не прозевай. Мы выпросили у князя охрану, натянули балахоны, якобы защищающие невест от сглаза, и побежали.

— Покровы, — вяло уточнила Устина, разливая по кружкам остатки кваса. — Сэльви, это что же получается: твой Лиль теперь князем Комарищ будет? Аста законная наследница тамошнего сгинувшего рода. По уму если, надо с гномами поговорить и земли сделать эльфийскими. Удобно, на бал ездить близко.

— Мало мне двух долин! — неубедительно испугалась ведьма. — Аста, а может, — того? Пока трактир еще лежит здесь, разобранный, действительно заказать перевоз в Комарищи? Поставить на берегу, у моря. Там через пару лет гномов будет — не протолкнуться.

— Ты знаешь великую гномью тайну? — восхищенно охнула Аста. — Король Бронг говорил, у них есть цель, ради которой выкупают мои родные земли.

— Знаю, — вздохнула королева. — Но не выдам.

— Может, просто золото или алмазы? — заинтересованно глянула из-под ресниц Амалия. — Вы не стесняйтесь, секретничайте, я только Лауру расскажу, сестре и трем-четырем подругам.

Сэльви рассмеялась и погрозила герцогине пальчиком. Алмазы! Вообще-то на карте залежей, регулярно дополняемой и обновляемой Лоэльви, возле болот имеется значок — именно алмазы. Только ради них ни один гном не станет устраивать большой и сложный договор с нелюбимой и малоуважаемой Империей. Алмазов и в Иллоре возмутительно много. Гномы слишком богаты, чтобы нуждаться в ресурсах. И мало ценят благородные металлы и камни. Им милее железо.

Королева одна знает тайну, с ней советовался Бронг. Три года назад, как раз перед осенним балом, король гномов пришел, положил на стол рецепт нового пива и гордо выставил рядом флягу.

«Угольный забой» — любимое зимнее пиво гномов. Его признают несравненным все, словно лучше сделать уже нельзя. Умеренно крепкое, с оригинальной горчинкой, густое, прекрасно пьется и с приправами, и даже без них. Люди и те уважают и покупают, заранее заказывают, на год вперед.

А вот универсального летнего — нет. Много сезонов Бронг искал и маялся, пробовал и смешивал. И вот результат. Сэльви чуть вздернула бровь. Одно название чего стоит! «Лунный оникс». Достойно и без намека на перец либо иные специи.

Королева принесла старинную кружку Рртыха, используемую после кончины первого короля Иллора только для торжественных дегустаций, он сам так велел. Бронг осторожно наполнил. Сэльви изучила пену, принюхалась, отхлебнула.

— Неплохо, — уверенно сообщила она. — Но насколько — узнаем через год. Или пойдет, или…

— Сам понимаю, вкус — штука сложная, — кивнул Бронг. — Но ты поколдуешь?

— Да. И рецептик изучу, и обдумаю, и пошепчу что следует.

— Отменно. — Бронг помолчал и отодвинул флягу, огляделся. Уловил кивок королевы: никто не подслушает, говори. — Сэль, я хочу посоветоваться. Видишь, какое дело, парматяг наш почти готов. Дороги есть, но до настоящей работы ему далеко. Лет пятьдесят еще будем копошиться.

— Знаю, сама так говорила.

— Но то — доработка. Мастерам новый проектик надобен, чтоб мозги не кисли. Вот я и надумал. Дикая идея! Збыру боюсь излагать. Глянь. Ты ведьма, лучше любого мастера видишь, есть ли жизнь в задумке. Просто глянь и одно словечко молви.

Гном нервно передал сложенный много раз листок. И, не шелохнувшись, стал ждать, пока черноволосая женщина, знавшая деда и почитаемая им превыше самого Лоэльви, бережно разворачивает чертеж. Она может не понять деталей идеи, но странным образом увидит — много раз проверено, — есть ли в ней именно то, что спрошено. Здравое зерно для большого и дружного роста.

Сэльви улыбнулась, на душе у гнома сразу потеплело.

— Не ожидала, что гном и море совместимы, — удивленно сказала королева. — Ты пошел в деда. Он примирил вас с лошадьми. Извел немало нелепых запретов. Ты хочешь продолжить развитие и отодвинуть горизонт. Это правильно. Не быстро, но получится. И, ты еще раз прав, разовьется прежде пармареты. Одна беда: гномы не живут у моря.

— Комарищи, — важно сообщил король. — Они пустуют и разорены. Туда легко добираться из Гхросса, дорогу мы живо соорудим. Опять же, бухта у них знатная, я ужо проверил. Глубокая, тихая, большая, незамерзающая. И верфи найдется где разместить. Если бы княжество дохленькое откупить, а? Уж золота у нас — сама понимаешь, с избытком…

— Не выгоняя людей, — строго предупредила Сэльви.

— Дык я-то думал, создать тройной договор. Чтоб признать местечко вольной торговой территорией гномов, людей и эльфов.

— Империя с ума сойдет от злости, — вздохнула королева. — Но я им пасти захлопну. Все же я — ведьма с опытом.

Гном аккуратно сложил листок и спрятал в кожаные корки. Любовно погладил тиснение — герб Иллора, Дорогу под скрещенными киркой и молотом. Встал, выбрал на полке любимую кружку и разлил из фляги еще по порции.

— Ну, чтоб сбылось! Только уж ты, я прошу…

— Даже королю Риру не скажу, — улыбнулась Сэльви. — Как назовете, уже решил?

— Пармаходство, — важно буркнул гном. — Гномье стальное пармаходство. Ты же видела, кораблик не из дерева. Я уже посчитал. Вроде должен здорово плавать. А от ржавчины мы его защитим, все продумано. Ну сперва на пробу в дереве соорудим, котел установим, изучим что и как. А позже исполним и это, со сталью.

— Весь в деда, — еще раз нежно повторила ведьма.

Бронг гордо огладил бороду, точно повторяя жест Рртыха, и улыбнулся — более высокой похвалы для него нет в мире. И судьба несчастных Комарищ оказалась решена в один день…

Сэльви допила квас и с интересом глянула на Асту. «Гномы Иллора будут носить девочку на руках, — прикинула королева. — Пармаходство дополняется пармалетством… Летающие гномы, вот чудо-то! А люди еще смеют наивно утверждать, что жизнь — скучна. Само собой, если глядеть исключительно под ноги. Слава Творцу, скучающих эльфов в моих долинах нет. Ни одного», — гордо улыбнулась королева.

Лоэльви второй год из шахт не вылезает и твердит, когда удается выловить его и припереть к стенке трактира, что вместо угля тягло топить скоро будут чем-то невероятным и исключительным. И котлы смогут работать очень хорошо, куда лучше прежнего. Аста будет слушать эдакие рассуждения с интересом, она способна учиться. Для долгой жизни эльфа важнее всего — любопытство. Неиссякаемое и доброжелательное, способное удивляться миру и людям снова и снова, бесконечно. У девочки это есть.

Королева давно заподозрила: в полных браках эльфов человек становится вечным, только если его или ее душа молода и способна жить, не старея, не копя предрассудки и надменность. Иными словами, если эльф не ошибся, выбирая себе спутника или спутницу. Сын — не ошибся.

Орильр деликатно постучал со стороны кухни в дверь зала и сообщил, что и пирог, и «все прочее» очень даже готово. Добавил: он соблюдал в точности меню прошлогоднего бала в Рэлло. Девушки восхищенно запищали, поплотнее запахнулись, завязали пояса и дружно побежали к двери, путаясь в длинных смешных халатах. Они хотели на бал. Очень. Хоть одним глазком!

— Пока только зубом и носом, — сообщил король, внося торт. — Я изготовил пять блюд. То есть восстановил бальный сладкий стол, а еще накрываются ранний, винный, легкий — для танцующих без передышек. Затем: парадный, вечерний и наконец большой сюрприз королевы. В этом году гости страдают без него…

— Глупости! — возмутилась Сэльви. — Просто теперь у них сюрприз от Ольви. А через год пусть вон Аста отдувается. Благодать, когда много хозяек!

— А нам на свадьбы будет сюрприз? — понадеялась Устина.

— Будет, — милостиво кивнула королева. — Я, того, щедрая королева и вам обеим даже подарю по расписному половнику.

Невесты переглянулись, дружно улыбнулись эльфийским причудам и перестали интересоваться чем-либо, кроме торта. Аста кушала неторопливо и задумчиво. Она никак не могла привыкнуть звать королеву мамой, и вместе с тем иначе обращаться казалось немыслимо. Сэльви такая добрая и умная. С ней легко, на душе спокойно и в обхождении просто. Княжна, точнее, старшая принцесса отложила ложечку и, собравшись с духом, решилась заговорить.

— Сэльви, я все же совершенно не понимаю, как живут долины. Князю платят подати, он владеет землями и распоряжается войском. Ему бьют поклоны бояре, знатные родом и сами признающие власть. Служат вои — за плату и с присягой. Это я знаю. А как же эльфы? Кто у них бояре, кто простолюдины… Даже обратиться не смогу правильно, ответить — тоже.

— У-у-у, — расстроилась королева. — Двести лет живем и сами не особо задумываемся. Если разобраться, то король у нас Орильр, это точно. Он избран, и на нем обязанность защищать род вечных и направлять его жизнь в самом главном. Податей у нас нет. Слуг нет. Бояр нет… Рир, чего еще нет?

— Войска, — пожал плечами король. — Только следопыты, они границу берегут и за лесом присматривают.

— Как же вы живете? — всерьез задумалась Аста. — У людей много определяют происхождение, накопленный опыт, поручители и достаток. Род, семья, старшие. У вас нет наследования, нет уходящих со службы по старости. Если подумать, порядок в мире людей задают традиции и смена поколений. А у вас… нас?

— Только уважение и талант, — улыбнулась Сэльви. — Понимаешь, бездарных эльфов не бывает. Главное — найти свое место. А времени на это у вечных достаточно. Ты верно заметила насчет поколений. Людей и развивает, и угнетает их смертность. Она, к счастью, избавляет от тиранов и — увы — лишает мудрецов возможности довести начатое до подлинного величия. Мы ограничены иначе. Мерой трудолюбия, любознательности и духовного развития.

Королева вздохнула и стала рассказывать подробнее.

Вообще-то сложился нынешний странный порядок, в котором от прежнего уцелел лишь титул короля, постепенно и непросто. В пустой долине Рэлло, куда король пришел после войны двести с лишним лет назад, первым возник трактир. Сперва он был насущной необходимостью. Гномы вгрызались в горы, им было негде и некогда готовить и отдыхать. Королева, точнее, две королевы, эльфийская — Сэльви и гномья — Тафи кормили и лечили, встречали и расселяли. Орильр занимался границами, договорами, восстановлением полезных традиций. Например, он вернул иерархию знания, делающую хранителя архива одним из мудрых, то есть ближайшим советником короля. Орильр сразу и подробно определил знания, обязательные к изучению для каждого из подданных. Это третий круг магии как минимум, умение выжить в лесу, владение навыком боя на уровне, достаточном для обороны от разбойников, и так далее. Еще он ввел школы для обучения магии, бою, мастерству следопытов, горному делу, торговле. Школ много, их перечень меняется и пополняется в зависимости от развития знаний. Мастерами, то есть наставниками самого высокого уровня, избирают лучших по согласованию с королевой.

Орильр задумчиво предположил, что мастера и есть «бояре» — самые знатные и уважаемые. Правда, их знание не наследуется и не принадлежит на века. Можно забросить бой и увлечься магией, уступив звание наставника школы более достойному. Можно уйти и путешествовать, сменить одну долину на другую, переселиться к гномам…

Королева кивнула. И пояснила: у гномов повелителя тоже зовут королем. Но разве хоть в чем-то похожи обычаи да и смысл этого слова на людские? Король гномов — всегда лучший мастер, уважаемый, трудолюбивый, разумный. Но — именно мастер. Орильр рассмеялся.

— И еще он рыжий, — подмигнул он совершенно растерявшейся Асте. — Гномы обожают традиции. Претендентов на корону им оглашает Становой знахарь. А прежде совещается с мастерами городов, то есть с управителями. Чего советуются — сами не знают! Всегда кричат одно и то же — новое имя, а дальше неизменный во все века род.

— Гррхон, — прошептала Аста. — Это даже я знаю. Говорят, они лучшие.

— Да, трудно быть сыном короля гномов, — усмехнулся Орильр. — Ковать надо уважение, и каждому поколению заново. Гномы не выбирают лодырей — даже в уступку традиции. Их король обязательно наилучший по таланту кузнец. По новому закону Рртыха, принцы обязаны также изучать основы магии, воспитываться пять лет у моей бесподобной жены. Кого ведьма сочтет достаточно разумными и добрыми, тех нарекают полным именем Гррхон. Дважды Сэльви отказывала принцам в таком праве. Слишком горячи и упрямы. По счастью, оба не обиделись.

— Но это же очень тяжело, — охнула Аста. — Отказать в имени…

— Нет, не в имени — лишь в звании принца. Нынешний Становой знахарь Гхросса — не старший принц Грудр Гррхон, а просто Грудр Гррхон. Он вполне доволен. Гоняет мастеров городов, как мальчишек, и шумит в полную силу. Слишком воинственный.

— А униженное достоинство, тщеславие, ущемленная гордость… — перечислила со знанием дела Амалия.

— Детство и юность гнома длятся сорок лет, — пожала плечами королева. — Молодой подгорник зовется «сырым железом». Старшие, пожилые прадеды и прапрадеды, которым хорошо за двести, его куют. И почти никогда не ошибаются в обработке.

Королева улыбнулась и добавила: ранняя юность эльфа — это его первое столетие. Подданных у нее немного, времени хватает на каждого. Младших сейчас всего-то сотен семь. Вот в прошлый век было тяжело. В каждой семье сочли возможным воспитать нового эльфа — их сразу стало больше вдвое. Пять тысяч сопливых малышей, наделенных магией, капризных, самолюбивых, упрямых, непоседливых… Спасибо гномам. Растили детей вместе, и получилось вроде бы удачно. Подгорники теперь уважают магию, заимели несколько своих художников, обрели интерес к верхнему миру и даже увлеклись наблюдением за звездами. Молодые эльфы трудолюбивы, все поголовно умеют ковать и то и дело лезут в пещеры, где им весьма уютно. Некоторые почитают короля гномов своим вторым правителем. А когда в Гхроссе горели угольные пласты, вся долина Лирро работала вместе со спасателями. Потом прибежали самые расторопные эльфы и из Рэлло…

— А что делает старшая принцесса? — запуталась Амалия. — Тоже кует?

— О, куда важнее понять, что делает королева, — улыбнулся Орильр, ставя на стол поднос с мороженым. — Сэльви зовется Единственной и Сердцем эльфов. Она нас выслушивает и принимает в свою душу. Каждого. Пока у нас есть Единственная, мы живем в мире и гармонии. Когда в древности мы лишились королевы, наступили ужасные времена. Разлад в семьях, взаимное отчуждение и надменность. Нежелание учиться и расти. Лень, интриги, подлость. После войны с демонами нас осталось двенадцать тысяч. Потом была вторая война, малая, с бывшими сторонниками черных магов. А дальше настал мир, и мы могли и должны были развиваться и расселяться… Но семьсот лет назад эльфов осталось всего-то три тысячи. Убивали друг друга век за веком. Не приводили в мир детей.

— И я должна всех слушать… — охнула Аста. — Да я языка не знаю! И более того: кто я — и кто они…

— Станешь смотреть на восходы, гулять, знакомиться с жителями, печь пироги, — перечислила Сэльви. — Не делай такое серьезное лицо! Ты ведьма, а наши долины прекрасны. Полюбишь и оценишь. Главное — чтобы вы с Лилем были дружны. Ну и, того… — развела руками королева. — Надо радовать маму. Внуки — вот чего не хватает Единственной. Хотя бы парочку, а? Очень плохо, когда в семье один ребенок. Он получается слабым и избалованным. Приходится сдавать на воспитание гномам в обязательном порядке.

— Даже девочек? — ужаснулась Устина.

— А что? — не смутилась Сэльви. — У гномов перед работой все равны. Не молот — так гранильный цех, заклинания, кухня… Много полезного.

— Хотя бы скажи: как мне обращаться к эльфам? — отчаялась разобраться в более сложном Аста.

— До них еще надо добраться, — успокоил король, внося третье блюдо. — К тому времени вернется Кошка Ли, мое взрывоопасное младшее сокровище. Проблема решится сама собой. Она тебя живо научит, редкостно бессовестная девчонка, — гордо сообщил Орильр.

Аста неуверенно улыбнулась. Королева подвинула свою чашечку с ореховым муссом, довольно принюхалась и попробовала. Быстро добралась до дна маленькой емкости, недовольно толкнула ее в сторону — мала.

Как с эльфами общаться! Привыкнет. Не так это и страшно. Самой Сэльви тоже поначалу было боязно. Ей, девчонке неполных восемнадцати, выслушивать вечных! Как раз ранней осенью первого года жизни в Рэлло к ней пришла под вечер сосредоточенная Эриль, сама растопила камин. Выгнала Орильра — одним взглядом. Села, охотно приняла бокал с теплым вином и стала говорить, глядя в огонь. Так и начала:

— Ты жена короля. Но я полагаю, Сэль, кроме того, ты еще и настоящая королева, в исконном смысле слова. Рир в ответе за дела, а Единственная — за души. Поэтому хватит отсиживаться за его спиной. Мне очень тяжело, я хочу посоветоваться.

— Но я…

— Это не вопрос ума, — усмехнулась мудрая. — Это вопрос души. Сэль, ты представить себе столь дурацкой проблемы не в состоянии! А я не вижу ни малейшего просвета и способа ее решения. Я последняя в роду а-Синни. Дети будут о-Рил, и это…

— Точно, глупость, — фыркнула ведьма. — Сейчас позову твоего Ви, он охотно согласится делить отпрысков. Нечетные — архивариусы, четные — драчливые а-Синни.

— Так не принято, — расстроилась Эриль.

— Ха, — оживилась Сэльви. — Так я же, того, королева. Сейчас приму… выйду на балкон и проору на всю долину, вот и будет принято.

— Ты и правда ведьма, — восхитилась мудрая. — Ладно, уговорила, но это половина беды. У меня бессонница. И кошмары. Вот родится девочка…

— И скоро? — обрадовалась Сэльви.

— Как положено, — смутилась Эриль. — Говорю, девочка. Я всегда хотела дать ей родовое имя — Мильоса. Но моя старшая сестра погибла. Понимаешь? А если я накликаю беду? И не морщи нос, сама знаю, суеверия. В моем возрасте это позволительно. Живые дети — это тебе не заклинания какие-нибудь! Может, я очень давно хотела доченьку. И потому еще сильнее боюсь.

Женщина вздохнула, решительно допила вино и уставилась в камин, не находя слов для продолжения разговора. Сэльви тоже изучила рисунок углей. Ей было и смешно, и грустно. Кто бы сказал год назад, что эльфы, вечные и мудрые, страдают по таким деревенским и наивным поводам! Да как убиваются!

Вчера приходил Лоэльви. Жаловался: разрывается между семьей и горами. А чего рваться-то, когда от дома до входа в Иллор — полчаса бега? Жене одной скучно, он не имеет права… Воспитала. Сдала Рртыху на дальнейшее вразумление.

На неделе навещал Диаль. Еще того глупее повод. Хочет уехать в Лирро к Жависэлю — и не решается. Вдруг с мамой тут что-то случится? Ей в последние годы правления короля Лэйлирра досталось, как станет одна жить?

И так — каждый день. Обычные страхи и беды. Ничего непонятного и непосильного для самой дикой деревенской ведьмы. Сэльви пригляделась к синеватым огонькам, заставляющим дышать тонкий белый пепел на углях. Мильоса… Хорошее имя, задорное, нет в нем ни зла, ни темной памяти беды.

— Пойди к королю Рртыху Третьему Гррхону и посоветуй ему сменить имя, — ехидно предложила Сэльви.

— Что? — вздрогнула задумавшаяся Эриль. — Зачем?

— Из суеверия, — глубокомысленно вздохнула ведьма. — Рртых Первый погиб в один день с Мильосой, если не ошибаюсь. Королева Тиэса додумалась, как упечь демонов в ловушку. Он держал коридор в лабиринте, пока…

— Ты кому рассказываешь, ребенок? — возмутилась Эриль. — Я там была! Я сидела в каменном мешке, как и твой Рир. Да, нас взяли полумертвыми, а Оса погибла. И Рртых, так уж сложилось.

— А Рртых Второй, получивший имя через сорок веков, дожил до двухсот тридцати и даже успешно обокрал о-Рила, — припомнила историю рода Сэльви.

— Ну… — чуть оживилась Эриль.

— Третий тоже цел, хоть и рубил вырвавшегося на волю демона, стоя прямо перед ним, пока Рир вскрывал латы злодея со спины. — Сэльви снова тяжело вздохнула. — И это при таком опасном имени славного предка…

— Ведьма ты, — куда веселее сообщила мудрая. — То есть ничего не грозит?

— Я бы не стала так опрометчиво радоваться, — усомнилась королева. — Унаследует характер. Твердо уверена — это случится. А то и хуже, как бы душу не притянуло именем… Но тут и я ничего не скажу наверняка.

— Спасибо, Единственная, — улыбнулась Эриль. — Пойду, зверски спать хочется.

— Иди, иди, — посоветовала ведьма, бормоча под нос еще одну детскую песенку-усыплялку. — Спи, и без всяких нелепых кошмаров. Надо же — Мильоса!

Эриль ушла, пританцовывая и зевая одновременно. Ей было тепло и радостно. И не последняя она более, и имя можно дать без особого риска. Сэльви задумчиво пошевелила угли тонкой узорной кочергой, подаренной недавно королем Рртыхом. Славная идея: имя, хранящее характер. Если назвать сына Лильором, он наверняка окажется похож на папу Рира. Старший принц таким и должен быть.

Кто же тогда мог предположить, что этот самый сын и в жены себе найдет ведьму, под стать маме? Сэльви благодарно потерлась щекой о рукав Орильра, поставившего перед ней вторую чашечку с муссом. Все-то он знает и замечает!

— Если можно, мы, наверное, пока поживем в вашей долине, — решила Аста. — Меня король Бронг звал посмотреть чертежи, а еще я обещала отдать все рисунки и записи по «поплавку». И привыкать проще к новой жизни, когда родные рядом.

— Вот и умничка, — обрадовалась Сэльви. — Через неделю выдадим этих девиц замуж — и домой! Путь не близкий. Эх, надо бы поспеть прежде бессовестного мастера Кэля, собравшегося похитить мою дочку Ольви. Иначе увезет ее запросто. — Королева прищурилась в предвкушении. — А при мне пусть потрудится. Я им погоню-то организую наилучшим образом. Направим в старый лес, там изловим и начнем праздновать. Рир, хороший план?

— Он поймет, но будет потакать обожаемой королеве, — рассмеялся Орильр.

— Так и надо, — важно согласилась Сэльви.

Глава 18

Дело для нидя-шамана

Лоэль-а-Тэи задержался на леснийской заставе на пять дней. Сперва пришлось, как он и предполагал, заклинать гнуса и змей. Это не так уж сложно. Риола, сестра, родившаяся в семье королевы всего-то тремя годами позже самого Лоэля, из всей магии уважала лишь «живую», позволяющую общаться с природой. Их часто так и звали дома — «зима» и «лето». Он самый светловолосый из принцев, и глаза у него — холодное хмурое небо, укрытое снеговой тучей. А Риола темноволоса, быстро и сильно загорает, глаза имеет мамины, цвета летней жаркой ночи, со штрихами бликов-звезд.

С сестрой Лоэль всегда ладил и заклинания «лета» знал великолепно. Впрочем, как и она — многие зимние. Ящеры, дети великой Драконэль, нуждались в заботе по осени и весной, когда их движения скованы холодами. Риола бегала в Лирро год за годом, отгоняла стужу, согревала бархан, будила и поила силой саму мать ящеров. Иногда Лоэль помогал. И, повзрослев, находил летние заклинания занятными и полезными. Риола научилась не убивать гнуса — это почти бессмысленно, все равно налетит новый. Ее ведьминский способ был более трудоемким для заклинателя, но надежным и безвредным. Именно он вынудил принца три дня сидеть на пороге гостевой избы и шептать до хрипоты. По одной тонкой ленточке — для каждого человека и еще и коровам, овцам, даже собакам…

Зато магия Риолы действует не неделю-две, как обычная, а до полного износа ленты. Леснийцы выслушали с удивлением: такой волшбы они никогда прежде не ведали, хоть и соседствуют с самими эльфами! Первые ленты охотники проверили немедленно. И сочли великолепными. Вся застава пришла к общей не высказанной вслух мысли: иные вечные просто не хотели так сильно себя расходовать. Вот и ограничивались малой пользой. А этот парнишка, даром что молодой и худенький, старается по-настоящему.

Лоэля кормили, уговаривали не пытаться спасти всех собак, и так польза велика, а вид у мага — удручающе бледный, того и гляди, сам свалится. Принц улыбался, упрямо мотал головой и продолжал свое дело. Правда, в первый же вечер попросил не донимать его уговорами, а вместо них рассказывать сказки, чтоб душе было веселее и легче.

За оставшиеся два дня на пороге рядом с Лоэлем посидели все воины, их домашние, старосты двух ближних сел, дюжина охотников — даже трое невысоких и выглядящих непривычно людей льда. Каждый рассказывал лучшее из того, что знал.

Лоэль услышал северные версии леснийских Вед, напевно пересказывающие судьбу растаявшей Снежной девки и ее любимого — весеннего пастушка. Он узнал про Стужу-зиму, берегущую лес. Про навьих людей, которые говорят от лица богов с шаманами народа льдов, когда те дышат особым дымом. Про коварных призраков долгой северной ночи — барусей, заманивающих людей и выстуживающих души.

Попадались и более простые истории, явно не из канонических текстов Вед и их многочисленных перепевов, — легенды. В них действовали люди, смелые охотники, гордые купцы и рыбаки, выводящие свои малые челны в студеное море. Лоэль заклинал и одновременно слушал, кивая и запоминая самое интересное, чтобы позже записать. Он любил сказки, еще с детства пристрастился. Мама знала их несчетное множество, да и Тафи добавляла гномьих — совсем иных и тоже замечательных. Дома у мага имелось пять толстых книг с записями. Он вел их аккуратно, он вообще был организованным эльфом. Позже, правда, об этом горько пожалела вся долина: когда малышка Ли добралась до полки и прочла про поющего коня и курицу, несущую золотые яйца. Читать она умела едва ли не с пеленок и ворожить, увы, тоже…

Коня кое-как расколдовали, курицу найти не удалось. Зато книги перекочевали в мамину спальню, в большой сундук с надежно заклятым запором. Ничего. Лоэль писал не для себя. Его память и так хранит все мелочи, даже тон королевы Тафи и выражение ее лица. Сознание охотно раскрывает нужные страницы и оживляет прошлое во снах. Может быть, потому он и пережил смерть королевы гномов внешне очень спокойно. Мама знала, что — только внешне. И что, в отличие от Кошки Ли, у которой все чересчур и с шумом, сын не покажет боли. Королева не стала лезть в душу, просто отослала Лоэля на несколько лет преподавать основы магии гномьим детям самого младшего возраста. Им принц смог рассказывать сказки Тафи. Вслух. А внук первой королевы, Бронг Гррхон, пошел дальше: издал сказки отдельной книжкой. Там и портрет Тафи, и рисунки лучших художников гномов и эльфов к каждой истории.

На третий день, на ранней заре, Лоэль закончил заклинать ленты и сидел, блаженно сытый и довольный собой. Рядом гудел низким басом здоровенный мужичина, купец первой леснийской гильдии, главный закупщик лучшего меха. И история его звучала весьма необычно, если не сказать — многообещающе.

Давным-давно уже людьми льда примечено: нет удачи тому, кто возьмет лишнее в Белом бору. Тянется этот неоглядный лес от притока реки Архони, именуемого Белым, и до самой тундры. По правому берегу, если к морю студеному вдоль Архони двигаться. Наилучшие места для добычи соболя синего, бесценного, и крупного пушистого горностая, сообщил купец.

Живет в тех лесах племя чудов, так они сами зовут себя. И предупреждают каждого захожего и заезжего: лес их не прост. Он живой, и посторонних, тревожащих попусту да ради денежного промысла, не уважает. Чудам же сам нашептывает, сколь можно зверя бить и какого. Оттого порой синего соболя в Поморье и Леснию завозят много, а в иной год ни одной шкурки не разыскать — хоть плачь…

Шаманам чудов Правь возвещает сам снежный медведь. Огромный, белый и опасный. Говорят, много лет назад приходили охотники и пробовали одолеть гнев леса. Жгли костры до неба, пели песни богам да духам, звали удачу к своим силкам и стрелам. А накликали — медведя. Он вышел в ночи — огромный и холодный настолько, что иней дыхания упал в снег без звука. Охотники оробели, некоторые опомнились, отбросили лихость и бежали из леса. А прочие взялись за оружие, пошли на диковинного зверя. К утру нашли по следу и, не убоявшись трубного воя, погубили зверя на большой поляне в самой чаще леса, оплатив его гибель дюжиной людских жизней… Медведь рассыпался мерзлыми снежными комьями. Угасающий рев заставил вздрогнуть иглы кедров. А наступившую тишину со скрипом разрушили мерные шаги тяжелого зверя. Он вынырнул из-под ветвей кустарника, обремененного снегом. Белый, огромный и холодный настолько, что крик ужаса лег изморозью седины на бороды. Тот же снежный медведь — только крупнее и страшнее…

С тех пор никто не ходит со злым делом в Белый бор. А если и ходит, то не выбирается…

Купец важно помолчал, добавляя значения своей истории. Лоэль сгреб готовые ленты и уложил в корзиночку.

— Спасибо, потешил, — честно признался он. — Да еще и с пользой. Я вот думаю: не этот ли мишка был прежде единорогом?

— Чудно сказываешь, — заинтересовался купец.

— Трое их, заблудившихся в стуже. И один — следопыт, — отметил эльф. — Он с лесом всей прежней жизнью соединен. Может, он и хранит Белый бор? Я схожу и гляну. Благодарю.

— И что, синего соболя на торге прибавится? — понадеялся купец.

— Нет, — охотно огорчил его маг. — Вам волю дай — всех беззащитных выбьете ради золота. Хоть и люди неплохие, с пониманием, а остановиться сами неспособны, без особого страха.

— Тоже верно, — смущенно согласился детина.

Он принял последнюю пару лент, кивнул благодарно и ушел.

Лоэль порылся в сумке и достал тонкую бумагу. Надо записать еще несколько сказок. Может, Бронг и северные легенды согласится издать отдельной книжкой? Принц бы сам весьма охотно нарисовал к ней картинки.

А еще следует хорошенько подумать про историю с медведем и еще одну, рассказанную вчера степенным старым охотником из народа кайга. Седой и улыбчивый, он пришел сам и сел рядом, словно имел к эльфу дело.

— Мой брат шаман кайга, — подтвердил старик, уловив вопрос во взгляде Лоэля. — Большая, однако, беда пришла в народ. Кочует она по тундре, на людей охотится. Нет у нас сил ее одолеть. И понять не можем как. Прогневили мы богов. Я сам сказал: пойду в мир южных людей, там, говорят старики, живут сильные маги. Они тоже шаманы, но иные. Пусть придут и посмотрят: вдруг да одолеют беду? Ты шаман. Я вернусь через два дня, в лес схожу, песнь спою. Дождешься — буду просить у нас зимовать. Все лучшее дадим — чум, сильных оленей, хороших собак, нарты, самую красивую женщину, работящую. — Охотник задумался. — Лучше даже двух. Ты к холоду не привык, пусть греют, однако.

При последних словах Лоэль едва не сбился и не испортил заклинания.

Первый снег прошел и растаял неделю назад, второй как раз теперь белил землю куда прочнее, ложась надолго, до нескорой весны. Дорога в незнакомую землю льда хороша со спутником, тем более опытным и заинтересованным. И место для зимовки теперь есть. Но сама перспектива зимовки в обществе двух теплых и покладистых местных жен потрясла воображение… И спасение душ эльфов уже не казалось самой сложной из предстоящих задач. Ему одна-то красавица-кайга ненадобна. Но ведь выдадут без разговоров, сразу понятно! И отказаться будет невозможно.

Два дня, оставшиеся до возвращения охотника, принц истратил с большой пользой. Писарь заставы изготовил «полезному магу» неплохую карту северных земель, с указанием рек и болот, троп, крупных поселений, народностей настоящих и выдуманных, общеизвестных чудес — типа того же Белого бора с его медведем. Все красочно, подробно. Женщины торопливо вывязали по мерке носки, тонкие перчатки и душегрейки из чистейшего пуха: «застудится, непривычный он». Скорняк скроил тулупчик, презрительно кривясь на легкую эльфийскую куртку. Один из охотников подобрал в своих запасах сапоги оленьего меха, обычные для людей льда. В общем, собрали в путь, как родного. Даже собаки не лаяли и смотрели на чужака покровительственно, оценив общий настрой.

Местный воевода разглядел зорким оком поболее — и мудро истопил для мага баньку. Там, дойдя до сияющей чистоты тела и парящей легкости духа, Лоэль изложил опытному леснийцу историю с женами. Надо отдать пожилому воину должное — он не смеялся. Принял к сведению и задумался.

— Одно скажу: ни к чему это тебя не обязывает, — начал он. — У них обычай такой, гостю — лучшее. Весной соберешься домой, вернешь с поклоном девок, только обеих одари чем подороже. В цене у них хорошая сталь, своей-то нет. Украшения с камнями — по той же причине. Ну и заклятия, каких шаманы-кайга не поют.

— Да не могу я так, — вздохнул принц. — Ради тепла и удобства зимовки жизнь ломать девушкам! Незнакомым, силой приведенным. Слово вождя — оно покрепче веревки, я ведь понимаю. Смолчат и будут делать вид, что рады. Мы, эльфы, фальшь чувствуем и болеем от этого.

— Ох, я и не сообразил, — вздохнул воевода, разлив в кружки пиво. — Так опять же, не беда. Поговори с девками. Они понятливые, против мужа слова не скажут. Поясни обеим сразу что и как. Мол, маг ты, и сила требует этой… тьфу ты, чистоты. Шаман их и тот не заспорит. Но из чума не гони! Это им позор и всему роду — обида от тебя. Вот еще что приметь, важное. Если лучших дадут — нужен ты им сильно. Как бы обман за добротой-то не припрятался. Они — кайга, не нашего разумения люди. Скрытные и темные. Говорят одно, делают иное, ведают третье, а шаман велит, так и по-четвертому сбудется. Не со зла, от несхожести.

— Спасибо, учту.

— Я с утра гонца отошлю к твоей родне-то, — решил воевода. — Север не любит неизвестности. Не возражаешь?

— Сам отпишу пару строк Жависэлю, наместнику Лирро. И еще для королевы, можно ему же отдать.

— Сделаем. — Воевода допил пиво и довольно крякнул. — У гномов я разок гостил, пробовал их темное. Ох и сильная штука! В зиму греет почище иных крепких настоек. Жаль, мало его производят, не увезти с собой. По цвету — чисто деготь и прямо тягучее. Зовется непонятно — то ли «запой», то ли «забой»… Кого бить-то?

— «Угольный забой», — рассмеялся принц. — Это шахта, где руду добывают.

Он дотянулся до сумки и порылся в ней, перебирая мелкие вещи. Перстни с заклятиями живого тепла, сберегающего в стужу, амулеты пути…

Печатка нашлась последней, на самом дне. Лоэль не удивился. Чем не пользуются, то и не держат под рукой. Воевода с любопытством следил за действиями гостя. Принц раздобыл небольшой кусок толстой кожи, нагрел перстень и выжег глубокий четкий след. Отдал воеводе.

— Получается, чтоб не даром бегал, — смущенно сообщил он. — У наместника Жависэля есть личный погреб. Пусть гонец попросит, по этому знаку выделят ему бочонок темного пива. Один, никак не больше, Жас крепко темное-то уважает и для себя бережет. Зато могут по доброте добавить пару емкостей красного, оно тоже ничего, подходящее в зиму. Пусть гонец попросит и проследит: пиво надо заклясть от мороза, иначе в пути погибнет.

— Ох, не простой ты маг, — задумался обрадованный воевода.

— Все эльфы не простые, нас слишком мало. Каждый может просить своих. — Лоэль опередил сомнение леснийца. — И самого наместника — тоже. Мы с ним дружны. Нас по-настоящему познакомила очень хорошая женщина, гнома Тафи, моя нареченная мама. Знаешь, воевода, давай допьем за нее — и на отдых. Хорошо у вас, но, увы, пора мне. Завтра ухожу.

Лесниец неперечливо кивнул, разлил и охотно выпил за первую королеву Иллора, понятия не имея, что речь именно о ней. Лоэль светло улыбнулся, словно баня и правда сняла с души тяжесть. И пошел отсыпаться перед дорогой.

Утром его разбудили до зари, вещи уже лежали в хрупких легоньких санях кайга. Старый охотник не только пел в лесу: он навестил родню, обжившуюся у самых границ Леснии. Привел упряжку собак, оставленных там на время. И впрямь собирался идти на юг, пешком через чужую землю, до самой долины эльфов, — прикинул Лоэль. Значит, и правда беда у них.

Крупные псы с холодными синими глазами волновались и просились в бег. Воевода последний раз напутствовал, призывая на мага благословение Рода. Воины слитно кивнули. Бабы дружно замахали руками, языкастые девки посоветовали ничего не отморозить, дворовые псы решились облаять из-за хозяйской спины крупных серьезных чужаков. Кайга высоким птичьим голосом окликнул собак и отпустил тормоз саней.

Лоэль последний раз махнул людям знакомой и привычной Леснии — и побежал за стариком-охотником. Двигаться по чистому неторному и пока мелкому снегу — сплошное удовольствие. Не бежишь — летишь. Ноги, вспомнив, что они вообще-то достались эльфу, пытаются не спотыкаться и находить ровные площадки, избегая ям и древесных корней. Охотник двигается быстро и сноровисто, но все же он человек пожилой. От него даже неопытный эльф не отстанет. В конце концов, основам отец учил, просто вспоминаются они медленно и постепенно. Но это приятно — думать о папе и его науке. Полезной — зря так небрежно обходил ее молодой и глупый маг, — покаянно вздохнул принц, ныряя под очередную тяжелую ветку.

Любить зиму, сидя в долине Рэлло, — это детская забава. Лоэль начинал подозревать, что кругом неправ и до весны скажет сотню раз спасибо воеводе и женщинам заставы. Потому что спасен ими заранее от несметного числа проблем. Он никогда не видел зимы! В родной долине холода — экзотика и редкость. А на юге Ронига и сам снег радость, праздник… Вот и выходит: перстни от обморожения — затея наивных южан. Здесь иной климат и иная зима. Сапоги, именуемые унтами, куда надежнее и удобнее. Да и тулуп хорош. Пока меховой наряд едет в санках, но тут и морозов нет. Впереди, Лоэль счастливо вздохнул, его первая настоящая зима. Он выживет, спасибо воеводе и его людям. И научится любить снега по-настоящему. Потому что он — один из детей Орильра, и не менее упрям, чем отец. От своего не отступится. Будет трудно и даже безнадежно, но это не повод говорить, что погода в чем-то виновата.

Псы бежали ровно и быстро, кайга иногда повизгивал на них, одобрительно посмеивался. Южный шаман попался очень удачный, думал он. Молодой: еще не накопил такой гордости, что и не подступиться. Сильный — гнуса прогнал, большое дело. И довольно ловкий. Бежит пока не особенно ладно, но уверенно втягивается в ритм. Учится, на советы не обижается, слушает старшего с должным почтением. До родного становища — шесть недель быстрого бега. И спешить надо, потому что от льдов навстречу идут черная ночь без просвета и ее спутница стужа. Они любят возводить снежные сугробы-чумы, заманивая гостей в сладкий сон. И уже не отпускают их в явь.

Кайга снова довольно оглянулся — не отстает шаман. Может, и удастся добраться к реке как раз в срок, выйти на свежий еще лед и бежать там легко и стремительно. Собаки сильные, не зря он первый охотник рода. Вожак, однако, лучший на памяти старого, совсем разумный.

Через неделю старик вывел Лоэля к реке и объявил первую большую стоянку, от полудня и до нового дня. Тогда и удалось поговорить в первый раз толком. На бегу общение не складывалось, эльф пока в языке кайга понимал одно слово из пяти. Охотник знал леснийский почти так же «хорошо».

Вдвоем они сидели, свежевали мясо, пекли — и учились общаться. Лоэль схватывал смысл быстро, осваивал произношение и радовался нарождающемуся пониманию. Он пока совершенно не уловил, какая беда выгнала из дома охотника. Но хотя бы познакомился по-настоящему, назвал свое имя и получил в ответ прозвание охотника — Дянгу, человек тундры. Кайга никак не мог осилить произношение слова Лоэль, и принц предложил иное прозвище, принятое в долине, — Элло.

Утром, точнее, в серых сумерках, задолго до восхода низкого солнышка, нехотя выглядывающего на южной стороне небосвода, путники снова собрались в дорогу. Старый кайга теперь порой разговаривал, ненадолго устраиваясь отдыхать в санках. Обсуждал оленей, числом и силой которых меряется богатство всякого кайга. Описывал красоту Сигэ, младшей дочери вождя рода. Сетовал, что в этом году рыба ловится плохо…

И не упоминал более о беде.

Еще семь дней ускользнули, скрылись за спиной. Лоэль увлеченно изучал первые морозы, выбеливающие пар дыхания и щиплющие кожу. Пробовал заклинать на ходу, проверяя самые простые формулы из старых записей отца. Здесь, в краю снегов, зимняя магия отзывалась и работала куда ярче и охотнее, чем на юге. Это и понятно — для севера создавалась, родная диким снежным равнинам…

И опять отдыхали сутки, поставив малый чум. Охотник набил куропаток, сам приготовил их. Угощал, суетился, много говорил, радуясь, что его понимают все лучше и полнее. Лоэль слушал и думал.

Заканчивается пятнадцатый день пути. Эльф уже привык бежать и окреп, глаза освоились с многоцветием снега. Разум привык к тому, что для кайга снег — слово нелепое и незнакомое, слишком общее. Вместо него используется три десятка разных описаний для каждого состояния привычной природы зимы. Мягкий, рыхлый — одно, слежавшийся, сухой — иное, тонкая пыль поземки — третье… Лоэль учил их и постепенно осваивался, находил в многословии пользу и смысл.

Только о беде кайга не говорил.

И еще неделю шли, дважды пережидая метели. Сидели в чуме. Темный ветер выл, праздновал победу стужи над солнышком. Кайга кормил слабый костерок, бережно подкладывая «лакомство» по одной веточке.

— Скоро в нашу землю придем, однако, — довольно сообщил он. — Долго шли, но быстро. Ты хороший ходок, Элло. Через пять дней встретят нас у границы леса. Оленей возьмем и дальше пойдем еще быстрее. Хороших оленей. Бангай, самых сильных.

— Все ты говоришь по делу, — усмехнулся Лоэль. — Но беду свою прячешь, ни словечка о ней. Отчего? Я уже понимаю речь.

— Да, ты сильный шаман-нидя, верхний.

— Южный.

— У-у, твои слова иные, пусть так. Верхний. Но говорить о беде нельзя, тут место плохое. Вот услышат баруси, и худо нам станет. Болеть будем.

— Я ваших демонов не опасаюсь, — отмахнулся Лоэль. — Раньше узнаю, в чем беда, больше буду думать. Причину найду скорее.

— Ночь впереди долгая, — рассердился кайга, — куда спешить? Нехорошо, не умно! Время стылое, баруси сильны, да. К шаману придем, он в бубен станет бить, дямадов звать, барусей гнать. Тогда и поговорим. Ешь, отдыхай. Завтра стужа придет. Ты ее не знаешь, Элло. Трудно тебе придется бежать по первому времени.

Принц задумался. Надел тулуп, выбрался из чума и встал, оглядывая окрестности. Как это — стужа идет? Кайга прав, необычно в первый раз. Интересно и чуть боязно. Ему, наивному, казалось, что и сегодня весьма холодно. Но Дянгу твердит: тепло, удачное время, везет… Хотя в самую лютую зиму в Лирро — уютнее. Мороз там иной, мягкий и сухой. Здесь же с утра задул ветер от реки, тянущий стылую сырость с далекого океана. Белой коркой она осела на чум, поземкой легла на старый снег. И ушла, оставляя небо пронзительно-прозрачным и глубоким, как пропасть без дна. И вся эта пропасть — Лоэль ощущал теперь отчетливо — полна незнакомой, сухой и могучей стужи. Будет ветер, сказал охотник. Ветер сделает стужу еще страшнее.

В фиолетовых стылых тенях возились и мялись неясные блики, их кайга указал вчера и пояснил с опаской: следы барусей. Зрение эльфа остро, и Лоэль не счел демонов реальными. Тени — они тени и есть. Вся их сила в страхе. Придумает человек невесть что и сам себя губит. Он хоть и родился магом, но маминым ведьминским чутьем не совсем уж обделен. И в тенях зла не ощущает. Зато красота лилового снега удивительна. Цвета севера завораживают. Они плотные, яркие, незнакомые, но мимолетные, каждую минуту ползущие поземкой, изменчивые. Вчера вечером небо было зеленым, как старая бирюза, снег в тенях переливался малахитом. Невозможно? Но ведь было. А сегодня вокруг лиловые друзы аметиста.

Насмотревшись, Лоэль вернулся в душный чум, прокопченный и теплый. Охотно доел мясо куропатки, твердо пообещал встревоженному спутнику спеть надежную шаманскую ночную защиту от барусей. И, ничуть не смущаясь обмана, затянул любимый гномий боевой марш. Голосом его Творец не обидел. Одно плохо — баса нет, а для настоящего исполнения «Рева норников» он очень желателен. Но и так кайга остался доволен. Лоэль тоже. Он вспомнил, как этот марш пели на пару Жависэль с королем Иллора. С невытаптываемой, но вытоптанной до основания лужайки рычали мастера и простые гномы, Тафи приволокла в трактир настоящий большой барабан подгорников и лупила в него что было сил. Мама достала малый лук отца и дергала тетиву, дополняя дикий ритм гудением. В самых душевных местах она ударяла сковородкой по большому чугунному котлу… Никто в долине не спал. Что они тогда отмечали? Ах да, Лоэль воссоздал систему элементов по записям древних эльфов. Издал ее книгой и внедрил в обучение гномов. Тогда он полностью разделил алхимию, действующую на основе магии, и просто химию — новое строго научное направление. Это позволило сильно продвинуть теорию сплавов… Хотя, если вспомнить праздник, что в химии научного? Грохот был оглушительный. Самые стойкие и злобные баруси верст на сто вокруг разбежались бы и усердно попрятались!

Закончив петь, Лоэль нырнул в меховой спальник. Разок зевнув, усмехнулся: гномы правы, бессонница — удел бездельников и… Остаток мысли растаял в темном омуте забытья. Там было тепло, несмотря на стужу, окружающую сон. По лиловому снегу глубокой ночи бежал сиреневый призрачно-хрустальный единорог. Он мчался удивительно красиво, не как лошадь, а длинными грациозными прыжками косули. Но оставлял в глубоком снегу лишь едва приметные штрихи. Потому что летел над самой тундрой, как и полагается сказочному существу…

А еще единорогу очень понравился марш норников. Приглядевшись, Лоэль уловил: сильное тело движется в такт музыке. Не жалким потугам баритона принца, но тому настоящему звучанию — из его воспоминания.

Утром эльфа разбудил заботливый кайга, накормил, сам усердно вымазал лицо жиром. Вонючим и не особенно приятным, но Лоэль не спорил. Он уже смирился с тем, что, самонадеянно назвавшись магом зимы, ничего о ней не знает. Охотник опытен и дурного не посоветует. Ему виднее. Унты куда надежнее утепленных магией тонких сапог. И жир наверняка достойная преграда для стужи.

Собаки уже повизгивали и просились в бег. Их неунывающая жажда движения радовала и бодрила. Вдвоем путники быстро собрали нюк — покров чума, уложили в санки.

— Чувствуешь, как стужа дышит, Элло? — улыбнулся кайга. — Сильно, однако. Нижний ветер.

— Северный?

— Нижний. Трудно будем бежать, навстречу ему. Парку надень — хорошая, совсем теплая. Я для тебя вез, бери.

— Спасибо.

— Бежать надо, — с нажимом пояснил охотник. — Лыж вторых нет, моя ошибка. А тут скоро глубоко снег ляжет. Совсем худо будет, это баруси на нас злы, ты им пел, напугал. Не напали, однако… но они мстительные.

— Я могу еще спеть, и снег стороной пройдет, — предложил Лоэль. — Только не хочу зря тревожить природу.

— Нельзя, — согласно кивнул кайга. — Тут снег нужен. Ну двинулись, да? Ты молчи, говорить вредно: горло загубишь, петь не сможешь.

Заботу и опасения Дянгу принц оценил сразу же, глотнув сухой шершавый ветер и задохнувшись им. Пришлось наспех бормотать срывающимся голосом заклятие «щита», ослабляющего силу поземки. И второе, создающее своеобразный защитный воздушный мешок-воротник возле лица. Охотник получил такой же и остался доволен. Еще раз восторженно сообщил вожаку упряжки, с которым разговаривал и советовался по всем важным вопросам: толковый попался нидя-шаман! Если ему еще и бубен раздобыть, одежку подобающую… да и подучить чуток, избудет беду. Непременно!

Лоэль даже смутился от решительности спутника в превознесении его талантов. Пока причин для гордости победами нет. И самих побед — тоже…

Он бежал ровно, присматривался к порывистому усердию ветра, слушал звучные толчки полозьев по свежим застругам снега. Ловил на варежку завитки поземки и чуть закручивал их, привыкая к поведению здешних ветров. Маг зимы обязан понимать ветер, это одно из важнейших умений.

Северный, он же вроде бы — нижний, силен и упорен. Он пропитан чистым неразбавленным морозом. И хотя, с точки зрения мага, зла в нем нет — опасен. Он порожден стужей — силой, противоположной жизни и теплу. Почти пугающе близкой к самой смерти. Оттого и голос у ветра сложный, многозвучный. Есть в нем могущество, есть и мягкий, почти ласковый, искус — обещание большого знания. Вот только идти за этим знанием следует так далеко, что обратный путь заметет, попробуй его найди да одолей. Обратный — от запретного смертным берега граничной реки в наш мир, мир живых…

Низовая пурга неотступно гнала сухой мелкий снег, жалящий лицо сквозь магический щит, подобно гнусу. Зудела в ушах, толкала в грудь, норовила сбить шапку. Лоэль бежал и усмехался: еще пара таких переходов — и он сам начнет верить в барусей. Может, их следов и нет в тенях. Но голоса духов стужи звучат в ее свистящем дыхании. И духи эти — пусть и не злые — обитают на самой грани той реки, которую люди Леснии в своих Ведах предназначили для раздела миров живых и мертвых. Слушать их неподготовленному — опасно.

Даже он, маг четвертого круга, то и дело встряхивал головой, отгоняя нудный шепот. Когда нюк лег на колья, когда крохотный костерок затрещал живым голосом тепла, Лоэль впервые ощутил, как важно в ледяной ночи иметь укрытие от холодных голосов и глаз. Охотник заметил, довольно кивнул.

— Вот, теперь уже не помрешь, однако. Умнеть начал, барусей узнал. Гонять их пора. Вот, раскричались!

— Как вчера, петь?

— Хорошо, — охотно согласился Дянгу.

— А хочешь, я мамину песенку напою? Есть у нее коротенькая, про весну. Она другая, и магии в ней нет, в обычном понимании.

Иней, не студи неба окоем,

Щит зимы пробит солнечным копьем,

Сила холодов паводком уйдет,

Золотой пролеск стопит синий лед…

Лоэль улыбнулся. У мамы все ее странные ведьминские стихи — не особенно в размер, слова чудны́е, да и рифма порой вызывает большие вопросы. Зато он точно помнит, как это пелось дома. И повторить может с тем же самым неуничтожимым убеждением королевы Сэльви: любую беду можно осилить. И жизнь, как ее ни сжигай стужами, одолеет зиму, выдержит, развернется в полную силу новых зеленых листьев, да еще и краше прежнего.

— Ну тепло шаманил, однако, — сообщил свое мнение Дянгу. — Лучше вчерашнего. В тот раз, как нидя пел, горлом брал, а сегодня душой пел. Даже баруси не будут злы, им на то сил не хватит. Спи теперь. Завтра бежим, и еще два перехода, быстро. Там бангай берем — и в род старого Кэлху аргишим.

Планы кайга исполнились весьма точно. Охотник был опытным человеком. Он точно знал дорогу, хотя разве тут ее можно различить? И вел безошибочный учет переходам, которыми и измерял расстояние.

Единственное, чего он не мог учесть, это поведения и планов других людей. Само собой, отсутствие шамана в племени, где им следовало отдыхать, было истолковано как очередные происки коварных барусей. Лоэль спорить не стал — осознал: вызвали опытного знахаря к больному, и тот ушел вовремя, наверняка успеет и поможет. Что тут плохого? А «беда» — она с каждым переходом ближе, куда она денется! Разговоров о странной проблеме оба путника так привыкли избегать, что это казалось вполне правильно и нормально.

Бангай — ездовые олени, самые сильные и выносливые, — были получены без малейших проблем.

И снова путники поехали, точнее, «стали аргишить», важно поправил Дянгу, к стойбищу вождя Кэлху. Зима наступала решительно, укорачивая день с каждым восходом, приучая стужу уже не хрустеть, а сухо скрипеть снегом. Лоэль приметил, что сам снег изменился, и выучил еще несколько его имен. Еще он увидел первое сияние ночи, радужно расцвечивающее темное небо.

Эльф по природе вынослив, он быстро привыкает к необычным условиям жизни. Холода не донимали болью в горле, не портили голос. Принц подружился, насколько это возможно, со строгими ездовыми псами Дянгу. Охотник пару раз даже взгрустнул: того и гляди, признают дома его упряжку лучшей, подарят шаману. А как отказать, беда-то общая… И, смирив огорчение от весьма вероятной потери, стал учить Лоэля управлять псами, кормить их, обихаживать, запрягать. Попадут в чужие руки, так уж к умелому шаману, который их не погубит. И сам не погибнет. Упряжка — она ведь еще и стая, с ней надо уметь ладить.

Несостоявшийся отдых у шамана ускорил прибытие в род кайга. Гостя заметили издали, и, когда олени и собаки замерли у чумов, старый вождь уже стоял и ждал, обряженный в парадную расшитую парку. Очередная ночь, уже почти не прерываемая неприметным, тусклым и коротким, проблеском солнца, спустилась час назад. Все злее и упорнее задувал нижний ветер, обещая к утру небывалый мороз при чистом, хрустальном черном небе.

— Привел? — уточнил вождь, выслушав Дянгу, дав время пошуметь местному шаману, назвавшись. — Точно настоящий нидя, сильный?

— Однако, очень, — важно кивнул охотник. — Мало-мало знает зиму, но шел хорошо, и баруси его опасаются. Песни знает, шепот знает, стужу стращает.

— Хорошо! — решил вождь. — Ну Элло, новый чум тебе даю, на верхней стороне, хороший чум. Отдыхай. Силы надо копить, большой путь вы прошли, очень длинный. Жену тебе даю — Сигэ, мою дочь, бери. И вторую женщину даю, чтобы не угас очаг, чтобы стужа не добралась до тебя. Тоже хорошая девка, Сыру. Иди, они будут варить мясо, шить одежду и греть тебя. Завтра отдыхай, а потом будем говорить. Шаман Тимынтэ начнет петь, прогонит зло, и станет можно все сказать. Ну иди.

Лоэль важно поклонился, как научил его Дянгу. Сказал слова благодарности, смущенно оглядев «жен». Обе — молоденькие, симпатичные, усердно глядящие в снег у своих ног. Названная Сыру иногда нечаянно прикусывала уголок губы, дочь вождя вела себя побойчее, разглядывая из-под ресниц «мужа». Еще бы! Для местных он совершенно необычный, и лицо не плоское, и волосы светлые, и глаза непривычно серые, крупные, иначе разрезанные. Дома Лоэль считался довольно рослым, здесь выглядел самым высоким, прямо-таки великаном.

Женщины поклонились, Сигэ важно взяла повод оленя. Сыру пристроилась с другой стороны, вцепившись в тот же ремень. Признали «мужа» и берегут его имущество. Что есть у кайга важнее в жизни, чем его олени? В них все богатство, в них — сама жизнь…

Вежливые хозяева стойбища не пошли следом за гостем, так велел вождь. Чужой человек пока устал и должен отдыхать. Зато охотник — он свой, его можно и нужно толком расспросить. В большой общинный дом вошли все важные люди. Старики, шаман с помощниками, главы семей.

Лоэль шагал, не оборачиваясь и не любопытствуя. Селение невелико, зима длинна. Еще успеет наглядеться на каждого кайга. От младенцев до столетних стариков и старух…

Парадно украшенный пестрым мехом свеженький чум удалось рассмотреть издали. Эльф заинтересованно оживился. У самого входа стоял крепкий молодой кайга и держал в руке длинное копье с широким стальным лезвием, укрепленным на конце. Типичный такой нож-тесак ремнем примотан… Держит рукоять парень уверенно, стоит хмуро и решительно. Сигэ охнула и кинула быстрый взгляд на «мужа». Сыру споткнулась и села в снег.

— Это мой брат Дюпта, муж Элло, — вздохнула Сигэ. — Он сильно упрямый. Хочет тебя убить. Я пойду позову отца. Тогда глупого Дюпту выгонят, — куда мрачнее добавила она.

— Лучше разберитесь с оленями и грузом, — посоветовал эльф. — А мы сами поговорим, зачем нам твой отец?

— Дюпта сильный, он говорить не захочет, — расстроилась Сигэ окончательно. — Нет слов для тебя. И у тебя нет — для него. Будет пальмой колоть нидя-шамана. Совсем насмерть, да…

Лоэль фыркнул, услышав слово «пальма». Почти сразу сообразил — так зовется копье. Уж точно — не дерево! Кто, кроме него, слышал, что есть такое дерево…

Воин-кайга стоял у входа в чум молча и неподвижно. Так же неподвижно мерзла в снегу споткнувшаяся Сыру. Большая и страшная тайна: почему пришел Дюпта? «Трудно разгадать, однако», — усмехнулся эльф. Приблизился, замер в пяти шагах от сына вождя.

— Дюпта, мне нужен твой совет, — тихо, чтобы не разобрали женщины, молвил он. — Может, ты один и согласишься помочь. У нас, в моем селении, не дают гостям жен на одну зиму. И мне их брать нельзя. Но как откажусь, если это — обида вам всем? Идем в чум, поговорим.

Кайга выслушал молча, но было заметно — слова для него оказались неожиданными. Лоэль стоял и ждал. Либо парень переломит себя, одолеет шум горячей крови в ушах, услышит, попробует поверить — и заговорит. Либо исполнит первоначальную задумку, то есть прыгнет с копьем на удачливого сверх меры соперника. Впрочем, в любом случае пока он — единственный приятный и живой человек в этом поселении. Не ударил подло, не пытался лгать, чтобы позже выставить гостя плохим шаманом, достойным лишь изгнания. И не скрывает своих намерений, как вождь и все прочие — загадочную беду…

«Еще и умный», — с облегчением вздохнул Лоэль. Кайга кивнул, выбираясь из затянувшегося оцепенения, поморщился, повел плечами, прогоняя напряжение. Положил копье в снег и нырнул в щель входа. Эльф беспечно скользнул следом. Благодать! Тепло, огонь горит, запах вареной рыбы обещает сытость. Дюпта уже присел у котла и деловито вылавливал самые жирные куски, раскладывая их по «тарелкам». Глянул на гостя, хозяина чума, с веселым прищуром.

— Смешной ты, нидя. Вошел, даже палкой не ткнул перед собой. А ну как я убивать тебя стал бы? Разве можно так людям доверять? Ты меня не знаешь.

— Хорошего человека знать необязательно, — улыбнулся эльф, двигая ближе резную костяную плошку с рыбой и довольно принюхиваясь. — Меня мама учила, как душу увидеть сразу — не черна ли. Не всегда получается. Но когда выходит, я не сомневаюсь.

— Мама — тоже шаман? — заинтересовался кайга.

— Самый сильный, — гордо кивнул Лоэль. — Она зовется Сердцем моего народа. А папа именуется храном. Он в ответе за жизнь и покой Сердца, — добавил принц, не дожидаясь нового вопроса. — У нас берут жену, чтобы беречь всегда, как Единственную. Совсем как ты — Сыру…

— Ты точно хороший шаман, — довольно рассмеялся Дюпта. — Все увидел верно. Мне не нужна другая, чтобы разжигать очаг. Я стоял и думал: ну неладное дело. Отдать невесту — плохо, обидеть шамана — тоже худо. Гнать тебя нельзя, мы совсем погибаем.

— Это я слышал много раз, — вздохнул Лоэль, сыто жмурясь. — Но без подробностей. То баруси злятся, то рыба слишком вкусная.

Рыба, если по совести, не особенно вкусна — в сравнении с маминой кухней. Жирная, пресная, с неприятным припахом. Но чтобы начать привередничать, следует сперва утолить большой голод. А долгие недели бега по белой равнине сделали свое дело. Теперь, когда торопиться не надо и выглядеть сильным рядом с неутомимым опытным охотником тоже, на Лоэля навалилась вялая, благодушная сонливость. Навязанные вождем «жены», их жених, загадочная беда — все подождет. Дюпта понял, хитро прищурился, раскатал шкуры и укутал гостя. Точнее, хозяина — ведь чум подарен «шаману»… Сын вождя устроил эльфа в самом теплом углу, подветренном. Накрыл еще одной шкурой, щедро подбросил в огонь веток тальника. Пусть спит. Так он и сам отдохнет, и другим даст время подумать. Сигэ заглянула в чум, удивленно покачала головой, почти беззвучно хихикнула, протиснулась в узкую щель и втащила следом упирающуюся Сыру. Спящий муж — прямо подарок судьбы! Можно все обсудить, оговорить, толком успокоить всхлипывающую до сих пор подругу.

Дюпта ел, бессовестно пересмеивался с Сыру — чужой «женой», сушил одежду. Словно так и следует! Он утверждал, что хозяин чума позволил ему гостить. Сигэ хмурилась — и молчала. Завтра будет новый день. Тогда придет время говорить с мужем. Вот и узнает нидя-шаман слегка попозже, что ее брата, младшего из трех сыновей вождя, вчера почти решили выгнать из селения. Потому что упрям не в меру, с шаманом поссорился да и отцу наговорил такого… А узнали бы, что сегодня угрожал Элло, точно выгнали бы.

Но кто им пойдет сообщать? Сигэ пожала плечами — и предоставила брату возможность шептаться с бывшей невестой, отвернулась, стала с любопытством рассматривать лицо мужа.

Ну, вздохнула она, остается одно утешение: он шаман. Других-то поводов уважать пока нет. А уж по внешности — страшный, не подобрать иного слова. Бледный, как из снега. Волосы светлые, стариковские. Лицо узкое, противно заостренное к носу, словно по скулам крепко били, назад их отогнули, к ушам… щек нормальных нет. Зато уши длинные, нелепые. Сигэ вздохнула. Никудышный муж: сам тощий, хоть и рослый. Ни силы, ни охотничьей удали, ни ремесла полезного за душой. Уж она-то, первая красавица рода, не о таком мечтала. Сыру понять можно. Тот же Дюпта — всем хорош. Своих оленей у него немного, все же младший сын. Но в охоте первый, рыбу ловит сноровисто, нарты делает наилучшие, с торговым народом юга знается, язык их выучил, обычаи усвоил — его уважают. Шкурки брат меняет куда выгоднее, чем даже Дянгу. И — красавец. Молодой, сильный, веселый, бороться зол. Да и ухаживал он за Сыру красиво. Только что теперь старое ворошить?

Девушка вздрогнула, ее отвлек от размышлений брат. Шепотом пояснил, что чум надо разгородить на женскую и мужскую половины. Он будет охранять сон шамана, а женам следует позаботиться о сухости одежды. Им дел хватит. У Элло нет лыж, нет хорошей парки, эта-то взаймы взята, у Дянгу. Не дожидаясь согласия Сигэ, брат взялся сам делить чум, и бывшая невеста ему охотно помогала.

Оказавшись в явном меньшинстве, дочь вождя не стала спорить. Можно подумать, она больше всех хочет греть тощего чужака! Уж лучше обсудить его с Сыру. Женщины разделись, зарылись в мех и зашелестели, накрывшись с головой. Дюпта сквозь сон еще долго слышал их хихиканье. И был почти обижен на красавиц. Может, шаман и не хорош собой, но ведь отнесся к «женам» по-доброму. И вот результат: его уже обозвали столько раз, что пальцев на руках и ногах не хватит для пересчета обид…

Лоэль спал глубоко и обид не считал.

Он очнулся отдохнувшим, свежим и бодрым. В чуме было по-прежнему тепло, багровые отблески очага ничуть не помогали понять, сколько прошло времени. Спасибо гномам, принц достаточно прожил в пещерах и научился, как настоящий подгорник, отмерять часы внутренним чутьем — безошибочно. Дома теперь был бы рассвет. А здесь светает куда позже. Рядом шевельнулся Дюпта, заснувший прямо в одежде, в обнимку со своим коротким копьем-пальмой. Не иначе, самым серьезным образом охранял. От кого, понять бы…

За тонкой шкурой шептались на два голоса «жены». Гадали, как такой тощий и рослый шаман решается выходить из чума при сильном ветре. Его ведь унесет. Кажется, им было занятно посмотреть на процесс. О, точно: он бы летел и смешно кувыркался, как попавшийся очень кстати под руку обрезок оленьей шкуры. Это Сыру расхрабрилась и машет им, показывая, как ветер катит мужа… все дальше и дальше, до самого студеного моря. Там, на берегу, клок меха напоролся на пальцы Сигэ, растопыренные зубастой пастью морского чудища. Лоэль фыркнул. И правда — здорово у них выходит, красочно.

Дюпта уложил копье и потянулся, приметив, что шаман не спит.

— Отдохнул хорошо? — уточнил он, тем самым давая «женам» знак, что хозяин чума проснулся.

— Да. Чего от меня ждут сегодня?

— Ну даже Дянгу будет отдыхать еще полный день. Завтра пойдешь к вождю. Он станет говорить. — Кайга усмехнулся. — Ты вчера меня отвел от глупости, я тебе тоже скажу важное. Врать он будет тебе.

За перегородкой из шкур охнули, завозились и стали торопливо убирать ее, восстанавливая общее помещение. Сигэ нырнула под шкуру и ловко пнула брата локтем в колено, убеждая замолчать. Глянула на «мужа», поняла — видел и понял. Вздохнула.

— Его теперь точно прогонят, — пояснила девушка. — Дюпта сказал, что плохо от беды откупаться чужим шаманом. Отец ответил: у нас нет выбора. Ну, — она сердито обернулась к брату, — теперь говори, чего уж! Всех нас выгонят, и пусть. Род Сыру откупался шаманом, а все одно — вымер.

Лоэль заинтересованно глянул на сына вождя. Тот согласно кивнул, подвинулся ближе к очагу и получил плошку со щербой — так звался навар со вчерашней рыбы. Эльфу подали такой же завтрак. А на десерт предложили рассказ. Говорил Дюпта, женщины только вздыхали и иногда кивали.

Никто во всем краю льдов не помнил, когда родилась беда. Старики твердили: давно, целый век назад. При местном простом отношении ко времени век — это то же, что вечность. Как полагал Дюпта, истоптавший немало снежных троп, разыскивая корни несчастья, старики преувеличивали. Может, лет пятьдесят совершается дурное, едва ли намного больше. Катится оно с севера.

— Снизу, — буркнул Лоэль. — Не понимаю я ваших сложностей с направлениями.

— Нет, с севера, — вздохнул Дюпта. — Верх, Элло, мы полагаем, там, откуда вода стекает. У леснийцев есть слово — водораздел. Его знаешь?

— Хоть один человек умеет объяснять, — обрадовался эльф. — Спасибо, Творец! И тебе спасибо, сын вождя.

— Ох, странный ты! — прищурился тот. — Лесния Рода почитает. Южнее я богов тоже ведаю поименно. Про твоего Творца — не слышал. Я, однако ж, далеко ходил, с гномами говорил. У них-то сильно толковый бог, Труженик.

— По говору слышно, что далеко, — улыбнулся Лоэль. — У тебя речь чище и сложнее, чем у остальных здешних. И барусей ты не особенно боишься.

— Ни разу они мне не вредили, — согласился Дюпта. — По мне, все большое зло — от людей. От жадности нашей. Эй, не запутывай меня! Чей бог Творец?

— Эльфов.

— Эльфов? — заинтересовался кайга. — Ох, интересно! К ним не ходил. У них торга большого нет, мех не ценят. Говорили мне — мало их, живут долго. С гномами дружны, тоже слышно было. Верно ли?

— Верно, я и сам много в пещерах жил. Еще успею рассказать. А ты давай про беду продолжай…

Дюпта кивнул. Задумался ненадолго и стал говорить, иногда мешая северный язык с наречием Леснии, чтобы эльфу не приходилось выспрашивать слишком много незнакомых, малопонятных слов.

По мнению рассказчика, зародилось странное явление у самого побережья ледяного моря, в устье реки Архони. Там жили береговые племена многочисленного народа, ны-кайга, то есть коренные, истинные люди кайга. Жили они охотой, рыбным промыслом, держали оленей. Строили дома, не кочевали. Река позволяла жить богато. Ны нанимали пастухами людей из более бедных родов. А сами привыкали торговать, устроили подобие простенького морского порта, освоили путь до Леснии. У них было много железа, в домах начали выкладывать печи. У одного большого вождя даже имелись, по словам старика, которого все сочли безумным, окна из «твердой воды», то есть стекла.

Основой богатства ны-кайга была не только пушная торговля. В двух притоках Архони они мыли золото. И прекрасно знали цену невзрачного рыжего песка.

Говорят, ны враждовали с другим сильным народом льдов, живущим в основном гораздо восточнее их земель. Несколько раз случались набеги на селения, ответные походы в чужие земли. Ны-кайга отстояли свои владения. У них были крепкие луки, стальные наконечники для стрел, «пальмы» с навершием наилучшей ковки.

Всего этого оказалось мало, чтобы прогнать беду. И теперь в устье Архони безлюдно. Правда, соседи, проигравшие в открытом бою, уже несколько раз приходили и смотрели заброшенные дома народа ны. Пока не заселились, но, если надумают, остановить их более некому…

Каждый раз загадочная напасть начинается одинаково. На последнем заходе солнца, когда оно выпрыгивает из-за ставшего слишком высоким горизонта на несколько мгновений, главный шаман племени — любого племени! — поет и зовет дямадов, духов-помощников. В долгой злой ночи власть барусей небывало крепнет. Они студят землю, губят саму память о свете и тепле, вливают в души черную тоску. А дямады, совсем как и живые, телесные, помощники кайга — собаки, отстаивают своих друзей. Одни не пускают северных волков к стаду оленей, другие — отчаяние к душам людей.

Вот только с некоторых пор приходят не дямады! А кто — неведомо. Потому что видевшие зло обычно не выживают. Или не соглашаются о нем говорить.

Дюпта вздохнул, обнял за плечи притихшую Сыру.

— Твоя жена, Элло, происходит из сгинувшего племени народа ны-кайга. Мы с братом нашли ее и еще троих уцелевших в мертвом санном поезде. Семь лет назад это было. Сыру видела тех — злых дямадов. Но не может рассказать, она уже спала от холода, память к ней так и не вернулась, сколько ни пел наш шаман. Одно я знаю точно: шаманов в народе кайга почти нет более. Если приходят злые духи, они первым губят именно вызвавшего их по ошибке. Потом воинов, а затем уже — прочих.

— Сколько у нас времени до последнего заката?

— Верно спросил, Элло. Неделя — совсем мало. Вождь уверен, что беда нас не минует. Год назад она уничтожила половину соседнего рода, а два года назад — стойбище ниже по реке. Посмотри на наши чумы — в одном из десяти есть огонь. Кэлху отослал всех молодых наверх, как мы говорим. То есть на юго-запад…

— Сам остался.

— Он вождь, он должен быть здесь. Я — младший сын, меня не жаль. Тимынтэ шаман, он тоже из рода Сыру, он не уйдет. Дянгу упрямый, к тому же у него сын совсем болеет, умирает, куда ему идти? Вот так, Элло. Теперь ты знаешь все. Хочешь — оставайся, если есть сила и готов рисковать. А нет — бери жен и уходи, хоть их сбережешь.

— Спасибо за правду, Дюпта.

Лоэль задумался ненадолго. Он не держал зла на старого охотника: тот старался спасти свой род и вел нидя-шамана, не раскрывая ему правды. Какой маг сунется в чужие опасные дела вслепую, без подготовки, без надежды на награду? А расскажи толком — придет в лучшем случае через год-другой. В мертвый род…

Эльф передернул плечами: на него смотрели трое, не мигая, взгляды прямо-таки давили ожиданием и тоской. Разве нормальный шаман останется тут умирать ради чужих? Жен не принял, богатства в виде оленей ему не надобно… Наденет парку и уйдет домой. Лоэль исполнил первую часть ожиданий, натянул плотный меховой чехол.

— Сигэ пусть обедом занимается. Сыру, пойди к шаману и попроси его дождаться меня. Пусть травки, если у него есть — всякие: лечебные, шаманские, — разложит. Может, пригодятся. А мы, Дюпта, пока сходим к охотнику. Почему он не сказал, что сын плох? Вот за это я на него сердит. Целый день потеряли впустую!

— Ну повезло нам, — фыркнула Сигэ. — Попался Дянгу, совсем глупый шаман-нидя. Убежать от барусей и злых дямадов он и не пытается даже, однако…

Чум старого охотника оказался довольно далеко, в нижней части поселения. Был он не новым, но просторным, нюк сшит из добротных шкур. Сам Дянгу обнаружился у очага. Сидел, мрачно глядел на слабый трескучий огонь. Лоэль уже знал — треск кайга считают вещим предзнаменованием. И едва ли тут ожидали добрых вестей.

Гостям — тем более столь странному их составу — охотник удивился. Некоторое время молча наблюдал, как нахальные пришельцы бесцеремонно ворочают бессознательное тело сына, переговариваются на смеси разных языков, отчего-то понятной и удобной обоим. Сын Дянгу был едва ли старше Дюпты. Болезнь иссушила его, выпила все силы, оставила только обтянутый кожей скелет. Юношу знобило, он задыхался и хрипел. Лоэль мрачно изучал картину запущенного недуга, одновременно рылся в малой поясной сумочке, выкладывая полезное в предстоящей работе.

По словам сына вождя, юноша заболел на охоте у реки, бил диких оленей с лодки во время осенней переправы. Попал в воду, нахлебался, получил несколько достаточно серьезных ран — то ли по камням тащило его, то ли рога оленьи порвали тело. Нашли охотника на берегу, гораздо ниже оленьей переправы по течению реки, без сознания, очень слабого. С тех пор он не приходит в себя и почему жив до сих пор — загадка…

— Не хочет он на тот берег. Упрямый, — усмехнулся эльф. — Вот так держи его, буду воду из легких убирать, там ее ох как много… Прокалывать надо и сцеживать. Плошку ставь, большую. Дянгу, у тебя лимонник есть? Ты же ходишь в тайгу.

— Есть, — кое-как выговорил охотник.

— Вот, заваривай. Сейчас раздышится, попьет, и поведете его на прогулку. Чум проветрить надо, даже выстудить: свежий воздух важен. Шкуры на ложе поменять, должны быть совсем сухие.

Охотник молча засуетился. Руки дрожали, выдавая беспокойство проснувшейся надежды. Жена Дянгу тоже оживилась, стала собирать одежду для сына. Чистую, аккуратно сложенную, припрятанную подальше. «Наверное, никто уже не предполагал, что вещи для прогулки вне чума понадобятся больному прежде последнего дня», — хмуро догадался Лоэль.

Воды в легких оказалось даже больше, чем он предполагал. Принц покачал головой: чем вообще дышал парень? Второй раз удивиться ему пришлось, обрабатывая старые загноившиеся раны. Может, и похожи на след рогов. Лоэль движением брови уточнил мнение Дюпты, обведя пальцем особенно подозрительный глубокий прокол под ребрами.

— У оленя острые рога, Элло, — засомневался сын вождя. — Но ты, может, и прав. Я бы сам так бил, очень похоже на след от ножа. Костяного.

— Потом подумаю, — заинтересовался Лоэль. — Моя магия склонна утверждать: это нож. Злоба есть в ударе. Даже я бы добавил — заклятие. Незнакомое мне, вашего народа, северное. Дянгу, как там отвар?

— Почти готов, — быстро откликнулся охотник. — Только мой Хэнку не может глотать, ослаб.

— Держи питье горячим, уже скоро потребуется. Скажи жене, пусть жидкой рыбной похлебки сварит. Глотать он может, дышать не получалось, вот и захлебывался. Дюпта, далеко ли его нашли?

— Отсюда два аргиша, — прикинул сын вождя.

— Поедем немедленно, как только я к Тимынтэ сбегаю. Хочу глянуть, что там пели. Ох, приложил к этой болезни свою руку шаман. Нехороший, темный. Если получится, я его след поймаю. Потом найдем и поспрашиваем…

— Мой младший сын выберет вам двух лучших учагов. — Охотник глянул на мальчика, и тот сорвался с места, на ходу натягивая сокуй, верхнюю теплую одежду. — Учаг, Элло, — это верховой олень, не упряжный. Там удобнее именно верховой, места неровные.

— Спасибо, запомню.

Юноша, названный Хэнку, закашлялся, судорожно забился и поник. Лоэль довольно кивнул, нашептал еще несколько слов, останавливая кровь из потревоженных ран и двух проколов, созданных самим лекарем для откачки влаги из легких. Потом пришлось еще шептать — поить больного силой, заново учить дышать полной грудью. Расправлять легкие, сжавшиеся и смятые в нижней части. Хэнку опять кашлял, мучительно и часто. Его отец вздрагивал и жалобно глядел на нидя-шамана, вдвоем с Дюптой решительно перемещающего и поворачивающего тело. Наконец больного посадили и, придерживая голову, бережно напоили. К полному восторгу тихой хозяйки чума, сын пил сам, охотно и много. Лоэль наспех пояснил, как его надо вести, сколько гулять, чем поить и кормить. И вышел на свежий воздух. Жена Дянгу уже торопливо вскрывала слои шкур, проветривая чум. Сам охотник, устроив руки больного сына на своих плечах и буквально переставляя его ноги, вместе с Дюптой вывели его на воздух. Можно было попросту и вынести юношу, но эльф предпочитал этот способ. Пусть тело вспомнит, что такое — ходить. Глядишь, быстрее вернется здоровье от хороших-то воспоминаний.

Чум шамана Тимынтэ показал Дюпта — еще по дороге к охотнику. Там Лоэль застал и хозяина, и гордую поручением Сыру. «Жена» выравнивала травы в кучках, стебелек к стебельку. Шаман из народа ны-кайга оказался совсем молодым человеком. Невысоким, худеньким, спокойным. Не склонным изображать из себя «великого и страшно могучего» мага. Поймал взгляд Лоэля, улыбнулся, виновато пожал плечами.

— Ну слабый я шаман. Неопытный. В прежней жизни помощником был у большого мастера. Только помню это плохо-плохо. Лечить травами могу, а вот с духами говорить — нет, не умею по-настоящему. — Он улыбнулся совсем грустно. — Все тебе рассказали, знаю. Вот и меня послушай. Надумал я: не пришла к нам пока беда, потому что звать дямадов не умею… А еще верю, за нами она охотится, за народом ны-кайга.

— Или за золотом, — добавил Лоэль.

— Зачем духам золото? — удивилась Сыру.

— Золото нужно людям, — согласился Лоэль. — И ради него некоторые согласны на любых союзников. Зовут, а потом сами не ведают, как их назад запихнуть… Вот и приходится каждую зиму искать нового врага для бывших союзников, чтоб самим уцелеть. Не смотрите на меня так, ничего я не знаю! Просто пробую разные мысли вслух высказать.

Эльф говорил и деловито изучал травы. Отбирал некоторые, ссыпал в маленькую миску, нюхал, смешивал, снова добавлял. Наконец остался доволен результатом.

— Тимынтэ, это средство для сна, пробуждающего память. Спать будете по очереди. Один пьет и ложится, кладет на лоб этот амулет. Сны придут яркие, и спящий станет внятно говорить. Второй должен слушать. Сыру, ты письму обучена?

— Да, меня Дюпта научил, — гордо сообщила девушка.

— Отлично. Тимынтэ, будешь говорить первым. Она запишет. Потом повторите — наоборот. Сравните записи и воспоминания. Никому ничего рассказывать не надо, пока мы не вернемся. Я и Дюпта уедем по делам дня на три-четыре.

— Успеете… — начал было Тимынтэ.

— Знаю, обязательно вернемся к последнему закату, — твердо пообещал Лоэль. — До встречи. И, Тимынтэ, пригляди за Хэнку, он должен завтра очнуться. Травок от жара ему дай, от воспаления.

Шаман кивнул, еще раз улыбнулся и бережно принял амулет. По живому интересу во взгляде Лоэль понял: в эту зиму у него появится, по крайней мере, один ученик. Наверняка толковый. И будет в роду Кэлху отличный шаман эльфийской выучки…

Посмеиваясь над своими мыслями, принц выбрался из тепла чума в холодную ночь. Расторопный Дюпта уже ждал, с оленями, с теплым новым сокуем для эльфа. Неизменное копье приторочено за седлом, глаза веселые, прищур заинтересованный. Сын вождя поверил в возможность проколоть беде брюхо и уже наточил для большого дела свою стальную «пальму».

Побежали быстро. Сперва пешком, сберегая силы оленей. Потом отдохнули в седлах — и снова рядом с учагами. Дюпта несся так, словно за ним уже гнались все баруси ледяного края. Эльф старался не отставать и всерьез обижался на себя самого. Что будет с отцом, если ему сказать, что эльфа, разменявшего третью сотню лет жизни, едва не загнал человек? Орильр станет охотно разговаривать с этим человеком — и уважать его больше, чем сына…

Решено: баруси с ней, с этой магией! Надо идти на поклон к следопытам, пусть воспитают из слабого принца настоящего эльфа. Быстрого и выносливого. К тому же Жасу обратиться, он надежный, не выдаст… Или с родным братом поговорить, с Лильором? Принц фыркнул, принимая окончательное решение: сдаться на воспитание Кошке Ли. Она и ребенком кукол не любила, предпочитая донимать капризами живых, способных ответить. Пусть лупит и гоняет. С ней весело. Не просить же, в самом деле, злюку Осу?

За размышлениями усталость не так донимала. Ветер удачно толкал в спину, ровный и несильный. Мороз щипал щеки, но не лютовал, выстуживая горло. Олени двигались стремительно, Дюпта временами довольно напевал что-то и гладил рукавицей свою «пальму». Отдыхать он не собирался. Есть строганину можно и на бегу, и в седле…

Солнце выглянуло из-за южного горизонта, снег приветственно полыхнул радужным сиянием — и обжег взгляд светила, торопливо отвернувшегося от края льдов. Ветер сменил направление, ловко задувая в капюшон сбоку. Нижний, колючий, злой.

— Ты хорошо бежишь, Элло. Река рядом, — довольно сообщил Дюпта. — Я думал, не выдержишь. Со мной никто не соглашается бегать, я слишком мало устаю, такой уродился. Когда отец не сердится на меня — ну так бывает редко, — он мной гордится. Прыгай в седло, скоро начнутся овраги. Я коварный кайга, хотел загнать мужа Сыру, ты так решил, да?

— Ты уже загнал, — честно признался Лоэль, чуть отдышавшись. — Сколько еще верст?

— Ну не думал даже… Это вы, нидя, верстами измеряете путь, — удивился кайга. — Погоди, соображу… Двадцать. Может, меньше. Я считаю так: до берега, спуститься, потом идти вниз. Пока мы двигаемся к переправе, где Хэнку на охоту вышел. До нее пять верст. Туда тебе надо? Или для дела важно, где мы его подобрали?

— Нет, важно место, где на него напали, — обрадовался Лоэль.

Пять верст — совсем рядом. И не надо, скорее всего, идти на север, против ветра. Замечательно!

Получасом позже кайга уже деловито занимался оленями, сгружал шкуры, устраивал крошечную меховую палатку, для которой у него, само собой, нашлось еще одно незнакомое слово. Его Лоэль решил не запоминать. Сейчас важнее иное. Река оказалась широкой, идти на дальний берег не хотелось. Но, по счастью, колдовали не там — здесь. И стереть следы не смогли. Пробовали, старались. Но все же он эльф, маг четвертого круга. А мама у него — ведьма, настоящая и лучшая из всех. Потому Лоэль отчетливо видел давно смытые, затоптанные стадом диких оленей, заговоренные, отпетые шаманами следы. Вот тут был их костер, здесь — засада воинов. Пели, заклинали оружие. Потом плыли, прятались за спинами оленей.

Дюпта выбрался на лед реки и подошел к эльфу.

— Нашел? — с надежной спросил он.

— Да. Тут его ударили в первый раз. Багром — только не говори, как называется по-вашему, умоляю! — стащили в воду, стали топить. Он захлебнулся, его отволокли дальше. К берегу.

Лоэль шел стремительно, почти не глядя под ноги, кайга его бережно поддерживал и направлял, жадно вслушиваясь в торопливые слова. Принц замер у зарослей тальника, вмерзшего в лед. Огляделся. Глаза показались Дюпте совсем белесыми и слепыми: не этот день сейчас видел шаман-нидя. Иной, давно минувший. Кайга уважительно притих. И подумал, как ему еще далеко до опыта Дянгу. Уйти вверх, в чужие земли леснийцев, в трудный сезон, когда нет ни снега, ни летних троп. Выбраться к людям, разыскать такого толкового мага — и все это в ничтожный срок! Пусть завистливые глупцы твердят про везение. Но удача любит только самых упорных и ловких!

Эльф упал на колени и стал ощупывать снег, сняв рукавицу. Сухо, неприятно, незнакомым голосом рассмеялся. Вздохнул, тряхнул головой, сгоняя наваждение. Принял переданную спутником рукавицу, натянул.

— Тут его убивали. Хэнку — достойный сын славного отца. Он очнулся и вырвался. Уже с раной под ребрами — вывернулся и рухнул в воду. Его сочли мертвым, не стали догонять. Они сами замерзли, устали. Здесь сидел шаман. Он держал нож из кости оленя. Я запомнил этого человека, не переживай. Он сейчас далеко. Точно сказать мне сложно. Но вот нож вижу лучше, кровь на нем была, запеклась, впиталась. Если они все еще вместе, шаман и оружие…

— Наверняка, — хищно уверил кайга. — И они тоже зимуют, никуда не денутся оттуда!

— Мы их навестим попозже, как с бедой разберемся, — пообещал Лоэль. — Отсюда к юго-западу, верст триста. У границы леса.

— Ты уверен, что справишься с дямадами?

— Если мне поможет Тимынтэ, — с сомнением вздохнул Лоэль. — Мне для начала надо попасть в тот слой мира, куда ходят ваши шаманы. Остальное не так сложно, я на это надеюсь. И, увы, нам следует быстро бежать назад. Времени нет.

— Ешь, поспи немного, — сердито покачал головой Дюпта. — Потом пойдем. Даже оленям нужен отдых.

Довод позабавил Лоэля. И убедил. Охотно отведав строганины, выпив теплый отвар непонятного состава, эльф забрался в меховой спальник и тотчас провалился в темную прорубь усталости. Он хотел поговорить с сестрой, неугомонной Кошкой Ли. Надел ее перстень. Точнее, грубую серебряную проволоку, свернутую в три витка. Это ювелирное чудо сестричка соорудила в пятилетнем возрасте. На день рождения подарила — заботливая… Морщила нос и твердила: вещь волшебная. Мол, наденешь, и я приду, буду давать умные советы. Так не бывает, но у сестры все необычно. Хотя… какая магия доступна была пятилетней ведьмочке?

Вопреки сомнениям Лэйли пробралась в забытье, охватившее брата. Нет, он не нашел дорогу к ее сознанию, просто увидел во сне — и обрадовался. Молоденькая, лет пятнадцати, тощая, смешная — такую Ли он отлично помнил и очень любил. Только-только научился ценить и перестал ревновать к маме…

— Эй, ты умер или добился полного просветления сознания, как ушибленный по голове мастером Жасом кузнец-недоумок? — насмешливо спросила зеленоглазая, привычно пряча испуг за придирками. — Элло, как ты?

Не удержалась, стала серьезной. Надо же! Неужели он так плохо выглядит? Лэйли села рядом, провела рукой по лбу брата. Еще раз вопросительно наморщила лоб — мол, уже сержусь! Принц улыбнулся, принимая с благодарностью странный сон. Советоваться с самим собой иногда не так уж глупо. Тем более на два голоса. Один в этом сне — Элло, явно говорит за разум. Другой — милое порывистое чудовище Ли — отвечает за сердце и наитие. И, спасибо всемогуществу сна, кругом лето. Он, оказывается, уже соскучился по узору лиственных теней, по шуму живой зелени. Вон любимые мамины ромашки под ветерком танцуют. Тепло, благодать…

— Единорога давно нашел? — уточнила маленькая Ли.

— Нет.

— Глупый три раза! — взвилась сестра. — Духи, опасные для рода Дюпты, ледышка ты эдакая, они и есть — твоих потеряшек след. Не обошлось без бывших эльфов это дело, уж мне-то поверь. Всегда так: хотели как лучше… Ладно, вернешься — я тебя отругаю поподробнее. А пока вот что: больной у тебя под рукой? Тот, находившийся недавно при смерти.

— Имеется.

— Вот. Пусть дурной шаман лупит в бубен и орет песни. А ты бери парня за руку и иди туда, где он маялся. Ну к навьей реке, как это зовут леснийцы. И кричи с берега, прям громче ихнего шамана. Хоть камни в воду кидай — все сгодится, лишь бы шум был.

— Зачем?

— Элло, да потому что их уже кто-то дозвался. Единорогов. Поверь сестре, она у тебя не умная, не маг, зато оч-чень даже соображает в остальном. Зови, откликнутся.

Лоэль задумчиво кивнул, прикрыл глаза. Золотое вечернее солнце долины Рэлло гладило кожу. Потом пошел дождь, прохладный, звонкий… нет, ледяной!

Эльф тяжело вздохнул, нехотя возвращаясь к реальности. Ничего зеленого нет на сотни верст вокруг! И дождя нет. Это Дюпта снял и убрал палатку. Стоило Лоэлю кое-как выбраться из спальника — мех скатал, споро упаковал во вьюк. Эльф зябко нырнул в сокуй.

— Отдохнул? — беспокойно уточнил кайга.

— Вроде того.

— Извини, я обещал тебе дать время, а нет его. Очень быстро побежим. Большая метель по реке снизу идет. Надо двигаться, а то и не выберемся, овраги тут, олени увязнут по брюхо.

Лоэль кивнул, мрачно рассматривая хмурые темные снеговые тучи. Разогнать? Ага, и остаться без капли сил. Которые скоро понадобятся. Принц встал, демонстративно поправил унты. Пожаловался, что парка коротковата, сокуй не сидит — рукава вот задираются. Дюпта посочувствовал и насмешливо посоветовал отлупить нерадивых «жен». Одну он даже готов наказать своей рукой. Какую — эльф решил не гадать. Еще будет время. Сейчас надо переставлять ноги и дышать.

Глава 19

Тяготы жизни посла

Ольви-а-Тэи выставила на стол большой пышный пирог. Вздохнула, села у окна и стала глядеть, как вздрагивают под редким осенним дождем листья. Неделю назад закончились балы. Пятый день пасмурно. Люди и гномы разъехались, ненастье их поторопило. И вступивший позавчера в долину последний осенний месяц оказался тихим, тусклым и неуютным. Никто не идет в трактир. Теперь девушка знала точно: не за пирогами сюда ходили эльфы, люди и гномы. Они хотели поговорить с королевой. И пока она, увы, не может заменить маму в столь важном деле.

Никудышная получается из нее королева. Ольви вздохнула и грустно оглядела большой зал. Чисто, уютно, посуда стоит наготове, пирог стынет в середине стола. Букеты осенних листьев и поздних цветов хороши и свежи. Для кого? Ей и самой грустно и больно. Мамы нет, отца нет, мастера Кэля нет… А ведь она уже давно, дуреха, собрала вещи и по этому поводу напридумывала не меньше, чем по остальным. Как ее увезут на юг. Как мама будет радоваться, шуметь и делать вид, что ужасно рассержена. Как вернутся Кошка Ли, Лильор, Лоэль — да все! Вернутся — а у нее дом теплый, стол накрыт, она ждет своих…

— Так, опять ты погоду портишь? — В дверь с грохотом влетела неугомонная Оса. — Оли, немедленно прекрати тосковать! Это не королевское занятие. Бал удался, все уехали толстые и счастливые. У меня рука до сих пор ноет, ведь именно мне пришлось отваживать ухажеров от твоего величества. Стервятники! На чужую невесту зариться взялись.

— Я постараюсь не грустить.

— Слушай, ну назови мне, наивной, хоть один повод! — возмутилась Оса, азартно крутя блюдо с пирогом и с занесенным ножом выбирая самый вкусный кусочек. — Долина в порядке, гномы не воюют, я никого не пришибла, трактир по-прежнему пользуется успехом.

— Успехом? Никого же нет, — отчаялась Ольви.

— После балов всегда так, — согласилась Оса. — Одни мозоли отмачивают, другие синяки затирают. Дай им еще денька три. У-мм, вкусный пирог. Оли, мы тут у тебя хотим посидеть, у нас важное дело. Пустишь?

— Да, — сразу согласилась младшая королева. — А кто — мы?

— Мой папа Ви, твой брат Нориль, старшая дочь короля Бронга — рыжая Элла, хран Роэльри да и Лоэльви. В этом году Сэльви решила отмечать день рождения на пороге зимы, то есть через месяц. Молодец она, кто бы еще додумался узаконить себе выборный день рождения, не помня настоящего? В общем, времени мало: надо успеть сочинить новую поздравительную дразнилку. Участвуешь? Или опять подаришь маме вышитое покрывало или нечто столь же убийственно трудоемкое и красивое?

— Я вам пиво поставлю, — уклонилась от ответа Ольви (в сундуке вторую неделю спокойно лежали законченные еще при хорошей погоде кружева).

— Ну-ну, — фыркнула Оса.

— И гренки с сыром сделаю.

— Спасибо! — Лоэльви сердито тряхнул головой, входя и сгоняя капли дождя с волос. — Ольви, мне, чур, темное пиво и первую порцию гренок.

Королева оживилась, улыбнулась и пошла готовить. За спиной в общем зале уже привычно шумели, азартно звенели ножами. То ли резали пирог, то ли заодно и дрались за него… с этих станется.

Час спустя молодой посол владыки Ажара — Навиат Шандиа — спешился, толкнул дверь трактира и с некоторой опаской заглянул внутрь. Вельможе едва исполнилось девятнадцать, это было его первое самостоятельное путешествие в роли посла. И юный исмаат — прямой родич главы правящего дома, и никак не меньше, между прочим! — подошел к делу с полной ответственностью.

Дюжина слуг, две дюжины воинов почетной охраны, сам он — на лучшем коне, в парадном плаще… мокнет под дождем и злится все сильнее! Говорили — эльфы, вечные, роскошь, балы. Где?

У границы его встретили хмурые со сна оборванцы — назвались следопытами. Интересно, неужели нельзя было вместо убогих костюмов, мерзко сливающихся с прелой осенней листвой, одеть воинов достойно, броско, ярко? Говорили странные воины нелюбезно: кланяться даже не пробовали, хотя он назвался полным титулом. Просто махнули рукой в ответ и посоветовали ехать ко дворцу.

Пустому! Он выяснил это час назад, накричавшись вдоволь. И теперь, растеряв остатки величавого вида, мокрый и замерзший посол пытался понять: может, его сюда отправили в ссылку? Не зря ведь у отца был такой странный вид, словно сыновье посольство обещает веселое развлечение и ему, и самому правителю, и всему ажарскому дворцу…

Первое жилое и шумное местечко в странно пустом и сонном городе эльфов — трактир. Издали Навиат приметил яркий огонь в окнах. Простенькая постройка, едва ли подходящая для знати. Но исмаат решил, что посетит заведение, даже если тем самым слегка уронит честь посла. Надо ведь понять: уж не вымерли ли загадочные эльфы?

— «Ведьма страшная, всем опасная, но насквозь душо-ою прекрасная…» — рявкнул низкий бас, едва не выгнав исмаата на улицу. За столом дружно звякнули кружками. Женщины рассмеялись на три голоса, мужчины разочарованно загудели — не то. Навиат решительно толкнул дверь во второй раз и вошел-таки в трактир. Ему улыбнулась хорошенькая стройная девушка — видимо, служанка. Настоящей знати здесь, понятное дело, не видели, и исмаат простил красавице фамильярный жест, приглашающий его к общему столу.

Кстати, столов-то два, прикинул Навиат. Если самому сесть за свободный, а охрану устроить с чернью — будет вполне нормально. Он обойдется за обедом собственной прислугой, не впервой.

А в глазах ее ночь безлунная, а в душе ее лета

маковка…

— Перебор, — возмутилась очаровательная синеглазая брюнетка. — Условились: в лубочной манере леснийцев дразнильный стих складывать. Но про маковку… Нориль, ты уже — того, как говорит наша королева.

— Про ночь тоже неудачно, — вздохнул Лоэльви. — Было, я точно знаю.

— Ольви, а тебе как?

— Да ну вас, — отмахнулась «служанка» и подошла наконец-то к послу, уже зеленеющему от недостатка внимания. — С дороги? Сейчас я вам пива подам и запеку бараньи ребрышки. Вещи можно посушить там, у камина. Вы в долину по делам?

— Мы есть исмаат и посол Ажара, — важно сообщил юноша. — Прибыли ко двору королевы. Мы желаем вина и большой пирог. И пусть отошлют кого поумнее и порасторопнее к вашим знат…

— «Ой не спорьте с ней об велик заклад — без штанов зимой шибко холодно…» — вывел высокий девичий голос, и вся компания за соседним столом разразилась воплями и хохотом. Исмаат побледнел. «Служанка» облокотилась на стол обеими руками и хохотала вместе с гостями. «Лучше!» — авторитетно заявил плечистый черноволосый мужик, двигая к себе кружку с темным пивом.

— Я тебе велел подать вина, — возмущенно рявкнул посол, добиваясь внимания «служанки».

— Ой, — всплеснула руками синеглазая девушка, сидящая за соседним столом. Вскочила и подбежала, отодвигая за плечи ошарашенную криком «служанку». — Новенький! Послом к нам, знатны-ы-ый… Надуты-ы-ый… Что ж тебе, малыш, твой папа Ромат Шандиа ничего про эльфов-то не пояснил? Шутник и по молодости был тоже веселым парнем. А сынок-то бу-ука, — заявила нахалка. — Хотя лицом — точь-точь в отца, и не перепутаешь.

— Откуда ты знаешь… — начал посол и осекся.

Ромат Шандиа, провожая сына в путь, сказал: «Там тебя научат отличать истиное уважение от глупой спеси. У меня не получилось. Или вернешься достойным сыном рода, или сгинешь от стыда».

Навиат сидел, смотрел на синеглазую девушку, знавшую его отца молодым. И медленно бледнел. Они же не люди. Ведь слышал — нет у них слуг, зато маги — в лучшем случае через одного… Как же он так оплошал?

— Эй, зелененький, — примирительно подмигнула девушка. — Меня зовут Оса. Пойдем, покажу тебе городскую конюшню. Туда вы уведете лошадок. Потом я укажу тебе дома, где обычно селят послов и прочих пришлых. И, боюсь, в трактир тебя больше не пустят, ты слишком плохо воспитан. Бедняжка Ромат, такое горе — спесивый сын…

— Госпожа, — поклонился воин ажарской стражи, — мы не задержимся, наше дело доставить его сюда.

— Утром поедете, — очнулась «служанка». — Отдохнете, покушаете, и никак иначе. К ночи распогодится, так что не спорьте.

— Благодарствую, — поклонился воин и снова сел к столу.

Исмаат слышал странный разговор уже с порога, Оса тащила его усердно и быстро, не слушая возражений. Слуги ажарского посла поклонились ей, пропустили, разобрали коней и повели следом. За спиной уже грянуло новое дикое двустишие:

Три посла стоят, три пенька сухих, королеву злить —

дело страшное…

— Неуютно у вас, — пожаловался Навиат. — Дворец в запустении.

— Дурак ты, — грустно вздохнула Оса. — У нас уютно. Только пустозвонов тут не любят. Чуть не испортил нам королевскую поздравительную дразнилку. Кто тебя учил орать в чужом доме, не представившись толком, не поклонившись, не узнав имя хозяина, не сказав приветствия крову, приютившему в дождь?

— Отец чтит глупые старые обычаи, — усмехнулся исмаат. — Я вырос при дворе, я их не усвоил.

— Жаль. Твой папа приехал сюда и сразу был принят королевой, — вздохнула Оса. — Именно оттого, что умел уважать чужой обычай и не выпячивать себя, как главное сокровище мира. Ну детеныш неразумный, добрались. Вот конюшня. Там, видишь, в садике, — дома. Селись в любой.

— Благодарю, — решил попытаться примириться с советами посол.

— Вот, уже лучше, — одобрила Оса. Задумчиво глянула на сына Ромата. — Ладно, из уважения к твоему отцу скажу. Завтра утром, дурак ты эдакий, оденься попроще и вежливо жди на пороге, когда Ольви выйдет. Извинись, она возмутительно добрая. А то королева Сэльви вернется со дня на день. И если она узнает, что ты на ее дочку орал… — Оса развела руками. — Не обессудь. Будешь зимовать пеньком. Это плохо, придется двустишие переделывать. Как мы впихнем в размер «четыре пенька сухих», а?

Навиат охнул и пошатнулся, кое-как удержался, ткнувшись плечом в конский бок. Это что же получается: его угощала сама принцесса?! Синеглазая кивнула, невесело усмехнулась, отвернулась и пошла назад, к трактиру. Исмаат остался стоять и судорожно соображать: есть ли у него еще шанс вернуться домой достойным сыном рода? Или самое время сгинуть тут. Хорош посол. Лучше некуда. Ему всего-то велели передать королеве подарок ко дню рождения и испросить разрешения зимовать у эльфов. А он, получается, едва не получил второе — но уже в роли бессловесной деревяшки.

Весь вечер Навиат тоскливо смотрел в окно, не решаясь покинуть дом. В загадочном трактире, где принцесса угощает сама и, похоже, всех без разбора, шумели от души. В сумерках там стало тесно, подтянулись гномы, несколько столов выволокли на улицу, споро натянули навесы. «Там, на поляне, было очень даже уютно», — признался себе посол.

Утром Навиат до зари ушел в лес и сел там под огромным гостеприимным дубом — думать. Род Шандиа древний, славный и позора не знал никогда. Он опорочил имя Шандиа и, возможно, разрушил уважение эльфов к Ажару. А без вечных вообще-то плохо. Кто позаботится о виноградниках, кто заговорит зимние лавины и весенние грязевые сели, угрожающие горным долинам, кто обновит заклинание негасимого огня в прибрежных маяках?

Юноша тяжело, со всхлипом, вздохнул и еще раз изучил кинжал. Казнить себя — вроде бы и не позорно. Но отец бы точно не одобрил. Получается, ему снова не по силам оказалось принять чужое порицание. Но как идти к принцессе, что говорить?

— Здравствуй, путник, — вынырнул из-под веток орешника незнакомец.

Навиат улыбнулся и вежливо поздоровался в ответ. Приятно видеть нормального человека. Явно воин — мечи у него за спиной уложены для пешего похода. Рукояти не украшены, может, и не знатного рода… Одет на северный манер, такие куртки в моде у купцов из далекой Леснии. И сам не южного типа — волос светлый, глаза пронзительно-зеленые. Рослый, крепкий, уши… короткие. Даже слишком, пожалуй. Но — не эльф, те полегче в кости и лицом красивее. Может, купец, тогда, пожалуй, он надоумит, как у местных прощение выпросить?

Посол еще раз тяжело вздохнул и изложил свою беду. Северянин выслушал внимательно, сел рядом, задумался ненадолго.

— Шутник твой папа, это точно. Ничего не объяснил. Впрочем, свой ум тебе уже полагается заиметь, не мальчик. Спасибо, непоправимой глупости не учудил. У эльфов, да будет тебе известно, самоубийство — величайший грех.

— Ох…

— То-то и оно — «ох», — согласился зеленоглазый. — Здесь все просто, Навиат. Ошибся — исправляй сам. Иди проси прощения. Думаешь, Ольви сейчас весело? Она первый раз за маму осталась, королевой, так у нее посол сперва грубит, а потом пропадает в лесу… Иди, не съест она тебя.

— А вдруг — в пенек? — выдал главный страх исмаат.

— В пенек? — рассмеялся незнакомец. — Да глупости, за две сотни лет такое всего-то раз случилось. Послы были из Рэнии, и они пытались королеве предложить деньги и что-то еще за посредничество в деле с гномами. Грязная история.

— Рир! Рир, у меня же нервы, они того — на пределе! — раздался далекий крик. — Где скатерти, следопыт ты мой недобитый? Бегать разучился?

— Извини, исмаат, это меня, — подмигнул воин. — Побегу, пока самого пеньком не сделали. Ты извиняйся в темпе, королева до трактира вот-вот доберется.

Ажарский посол кивнул, убрал кинжал и решительно направился к трактиру просить прощения. Это оказалось не так трудно, как он себе представлял. Принцесса Ольви-а-Тэи выслушала, охотно согласилась считать вчерашние слова ошибкой посла, не распространяя их дурное звучание на весь Ажар. И даже позволила остаться на зиму. Правда, велела отослать домой всех слуг. Пояснила: у эльфов не принято пользоваться чужими руками для повседневной работы, если сила и здоровье позволяют.

— А что за подарок прислан королеве? — уточнила она.

— Да странный он, — смутился посол. — Отец так решил. Черенки сортового винограда. Только где его в вашем лесу выращивать? А надо бы укоренить как раз теперь, до больших заморозков.

— Хороший подарок, — успокоила принцесса. — Если я правильно помню, исмаат — это ведь не только родня правителя, но и виночерпий? Твой отец привозил сюда вина.

— Да, у нас лучшие лозы, — гордо сообщил Навиат.

— Хоть семейному делу ты обучен? — с подозрением уточнила Ольви.

— Конечно, как же иначе! — чуть не обиделся Навиат. — И лозу растить, и вино создавать.

— Идем, познакомлю тебя с Риолой, моей сестрой, — решила Ольви. — Она знает, где надо высаживать лозы, поможет. А мне отсюда никак, того и гляди, мама вернется.

— Вот и мне тот купец сказал — скоро подъедет, — кивнул посол.

— Какой купец? — заинтересовалась Ольви, выслушала рассказ и рассмеялась. — Ну и силен ты в истории влипать, молодой посол! Хорошо, что ты Риру не устроил представление с раздуванием щек.

— А он-то кто? — обреченно спросил Навиат. — Вроде человек, одет на леснийский манер. Уши, опять же, короткие…

Ольви некоторое время шла молча, хмурилась и пыталась понять, что затеяла мама. Ведь ясно — затеяла, раз требует тащить куда-то в лес скатерти и к трактиру близко не подъезжает. Прячется? Осы с самого утра нет. И Нориль сгинул. Явно назревает очередной королевский заговор. Может быть… Принцесса остановилась и обернулась к послу.

— Знаешь, Навиат, есть хороший способ загладить вчерашние обиды. Черенки лозы оставим пока тут… Я очень опасаюсь, что мама узнала о моей помолвке. Может, ей не по сердцу пришлось? Раз не появляется, значит, и мой жених уже рядом. Ты бы съездил да рассказал ему, что видел и слышал. Эльфы-то против королевы не пойдут, даже в шутку. Сказала всем молчать — и они молчат. Вон в трактир вчера никто не пришел. Она третий день в долине, я ведь чувствую, но все верить не решалась.

— Куда ехать? — расправил плечи посол. — Уж это я мигом!

— Вот тебе пропуск для следопытов на границе. — Принцесса достала из кармана передничка серебряный кружок чуть крупнее монеты. — Он магический, сразу поймут, что мною дан, ты их даже не заметишь — не выйдут с расспросами. Поезжай на восток, строго на восток. И вот тебе вторая вещица. Кэль сам тебя по ней разыщет.

Навиат принял монету и перстень, важно поклонился и ушел, довольный собой. Обиды, кажется, изжиты. И, может статься, зимовать у эльфов окажется не скучно.

Вороной конь посла встретил хозяина радостно. Конюшня хороша, но гулять-то всякому хочется. По зеленому плотному ковру свежей еще травы, украшенному и умягченному пестрым узором опадающих листьев, ехать — одно удовольствие. Навиат поскакал налегке, не заботясь о провизии и корме для коня. Он спешил: ему доверена большая тайна.

Когда сумерки упали на лес, притомившийся скакун брел шагом, а его беспечный седок размышлял о бараньих ребрышках. К полуночи мечты съежились до обыска карманов на предмет случайно завалявшегося кусочка сухого старого сыра…

А потом впереди блеснул за занавесом веток огонь костра. Ажарец обрадовался, сглотнул слюну — пахло теми самыми вожделенными ребрышками — и выехал на поляну. У огня сидела девушка с серебряными волосами — сразу видно, эльф! — и деловито спасала шашлык от подгорания, то и дело переворачивая и перемещая шампуры.

— Да будет благословенным ваш очаг, добрая хозяйка. — Голодный Навиат как-то сразу вспомнил отцовские «глупости» по поводу приветствий. — Имя мое Навиат…

— Короче, а то слюнями подавишься, — насмешливо прищурилась эльфа. — Я — Ли, полностью именуюсь Кошка Ли. Садись и ешь. Чудо невероятное — голодный человек в долине Рэлло! Куда мчишься-то?

— Мне дано поручение, — неуверенно начал посол. — Тайное. Я должен ехать на восток, пока меня не найдет один господин. Так просила его невеста.

— Ясно, опять у Сэльви обострение по части интриг, — довольно прищурилась девушка. — Королева уже в долине?

— Вроде бы да.

Навиат ел и излагал свои приключения, пока не запнулся, рассмотрев наконец-то невероятные вертикальные зрачки в зеленых, как у леснийского купца Рира, глазах. Поперхнулся куском мяса и торопливо запил кашель парой глотков воды из ловко подсунутой кружки. «Понятно, отчего ее зовут Кошкой», — сообразил ажарец.

— Кэль будет тут с минуты на минуту, — сообщила Ли. — Я готовлю ужин для каравана. Вон мясо, режь и нанизывай. Дождешься, расскажешь, что творит королева. Ты ее видел?

— Нет, мне леснийский купец сказал, что она здесь, — отмахнулся ажарец, охотно принимаясь за приготовление шашлыка. — Ее высочество Ольви-а-Тэи почему-то сказали, что и купец не прост. Мол, мне везет влипать в истории.

— Эльфов всего одиннадцать тысяч, — утешила Лэйли. — Мы все хоть где-то, но признаны стоящими и титулованными. Ольви уважают в Рониге, к ней отсылают знатных девушек на воспитание, это модно… А как купца звали?

— Вроде бы Рир, — пожал плечами ажарец. — Приятный человек, рослый, зеленоглазый.

— Тогда точно, везет, — рассмеялась Ли. — Повздорил с принцессой и обратился за советом по поводу примирения к королю. Да не кашляй ты, уймись! Вот если бы на маму напоролся, она бы могла и рассердиться.

— Ты что, тоже из семьи а-Тэи? — охнул несчастный посол.

— Я младшая, — сморщила нос Кошка Ли. — Самая, знаешь, стоящая ведьма после мамы-то. Ух и досталось бы тебе, накричи ты на меня… Хотя Ольви обижается по-настоящему, это куда больнее видеть, ведь так?

— Так, — признал ажарец и вздрогнул.

Из ночи вынырнул рослый беловолосый воин, ловко метнул травинку в Кошку Ли, та взвизгнула и упала, застонала, довольно правдоподобно изображая тяжелое ранение. Села, встряхнула головой, ткнула пальцем в прибывшего — «Рахта» и назвала по имени посла. Рядом уже стоял новый гость — светловолосый и сероглазый, самый настоящий эльф, как их описывают в сказках. Стройный, красивый, улыбчивый, с гибкими движениями.

— У тебя перстень моей Ольви, — уверенно сообщил он. — Что случилось?

— Я видел короля, он сказал, что ее величество в долине. Потом кто-то крикнул, что надо нести скатерти, — невнятно пояснил ажарец, вынимая перстень и отдавая эльфу. — И принцесса велела мне найти вас.

— Срочно воровать невесту! — взвизгнула Кошка Ли, и зеленый огонь ее глаз полыхнул, вновь пугая Навиата. — Нож в зубы, вверх по стене трактира, упаковать в плащ — и ходу! Сзади мама с голодными гномами, папа с хихикающими следопытами, Эриль с сонными магами — о ужас! Мы с Рахтой их всех будем отвлекать. Закидаем персиками!

— У вас всегда такое сумасшествие в долине? — с надеждой поинтересовался Навиат.

— Как иначе? — улыбнулся Кэльвиль. — Две королевские свадьбы! Даже три, надо ведь и наместника Жаса учесть. Знаешь, посол, судя по обрывкам информации в твоем рассказе, нас ждут. Столы накрывают в старом лесу, как я понимаю. Окажи еще одну любезность: отправляйся назад, к королю, с новым секретным поручением.

— Как его искать? — вздохнул Навиат, послушно передавая шампуры беловолосому Рахте.

— Под тем же дубом, — посоветовала Кошка.

— Скажи, что украдем завтра в полночь, — серьезно велел Кэль. — И Ольви то же самое передай.

— Понятно, я поехал, — поднялся посол. — Спасибо за ужин.

Кэль проводил его до коня, нашептал вороному что-то на ухо, пообещал, что теперь он не устанет в пути. Навиат кивнул, прыгнул в седло и погнал — теперь на запад. Отец был прав, отсылая его сюда и говоря, что будет весело, подумал Навиат. Голова кружится от несоответствия привычного и увиденного в долине. Король утешает посла, принцесса готовит ужин в трактире, а дочь гномьего правителя в странной компании сочиняет дразнилку про королеву. И он еще смел утверждать, что здесь — неуютно…

Ольви получила известие о похищении сразу после полудня, обрадовалась и стала суетливо убираться в трактире, бесцельно переставлять посуду и стулья. Навиат уехал искать короля, а Оса, вездесущая и непременная участница всех заговоров, взялась за невесту. Все же воровать ее должны хорошо одетую, причесанную и отдохнувшую.

— Где твои серьги с темными сапфирами?

— Тут. — Невеста обвела руками трактир, пожала плечами и улыбнулась. — Что-то у меня голова кружится.

— Впечатлительная ты, — фыркнула Оса. — Попробовали бы меня украсть — вот уж мало мороки никому бы не показалось! Эй, хватит протирать бокалы, тебя на них заклинило… ну вот, еще один не дожил до свадьбы. Сядь.

— Ты знала вчера, что королева в долине, — догадалась Ольви.

— Дорогая, у меня восемьдесят лет опыта в организации интриг при всех известных тебе правящих дворах, — гордо сообщила Оса. — Уж родная долина без услуг столь талантливой особы никак не могла обойтись! Поставь кружку, я тебя… Да пес с ней, мне она никогда не нравилась.

— Убраться надо бы, — задумалась Ольви, изучая обильно усеянный осколками пол большого зала.

— Нет, — решительно предотвратила дальнейший разгром Оса. — Идем наверх и выбираем платье. Ты будешь похищаться в юбке или в штанах? В лесу холодно, гулянка будет длинная, шашлыки и все прочее уже маринуется, — Оса подмигнула, — твоя мама бьет посуду не хуже тебя, у нее, того, нервы. Ох, ты же не знаешь, твой братец Лиль тоже женится.

Оса с интересом проследила короткий полет салатницы, закончившийся прощальным звяком…

В полночь, точно как мечтала королева, в окно спальни Ольви проник похититель. Три похитителя. Кэльвиль интересовался невестой. Лильор-а-Тэи полез на всякий случай — вдруг удастся застать и похитить заодно и эрхойскую княжну Асту? Кошку Ли никто не звал, но ей это и не требовалось. Младшая а-Тэи веселилась вовсю, шумела и явно рассчитывала на продолжение веселья, то есть погоню. Ольви спустили по веревке, внизу ее бережно поймал Рахта. Оса посоветовала поспешить и стала демонстративно прочищать горло, собираясь на весь городок объявить, что принцессу похитили. Лэйли ловко рухнула на руки эфрита.

— Украли! — подло закричала Оса, не дав похитителям времени отбежать от трактира даже до края полянки. — Ловите! Младшую королеву украли!

— Всех, того, прокляну! — раздалось вполне ожидаемое заявление Сэльви из ночной темноты на южной стороне поляны. — Уже бегу, нош в жубы, и шражу беху…

— Лови воров!

Опознав голосок Асты, Лильор резко отстал от похитителей. Ему ободряюще махнули рукой и помчались дальше, точно соблюдая маршрут, ведущий в ловушку, то есть к замаскированным в лесу столам, где три дня пропадала большая часть населения долины, готовя праздник.

Час спустя королева всех настигла и красиво изловила, умудрившись подраться на осах с собственной дочерью — Кошкой Ли, накинуть петлю аркана на эфрита и не уследить за Астой, украденной старшим сыном из самой середины цепочки преследователей. Отсмеявшись, выпили по бокалу знаменитого королевского сбитня. Орильр тем временем как раз поймал сына и Асту, доставил на поляну. Их тоже угостили сбитнем и мамиными наставлениями.

А потом на поляну выбрался небольшой караван, сильно украсивший праздник. Многие видели верблюдов впервые в жизни. Огромные, красные в отблесках ночного пламени, они не интересовались восторгами, спокойно дождались развьючивания и принялись довольно изучать траву, несравнимую по густоте, сочности и вкусу с пустынной.

Фэриз, прибывший учиться в Круге мудрых, радовался многочисленности эльфов и их тонкому праздничному волшебству, подсветившему осенний лес. Бронг суетливо поправлял ковер, разостланный для несравненной эфрити. Жависэль всерьез ревновал свою будущую жену ко всем гномам, готовым ей поклоняться и потакать.

Королева смеялась, распоряжалась церемонией и угощением, здоровалась с соскучившимися подданными. И думала, что осень удалась. И все очень славно. Вот только одна маленькая заноза колет сердце — ее сын Лоэль далеко и один. Никак не успеть помочь, даже если самой бежать. У него уже зима, морозы лютуют, рядом злоба копится и давит. Она мать, все кожей чувствует. Как управится малыш Элло? Как одолеет беду, ведь не воин, как Лиль или Кошка…

— Уймись, все будет хорошо, — обнял королеву за плечи Орильр. — Я знаю.

— Ты же маг, ты ничегошеньки в ведьминских предчувствиях не понимаешь, — вздохнула Сэльви, жалобно заглядывая в зеленые глаза. — А я понимаю, но все равно тебя слушаю. И успокаиваюсь.

— Я папа Лоэля, — подмигнул король. — Поверь мне, он делает нужное и важное для всех. Те, кто заблудился в зиме много веков назад, должны наконец-то увидеть весну. И вернуться к нам. Мне не хватает Виоля. Жаль, ты его не знала. У меня позже не было такого друга. Представь, чтобы в одном эльфе уживались стальное упорство Рртыха и хрупкое умение видеть красоту, характерное для его жены Тафи.

Глава 20

Дикий табун ночи

Лоэль-а-Тэи бежал последние версты до селения кайга в неприятном отупении. Нет, от быстроногого Дюпты, к огромному удивлению последнего, он не отставал. Хотя неслись так, что олени не выдержали. Сперва Дюпта бросил вьюки, а потом, дав эльфу последний раз отдохнуть в седле, оставил и уставших сверх меры учагов. Крикнул — мол, сами доберутся. А если и нет, сейчас они не важны. Время куда ценнее.

Магия, обращенная на себя, действует мощно. Наставница Эриль пользовалась неутомимостью в дальних походах и строго предупреждала учеников: это опасное и неоднозначное средство, которое следует применять с большой осторожностью. Заклинатель сам тратит себя же на магическую подпитку — и одновременно расходует физические силы. Да, он бежит, не ощущая усталости, преодолевает значительные расстояния куда быстрее, чем смог бы в иных условиях. Но если нагрузка слишком велика, приходится расплачиваться непосильно дорого.

Эльф отчетливо осознал — он уже платит. Отупением, перерастающим в окончательное безразличие. Зрением, ухудшившимся настолько, что у снега остались лишь оттенки серого, без тонких полутонов. Слухом, направленным теперь внутрь, на изучение звенящего тока крови в сосудах и счет толчков сердца. Магией, утекающей в воронку растущей усталости все быстрее, трудно и неполно контролируемой. Но сейчас надо добраться домой. Обязательно.

Их ждали. Тимынтэ, сколько бы он ни называл себя слабым шаманом, дело знал. Услышал идущих от реки издали, понял сполна усталость гостя и приготовил все самое необходимое: ужин и теплое питье на травах. Лоэль кое-как вошел в чум и рухнул на шкуры. Рядом засуетились «жены», сочувствуя ему искренне, без тени насмешки. Помогли стащить теплый сокуй и парку, укутали в мех. Сыру взялась кормить с ложечки, как маленького. Сигэ усердно разминала усталые ступни, ругая всю странную «семью» — «мужа», вождя, шамана, брата, себя и подругу. Сильнее прочих оказался неправ, само собой, брат.

— Дюпта, ты очень плохой друг, однако! Ты изводишь моего мужа, со свету сживаешь! С тобой Дянгу и его сын бегать не могут, сам Бынгу устает через один аргиш. Ну сильно злой ты человек, что еще сказать?

— Шаману нельзя себя заклинать, совсем нельзя, — укоризненно добавил Тимынтэ. — Даже я знаю, а я только слабый помощник, мало-мало учился! Ты себя шибко загнал, Элло. Зачем так спешил? Мы все сделали, как велел. Узнал бы завтра — что дурного? — Шаман вздохнул, безнадежно махнул рукой. — Хотя ты прав. И хорошего нет ничего. Будешь слушать или нет сил, спать надо?

— Буду слушать, — кивнул Лоэль, отбирая у Сыру ложку. — Вкусная еда. Спасибо.

— Сигэ старалась, — выдала подругу Сыру. — Каша, мы ее не едим. Совсем мало крупы меняем у леснийцев. Но мы думали, ты будешь рад такой еде. Дюпта ходил наверх, ел там кашу и нас научил, как надо варить. С орехами, с ягодами, с маслом. Шибко соленая. Все правильно?

— Да, хорошо, — еще раз блаженно признал Лоэль.

— И травяной отвар с медом, — гордо добавила Сыру. — Очень ценный. Тимынтэ ходил к Дянгу и взял для тебя. Охотник бы и больше отдал, и даже — все. Ты у нас сильный шаман, Хэнку теперь совсем живой. Разговаривает, уже узнает маму.

— Заботливые у тебя жены, но, однако же, болтливые, — усмехнулся Тимынтэ. — Слушай, Элло, что мы с Сыру во сне вспомнили. Это важно.

Шаман достал — Лоэль чуть не подавился овсяной кашей — бумагу. Настоящую такую, хорошей гномьей выделки, вощеную. Вот уж чего эльф никак не ожидал обнаружить в столь диком на вид стойбище. Он предположил, что здесь ее ценили безмерно высоко. И все же смело пустили в дело ради записи истории сна. Заметки были нанесены на лист очень мелким почерком, с сокращениями, но усердно и подробно. Большой лист они заполнили целиком. С одной стороны писала Сыру, с другой — сам Тимынтэ. Теперь оба рассказчика разбирали слипшиеся обрывки слов и дополняли их деталями.

Семь лет назад в большом селении ны-кайга не ждали беду. О ней слышали, от ее страшной поступи не спали ночами. Все знали, сколь многие уже пострадали, все могли шепотом, не навлекая несчастья громким упоминанием имен, перечислить дальних родичей, сгинувших в одну из зим от напасти. Слышали, что чаще иных она выбирает именно людей ны, и все же очень надеялись: отвязалась загадочная погибель, осталась далеко позади, в низовьях реки. Не зря опытный шаман трижды переводил род через притоки Архони, пел на переправах, убирал след. Не зря он нарек роду иное имя, раньше времени повелел вождю передать всю власть сыну. Никто не мог бы отыскать ны-кайга в новом месте. Ниже по реке спокойно жили люди, здесь тоже аргишили без опаски — вроде было вполне спокойно и надежно. Через год шаман хотел увести род еще дальше, к закату, миновав снова течение Архони. Не успел.

Он прожил длинную жизнь, выучил двух толковых помощников за пять лет до последней зимы рода, взял на воспитание третьего, мальчика Тимынтэ. Его не думали допускать до серьезных дел еще года три. И потому духов-помощников на последней заре года звали без Тимынтэ. Он расстроился, ушел в дальний край селения и там сидел, на холме. Глядел на короткий подскок солнышка. Тускло-рыжий поздний блик скользнул по снегу, неудачно зацепился за сугробы и разрезал их — так показалось враз похолодевшему от ужаса мальчику. Снег взметнулся темным фонтаном, багровым на фоне мгновенного заката. Уплотнился, задвигался, рождая ветер и низкий, ползущий по коже «звук без звука», как описал его Тимынтэ.

Из темнеющей с каждым мгновением низовой пурги у самых чумов вынырнули они. Олени, вылепленные из плотного наста. Изуродованные, однорогие, хромые, кривоватые — как и положено созданиям темного времени. Их копыта рвали покровы чумов, перерубали шесты, рушили постройки. Олени поднимали на рога людей. Волна крика покатилась по селению.

Чего-то подобного исподволь ждали каждую зиму. Может, потому и успели хоть кого-то спасти. Мужчины схватили оружие и попробовали разрушать страшных снежных оленей. Это оказалось возможно, но — порождений ночи было слишком много. Старшие и женщины в это время торопливо рассовывали детей по нартам. Несколько пар запряженных оленей стояли наготове с каждой стороны селения — так велел вождь, и так делалось уже не первый год…

Старшим детям отдали поводья и велели гнать оленей не останавливаясь. Тимынтэ силой запихнули в последние нарты. Он хоть и младший, но все же ученик шамана. Может, сумеет как-то помочь, отведет беду. Ему сунули еще и несколько охотничьих копий, похожих на «пальму» Дюпты. Олени бежали резво, они, кажется, тоже разобрали «звук без звука» — и испугались его не меньше, чем люди.

Сперва казалось: не догонят. Но потом сзади стал нарастать с непостижимой быстротой сухой скрип снега. Темные силуэты неслись по следу, их было немного, но и отстоять аргиш — санный поезд — оказалось, по сути, некому. Он распался, упряжные олени взбесились от ужаса, и дикие призраки доставали нарты одни за другими. Тимынтэ слышал крики, обрывающиеся жуткой окончательной тишиной. Он пробовал отбиваться и пел, пытался шаманить. Что сработало, почему выжили люди именно в его нартах — никто уже не скажет наверняка. Последнее, что помнили и Сыру, и сам Тимынтэ, — это удар плотного снега и холод, пронизывающий тело, впивающийся в каждую его жилку, изгоняющий саму память о тепле и жизни…

Сыру не видела, как возникла беда. Она была в чуме, играла с меховым олененком, выкроенным из обрезков шкур. Пела ему про весну и восход светила. Голос дрожал, потому что все знали: каждую зиму гибнут люди. И чья участь придет в этот раз — неведомо… Крики и шум прервали песню. Мама схватила девочку, завернула наспех, вынесла к краю селения, усадила в нарты, бросила туда же теплую парку. Закричала, замахала руками, торопя уходящую в ночь цепочку из семи пар оленей. Сыру помнила, что мать стояла и смотрела вслед. А потом чумы скрылись за спиной пологого холма, угасли звуки. Осталась только белая холодная равнина с длинными спокойными волнами рельефа. Звезды мерцали и прятались, задуваемые верхним ветром. Никто из детей не решался говорить или даже плакать: беда рядом.

Дорогу в ночи девочка не помнила. Кажется, путь был очень долгим. А может, это время тянулось невыносимо медленно, растянутое страхом и болью безнадежности… Позади осталось еще живое селение, в нем, помнили дети, метались люди, раздавались крики. Но даже самые младшие знали: нельзя возвращаться. Очаги уже угасли, люди смолкли, и едва ли в ближайшие годы кто-то решится кочевать близ страшного места. Его обогнут даже охотничьи тропы.

Олени бежали, селение удалялось — и кто-то первым решился вздохнуть. Может, их и не ищут? Но тут зазвучал и стал набирать силу скрип под копытами призраков зла, ставших настоящими, способными топтать снег. Сыру помнила, что очень старалась спасти своего мехового олененка. И ей показалось, что снежные звери остановились в каком-то одном прыжке от нарт. Почему — это едва ли разумно спрашивать у полумертвого ребенка, каким тогда была Сыру.

— Мы думали, может, ты знаешь ответ, — осторожно понадеялась девушка, глядя на «мужа». — Потому что они придут за нами в этот год, Элло. Опять придут.

— Точно, — подтвердил Тимынтэ. — Хэнку очнулся и велел сразу позвать меня. Он старался не терять сознания, хотел сказать: его резали костяным ножом шаманы-улаты. Они обосновались у самого леса, там, в верхних землях. Была весть: среди них жил до последнего времени один, шибко сильный.

— Нидя? — прищурился Лоэль. — Выходец с юга, да?

— Ты хорошо понимаешь то, что не сказано, — одобрил Тимынтэ. — Даже когда выглядишь уставшим.

— Вот, — с мрачным удовлетворением кивнул Дюпта. — И чего баруси у нас во всем виноваты? Они только-то и сильны одним: в людях жадность разжигают. Прочее мы сами делаем. Реку соседи-улаты захотели прибрать к рукам, всех кайга отсюда выжить навек. Это я понимаю, это — настоящая беда. И с ней можно бороться. А то твердят: духи недовольны, духам петь колыбельные надо, — скривился сын вождя. — Шаманов кое у кого следует поубавить, вот и обрадуются духи.

— Он так третий год говорит, — важно пояснила Сыру. — Его ругают, но зря! Дюпта умный, ну кто теперь возразит?

Пока в чуме шумели наперебой, Лоэль усердно доедал кашу. «Жены» старались сварить повкуснее да пересолили, довели до подгорелой корочки. Ну и пусть. Все равно замечательно — с орехами, с сушеными ягодами. Эльф чуть не поперхнулся, распробовав изюм! Настоящий крупный темный изюм, да еще и самый наилучший, без косточек… Лоэль удивленно глянул на Дюпту.

— Изюм, — весело кивнул тот. — Я в Леснии купил. Смешные они, сперва меняли одну горсть на две шкурки песца. Почему думают: если кайга, то глупый? Я их отругал и пошел к гномам. Железный народ честно торгует. Теперь мы весь мех им продаем. И наш род, и три соседних. Изюм у гномов стоит два серебряных кречета за фунт. Вкусно, правда? Сыру его сильно любит, я всегда много беру.

Лоэль кое-как проглотил новость. Неприятно признавать, что и ты обзавелся предрассудками. Леснийцы-купцы с насмешкой обсуждали убогость кайга, отдающих шкурки за плохое железо: мол, втыкаем тупой ржавый нож в бревно и кладем рядом наилучший мех, пока стопка не сравняется с рукоятью по высоте… Помнится, мама рассердилась и проделала с шутниками очень похожий трюк. За заклятие непромокаемости и неслеживаемости ворса стребовала стопку монет в рост тюка с мехом. Каждого! Торговцы охали, рвали бороды, вздыхали со всхлипом, но спорить не решались. Сорвавшейся некстати с языка похвальбы не вернуть, а характер у Сэльви сложный, и доброта ее порой принимает весьма своеобразные формы. Воспитательные…

В тот раз черноглазая ведьма молча смахнула монеты в платок и ушла. Купцы исчезли из городка еще до заката. А один из следопытов-эльфов убежал за наивными охотниками кайга. Отдал им монеты, велел впредь не верить людям юга на слово, не выспросив цену толком. Вернул охотников в город и сам водил по рядам, сердито торговался и набивал мешки товаром. Сопроводил потрясенных своим внезапным богатством кайга до граничной заставы. Интересно, где теперь те охотники? Бессмысленно спрашивать, воспоминанию лет сорок. Пустяк для вечного — и целая жизнь для человека. Лоэль вздохнул, с поклоном передал Сыру пустую миску.

— Мне уже лучше. Спасибо, просто спасли. Тимынтэ, надо принести в твой чум Хэнку. Или сюда, если тебе безразлично, где шаманить. Мне важно попасть к краю мира живых, к последней реке. Поможешь?

— Постараюсь, — вздохнул шаман. — Травы нужные знаю, песню знаю. Но отвести не могу — дорогу не ведаю, я слабый шаман. Ты хорошо придумал, больной возле края стоит. Сейчас сделаю отвар. А петь можно и тут.

Дюпта и Сыру дружно вскочили и пообещали добыть травы и позвать людей, соорудить носилки и доставить больного. Сигэ проводила их чуть насмешливым пожеланием удачи. Смутились, но все равно вышли вместе. Надо отдать им должное: не задержались и все исполнили толково. Скоро Хэнку уже лежал в чуме, развернутый головой туда, куда указал шаман. Он был без сознания, что оказалось кстати. Лоэля устроили рядом, напоили травами, окурили едким пахучим дымом. Тимынтэ с самым сосредоточенным и серьезным видом запел, осторожно трогая отзывчивую и звучную шкуру бубна. Сигэ снова раздула травы, дающие дым. Тонкие белесые пряди стали скручиваться все плотнее, туманя взор. Голос шамана удалился, зазвучал из дымки глухо и отстраненно.

Лоэль ощутил, как мир расслаивается, подобно хрустящему тесту маминых пирогов. Душистый туман пронизывал все слои, и сознание — легкое как перышко — колыхалось в его восходящем потоке. Эльф встал и пошел, осторожно ставя ноги и опасаясь упасть, соскользнуть вниз, в явь. Но туман нес нагрузку без особого труда. Двигаться по его нитям, подобным сплетению болотного ковра, оказалось удобно. Осмелев и освоившись, маг побежал, ощущая свежий прохладный ветерок, тянущий от берега.

Серая река без бликов выглядела странно, ее ровное маслянистое течение не беспокоили волны. Дальний берег ощущался холодом нездешнего — и прятался от глаз за пеленой дали. Хэнку сидел на белом камне у воды, повернувшись к реке спиной. Он не собирался туда — ему еще рано, и упрямый кайга решил это для себя на удивление твердо. Может, только потому и умудрился столь долго цепляться за жизнь?

— Ты за мной, Элло? — Охотник узнал своего спасителя безошибочно.

— Да, но сперва я должен попробовать найти троих, не прибившихся ни к этому берегу, ни к тому. Они из моего народа.

— Двоих я слышал, — задумался кайга. — Подплывали. Ну на лодке, думаю я. Советовали сидеть и не оборачиваться. Помогли, однако. Силу дали. Потом уже ты меня вылечил.

— Позвать их можешь?

— Я не шаман, — виновато вздохнул кайга. — Попробуй сам, ты же пришел сюда, хотя трудно такое сделать.

— Шестой круг магии необходим, и то — для немногих допущенных к закрытым разделам, — прикинул Лоэль. — Это по счету наших шаманов. Я пока не дорос. Ладно, не смейся, пробую ведь.

Он подошел вплотную к вязкой даже на вид воде. Кидать в нее камни, как советовала во сне Лэйли, не хотелось. Не то место, чтобы излишне шуметь. Рядом с рекой и стоять-то трудно, ее течение вовлекает взор, затягивает, студит и пленяет. Вроде стоишь на месте, а уже пальцы ног касаются воды… и шуршит она в ушах голосами давно ушедших. Обещает покой, мудрость, прозрение.

Лоэль резко отшатнулся, тряхнул головой и заставил себя отступить на несколько шагов. Пожалуй, Кошка Ли не так уж и неправа. Здесь уверенность и жизнелюбие ведьмы действуют куда надежнее спокойного расчета мага.

Камень нашелся сразу. Сам лег в руку: такой круглый, ладный, светлый. Эльф размахнулся и швырнул его подальше, в самую дымку, прячущую дальний берег. Вода недовольно поморщилась, глотая гальку — без звука, без брызг. И еще один белый кругляш. И еще…

— Мы что, настолько одичали? Камни бросать только и горазды? — насмешливо поинтересовался кто-то совсем рядом.

Лоэль вздрогнул, обернулся и довольно рассмеялся. Лодка. Одно весло, на корме сидит мрачный рослый эльф и ловко справляется с течением. А оно сильное — только теперь и стало видно! Второй стоит на носу, пытаясь утвердить у самого берега шест. Вроде, справился. Обладатель весла вздохнул и замер, прекратил утомительную греблю. Позволил себе тоже взглянуть на берег. Лоэль узнал его по глазам — друга отца, единорога с рисунка…

— У нас много времени? — уточнил принц, с опаской изучая дрожащий шест.

— Смешной малыш, — удивился установивший шест маг. — Я не помню, что это такое — время. Но если ты про разговор, тогда у тебя его мало.

— Чтобы вернуть вас, надо…

— …на тот берег, полный круг — и в новую жизнь, иначе никак, — кивнул маг. — Невозможно даже это, малыш. Мы тут застряли. Альгир ушел, стал духом леса, а мы вот не смогли.

— Не захотели, — усмехнулся молчавший до сих пор хран. — Существование лесного духа — не жизнь. Впрочем, следопыту подошло в самый раз. Зря стараешься, мы обречены знать только зиму. Заклятие оказалось куда сложнее, чем полагали маги. Нас соединили с ледяными телами. И теперь мы — часть этой реки.

— Но ведь шаманы людей льда…

— Моя вина, — коротко кивнул маг. — Я думал, мы вырвемся, если будем двигаться на их голоса. Использовал свою магию, но, увы, выбрался на берег только он…

— Табун единорогов, неразумных и созданных убивать, — продолжил Лоэль.

— Умный малыш, — усмехнулся маг.

— Я могу вызвать вас, я ведь маг зимы, а не просто шаман, — пообещал Лоэль. Торопливо добавил: — Должен! Табуну нашелся хозяин, их натравливают на людей. Кто поможет, кроме вас?

— Ты из какого круга вышел? — нахмурился маг.

— Из четвертого.

— Мало. Впрочем, нам и седьмой — не спасение…

— Поздно привередничать, — рассердился Лоэль. — Табун придет завтра.

— Да не во вредности дело, — нахмурился маг. — Как бы ты третьим в нашей лодке не оказался по весне. Это риск, ты понимаешь?

— И принимаю, — быстро добавил Лоэль, опасливо поглядывая на качнувшийся шест.

— Я предупредил, — вздохнул маг, зачерпнул горсть воды и стал усердно нашептывать ей что-то еле слышно. — Не старайся особенно поймать, достаточно, чтоб на кожу хоть капля попала. Главное — с берега не шагни в реку. Сразу отворачивайся, бери парнишку и иди туда, к живым. Завтра очнешься и будешь знать, что мы наплели с этим заклятием. Ох, тошно подумать, что снова буду бегать лошадью, да еще и тебя сюда затащу…

Вода из горсти выплеснулась, замочив вытянутую руку, напоив странным ощущением родства с рекой. Лоэль нервно передернул плечами. Завтра во сне его снова утянет к берегу, и послезавтра, он был твердо уверен. Вода — самое могучее, что есть в мире. Она точит камень и гложет сталь. Древние маги народа эльфов, как говорила Эриль, полагали реку совершенным разделителем миров живых и мертвых. Не в зримом выражении — все здесь иллюзия. Но в ином, смысловом, глубинном. Вода текуча, изменчива — и оттого всемогуща. Ей безразлично, скалу какой мощи подтачивать. Что его четвертый круг, что седьмой наставницы Эриль…

Помнится, мама выслушала мрачную историю, возмущенно фыркнула и велела никогда более не пугать детей нелепыми древними суевериями. «Вода — и вдруг губит! Так недолго заявить, что воздух — душит — закипела Сэльви. Подруга обозвала ее ведьмой», — любимый аргумент магов в безнадежном споре с королевой. Во-первых, неоспоримый, во-вторых, не оскорбительный. В тот раз все пошло по обычному руслу.

— Да, ведьма, — гордо выпрямилась Сэльви, упирая кулачки в широкие бедра. — Объяснить часто не могу, но — ведаю. И умных вроде тебя воспитаю.

— Давай, — жадно подалась вперед Эриль, готовясь слушать.

— Любая природная сила не относится к добру или злу, — развела руками мама. — Огонь сжигает — и греет. Вода разрушает, но вместе с тем питает все живое. Для вас река разделяет миры. Для меня она — и преграда, и возможность. А настоящее зло — это страх и предрассудки. Нельзя отказываться от знания только потому, что так написали какие-то там древние мудрецы.

— Они были из восьмого круга, — возмутилась Эриль. — Среди живущих ныне эльфов никто еще…

— Старые, выжившие из ума на самовозвеличивании уродцы, — хмыкнула королева. — Слов понапридумывали, шор понавешали на глаза. Вода — это вода. В ней все. И память, и жизнь, и душа. А они говорят о «свойствах». Ненавижу, когда мир разрывают на кусочки, чтобы так изучать.

— Но… ну-у… — Эриль уже щупала на поясе рукоять осы, исчерпав научные аргументы для спора с королевой.

— Вы, маги, и людей рассматриваете, как дохлых кур, — довольно сообщила ведьма, в свою очередь отстегивая гибкий клинок и хватаясь за его рукоять. — Сперва прирезать, разделить на кожу, мясо, печень… потом соберите обратно и считайте это вонючее мертвое безобразие — курицей.

— Сейчас я тебя буду изучать, — нарочито мрачно предупредила Эриль. — Дети, занятия на сегодня окончены.

Дети послушно поклонились наставнице и побежали на лужайку — смотреть издали, как королева и ее лучшая подруга продолжают спорить о магии. Весело, со звоном и свистом боевых клинков-ос, до глубокой усталости. Разнимать обычно никто не рисковал. Потому что спорщицы сразу же объединялись против вмешавшегося… А когда магия и дикое ведьмовство работают вместе — лучше спрятаться и не показывать носа: живо превратится в пятачок.

Занятый своими воспоминаниями, Лоэль добрался в мир живых, не заметив дороги. То есть невнятное колыхание тумана убаюкало, укрыло с головой, мягко унесло вниз, к чуму, где по-прежнему пел Тимынтэ.

Хэнку очнулся сразу, а Лоэль устроился поудобнее, усердно отбрыкиваясь от окружающих, и заснул. Метель выла, снег стлался тонкими прядями бороды ветра, тек, как вода, и впивался в шкуры чумов, как мелкий живой гнус.

Когда эльф отдохнул, отоспался и благодушно согласился воспринимать окружающее, непогода исчерпала свое усердие. Ветер стих, небо расчистилось, мороз взялся выстуживать его черную прорубь, полируя сияющее парадной яркостью серебро звезд.

— Муж достался тощий, — притворно ворчала Сигэ, готовя завтрак. — Ленивый, вовсе слабый. Есть и то не хочет. Совсем плохой.

— Хочу, — бодро возразил Лоэль. — А где…

— Зачем спрашиваешь? — насмешливо дернула бровью дочь вождя. — Тебе и одна жена не нужна, а вторую ищешь, словно ей будешь больше рад. Разве Сигэ плоха? Давай совсем прогоним Сыру, станем жить без нее. Мне нравится быть женой нидя-шамана, тебя уважают.

— Тогда не выдумывай глупости, — посоветовал Лоэль, одеваясь и с интересом принюхиваясь. Неужели опять каша? И откуда столько круп набрали! — Я уйду по весне, а Тимынтэ останется. Он будет очень, очень сильным шаманом лет через десять. Даже, может быть, вождем всех кайга.

— Ну не знаю… Он молодой, слабый и чужой в роду, — неуверенно возразила Сигэ. — Но я, однако, тебя слушаю, бесполезный муж.

— Он поведет вас вниз по реке, к исконному дому ны-кайга, — пообещал Лоэль. — Он и твой брат. Хорошо, когда два молодых вождя думают согласно. А это зависит от их жен. Тимынтэ чужой роду, но ты — дочь старого вождя.

— У моего отца — Кэлху — есть два сына, старшие, — вздохнула Сигэ.

— Я мало знаю ваши обычаи, — усмехнулся Лоэль, принимая плошку с кашей. — Но я разбираюсь в людях. Тот, кто прогонит беду, станет вождем. Разве я не прав?

— Сигэ подумает, — важно пообещала девушка.

— Пусть она делает это на ходу, — подмигнул Лоэль. — Пойди позови Тимынтэ.

— Одна жена гуляет с бывшим женихом, — фыркнула девушка. — Вторую отсылаешь тоже. Бесполезный муж!

Сделав это неоспоримое заявление, красавица-кайга гордо удалилась. Эльф виновато развел руками. От простоты своих «жен» он несколько шалел. И признавал себя действительно вполне бесполезным. Можно затеять интрижку — чего тут плохого? Та же Оса находила немалую прелесть в обилии ухажеров. Он сам жил среди людей достаточно долго, знал, что не всякие отношения приводят к обязательствам. Но только не здесь! Он еще не раз вернется в мир льда, это наверняка. И будет дружить с родом Дюпты. Станет помогать детям, внукам, часто гостить — такова привычка эльфов. Нельзя начинать дружбу с грубого вмешательства в чужую жизнь. Он вернется в долину, а «жены», случайные игрушки первой зимовки, останутся здесь. Им заново придется строить жизнь, и будет это непросто. След небрежного отношения не удалить позже ни показной добротой, ни щедростью подарков. Тем более Дюпта далеко не глуп и настоящую цену словам и делам людей-нидя знает. А Лоэль не хотел остаться для кайга чужаком. Нет, если бы он решил взять жену у людей льда, даже не по полному обряду, то сделал бы это всерьез, на всю ее жизнь. Тогда пришлось бы объяснять, что в неполных браках эльфов и людей не рождаются дети. Что он останется точно таким же через полвека. Что он маг, а не шаман и что жить здесь всегда не сможет. Увы, в долине Рэлло милой наивной Сигэ не будет уютно и хорошо. Слишком все чужое. Значит, следует радоваться: его не любят всерьез. Приняли условия сосуществования и перевели в категорию друзей. С ним шутят, его жалеют, за ним ухаживают — можно ли желать лучшего?

Можно. Сейчас Лоэль очень хотел спасти род Дюпты. А еще более того он мечтал поговорить с единорогами. Не один раз, на берегу нездешнего мира. От той беседы в голове остались лишь обрывки воспоминаний и впитанное мозгом заклятие зимы. Он бы желал слушать их день за днем, до самой весны. Это почти возможно. Маг сам сказал — срок ограничен именно сезоном холодов. И еще добавил, что лошадью быть противно.

Эльф задумчиво вытряхнул на ладонь колечко Кошки Ли. Толкнул пальцем, перекатывая. Что придумала бы неугомонная? Да кто же знает! У нее и обычные лошади разговаривали. Причем без умолку…

Книгу волшебных сказок удалось отобрать у Лэйли очень своевременно: через две страницы начиналось повествование о трехглавом драконе. Королева перелистнула, изменилась в лице и выразительно глянула на мужа. Орильр нервно усмехнулся и забрал книгу. Наверняка родители увидели свою малышку, приделывающую крылышки к спине огромной ящерицы Драконэль.

Интересно, а можно ли менять заклятие? Табун, оказавшийся в распоряжении шаманов, состоит уже не из коней — их заменили олени, привычные для севера. Вывод: облик снежных созданий неустойчив. Насколько? Лоэль напряженно зашептал слова одними губами, без звука, выверяя формулу. Рог необязателен, имеется в виду вооружение как таковое. Тело коня довольно подробно вплетено, создавали крупное быстроногое копытное…

Лоэль рассмеялся, хлопнув себя по лбу. Мама бы никогда не испугалась дракона, с чего вдруг! Как любила утешать себя и подданных королева после выявления результата очередной безумной идеи дочери — «в хозяйстве пригодится». То, что вывело из равновесия Сэльви, не картинка с драконом. Орильр, хран и воин, тем более не возражал бы против «летающей крепости». Почему он, глупый сын ведьмы, раньше не догадался? Следом за сказкой о ящерах шла ведическая песнь, записанная в Леснии, — сказание о китаврусе. Менять природу и строение разумных запрещено. Это закон королевы, не Сэльви даже, а еще древней, Тиэсы-а-Роэль. Говорят, принят он был после опытов с переделкой эльфов ради войны. Кошка Ли могла нечаянно попытаться повторить — и натворить непоправимое.

Зато мертвым навредить нельзя. Он вынужден следовать канве заклинания. Будут тела коней, копыта, способность быстро бегать и вооружение. Допустим, ледяной клинок. Даже пара клинков. Но будут и руки! И не только руки…

В чум ворвались «жены», Дюпта, Тимынтэ — вся компания. Того и гляди, к ним добавится Хэнку, прикинул Лоэль. Весело прищурился. Умные у кайга старшие: не лезут в дела нидя-шамана. Не мешают. Ошибется — он виноват. Так и скажут, если кто-то выживет. Справится — спишут на мудрость вождя. Вроде бы безупречный план.

— Что надо делать? — Глаза Дюпты горели. — Ты ведь уже знаешь?

— Да, наверняка. Есть ли рядом речка или родник? Нужна вода. Много воды, лучше проточной.

— Речка есть, слабая, еще не промерзла насквозь, но лед очень толстый, — нахмурился кайга. — Годится?

— Вполне, — довольно кивнул Лоэль. — Я пока думал, оделся. Веди.

— Вернемся — буду сам бить твоих жен, — пообещал Дюпта. — Сокуй новый не шьют. Парку не шьют. Лыжи не готовы. Ты их избаловал.

— Ну неправда, — обиделась Сигэ. — Вот сокуй, готовый. И лыжи есть. А парку еще делаем. Бисер плох, всего в три цвета. Кто обещал купить новый?

— С ними опасно спорить, — поежился Дюпта.

Но упрекать и донимать женщин не прекратил. Получалось у него весело и не обидно, «жены» нидя-шамана дружно шумели, возражая и возмущаясь. Тимынтэ поочередно звали свидетельствовать то в пользу девушек, то против них. Шаман ловко ссылался то на занятость в упомянутый день, то на плохую память, то на попустительство барусей, но гадостей не говорил ни про кого.

До реки добрались быстро. Замело слабенькое русло притока Архони так, что и не разобрать без опытного провожатого, где текла до снегопадов вода.

Лоэль довольно кивнул, шепнул первое заклятие, связывающее его со льдами. Поежился в новом теплом сокуе. Зима отозвалась, холодок ее прикосновения скользнул по рукам. Эльф снял рукавицы — уже не нужны. Змейка метели тянулась за рукой, послушная каждому жесту. Опыта мало, сил тоже. Но шанс есть. Тогда, в древнее время, единорогов заклинали маги пятого и более высоких кругов. Они получили стадо и вожаков, связали души со льдом. Ему надо приложить куда меньше усилий. Выкроить тела и позвать жадно ждущих хотя бы временной свободы храна и мага.

Метель металась, ткала полотно стенок ледяного бассейна.

С гулким ударом, прокатившимся судорогой по поверхности стылой реки, лопнул лед, и вода потекла в бассейн. Пар встал столбом в безветрии, девушки завизжали от восторга — красиво. Вода поднималась быстро. Лоэль достал нож и слегка порезал руку. Шаманы наверняка звали табун, отдавая ему теплую кровь и одновременно указывая очередную жертву. Единорогам надо найти путь в мир живых. И этот след — самый верный. Вода взволновалась, эльф решительно выпрямился и напевно выговорил полное заклинание призыва. Силы оно тянуло — не дай Творец повторить такое в ближайшие лет сто… Но приходилось терпеть и отдавать. Бассейн стал стремительно затягиваться ровным тонким льдом, покрываться узором изморози, повторяющей заклятие в символах, знакомых лишь эльфу.

За спиной забеспокоился Тимынтэ, подошел, обнял за плечи, напел что-то простое, успокаивающее и укрепляющее. Рядом пристроился Дюпта. Не пел — просто стоял и сочувствовал. Тоже — дело. Время шло, откуда-то из невозвратной дали одному Лоэлю слышался шум шагов. Все ближе, уже рядом…

Лед звонко треснул, весело рассыпался певучими мелкими крошками, похожими на хрустальные бусины. Первым вынырнул хран. Еще бы — он и тут шел дозором и высматривал тропу. Рванулся, одним прыжком взвился над водой и ловко перемахнул край ледяного бассейна. Обернулся, требовательно хлопнул ладонью по поверхности, успокаивая ее и помогая неопытному магу — Лоэлю.

И снова заклинание потянуло силы, подкашивая ноги и делая ночь вдвое темнее. Но вторым из небытия шел маг, и он выбрался в мир куда проще. Прыгнул пониже, приземлился в снег аккуратно. Осмотрелся, с интересом изучая в первую очередь свой новый облик и внешность храна.

Посмотреть было на что. Лоэль недовольно глянул на колечко сестры, коварно поблескивающее на пальце. Когда он надел опасную вещицу? Видимо, держал в ладони и не заметил сам, как оно скользнуло на безымянный. Только Лэйли с ее неуемной фантазией могла посодействовать и начудить полуэльфам-полуконям еще и крылья… Зачем? Ох, страшная сила — сказки в сочетании с ведьминским даром сестры! Вспомнил о ней, и сбылся еще один детский каприз Кошки. Только стоит ли в этом винить ее? Вышло вроде неплохо.

Волшебный лед созданных только что тел был безупречным, хрустально-прозрачным, но с тонким ровным матовым покрытием, подобным мельчайшему бархату. Это удобно: лица не светятся насквозь, сохраняют осмысленное и внятное взгляду выражение, не искаженное преломлением окружающих картин.

Древний хран оказался выше мага, массивнее и плотнее. Глаза некрупные, посажены глубоко и на мир смотрят с бешеной радостью души, неспособной соскучиться и разочароваться. Лицо широкое для эльфа, скулы резкие, подбородок крепкий, шея непозволительно короткая и толстая для изящного по природе вечного. «У основания затылка наверняка имется характерная для борцов складка», — прикинул Лоэль, ни разу не наблюдавший такой фигуры у эльфа. Даже Жас полегче, пожалуй. Увы, складку не рассмотреть — волосы длинные, снежно-белые. Целый косматый и растрепанный сугроб их намело на спину храна… В широких ладонях все еще зажаты рукояти парных клинков — оружия, столь любимого королем Орильром. Круп коня оплетает тонкая плотная кольчуга, спускающаяся до коленей. Тело человека защищает и прикрывает легкий доспех. Ножны клинков размещены за спиной, как у пешего, — так носит оружие отец. Для полуконя — нелепо…

Маг на фоне своего спутника выглядит особенно стройным и изящным. Но и в его внешности немало случайного. Трудно угадать облик по чужим рассказам и собственным смутным догадкам. Стараешься уловить главное, а детали рассыпаются, теряют отчетливость, — виновато вздохнул Лоэль. Вот хотя бы волосы. Почему они оказались коротко острижены? Непонятно. Доспех и кольчуга отсутствуют, замененные нелепейшей мантией. Вместо клинков в руке эльфа странная помесь пару раз замеченного на старинных рисунках ритуального посоха… и кайганской боевой «пальмы». Ледяной маг глянул на вещь неодобрительно, тряхнул головой, прошептал пару свистящих звуков и все переделал по своему вкусу — мантию, оружие, прическу…

— Ты оказался толковым заклинателем, малыш, — довольно сообщил маг мягким чуть шелестящим голосом. — Спасибо, что вызвал. И дважды спасибо, что не конем. Мы тогда не додумались до столь интересного слияния обликов.

— Как же здесь хорошо, — взбрыкнул и прошелся боком хран, рубя копытами лед. — Дивное местечко, спасибо, друг. Небо, земля, воздух… Все настоящее. Живое. Интересно, на кой ты нам крылья приделал? Может, мы и летать способны?

— Только с горки вниз, — уверенно предположил более осмотрительный маг. — Язык людей мы выучим быстро. А пока давай хоть познакомимся. Надеюсь, ненадолго. В том смысле, что в лодку тебя тащить, на окраинную реку, — дело последнее.

— Я вас знаю, — поклонился Лоэль. — Мне отец рассказал. Вы — хранитель магического архива, Эдиль-о-Ним, а ваш спутник — хран Виоль-а-Дивир. Я вас хотел вернуть, чтобы провести дальше, на звездный мост.

— Он хотел! — Виоль звонко толкнул Эдиля ледяным локтем. — Милый юноша, не находишь? И внешне на кого-то смахивает… Эй, давай радуй меня дальше. Демоны сдохли? Королева жива?

— Год спустя после боя на перевале демонов запечатали в ларце силой и светом ее души, — сообщил Лоэль и быстро добавил: — Потом один вырвался, но его добили. Вас не было в мире более восьми тысяч лет. Эльфы за это время едва не вымерли, но потом образумились. Точнее, у них теперь нет особых шансов делать гадости и глупости. Королева Сэльви добрая, но все же — ведьма.

Эльфы выслушали новости молча, обдумали их и одинаково кивнули, требуя продолжения. Лоэль с уважением заинтересовался: как они не сошли с ума там, вдвоем, в крошечной лодке, вынужденные общаться исключительно друг с другом? Оказывается, и такое возможно. Внутренне, затевая поход на север, принц более всего опасался найти души — искаженными: безумными, озлобленными или впавшими в окончательное беспросветное отчаяние.

— Что же ты натворил! — ужаснулся Эдиль, выслушав новости. — Гибель нашей королевы делает заклятие необратимым, ты должен был знать! Я не готов тащить тебя в лодку, малыш. Мы вдвоем еще кое-как уживаемся. Виоль меня воспитывает и наставляет в боевых искусствах, там есть островок на реке. Я его пристрастил к логическим играм. Но ты там не выдержишь!

— Я вам открою страшную тайну, поскольку вы «не совсем живы» и не сможете ее передать другим, — улыбнулся принц. — Душа Тиэсы вернулась. У нас снова есть Единственная, кто еще может управлять в нынешнем безобразии, когда разрушены все сословия и иерархии.

— Как же вы живете? — заинтересовался Виоль.

— У Сэльви трактир, к ней все ходят жаловаться на жизнь и радоваться — тоже. Гномы гуляют у нас так, что дым стоит. Хорошо живем.

— Никто не кланяется, не молчит и не требует соблюдать этикет? — восхитился хран. — Ох, жаль, далековато: я бы сбегал и глянул. Может, успею до оттепелей, а? Слушай, и храны не молчат, треплются с королевой?

— У нее всего один хран, — улыбнулся Лоэль.

— Выжил? — сразу заподозрил правильное имя Виоль. — Как там королеву зовут полностью? Сэльви-а-Тэи?

— Да.

— Тогда у вас внушительное безобразие, — мечтательно вздохнул Виоль. — Лильор наверняка научился быть стоящим королем.

— Его теперь зовут Орильр, он сменил имя после войны. У короля шестеро детей.

— Однако! — восхитился уже Эдиль.

— Три дочери и столько же сыновей. Старший — Лильор. Младший — Нориль.

— Приплел еще одного храна из наших, — усмехнулся Виоль. — А средний сын Лиля, по этой логике, — Лоэль. Трое их было бессменно при Единственной кроме меня: Лильор, Лоэль и Нориль. И раз ты не назвал одного и так нелепо пристроил мне ножны на спину, да еще клинки подсунул известно чьи… вывод напрашивается сам. Эдиль, мы сейчас наблюдаем сына нашего Лиля. Чуток худощав, еще не воин, но неглуп и упрям — уже неплохо. Дай я тебя обниму, Лоэль-а-Тэи, садись на спину, и поехали пугать местное население. Кстати, надеюсь, табун никто не разогнал без меня? А то клинки есть, копыта имеются, подраться я бы не отказался. — Хран еще раз осмотрелся, ловко забросил клинки за спину и тряхнул волосами, внимательно изучая группу людей льда. — Впрочем, не повезу я тебя. Тут имеются такие милые девушки… и не трусихи, кстати.

Эдиль безнадежно махнул полупрозрачной рукой и тоже обернулся к тихо ожидающим окончания разговора кайга. Бояться никто и не подумал, что правда, то правда! «Жены» Лоэля выглядели гордыми невообразимо. Дюпта радовался и жестами, весьма доходчиво, обещал Виолю много врагов и свою посильную помощь в их уничтожении.

Хран загарцевал, еще раз тряхнул волосами, сильно смахивающими на настоящую гриву, попробовал расправить короткие пластинчатые крылья. Девушки все поняли, захихикали — и пошли знакомиться. Они хотели кататься, не боялись замерзнуть и вообще находили странное существо красивым и добрым. Непонимание сторонам этого несложного разговора не грозило. Эдиль еще раз усмехнулся и неспешно двинулся в сторону стойбища. Там видели столб пара и уже готовились к чему-то необычному. Но ведь не настолько! Вождь замер статуей, старейшины на всякий случай поклонились пониже: вдруг крылатые — родня самих кангэ, богов ледяного мира? В легендах могучие шаманы умеют звать богов. Но видеть подобное никому не доводилось.

«Хоть в ноги не упали», — с облегчением подумал Лоэль. И догадался: из-за храна. Разве бог станет катать на спине чужих невоспитанных жен? А этот — катает. Сигэ пищит, Сыру визжит… Снежная пыль — сплошной завесой, комья наста и льда со свистом разлетаются во все стороны. Двигается хран удивительно быстро, легко и мягко для своих немалых размера и веса.

— Иногда я думаю, что хранам окончательно запретили общаться с королевой из-за него, — вздохнул Эдиль. — В бою бесподобен. Но при дворе… Вот точно как сейчас. Даже не выяснил, кто эти девушки, есть ли у них муж, будут ли их ругать за странное поведение… Хуже Виоля себя вела только алииа Мильоса. Она жива?

— Погибла вместе с королевой. Что значит — алииа?

— Вы и правда все титулы забыли, — грустно усмехнулся маг. — Алииа — знатная женщина, второй ранг после дании. Имеет право общаться с Единственной и числиться в ее ближней свите. Я был гишо, пятый ранг. Молчать при королеве и смотреть в пол, преклонив колени, — вот мой удел. И при алииа тоже молчать, пока она не заговорит первой.

— Ужасно, — на миг представил себе жизнь древних Лоэль.

— Ужасно, — эхом повторил Эдиль. — Единственная пыталась изменить порядок, но ей не позволили. Может быть, послушай ее наши дании, война бы не была проиграна так сокрушительно и страшно. Слишком многие судьбы оказались разрушены еще до гибели Рэлло. Лиль любил королеву, это мы все знали, но ничего не могли поделать. — Маг глянул вдаль, понуро пожал плечами. — Мильоса была урожденная дании, она старший ребенок в семье знатных. Ее лишили высшего ранга из-за меня. Недостойная пара, тяжелый проступок.

— Эриль говорила, что сестра не…

— Эри жива? — обрадовался маг. — Уже приятно.

— У нее есть дочь, Мильоса. Папа Орильр утверждает, что она ничуть не отличается от прежней Осы. Даже внешне. И характер ужасающий.

Эдиль улыбнулся, благодарно кивнул. Собственное положение между жизнью и смертью его мало занимало, но гибель давно утраченных — огорчила и ранила. Вздохнув, маг вернулся к насущным делам. Он знал древний язык севера. И с удивлением обнаружил, что наречие изменилось не особенно сильно. Добравшись до первых чумов, ледяной эльф уже сносно говорил самые простые фразы. Понимать его сразу и бегло мешало лишь непривычное произношение.

Вождь кое-как очнулся от изумления и стал повторять уже знакомую Лоэлю речь — обязательное приветствие к важному чужому шаману. Старейшины все же упали ниц, вопреки уговорам Тимынтэ и Лоэля. Вблизи чудесные гости выглядели слишком внушительно. Кэлху слегка подвывал от усердия, дополняя приветствие все новыми титулами: дети изначального льда, крылатые духи, сыны первого оленя…

Кое-как он справился с собой и смолк, склонившись до утоптанного снега. «Догадался не звать гостя в чум к очагу и не осчастливливать парой жен — и на том спасибо», — решил Лоэль. В сокращенном варианте остались лишь обещания упоминать ежедневно при общении с духами предков, почитать как старших и оказывать любую помощь.

Эдиль вежливо кивнул, поблагодарил, попросил не величать богами, он ведь просто нидя-шаман в «измененном состоянии, необходимом для боя с бедой». Вождь обрадовался пояснению, осмелел, выпрямился, стал рассматривать дивного гостя открыто. Даже рискнул улыбнуться в ответ на обещание сделать все возможное для полной и окончательной победы над бедой. С тем и расстались. Кэлху удалился в общинный дом — перемывать ледяные косточки новым гостям. А Тимынтэ повел гостей к себе.

Опытный маг зимы, радуя Лоэля практическим уроком, соорудил в считаные минуты белый замок рядом с чумом шамана. Пригласил туда всех и заверил, что внутри не холодно — как раз настолько, чтобы люди не мерзли, а бывшие единороги — не таяли… Эдиль понял интерес юного эльфа и позволил ему самостоятельно соорудить мебель, рассказывая первичные основы зимней магии, не сохранившиеся в воспоминаниях Орильра. Он учил мягко, очень спокойно и обстоятельно. «Наверняка благодаря столь удивительной разности характеров маг и хран смогли ужиться вместе», — вновь порадовался Лоэль. И взялся излагать историю набегов одичавшего табуна, пока Тимынтэ и Дюпта носили в новый «чум» шкуры и умело расстилали на холодных креслах в много слоев. Эдиль дослушал и собрался высказать свое мнение.

Не успел, как раз явился хран. Влетел, с трудом остановившись у самой стены. Сигэ обнимала его со спины обеими руками, Сыру пристроилась на самом крупе, столь же крепко вцепившись в подругу.

— Ну почему так? — вздохнула Сигэ, бережно ссаженная на ледяной пол. — Муж бесполезный, но живой. А его друг и красивый, и веселый, и толковый, но ледяной весь. Однако, пойду плакать.

— Главное, слезы зря не изводи, — посоветовал Дюпта сестре. — Ты ими обед посоли, ладно?

— Ну ничего тебе, жестокий брат, кроме еды, не интересно, — фыркнула кайга и гордо удалилась, махнув на прощание храну.

— Когда они придут? — азартно уточнил Виоль, имея в виду, само собой, табун.

— Часов через пять, — прикинул Лоэль.

— Нормально, — решительно кивнул хран. — К телу я привык, оружие знакомое. Еще немного потренируюсь — и буду готов. Ты нас удачно вылепил, Лоэль. Я живым не был так хорош. Крылья — просто чудо. И щит от боковых ударов, и кромка у пластин острая. Диль, магия при тебе?

— Странно, но — да, — раздумчиво сообщил Эдиль. — Единорогом я не мог заклинать. Только ставил блок на прямые удары силы. Идем, гляну место боя. Они, как и мы, появятся от реки.

— Проводить? — предложил Дюпта.

— Спасибо, но вам следует поесть и отдохнуть, — посоветовал Эдиль. — Мы разберемся. Увы, воевать мы обучены слишком хорошо. Жить не умели, а вот умирать — научились…

Он отвернулся и решительно покинул ледяной дворец. Хран уже знакомым движением встряхнул свои непокорные волосы, метнулся следом. Лоэль виновато вздохнул. Трудно пережить в один день и возвращение в мир живых, и страшные новости о гибели тех, кого помнишь. Особенно любимых.

Дюпта смотрел на обстоятельства куда проще и практичнее. У рода появился шанс выжить — вот что главное. Надо обедать и набираться сил. Лоэля сын вождя запихнул в его родной чум, а сам убежал по делам. Он — сын вождя. И должен всех предупредить, каждому объяснить его место и роль, растолковать, кто такие ледяные полуолени (не объяснять же про лошадей, обитающих на юге!) и как с ними себя вести. Еще важно расписать в выгодном свете шаманство Лоэля и важную помощь Тимынтэ, чья сила растет с каждым днем.

Когда солнышко с трудом забралось по крутой горе к самому горизонту, чтобы последний раз в этом году взглянуть на снежную равнину, род кайга был готов ко встрече со своей судьбой. Мужчины с оружием — Виоль посоветовал «пальмы» и длинные копья-жерди — собрались у нижнего края селения. С ними был Дюпта, признаваемый явным предводителем в этой маленькой войне. Женщины, старики и дети собрались выше, южнее. Как и семь лет назад, в воспоминании Сыру, они устроились в нартах и ждали знака гнать оленей, если беда окажется слишком сильна.

В двух полетах копья перед линией мужчин-кайга стояли Лоэль и Тимынтэ. Им предстояло по мере необходимости помогать Эдилю, замершему в паре шагов впереди.

Еще ближе к вероятной беде гарцевал Виоль. Он выглядел спокойным, сосредоточенным и серьезным. Снег месил исключительно по старой бесполезной привычке — живому надо греть мышцы перед боем. Он уже не живой, но бой-то будет настоящий.

Точно, как рассказывал Тимынтэ, последний рыжий луч лег на самый снег, прорезал его, раня реку, и из полыньи рванулись вверх вместе с паром они — бывший табун. Люди качнулись назад, ловя кожей ползущий дрожью по самому снегу страх — «звук без звука». Эдиль мягко развел руки и напел пару коротких слов, воздвигая прозрачную стену льда между взбесившимся табуном и селением. Вне стены остался только Виоль. Он уже летел к уродливым хромым и однорогим оленям, возникающим из полыньи. Нездоровье животных — признак несчастья, верили кайга и их соседи улаты. Потому вызванные шаманом твари так и смотрелись — как настоящая беда.

Вот только Виоль о суевериях севера ничего не слышал. По его мнению, хромых удобнее догонять, однорогих — блокировать клинками. Низких и слабых — рубить тяжелыми острыми копытами…

Хран, как неуловимый солнечный блик, метался по снежному полю, дыбящемуся бессчетным стадом злой судьбы приговоренного рода. Хран был везде, и в то же время глаз не успевал приметить, где именно, выхватывая лишь обрывки движений. Свистящий сдвоенный круг клинков, рубящий удар копыта, высокий прыжок, танцующий разворот, при котором пластины крыльев режут всех вокруг… Стадо казалось неисчислимым лишь в первые мгновения, когда все поле колыхнулось и пошло на селение. Но эльф, слитый в единое с конским телом, вытаптывал в копошащейся массе снега тропы — и они более не грозили частоколом рогов. Об этом заботился Эдиль.

Последний отсвет короткого заката напоил темным багрянцем опущенные клинки. Виоль тряхнул гривой волос — вроде бы недовольно — и неспешно двинулся к селению, более не оглядываясь на реку за спиной. Полынья закрылась, пар исчез, ночь пришла тихая и спокойная, самая обыкновенная. В середине селения лениво переступил олень, скрипнули полозьями сместившиеся нарты. Древний маг зимы обернулся к Лоэлю.

— Сам уберешь стену, малыш? — подмигнул он. — Пора учиться.

— Охотно, — обрадовался Лоэль.

— Я не тебя спрашиваю, сын Лильора, сменившего имя, — уточнил Эдиль. — Этот мальчик шаман, и я хочу, чтобы весь их род видел, что он силен. Иди сюда, Тимынтэ. Дело несложное, я все поясню очень подробно. Разрушить стену куда проще, чем создать. Слушай.

Лоэль улыбнулся. Некоторым стена — не помеха. Виоль перемахнул ее, звонко выбив копытами в ней пробоину. Принц пошел к храну. Бой дался ледяному китаврусу — или кентавру, так полуконей зовут в Бильсе, — нелегко. Крылья висели жалкими обломками тонкого льда, гладкое матовое тело тут и там метили глубокие сколы и трещины. Левый клинок обломан, укоротился вдвое. Плечо разбито…

— Иногда полезно быть мертвым. — Подпорченные косым ударом губы выталкивали слова невнятно, нехотя. — Идем к реке, надо меня подлатать.

— Конечно, — кивнул Лоэль.

— Ради этого нас и создали, — добавил хран. — После первого дня боев на перевале от табуна остались горы обломков, точно такие ты видишь теперь. Демоновы отродья полагали, что с нами покончено. Но воды и мороза было вдоволь. И утром единороги стояли прежним числом.

— Они тоже встанут завтра? — напряженно уточнил Лоэль.

— Нет. Но ты прав, пока жив и способен заклинать вызвавший их маг, покоя не жди. — Хран тряхнул волосами. — Еще придется повоевать. Надеюсь, не с людьми. Убивать живых я не хочу. Хватит, сыт я этим.

Ночь, пришедшая в ледяную тундру на долгие месяцы, едва вступила в свои права, а селение уже праздновало весну. Потому что этот вечер никто не рассчитывал пережить. И теперь люди заново глядели на мир и друг на друга, прощая старые обиды, каясь в глупых подозрениях, избывая давнюю злобу. Ночь казалась им очень светлой, достойной жизни и радости.

Сыру и Сигэ, две «жены» нидя-шамана, благодаря которому оказался возможным праздник, сбились с ног, угощая гостей. В чум шли все новые люди, сидели недолго, оставляли подарки и уступали место следующим гостям. Лоэль наблюдал суету издали, он удобно отговорился от присутствия на празднике срочным лечением Виоля.

Кентавр стал прежним, матово-гладким, в пару минут. Остальное время ушло на разговоры. Хран неустанно расспрашивал о новой королеве, о друге Орильре, о выживших знакомых и их судьбе. И бесконечно уточнял: неужели нелепая иерархия исчезла? Неужели теперь все живут, как их душе угодно?

Эдиль подошел и слушал в сторонке, ему тоже было интересно. Когда рассказ прервался короткой паузой, маг нехотя вернул эльфов к насущным делам.

— Завтра пойдем на юг, — сообщил он. — Я уже говорил с Дюптой, толковый юноша. Он сейчас беседует с вождем и старейшинами. Мы двинемся к улатам, нужное нам племя живет у самого леса. Ты верно их вычислил, Лоэль, нож там. И табун наслали оттуда.

— Эдиль, я бы очень хотел поговорить с мамой, — попросил Лоэль. — Зеркало дальнего общения в долине Рэлло постоянно активно. Но моих сил недостаточно, чтобы создать и задействовать его отражение здесь. Нужен шестой круг магии, а я пока еще не дорос.

— Рангу гишо полагалось учиться до четвертого круга, не далее, — дрогнул уголками губ Эдиль. — Королева мне пожаловала пятый. А шестой — о нем никто не знал. Кроме Лиля… Он сказал?

— Так видно же, что я совсем не разбираюсь в магии, — обиделся принц. — Поможешь?

— Помогу, — улыбнулся маг. — Извини, малыш. Никак не привыкну, что знания не надо больше прятать. Тем более ты сказал — Рэлло. Разве новая долина может так называться?

— Мы живем там же, где была древняя страна, и зовем ее так же, как прежде.

— Тогда я настрою отражение быстро, — пообещал Эдиль. — Кто его принимает?

— Понятия не имею, — признался Лоэль. — Обычно наставница Эриль. Или Лоэльви, если не заклинает у гномов, не кует и не взрывает что-то опасное. Или любой иной, кому посильно.

Маг пожал плечами, снова удивляясь подобному беспорядку, и стал заклинать, не откладывая на потом. Работал он замечательно быстро и грамотно. Через несколько минут ледяная плита в рост кентавра уже стояла и мягко светилась отблесками нездешней поздней осени, хмуро стучащей голой темной веткой яблони в окно домика Эриль. У камина сидел незнакомый Лоэлю рослый беловолосый воин и торопливо грыз ватрушку. Глянул на зеркало, приветливо махнул рукой.

— Ты Лоэль? Здравствуй. А я Рахта, я тут от Кошки Ли спасаюсь. Как думаешь, не найдет?

— Хорошо держит канал. Слишком хорошо, — удивился Эдиль, пропуская мимо ушей прочие заявления светловолосого. — Но магия чужая и странная… высшая, пожалуй. Кто он?

— Понятия не имею, — честно отозвался Лоэль. — У нас в долине всегда что-то новое появляется. Или кто-то…

— Я эфрит, но учусь быть эльфом, — малопонятно пояснил незнакомец. — Да не хмурьтесь так, разберемся. Что за дело-то? Может, срочное, а мы зря время тратим.

— Мама где?

— Ох, занята она, — рассмеялся Рахта. — Мы отметили ее день рождения, королеве спели новую дразнилку… Хорошая, длинная, веселая, всем понравилась. Одна беда: там была строка «без штанов зимой шибко холодно», а гномы выпили пива и спели второй раз, по общей просьбе. И вместо «шибко» вставили слово попроще: чему там в точности холодно зимой без штанов. Да громко так, внятно назвали эту часть тела. При дюжине послов и паре каких-то королей людей плюс княжеская дочь и ее впечатлительная тетушка… я в местных названиях пока не разобрался, страны не укажу. Кстати, никто не возмутился, им было вкусно и весело, но Сэльви все равно рассердилась. Потому что пить надо в меру.

— Мама их ловит? — догадался Лоэль.

— Загнала на дуб, — обрадовался возможности рассказать историю эфрит. — Ты видел гномов на дубе? Восхитительное зрелище! Висят с мрачным упорством, трезвеют. Сэльви стоит внизу с новой поварешкой и проклинает их. Ну «чтоб ты отцепился» и так далее. Похоже, история затянется, ребята цепкие. Вы погодите чуток, я уже позвал Орильра. Вот-вот…

Король эльфов ворвался в комнату с грохотом, чуть не опрокинул зеркало и жадно вгляделся в его глубину. Виоль сразу оживился, Эдиль тоже. Втроем они быстро договорились на гортанном старом наречии, неиспользуемом ныне в долине, почти забытом за восемь тысяч лет.

Орильр пообещал добраться до заставы леснийцев, принимавшей по осени Лоэля, в последние дни зимы. С женой, с детьми, прихватив знакомых кентаврам эльфов.

— Элло, ты у меня молодец, — закончил планировать дела Орильр и уделил внимание сыну. — Но весной будет самое сложное, мы уже обсудили проблему с Сэль. Королева сама займется устройством судьбы Эдиля и Виоля. Так что заканчивайте с вашими снежными призраками и злыми шаманами. Я жду. Мы все ждем. Мальи-о-Рил, наш неутомимый собиратель и хранитель архивов, накопил ворох вопросов к Эдилю, ему тоже надо дать время.

— Он хочет знать, где я и мои наставники спрятали магический архив долины, — кивнул маг. — Расскажу, само собой. Ну что, до встречи… Странно подумать, что мы снова увидимся, Лиль. Ваше величество, да? Вот уж не надеялись!

— Не надеялись… — Орильр усмехнулся. — Лоэль, я тебе хоть в двух словах расскажу: твой старший брат женился, твоя старшая сестра тоже, как любит говорить мама, того.

— Ольви? — Лоэль сел в снег. — Никогда бы не подумал, что она способна внезапно…

— Я к тому, что хотелось бы знать: ты-то еще не «того»? — встревоженно уточнил король.

— Как говорит Кошка Ли — решительное «мяу», — замотал головой принц. — Да что я, с ума сошел?

— Кошка Ли, малыш, теперь все свои «мяу» адресует Рахте, — подмигнул Орильр. — Шипеть они будут долго, но чем это кончится, совершенно ясно. Ладно, вы меня простите, я побегу. Гномов надо спасать, судя по шуму. Королева, — он обернулся и внимательно глянул в окно, — да, плохо дело… бросила поварешку. Кошка, зараза, мой лук приволокла… и аркан. Рахта, ну хоть ты займись этой девчонкой!

— Не могу, я украл ее первую почти удачную ватрушку, на меня на самого охотятся, — притворно вздохнул эфрит.

Орильр покачал головой, набрал в грудь побольше воздуха — и зеркало погасло, так и не осчастливив северных собеседников точным определением того, что думает король о празднике в целом, жене, дочери, эфрите и гномах.

Впрочем, услышанного кентаврам хватило с лихвой. Оба удалились в свой ледяной дворец, время от времени пожимая плечами, звонко толкаясь локтями и посмеиваясь. Им сто раз повторили — в долине все иначе. Но чтобы настолько? Чтобы королева гоняла гномов с поварешкой? И ей, Единственной, пели дразнилки?

Лоэль заторопился в свой чум. Гости разбрелись отмечать чудесное спасение в кругу друзей. «Жены» сидели и чинно сортировали подарки. Обе гордые и важные, словно это они одолели снежный табун. Впрочем, принц не остался без внимания. Его встретили радостно, накормили и уложили отдыхать.

А когда славный и уважаемый всем родом кайга нидя-шаман проснулся, аргиш — кочевой поезд — из пяти саней уже стоял готовый к выходу. Дюпта сидел в первых и сосредоточенно доводил до идеальной остроты лезвие своей «пальмы». Тимынтэ устроился во вторых и беседовал вполголоса с Эдилем — о магии, как понял эльф. Сам Лоэль решил бежать пешком, чтобы взбодриться и размяться.

Сыру прошла к первым нартам и важно приняла повод второй пары оленей. Она жена шамана и поведет аргиш. Это — высокая честь. Сигэ тоже ехала, она собиралась сменить подругу через некоторое время.

План был намечен простой: добраться к улатам и извести злодея-шамана, всех его учеников и само случайное знание о табуне. Убивать для этого никого не надо. Магия забвения разработана детально, Лоэль ее знает в теории, а Эдиль может применить на практике.

Глава 21

Звездный мост

Первый ночной переполох в долине Рэлло произошел еще до празднования дня рождения королевы.

Началось все невинно. После полуночи, когда нормальные гномы и эльфы уже спят, эфрити Селима-а-Виль, жена наместника долины Лирро, тихо постучала в окошко комнаты Лэйли-а-Тэи. Младшую принцессу переселили со второго этажа трактира в пристройку, чтобы спасти медовый месяц старшего брата от ее бессонного энтузиазма. Лильора — уберегли, долину в целом — нет…

Селима быстро освоилась в Рэлло, отвыкла бояться солнца, тем более осенью оно не особенно яркое. К тому же днем обычно она пропадала в гномьем Иллоре, сопровождаемая совершенно счастливым Жависэлем. Эфрити слушала и наблюдала, как муж, Лоэльви, Бронг и мастера гномов выбалтывают наперебой все секреты ковки, рецепты новых сплавов, методы обработки материалов… Она — настоящий огонь подгорного горна, и ей услышанное было важнее и радостнее любых подарков и комплиментов. Металлы жили в горнах гномов, соединялись в необычные, незнакомые сплавы, обретали новые свойства. Рассказ об этом Селима воспринимала как поэму в свою честь.

Что не мешало ей по ходу разговора делать занятные замечания и предлагать способы улучшения достигнутого. Как механические, так и в заклинаниях. Гномы восхищались, Жависэль шептал в ухо ласковую чушь, Бронг обещал издать комментарии эфрити отдельной книгой, Лоэльви кланялся и благодарил за урок…

Это была новая для Селимы жизнь, совершенно счастливая и полная. Одна беда: бесподобного мужа, готового носить ее на руках и прощать любые — если вдруг обнаружатся — недостатки, надо кормить. Пока этим важным делом занимается королева Сэльви. Но нельзя ведь привязывать свою жизнь к ее трактиру навечно!

С такими мыслями Селима дождалась, пока муж заснет, заботливо укрыла его покрывалом, оделась и пошла к подруге Лэйли за советом и помощью. Разбуженная Кошка Ли повела себя странно. Она не сказала прямо, что готовить не умеет так же основательно, как и эфрити. «Но, в конце концов, надо же когда-то начинать», — пожала плечами Ли, на цыпочках пробралась на второй этаж трактира и вытащила из сундука одну из маминых книг с рецептами пирогов. Королева, само собой, пекла без всяких там указаний, записанных на бумаге. Но ей дарили время от времени роскошные кулинарные издания, и Сэльви принимала их благосклонно.

В час ночи на кухне горел слабый магический свет, эфрити нараспев читала рецепт на малознакомом ей наречии Ронига. Лэйли зевала и сыпала в большой таз ингредиенты. Пирог начинающие хозяйки решили испечь большой — чтобы на всех хватило. Ронигская книга именовалась затейливо: «Рецепты пекарские, вывезенные купцами и странниками из далеких земель. Дополненные и исправленные магистром королевской кухни господином Лифирро». Для первой пробы — явно чересчур сложно и подозрительно, но новоявленные пекарки так не сочли. Наоборот! Разве интересно радовать окружающих чем-то обычным и знакомым? Уж лучше подготовить достойный сюрприз…

Обе старались, отчего Сэльви снилось нечто тревожное: бобовый росток снова поднимал домик гнома, Драконэль дышала огнем, а говорящий конь просил королеву проснуться и вмешаться, пока не поздно.

— «Муку же следует брать мелкого по-мо-ла, сыпать всю сразу и заливать водою ледяною, дабы вкус ее проявить в полной мере, — по слогам бубнила Селима. — Яйца бить после первого за-ме-са…» — Она пожала плечами. — Ли, а чем их бить? Кулаком или ложкой?

— Ножом. Ну с этим-то я точно справлюсь, — гордо уверила Кошка, выныривая из облака муки и чихая. — Только скорлупу выбрать будет трудно. Руки у меня липнут, тесто мешается. Читай дальше.

— Странный рецепт, — боязливо вздохнула эфрити, изучая внешний вид Лэйли. — И читаю я плохо. Ладно, еще одну фразу — и меняемся местами, я хочу готовить, а не пальцем по строчкам водить. Ага… здесь. «Тесто же месить и взбивать до пышности…» Чушь! Какой пышности, а? И дальше совсем непонятный ужас: «Намазать на стены печи ровным слоем».

— Изнутри? — осторожно предположила Лэйли. — Мама вообще-то обычно не так печет. Наверное, рецепт и правда редкостный. Вот уж мы их удивим!

К трем часам ночи содержимое таза было взбито кулачками Ли и осторожно истыкано пальчиками эфрити, а затем равномерно распределено между столом, руками, передниками хозяек и… печью. Эфрити, повелительнице пламени горна, развести огонь уж точно не проблема… как и контролировать его. Но как привести в порядок руки, передники, внешние стенки печи, стол, тазик… Кому в голову пришло подогреть до корочки прилипшее куда не следует тесто, чтобы оно отстало целиком, без долгой мойки и сложной уборки, — это вопрос без ответа. Но результат превзошел все ожидания кухарок.

Дымок тонкой струйкой первой тревоги потянулся из кухни, скользнул по лестнице наверх — и весьма некстати нашел удобное открытое окно, не достигнув спальни королевы. В половине четвертого он скопился темным облаком на поляне для танцев, ворочаясь в безветрии, как загадочное чудовище.

Предутреннее слабое дуновение колыхнуло тяжелую гарь, пропитавшуюся сыростью осеннего тумана, и погнало в сторону домов Эриль, Вэйль и Жависэля.

Лоэльви не спал, он записывал новые идеи по поводу сплавов, рядом сидели Бронг и Нориль-а-Тэи.

— Душно, — пожаловался Бронг. И задумчиво предположил: — Камин у вас чадит, эльфы завсегда поплоше гномов кладку-то делают.

— Проветрить? — вскочил Нориль и, не ожидая новых просьб, распахнул окно.

— Трактир горит, — в ужасе охнул уже Лоэльви, когда дым вплыл с улицы, словно только и ждал приглашения.

— Спасайте королеву! — рявкнул Бронг, выглянув в окно.

Голос у короля гномов был зычный, низкий. В ночной тишине он раскатился эхом по всей округе. И началась самая настоящая паника. Эльфы, закаленные выходками Лэйли, могли пережить без особых потрясений многие беды. Но когда их Единственной угрожает гибель…

Парой минут позже вокруг трактира гудела толпа. Королева, живая и здоровая, гоняла дым полотенцем и заклинаниями. Кругом уже смеялись, обнаружив, что тревога ложная. Расстроенную эфрити унес муж — отмывать, отчищать, утешать, а никак не ругать. Лэйли осталась одна сидеть на пороге и всхлипывать. Закопченная до черноты, в корочке хрустящего сожженного теста на руках, с темными от сажи волосами…

Удушенную пробкой из теста печь взялся вычистить и привести в порядок Лильор, ему уже приходилось убираться на кухне. Прибежавшие на общий переполох гномы Иллора дружно полезли на крышу — чистить дымоход. Король умчался за досками для стола — прежний имел в середине странной формы сквозную дыру в столешнице. Рахта отобрал у кого-то ведро с водой, раздобыл полотенце и сел на крыльце — оттирать личико плачущей Кошки Ли.

Королева выгнала за дверь последний клок дыма и гордо подбоченилась.

— Младшая дочь — учится готовить! — сообщила она подданным. — Это же счастье для матери. Всем советую отдыхать и копить силы: первое время будет трудно, вы ее знаете. Но я пригляжу. Кто же виноват, что ей попалась книга с записями дурня, разок побывавшего в Бильсе и не сумевшего толком описать рецепт? А составителя Лифирро, — задумчиво добавила королева, — я разыщу. Если жив, ответит мне на пару вопросов… Кто же так описывает рецепт пресного хлеба? Его раскатывают и лепят на стенки особой печи, а это нигде не указано!

— Понятно, они и обмазали, — кивнула Эриль. — Хоть не камин?

— Нет, камин цел, — вздрогнула Сэльви. — Ли, девочка моя, пошли, Нориль уже баньку истопил. Я тебя отмою, и мы займемся готовкой снова. Ты ведь не передумала?

Лэйли решительно замотала головой, рассыпая сажу с волос по всему крыльцу. Толпа разочарованно вздохнула. Не передумала… Значит, это не последняя бессонная ночь. Кошка не может просто делать, как указано. Она будет придумывать новое. Так уж устроена ведьма, к тому же королевских кровей, избалованная и талантливая. Значит, надо быть наготове.

К вечеру у каждого дома появились большая емкость с водой, пара ведер и багор, шкатулка с лентами предварительно напетых заклинаний. Король закончил ремонт стола и теперь отдыхал. Безмятежно улыбался на страдальческие вздохи подданных и ядовито благодарил их: долине наконец-то не страшны пожары. А сколько раз он мягко советовал приглядеться к опыту гномов? Много! Ведь в пещерах Бронга есть особые места, выделенные под воду, песок, заклинания негорючести в виде узелков, багры…

— Теперь у нас тоже будут, — твердо пообещал Лоэльви.

Через день переполох повторился. Потом еще раз. Но Лэйли больше не плакала. У нее обязательно получится, верила принцесса, сосредоточенно доводя кухню снова и снова до неповторимо — для других кухарок — закопченного вида. Остальные жители долины тоже надеялись на лучшее. Так что королевские планы визита на север все восприняли как подарок судьбы. Пусть Кошка жжет кухни там, у людей! А когда вернется, она будет уже не опасна для трактира Рэлло. Почти…

Переживали эльфы в общем-то напрасно. Рахта, укравший первую не выгоревшую дотла ватрушку, уговорил Кошку Ли включить его в число обучаемых кулинарии. Эфрит исследовал рецепты охотно — и заодно берег Лэйли от ее собственной непредсказуемой изобретательности.

В первый месяц зимы, именуемый у эльфов эйлим, что на древнем наречии означает «ранний сон», король ушел на север. В долине воцарилась тишина, и жители уже через неделю начали скучать даже по шалостям Кошки. Без Орильра и его семьи в Рэлло стало удручающе пусто. Тем более — зимой…

По Дороге гномов покинули Рэлло слишком многие. Мудрая Эриль уехала раньше прочих, со всей семьей. Потом двинулись в путь Жависэль и с ним выросшая семья Кэльвиля. Следом убежали Кошка Ли и Рахта. Орильр с женой и старшими детьми выбрался последним. Венец «младшей королевы» на сей раз достался Риоле-а-Тэи, и та не стала возражать.

Сэльви всю дорогу была рассеянна, она много молчала и думала. Лоэль вызволил души из странного состояния неопределенности и спас северный народ кайга. Это, конечно, замечательно, но, увы, теперь он сам в большой беде. Весной создания зимней магии исчезнут, и, если эльфы не выберутся на звездную тропу, сын пострадает. Как отослать Виоля и Эдиля из мира живых, королева знала. Но требовалось не просто выпроводить, они ведь не враги и не случайные гости! И даже, в лучшем случае, если попадут прямиком на звездный мост, сколько им снова ждать воплощения? И как всем эльфам не утратить то, что знает хранитель архива магии и не помнит уже никто иной?

Королева давно догадывалась, отчего муж так охотно именует ее Единственной. Ей не снилась прежняя жизнь, и желания вспомнить что-то давнее, забытое, не возникало. Но знания сами приходили — не зря она, ведьма двух с небольшим сотен лет от роду, могла совершать недоступное иным эльфам, прожившим в мире много дольше. Опыт не теряется, а лишь переливается в новую форму. Потому сейчас именно она, Сердце эльфов, должна очень внимательно все обдумать, прочувствовать и найти наилучшее решение. Еще есть время. И она — ведьма, она умеет искать выход из самых невозможных ситуаций.

Лепша Бравич, воевода северной заставы Леснии, счастливый обладатель бочонка пива «Угольный забой», с радостью принял нежданных гостей. Первыми добежали, само собой, Кошка Ли и Рахта. Честно сообщили: надо встречать еще целую «толпу», то есть три десятка эльфов. Воевода пришел в восторг. У него, в тишайшем уголке страны, зимой, когда события вообще замирают, и вдруг такое — эльфы!

Когда гости добрались до заставы, их встретили радушно. Разместили в лучших домах. Каждую новую группу гостей угощали роскошным ужином. И пели, само собой. Как не петь, если затевается праздник? Сэльви слушала, подпевала, кивала задумчиво. А однажды рассмеялась с облегчением и подмигнула мужу.

— Решила загадку единорогов? — успокоился король.

— Вполне, — довольно кивнула Сэльви. — Правда, некоторые законы эльфов придется разок нарушить. Но тут случай особый: они и так дали сбой. Глянь хоть на Осу. Нет ей покоя, никто ей не нравится. Как в прошлой жизни лишили ее права быть счастливой, так и тянется до сих пор. Магия отречения.

— Помню, была такая, — нахмурился Орильр. — Для наказания отступников, презирающих ранги. Я знаю беду Эдиля. Он просил руки Мильосы за пять сотен лет до войны. Ей запретили помнить и узнавать своего жениха. А ему прошлое оставили, гишо полагается сполна осознать свое ничтожество… Оса такое творить принялась — вспомнить страшно! Меняла кавалеров чаще, чем платья. Никто ей не был хорош, а все выбирала и намекала. Она была красивая, яркая, знатная, талантливая — в нее влюблялись, и всегда безнадежно.

— А с бывшим женихом больше не разговаривала?

— Именно. Только магия отречения давно в числе запретных, Сэль. Я сам занимался изменением законов. После древней войны, когда меня назвали Ключником. От короны Лирро отказался, а иное — делал. Ранги отменил, магию чуть подправил, с людьми и гномами наладил общение. Потом новый король кое-что порушил, а его сын и того больше наворотил… Но эти заклятия сгинули.

— Отречение лежит на душах, — грустно вздохнула королева. — И пока Эдиль не жив, но и не мертв, оно сохраняет силу. Ничего, я и это исправлю.

— А что нарушишь?

— Отказ от памяти прошлой жизни… — начала королева. И быстро добавила: — Частично. Сами снова рожденные не вспомнят прежнего, но их родители будут знать. Ты, мой Рир, и начал эту историю, дав сыновьям имена доверенных хранов древней королевы. Ведь одно имя осталось неназванным.

— Виоль…

— Я знаю: ты хотел так звать внука, — улыбнулась Сэльви. — И это — будет.

— Я опасаюсь играть с богами, Сэль, — нахмурился Орильр. — Я всего лишь хран и в этом случае буду тебе слабой защитой.

— Это не игра, — серьезно уточнила королева. — Это просьба. Точнее, даже мольба. В прошлом уже так наигрались, что пора восстановить естественное течение событий. Души не могут болтаться вне жизни и смерти, это противно природе. Творец, почитаемый эльфами, нам не оставил точных указаний на такой необычный случай. Но есть предания людей, и в них я разыскала необходимое. Идем, надо поговорить с Кэльвилем, Ольви, Лилем и Астой.

Король кивнул, спорить он более не стал. Когда у ведьмы Сэльви в глазах пляшет и течет черное пламя, возражать ей бесполезно. Магия Сердца эльфов уже работает. Он, первый хран древней королевы Тиэсы-а-Роэль, видел подобный взгляд и в прежней жизни ее величества. Пламя казалось серебряным, но сила в нем жила совершенно та же.

Немыслимо давно, ему тогда едва исполнилось сорок — немного даже для человека, — королева приехала в лесной лагерь, где тайно растили тильо. Он и был — тильо, эльф без ранга, искаженный магами еще до рождения без дозволения королевы. Тильо заклинали на улучшение реакции и силы, повышенную агрессивность, исключительную сопротивляемость темной магии. Заклинали, не пытаясь осознать и оценить, как это влияет на природу и судьбу будущих эльфов.

Единственная узнала об опасном опыте магов. Она умела выяснять самые темные тайны. Никому не ведомо, каким способом. Война еще только начиналась, воспринимаемая большинством как нелепые и случайные стычки с загадочными существами — ведимами, полулюдьми, порождением темной, чуждой миру Саймили магии. Совет знати вечных — ранга дании — решил использовать тот же способ, улучшить «породу» воинов. Получится — их сочтут разумными. Не выйдет — так ведь официально их нет в мире…

Тильо воспитывали в тяжелейших условиях: непосильные тренировки, скудная пища, постоянный недостаток сна, жестокие наказания. Их опасались и стремились сделать послушными.

Он отлично помнил, как впервые увидел королеву. Тиэса приехала одна, верхом. И алииа — наставники — вынуждены были склониться перед ней. Тильо велели лечь лицами в траву.

— Отчего же, пусть стоят, — холодно велела королева. — Валяться в траве и умолять — ваше дело, нарушившие древний закон. Природа разумных вне грубого и глупого вмешательства.

— Но решение высочайших… — прошелестел один из учителей.

— Есть законы, нарушение которых отдает все права в мои руки, — мягко напомнила королева. — Никто более не повторит вашего греха, я уже позаботилась об этом. А юные эльфы…

— Мы не уверены, что тильо вполне нормальны, — снова перебил тот же наставник.

И тогда в ее глазах полыхнуло серебряное пламя. Орильр помнил, как стоял и завороженно смотрел. Это было самое удивительное, что он видел за свою короткую жизнь. Прекрасная женщина с серебряными волосами, которой не смеют возражать наставники. Не просто не смеют — не могут! Магия Единственной лишила их дара речи, погрузила в забытье.

Серые глаза утратили странный блеск, стали теплыми и спокойными. Королева оглядела рослых угрюмых воинов.

— Я не могу идти против Совета знатных дании во многом, — грустно сказала Тиэса. — Иначе лишусь того влияния, которое оказывает лишь королева, и в Рэлло станет еще хуже. Мне ведомо, кого они желают видеть во власти. Такое решение лишит эльфов последней надежды выжить. А мне бы хотелось, чтобы род вечных одолел страшное время. И я смею надеяться, что вы мне поможете. Вас намерены сделать оружием Совета. Пройдет еще несколько дней, и заклятие подчинения исказит ваше сознание, лишая рассудка. Поэтому я здесь. И вот что я вам могу дать. Уходите из долины Рэлло немедленно и навсегда, вас не остановят, такова моя воля. Или оставайтесь, мне нужны храны. До сих пор такого ранга не было, но я его создам. Если вы останетесь, вы присягнете мне, а не долине. Подчиняться станете мне, а не Совету. Они и тут наплетут ограничений, но главного не изменят. Решайте, у вас есть пять дней. Каждый пусть сделает свой выбор.

Сребровласая королева еще раз обвела взглядом воинов, развернула своего коня и уехала прочь по той же тропе, которая вывела ее к лагерю. Эльфы тихо переговаривались. С ними впервые общались так — объясняя и давая право выбирать. Это оказалось для многих странно и трудно. Даже само звучание слова «хран» требовало привычки.

Орильр — тогда еще его звали Лиль — не нашел повода к задумчивости. Если он создан, чтобы защищать, то теперь точно знает, кого обязан хранить. Понял с первого взгляда, услышал в голосе… — и решительно нырнул в заросли. Бегать он умел и тогда стремительно.

Королева удивилась, застав на опушке леса одного из бывших тильо.

— Ты быстро бегаешь и еще быстрее принимаешь решения, — улыбнулась Тиэса. — А не передумаешь?

Он упрямо качнул головой. Королева тихонько рассмеялась и указала место рядом с конем, по правую руку. Шум выдал скорое появление новых эльфов. Их оказалось пять, и хран наблюдал прибытие гостей, уже стоя возле королевы, на своем законном месте. Это были те самые дании — высочайшие, создатели закона Рэлло. На ничтожного тильо, не склонившего головы, смотрели с возмущением, граничащим с ненавистью. Но глаза Тиэсы снова сверкнули серебром — и решения королевы никто оспорить не посмел.

Только внесли ряд поправок. Хранам запретили разговаривать с Единственной, их ранг приравняли к четвертому в общей иерархии. Всех обязали пройти полное обучение магии, до выхода из третьего круга, освоить оружие и навыки боя под руководством лучших мастеров. Потребовали от каждого знания этикета. Лиль истратил немало сил и лет на преодоление «поправок». Это не отменяло участия в боях и опасных вылазках следопытов. Лишь мешало делать то, ради чего он назвался храном: оберегать жизнь и покой королевы. Но он был упорен и попал ко двору, в личную охрану Единственной. Когда война охватила Рэлло, храны уже состояли при Тиэсе. Лиль, Виоль, Лоэль и Нориль — неотлучно.

У королевы Сэльви всего один хран. И ей никто не смеет приказывать. Нет более дании, нет Совета и иерархии. Даже он, король, не возразит, когда в черных глазах новой Единственной загорается пламя решительности — опасно и рискованно спорить с судьбой. Он ведь присягал ей, а не долине или законам древних…

— Не люблю я твои темные воспоминания и мрачные подозрения, — сварливо пожаловалась Сэльви, толкая мужа локтем в бок. — Ну что ты избу глазищами своими зелеными прожигаешь? Все будет хорошо. Рир, не смей переживать. Ты — мой король, если ты скажешь хоть слово, я не стану спорить, ты же знаешь.

— Не скажу.

— Тогда не дуйся, — куда веселее велела королева. — Поцелуй жену в щечку и скажи ей, что она умница.

— И красавица, — вздохнул Орильр. — Пошли, ведьма, делай все, что считаешь нужным.

Сэльви улыбнулась и — стала делать. План оказался не особенно сложным, но потребовал большой деликатности и вмешательства многих участников. Нашлось место в нем и для эфритов, и для людей, и для эльфов, само собой.

Последний месяц зимы у леснийцев зовется лютень. Староэльфийское его именование — тирлэй. Это значит «время пестрой кошки». Во многом древние обычаи разных рас сходны. Так, люди полагают, что неделя Масленицы представляет собой время, когда между явью и навью стирается грань и темные зимние силы правят миром безраздельно. От них надо прятаться под масками. А еще следует праздновать, чтобы чуяли: нет страха в живых, и нет сомнения, что тепло весны переборет холода, растопит снега, даст жизнь новым росткам зелени.

«Пестрая кошка» в представлении древних эльфов — это дух, способный видеть незримое зло. И изгонять его из дома, из долины, из всего мира. Накануне весны кошка играет, душит беду, как самую обычную мышь. И дает возможность добру, слабому и беззащитному, в дни, когда боги отдыхают, уцелеть и возродиться.

Люди празднуют Масленицу, сжигая чучело, символизирующее зиму. А эльфы отмечают середину месяца тирлэй, развешивая в лесах магические огни, освещающие ночь. И обязательно угощают всех, кто попадает в долину. Нельзя лишать крова и пищи путника, застигнутого в дороге темным временем.

Сэльви решила объединить два праздника. Эльфам для этого пришлось учить песни людей, леснийцам — пересказывать свои обычаи гостям. Получалось весело и нравилось всем. Особенно Кошке Ли, которая считала себя и пестрой, и способной загрызть любую беду, и — само собой — играющей, что следует из имени. По сути, твердила Лэйли, она и есть главный гвоздь праздника. Спорить с Кошкой Ли никто не желал: бесполезно, утомительно и опасно. Мудрая Эриль ловко подговорила королеву поручить дочери важное дело.

В первый день месяца тирлэй Кошка Ли надела лыжи, вскинула на плечи мешок с припасами, гордо оглядела провожающих и ушла за ворота, в лес. На календаре людей значилось «десятое лютеня». От него две недели до начала Масленицы.

Стоит ли говорить, что Рахта последовал за Лэйли. Кошке предписывалось встретить кентавров и поторопить их.

Ли бежала уверенно, она, как настоящая ведьма, чуяла брата издали. Собственно, Лоэль оказался почти рядом. Через два дня Кошка с восторженным визгом атаковала его ночную стоянку.

— Элло, я тебя нашла, сплошное мяу! — кричала она, толкая плечом тесный кров из шкур. — Вылезай немедленно! Меня мама послала, у меня важное дело!

— То есть до утра — никак? — огорченно зевнул Лоэль, выглядывая наружу. — Рад видеть, и все такое… Мы бежали полную неделю, устали. Кошка, я тебя прошу… иди сюда, покушай, вздремни.

— Даю час, — капризно уточнила Лэйли.

— Хоть так, — вздохнул принц и забрался в мех с головой.

— Строганины отведай, — гостеприимно предложил Дюпта. — А я пока расскажу, как у нас дела. Ты не спросила, но ведь это просто оттого, что не успела, да?

— Она воистину такова, слишком быстрая, — усмехнулся Рахта, забираясь в тепло. — Доброе утро. Я Рахта, это Лэйли, сестра Лоэля. А где ледяные эльфы?

— Завтра догонят нас, — пообещал Дюпта. — Они навещают дух медведя, третьего из ваших пропавших. Он вроде бы не хочет ничего менять в своем существовании, но Эдиль сказал — надо понять в точности. Дело-то важное.

Кайга неспешно и обстоятельно поведал о встрече с родом улатов. Живущие возле леса северные люди сами опасались сына старого нидя-шамана, пришедшего в их земли давно, «век назад». Защищать его не пытались. Зачем? Лечить не умеет, зато со злобными барусями на короткой ноге, им поклоняется. Разве что брат вождя чужаку во всем помогал, воинов давал. Но его вразумили быстро. Улату хватило одного взгляда на кентавров, чтобы осознать: никакая сила не одолеет их — сынов самого бога оленей, рожденных из первичного льда… Остальные люди рода охотно согласились: надо решать дело миром! Кому приятно темному шаману служить? Ведь душу заморозит, света лишит, болезням путь откроет. А больному и немощному — зачем богатство? Оно ведь опять же шаману и достанется.

Память пришлым магам отпели, нож уничтожили. В рассказе получалось все быстро. Но пришлось ведь еще и помогать улатам. Лечить больных, смотреть скот. А сверх того — мирить мрачного Дюпту с родом, которому он готов был объявить настоящую войну. Тут подошли старшие сыновья вождя Кэлху с новыми вооруженными мужчинами. И снова стало необходимо мирить, объяснять, убеждать.

Разобравшись с этим делом, Лоэль и его спутники двинулись к притоку Архони, в заповедный лес, охраняемый духом древнего следопыта эльфов. Звали его, просили поговорить, показаться. Но лес стоял настороженный и тихий. Эдиль первым догадался: медведь не намерен общаться с живыми. Может, разучился. Или накопил к ним недоверие, уж в этом охотники-люди за много поколений постарались, помогли. И ледяные эльфы остались в лесу одни. Понадеялись, что их бывший родич вспомнит.

Лэйли дослушала, милостиво кивнула, одобряя сразу и строганину, и повествование. Задумчиво покосилась на мирно спящего брата.

— Он такой слабенький, каково ему у вас пришлось, — искренне пожалела она Лоэля.

— Элло хорошо заклинал и стал нам настоящим другом, что куда важнее и труднее, — серьезно молвил Дюпта. — Мы без него будем тосковать. Но нидя-шаман обещал вернуться. В его душе есть место для красоты севера. Лэй, а вы действительно живете дольше людей?

— Да, — кивнула Кошка, заинтересованно вслушиваясь в новый вариант своего имени. — Но разве это важно?

— Полезно, — серьезно кивнул Дюпта. — Элло сильный шаман и хороший друг. Он станет приглядывать за нашими землями. Он обещал. Ну пора будить лагерь. Скоро выходим.

— А где ваши олени? — уточнила Лэйли.

— Там, в низине, три вьючных. Больше нет, в лесу нарты бесполезны. Да и назад нам идти уже по распутью, снег станет таять.

— Не надо сразу назад, — заныла Кошка, щуря свои странные глаза. — Пожалуйста! Пошли в нашу долину. Ты будешь рассказывать про север, гостить у нас. До осени. А потом мы тебя проводим домой.

— Нельзя, — нехотя отказался Дюпта. — Я сын вождя, мне надо спешить домой. Может, потом, через две или три зимы. Как на новое место откочуем, обживаться станем. У нас стекла нет, железа нет, даже дерева строевого — нет. Буду помощи у Элло просить. Может, гномов убедим нас посетить.

— Я тебя с сестрой познакомлю, — предложил Рахта. — Скажи ей, что зимой в ледяном краю ночь нескончаема. Селиме покажется интересно. А гномы за ней куда угодно пойдут.

Дюпта благодарно кивнул, осторожно тронул Лоэля за плечо, уговаривая просыпаться. За зиму средний сын короля эльфов заметно окреп, чуть похудел и вроде бы даже подрос. Уж повзрослел — точно, отметила Лэйли, изучая лицо брата. Он прежде был слишком напоказ серьезным. А теперь стал живее в поведении. Очнулся, без звука и жалобы стал собираться в дорогу, хотя видно: устал.

Лэйли вынырнула из теплого укрытия на поляну, с интересом рассмотрела два заснеженных покрова соседних теплых времянок. Одну уже собирали две невысокие милые девушки, черноволосые, круглолицые, смешливые. Вторая выпустила на волю худого жилистого юношу. Он улыбнулся, приветливо махнул рукой, назвался Тимынтэ. Рахта уже вел из лощинки оленей, девушки собирали второй меховой полог.

В каких-то полчаса от лагеря остались лишь вытопленные следы в глубоком снегу. Олени шли цепочкой, их вела одна из девушек. Солнце кочевало низко, цепляя лучами вершины елей, разрисовывая снег синими тенями, быстро двигающимися вслед за светилом. Брат упрямо тащился рядом с Дюптой. Он спотыкался, но шел и даже пытался поддерживать разговор. Он не желал быть слабее других путников. И отказался от полуденного привала: время не ждет, мама просила поспешить.

Вечер удлинил и зачернил тени. Тимынтэ отозвал Лэйли и шепнул в самое ухо: ее брату пришлось заклинать очень долго и трудно, пытаясь докричаться до снежного медведя. Силы ушли, а теперь копятся заново слишком медленно. Может, все же устроить отдых?

— Не спеши, — виновато пристроилась подле Лоэля малышка Ли. — Мама сказала, надо за неделю вас довести. В крайнем случае — за двенадцать дней. Успеем.

— Она знает, что делать?

— Мама все знает и все может, — без тени сомнения в голосе заверила Лэйли. — Просто время имеет значение, вот нас и отослали вас встретить.

— Нас отослали, — подмигнул Лоэлю Рахта, — чтобы отдохнуть от Кошки. Лэйли учится готовить. Просыпаться каждый день в дыму и гари — для всех тяжкое испытание.

— Я тебя не помилую, — угрожающе начала Лэйли, двигаясь в сторону светловолосого эфрита. — Исколю осой. Больно!

— Начинай, — охотно предложил тот.

— И начну, — надулась Кошка… Но к бою не перешла, жалобно глянула на брата. — Элло, как мне не повезло! С ним папа дерется на равных. Представляешь? Король в восторге, наконец-то нашел себе достойного соперника. А я вот недовольна. Меня побеждают. Мяу… Пожалей сестру.

— Бедная моя Кошка, — расстроился Лоэль. — Ты с горя не загрустишь? Это было бы ужасно.

— Вряд ли, — сморщила нос Лэйли. — С Рахтой весело. Он меня не воспитывает. А что…

Зеленые глаза блеснули удивлением, Лэйли оборвала начатую было фразу и резко обернулась на звук, издала боевой клич, подпрыгнула на месте, пугая оленей и восхищая Дюпту высотой прыжка.

Эдиль и Виоль смущенно перешли с галопа на рысь, им стиль общения Кошки был пока незнаком. То ли драться вот-вот бросится, то ли сбежит, то ли просто радуется… Лэйли уже бежала навстречу, верещала и причитала одновременно. Эльфы остановились, с интересом наблюдая очаровательное чудовище. Так похожее серебром волос и разрезом глаз на древнюю королеву! И невозможно иное — веселое, азартное, ребячливое. Эдиль первым поклонился, прижимая к груди ладони. Вежливо, но не слишком низко.

— Судя по этим удивительным глазам, нам выпало счастье увидеть Лэйли-а-Тэи, самую младшую принцессу, — уверенно предположил он.

— Красивая у Лиля малышка, — заверил Виоль куда прямолинейнее.

— Его теперь зовут Рир, — быстро поправила Кошка Ли, невежливо рассматривая ледяных эльфов. — Ух, жаль, у меня нет таких копыт и крыльев, я бы такое натворила! Летать вы умеете?

— Ты и без копыт дым до небес поднимаешь, — утешил Кошку Рахта. — Мы прибыли вас встретить и сказать, что все в сборе. Ждут.

— А покататься на спине принцессе разрешат? — взялась умильно моргать длинными ресницами Кошка. — Ну пожа-а-алуйста, ну что вам стоит, а?

— Ли, я полагаю, Виоля ты уговоришь без особых проблем, — улыбнулся Рахта. И добавил куда серьезнее: — А вот Эдиль-о-Ним должен следовать за мной, такова воля королевы.

— И ты мне за всю дорогу ни слова не сказал? — возмутилась Лэйли и стала щупать пояс-иглу. — Ты…

— Шкуру оленя надо бросить вместо седла, иначе холодно, — невозмутимо предложил Виоль, поворачиваясь боком. — Галопом по лесу — это действительно здорово. Только снег за шиворот набьется, так и знай.

Лэйли забыла про клинок, Эдиля и Рахту, счастливо закивала. Несколько секунд спустя она уже сидела на ледяной спине кентавра и визжала на весь лес. Сыру и Сигэ понятливо усмехнулись: они ведь тоже пищали — хоть кататься и интересно, но очень даже страшно, поскольку Виоль несется быстрее низовой пурги…

Эдиль снова поклонился Рахте, подтверждая свою готовность следовать за ним. Эфрит посоветовал Дюпте устроить привал, махнул рукой удивленным спутникам и побежал, ничего дополнительно не поясняя. Направление эфрит умел выдерживать замечательно точно. И несся стремительно, сосредоточенно. Эдиль скакал следом. Спрашивать подробности ему не пришло в голову. Он — гишо, и прошлое так легко не вычеркнуть. Одно слово королевы может заставить спешить любого.

Весь путь эфрит не делал привалов. Отдохнуть по-настоящему бурно дышащий Рахта остановился лишь на закате следующего дня, достигнув края огромной поляны.

Деревья, окутанные снегом, на дальней ее стороне сливались в сплошной пухлый белый сугроб. Сумерки красили лес в теплый розовый тон, оживляя, наполняя игрой света и теней.

— Сэльви сказала, что вы должны поговорить, это важно, — пояснил эфрит, восстановив дыхание. — Нам туда, к одинокой сосне на холме. Костер разожжем и дождемся. Я провожу и уйду. Здесь до заставы пять верст, сами позже доберетесь.

— Поговорить с королевой? Мне? — удивился Эдиль. — Тут?

Рахта молча пошел по глубокому снегу. Выбравшись из-под веток крайних елей, он провалился по пояс и сердито выговорил пару слов на незнакомом Эдилю языке. Древний маг предложил его подвезти и не получил отказа.

Снег держал эльфа замечательно — спасибо магии зимы. Кентавр гарцевал, едва прогибая наст и не утопая глубже. У сосны обнаружился вытоптанный круг, пара бревен лежала у заготовленного заранее кострища — вместо скамеек. От ветра защищала ледяная стена. Рахта довольно спрыгнул на плотный снег, чуть шевельнул рукой, зажигая огонь. Сухие дрова весело затрещали.

— Странная магия, — вернулся к однажды высказанной мысли Эдиль. — Ты действительно не эльф.

— Я эфрит, частица солнечного огня, не влившаяся в его сияние, когда первый этап творения окончился. — Рахта задумчиво улыбнулся. — Может быть, я один и способен понять, каково вам пришлось между жизнью и смертью. Мы с сестрой были единственными такими — пленниками междумирья — на всем свете, еще дольше, чем вы. Я стал забывать, что значит общаться, разучился разговаривать и слушать. Сперва в долине возле горы Юфир жили гномы, но потом нечто погубило их… Я не помню, я тогда был иным, бестелесным и далеким от дел нижнего мира. Позже изменился, но не обрел лекарства от одиночества. Отвык радоваться. Я угасал. Тлел. А потом меня спасла Лэйли.

— О да, продолжение мне очевидно, — рассмеялся Эдиль. — Теперь тебе не на что пожаловаться! Тлеть она не умеет. Молчать, кажется, тоже.

— Ты был одинок с тех пор, как маги вашего злого прошлого лишили тебя права общаться с такой же женщиной, настоящей, способной гореть, — кивнул эфрит. — И ей пришлось не легче. До сих пор, во втором рождении, душа не находит света и радости. Королева просила тебя поговорить с Мильосой. Ей все рассказали. Это другая женщина, да и ты теперь непохож на себя прежнего. Но ей и тебе не обрести свободу, не встретившись здесь. И не попрощавшись.

Эдиль молча кивнул, не находя слов для ответа. Послушно лег у бревна так, чтобы его нелепый облик не вынуждал Осу задирать голову, разговаривая. Конь оказался почти целиком закрыт поваленным сосновым стволом. И Эдиль догадался: именно поэтому их тут положили два. Очень трудно начинать столь немыслимый разговор, отвлекаясь на глупые несоответствия внешности привычному. Той, другой Осе в прежней жизни предлагал бежать из долины не кентавр, а самый обыкновенный эльф — среднего роста, стройный, со светлыми волосами и глазами прозрачно-серого цвета.

Вечером, когда день уходит и свет неярок, когда отсвет костра делает все вокруг теплее и мягче, он похож на себя прежнего. Даже Виоль так говорил недавно, с интересом рассматривая друга на ночном привале. И сетовал, что сам ничуть не схож с былым храном. Загорелым, черноволосым, кареглазым…

Снег хрустнул совсем рядом. Эдиль вздрогнул и едва заставил себя повернуть голову. Он хотел увидеть Осу с той минуты, когда услышал, что в мире есть женщина, похожая на его несбывшуюся судьбу — Мильосу-а-Синни. И боялся этой встречи, уговаривая себя не беспокоиться понапрасну: ведь такое точно неосуществимо. Маг слабо улыбнулся. Перед ним стояла не Оса, а королева. Невысокая, с очень человеческой фигурой: не воздушной, а вполне даже плотной, земной. Черноволосая и удивительно, неправдоподобно черноглазая. Таких эльфов не бывает! Впрочем, она — Единственная. И не узнать ее нельзя, такой взгляд бывает лишь у Сердца эльфов. Он лечит и дарит уверенность. Эдиль проглотил ледяной ком страха перед скорой встречей и вздохнул.

— Я рада, что Лоэль вас вызволил, — улыбнулась королева, подходя еще ближе. — Приятно гордиться своими детьми. Ты не сердишься, что я вынудила тебя к этой встрече, не предупредив?

— Разве может быть неправа Единственная? — удивился Эдиль. — Я не смел надеяться, что увижу вас.

— Творе-эц, — по-свойски глянула в густо-фиолетовое небо королева, — гляди, у меня появился один вежливый подданный. Приятно для разнообразия, правда? Ну посмотрел, и хватит! Нечего тут подглядывать.

Эдиль развел руками и рассмеялся, слушая нелепый разговор с небом. Стало куда легче на душе. Королева довольно кивнула.

— Дрова не забывай подкладывать, их тут полно. Не сиди сиднем, как статуя, начнете болтать — и хватит беречь ее нервы, они у Осы крепкие. Покатай, что ли, девушку, развлеки… От холода мы ее закляли вдоль и поперек, а от голода вот вам мешок с едой и фляга. Изволь говорить с ней и вообще вести себя нормально. Только посмей подумать, что не знаешь, с чего начать разговор! Я в гневе сама себя опасаюсь. И еще: вернешь ее на заставу прежде полудня — прокляну, — серьезно предупредила вежливого подданного королева. — Ну я пошла. Удачно пообщаться. Рахта, идем со мной.

Эфрит кивнул и двинулся следом за королевой по узкой торной тропке. Эдиль не следил, как удаляются две фигурки, как сливаются с сумраком и пропадают за кругом костровых отблесков. Он смотрел на женщину, сидящую по другую сторону от пламени и изумительно отчетливо видимую в ярком рыжеватом свете. Хрупкую, маленькую, синеглазую, темноволосую, с характерным узким лицом и тонкими, изогнутыми, как крылья чайки, бровями. Она знакомо прикусила губку и нахально прищурилась: тоже мне нашелся ледяной жених! Маг улыбнулся. Как можно поверить, что перед ним другая Мильоса? Ведь он бы украл и эту — не задумываясь, даже из нынешней их замечательной долины. Хоть на один день.

— Я не верю в переселение душ, — решительно сообщила Оса. — И нечего так на меня глядеть, не исчезну. Вот объясни мне: с чего это моя покойная тетка, умница-красавица, решила на тебя положить глаз? У тебя тогда даже крыльев не было. И копыт. Что она рассмотрела в тебе ценного?

— А я, глупый гишо, все думал, как же с тобой начать разговаривать, — посетовал Эдиль. — И тогда переживал, и теперь не стало проще. Я увидел впервые Мильосу-а-Синни в архиве.

— Поумнеть тетка захотела, к знаниям потянулась? — насмешливо восхитилась Оса.

— Нет, уже упала, — мечтательно улыбнулся маг. — С верхней ступеньки лестницы, пребольно. Хотела вскрыть замок на ярусе запрещенных Советом дании книг по истории долины. Ох и ругалась Оса! И на дании, и на меня, и на лестницу, и на замок. Я так растерялся, что забыл пасть ниц.

— Плохая память, — учла первое положительное качество «жениха» Оса. И уточнила чуть менее агрессивно: — И что ты делал дальше, забыв пасть ниц?

Эдиль вздохнул и стал рассказывать. Как они чинили лестницу и полировали замок, удаляя приметные царапины, следы неудачного взлома. Как подбирали новый ключ и искали заклинания, способные сохранить нетронутыми магические защиту и оповещение о взломе и все же получить вожделенные свитки. Как потом вскрыли еще один ярус. Было весело и интересно, тайна и опасность кружили голову почище вина. Гишо перестал чувствовать себя жалким, Оса привыкла болтать с ним. Даже охотно слушала стихи, которые он ей писал. И даже пел их, сочиняя мелодии.

А потом оказалось, что интересуется книгами Оса не из-за случайной прихоти, а по просьбе королевы. И гишо снова ощутил себя ничтожным существом пятого ранга, использованным ради большого и важного дела. Он продолжал писать стихи, но больше не отвлекал важную госпожу их чтением. Мильоса быстро сообразила, что ее сочли корыстной.

— Как она меня гоняла по архиву! — рассмеялся Эдиль. — У нее была боевая оса в поясе, а у меня только пуховка для удаления пыли с переплетов.

— Ты еще и бегал плохо, — отметила Оса, весело блеснув глазами. — Надо проверить, что изменилось за прошедшее время. А то Кошку Ли уже наверняка катают. Чем я хуже?

На заставу Оса и ледяной кентавр добрались после полудня, но следующего дня — они проговорили у сосны почти двое суток, едва замечая время. Костер горел жарко, маг зимы знал немало заклятий от переохлаждения, припасов оказалось вдоволь. И рассказов о прошлом — тоже. Мильоса слушала, глядя в странные прозрачные глаза почти без зрачков. Пыталась понять, почему нелепое ледяное лицо ей не кажется чужим, холодным и странным.

Потом маг стал припоминать свои невесть когда написанные стихи. Оса снова слушала, и ей было горько от мысли, что все происходящее невозвратно, нереально и скоротечно. И что все слова соединены в безупречный узор на староэльфийском — для другой Мильосы. Боль не отпустила от костра во вторую ночь: как можно тратить впустую считаные дни, случайно выпавшие им двоим? И та же боль прогнала к заставе, требуя хоть недолгого уединения. Осе казалось почти мучительным то, что теперь не составляло труда представить глаза Эдиля — серыми, обычными. И ледяное лицо не мешало видеть его — эльфом. Вот только все прочие имеют впереди целую вечность, а этому одному отпущено считаное число дней, так несправедливо и страшно…

К заставе они шли молча. Тишина наливалась тяжестью невысказанного, но — ненадолго. Потому что где бродит пестрая играющая Кошка Ли, там духи зимы бессильны нагнать печаль!

Лэйли вышагивала прямо по высокому бревенчатому частоколу, по его отточенным остриям. Мяукала дурным голосом и тем развлекала собравшихся во дворе людей и эльфов. Оса весело перекинулась парой колкостей с подругой. Выяснила, что Лоэль добрался до заставы утром, его посадили на спину Виолю вопреки всем протестам — и потому доставили очень быстро. Люди кайга прибудут вот-вот. А сама Кошка бросила их в нескольких верстах от заставы и прибежала первой: «чтобы тут без нее не скучали». Мильоса заверила Лэйли, что все уже радуются бесподобной Ли, и убежала в избу — греться. Эдиль неловко замер у ворот, не понимая, куда теперь идти и чем заниматься.

— Эй, — крикнула сверху Лэйли, и маг начал подозревать, что вежливых подданных у королевы и правда немного. — Марш в поле, позови папу, он там с Виолем затеял безобразную драку. Рахта их то ли разнимает, то ли подло потакает и даже гнусно участвует, без меня!

— Привести всех?

— Да, срочно, — важно кивнула принцесса, красиво разворачиваясь на тонкой, остро стесанной топором верхушке бревна. — Скажи, я велела. Я Кошка королевских кровей, это мой месяц, все обязаны слушаться! Мя-ау-у-у.

Эдиль глубоко поклонился — не всерьез, но красиво, — развернулся на задних ногах. Стремительно, то есть точно как велено, поскакал в поле. Лэйли проводила послушного кентавра взглядом, спрыгнула во двор и заспешила в избу, куда только что вошла Оса. Может, иным ее веселость и кажется настоящей. Но ведьму, пусть и младшую в семье а-Тэи, трудно обмануть. Мильоса лежала на кровати, плотно укутавшись с головой в теплое одеяло, отвернувшись к стене. И усердно делала вид, что спит.

— Это я, — подала голос Лэйли.

— Тебя мне не переупрямить, — мрачно признала Оса. Села, высморкалась и жалобно глянула на подругу красными заплаканными глазами. — Кошка, что мне теперь делать? Я чувствую себя так, словно заблудилась в лесу. И вернулась уже подмененная. Глупости, что я говорю? Кошка, мне страшно. Я уже не уверена, что я — это я. Как можно быть собственной теткой? Зачем, если ему нужна другая Оса… Мне вообще никто не нужен. Он же ледяной, он растает через месяц-другой.

— А ты уже, как любит говорить мама, того, — улыбнулась Лэйли, бережно передавая Осе кружку с водой, гладя ее по голове и укладывая. — Он не ледяной, глупая ты наша шпионка. Он настоящий. Это ты ледяная. Сколько помню тебя, ни разу не видела плачущей. Никакая ты не Оса, ты снежная девка из сказок леснийцев. Никого не любишь, сердце впрок бережешь.

— Ты будто бы любишь, — сердито шмыгнула носом Оса. — От твоего «мяу» уже полдолины стонет. Скольких мужиков извела, зараза ты когтистая.

— Я еще маленькая, — безмятежно сообщила Кошка. И добавила с важным видом: — Мы, эфриты, взрослеем медленно.

Само собой, от услышанного Мильоса поперхнулась, а минуту спустя уже хохотала, ловко уворачиваясь от подушек, прицельно отправляемых с соседней кровати для ее дальнейшего воспитания.

Ворох набросанного девушки разобрали с пола вместе, еще немного повздыхали — и побежали слушать, как звонко ругается во дворе королева. Оказывается, Лоэль только что встретил прибывших кайга и осчастливил маму сведениями о том, что у него вообще-то две жены, но — временно и совсем не всерьез…

Сэльви стояла посреди двора в любимой королем позе — кулачки упираются в бедра — и возмущалась. Орильр утверждал, что Единственная очень красива, когда шумит, а положение рук позволяет оценить сполна, какая у нее восхитительно тонкая талия и тем более — сколь красивы бедра. Говорил он комплименты, как правило, именно в процессе очередного скандала. Королева фыркала и всем видом показывала: так ее гнев не смягчить. Но, как знали подданные, милая лесть его величества была весьма сильным средством. Увы, Орильр еще не вернулся на заставу. И Лоэлю пришлось бы, скорее всего, туго. Но «жены» вступились за уважаемого нидя-шамана. Они не понимали практически ни единого слова из речи королевы, в которой сложно мешались эльфийские и леснийские обороты. Но тон был исключительно внятным, и девушки на два тонких птичьих голоса взялись отстаивать мужа.

— Две! — возмущалась Сэльви. — Восточный правитель, гляньте на него. Если бы хоть одна к сердцу прикипела, так ведь нет, я-то вижу! Может, ты их купил? Или взаймы взял, на год? А весной на новых поменяешь, да?

— Наш муж уважаемый шаман, — лезла вперед Сигэ. — Он весь род спас, нельзя его ругать. Даже маме: он, однако, хорошо зимовал!

— Мы его кормили, — выглянула из-за плеча Лоэля Сыру, понимавшая чуть больше слов леснийской речи. — Одежду шили, что нехорошо? Мы годные жены, работящие.

— Да не брал я никого взаймы. — Лоэль отчаялся перекричать хор и безнадежно махнул рукой, ненадолго заглушая голоса магией. — И, мам, очень прошу, выслушай ты меня сперва, а потом уже ругайся.

Королева вздохнула, кивнула и села на широкую лавку, установленную только вчера для грядущего праздника Масленицы. Лоэль пристроился рядом и стал быстро говорить, показывая на «жен», на прибежавшего из дома Дюпту, на ворота, откуда вот-вот появятся ледяные кентавры. Одним из замечательных качеств ее величества было умение признавать свои ошибки. Выслушав сына, Сэльви звонко рассмеялась. Еще раз пристально осмотрела готовых снова отстаивать мужа красавиц-кайга.

— Не разобралась, извини. — Королева погладила сына по плечу. — Ты уже купил им подарки? Приличные?

— С Дюптой уговорился, он сам выберет, что следует. Я сделаю узелки-заклинания, чтобы гнуса отгонять, искать отбившихся от стада оленей. И другие — тоже в их жизни полезные. Уже работаю.

— Вот и умничка, — улыбнулась Сэльви. — Элло, малыш, я тебя очень прошу, не женись в ближайшие лет пятьдесят. Не время еще тебе. Я ведь знаю.

— Не женюсь, я за зиму достаточно насмотрелся, чтобы поумнеть и не спешить, — серьезно пообещал принц, с опаской глядя на своих северных «жен». — Я уйду к Диалю, хочу пожить у следопытов. Или к Кэлю, хватит с меня магии, буду бою учиться, тоже полезно, а то я у тебя слабенький. Меня вон всю зиму «жены» берегли, силком кормили: боялись, отощаю от усталости.

— Хорошие девочки, — сразу признала королева.

В ворота наконец ворвался снежным вихрем Виоль, следом вбежал Орильр. Тряхнул головой, рассмеялся, весело показал жене распоротую куртку.

— Хорошо отдохнул? — догадалась Сэльви.

— Эти подлые нелюди, эфрит и кентавр, объединились против меня. Еле отбился, — блеснул глазами король. — Все же сталь — она понадежнее ледяного клинка зимы. Да и Рахта еще не в полной силе, дни короткие. А то загнали бы меня и свалили.

— И я бы их — того, — с напускной мрачностью пообещала королева. — Должны помнить, я все же твоя жена и ведьма.

— Проклянет. — Кошка Ли охотно подсказала известное всей долине продолжение фразы. — Мам, а зачем ты всех собрала? Дело есть? Я могу помочь.

— Ведьмочка моя, — ласково улыбнулась дочери Сэльви. — Все ты чуешь, все угадываешь. Как прятаться, уже и не соображу. Рахта, отведи ее на поляну, подальше от заставы, и расскажи то, что можно.

— Опять в ссылку, — сморщила нос Кошка. — Ладно… пошли, предатель.

Принцесса гордо отвернулась и зашагала к воротам. Эфрит двинулся следом, весьма энергично оправдываясь на ходу. Оса присела рядом с Сэльви и уточнила, куда ей удалиться, чтобы не мешать тайному заговору. Потому что она очень любит секреты.

— От тебя мне избавиться проще всего, — грустно усмехнулась Сэльви. — У тебя есть две недели, чтобы пообщаться с Эдилем. И о прошлом, и о том, что велел выяснить твой дед о-Рил. Про архив магических свитков и хранилище неактивированных заклятий.

— Так мало? — ужаснулась Оса. — Но я думала, до настоящей теплой весны еще далеко, здесь север…

— Извини, иначе невозможно, — вздохнула королева. — Иди.

Сэльви проследила, как побледневшая Оса понуро добрела до избы, выбралась обратно, прихватив теплый платок на голову. И решительно направилась к воротам. Кентавр шел рядом, и ему новость тоже не казалась радостной. До настоящих оттепелей далеко, он надеялся, как и Оса, хотя бы на один полный месяц, отпущенный им двоим.

— Так, Виоль, — сосредоточенно позвала Сэльви. — Я нашла способ вас отослать не просто на звездный мост, а, скажем так, короткой дорогой. Мне представляется, что я права. И я намерена проверить это немедленно, проведя первую часть… назовем это обрядом. Риск есть, и Эдиля я в свои планы не включаю. Он…

— Не объясняй так долго и деликатно очевидное, — поклонился Виоль. — Ты права, Единственная. Я по-прежнему хран королевы, и рисковать — это дело для меня.

— Спасибо. Если мне не удастся задуманное, ты окажешься на той же реке один, потому что за Эдиля мы будем еще бороться, когда поймем, в чем ошибка. Я обязана предупредить.

— Предупредила. — Хран улыбнулся. — Пошли, чего время терять?

Сэльви кивнула, встала, сбросила короткий тулупчик и послушно сунула руки в рукава тяжелой теплой шубы, вынесенной для нее мужем из натопленной избы. Орильр знал: надо идти в лес, заклинать, разговаривать, потом возвращаться — долго. И не желал рисковать здоровьем Единственной. Да, она давно уже эльф, и к тому же ведьма, то есть дважды не замерзнет и не простудится. Но если вдруг все пойдет неудачно, сама себя станет винить. И тут пригодятся и шуба, и он — бессменный хран. Нет, он не сомневался, что у жены получится. Но предпочитал ни в чем не рисковать, когда речь идет о ней. Сэльви благодарно вздохнула, плотнее укуталась и пошла рядом с мужем.

Двигались быстро и молча. Королева не отвлекалась, думая о своем, и в черных глазах металось тревожными оттенками мрака темное пламя. Виоль глядел по сторонам и довольно щурился на низкое, замерзшее, укутанное в пуховый платок розового сияния предзакатное солнышко. День удался. Теперь он знает: друг Лиль сменил имя, обзавелся короной, научился драться просто восхитительно, но остался прежним, настоящим. И жена его куда лучше древней королевы. Тиэса была, по мнению Виоля, слишком похожа на мечту, а не на существо из плоти и крови. Сребровласая, сероглазая, спокойная, скованная этикетом от любых ярких проявлений эмоций — настоящая зима. Как бы с ней ужился друг? Трудно. А эта королева земная и теплая, она — лето. На нее смотреть радостно. Ругается, шумит, распоряжается, и подчиняться ей никому не в тягость. Когда Тиэса предложила будущим хранам выбирать: уйти или служить, он довольно долго думал. Потому что оба варианта не давали настоящей свободы. А ее, недосягаемую для ранга тильо, так хотелось ощутить! Сэльви не оставила ему сегодня выбора, но сделала все столь точно и правильно, что это показалось именно той свободой, небывалой прежде. Единственная приняла на себя тяжесть решения. Если не получится — ей будет больно. Ему достанется самая легкая часть ноши. Вернуться на берег — так он уже был там и не надеялся выбраться и на единый миг!

Тропка вывела всех троих по склону холма к поляне, круглой, большой, выпуклой — его безлесой вершине. Розовый свет заката мешался с синими тенями близкой ночи, блики костра добавляли тепла в краски зимнего вечера. У огня сидели двое. За их спинами нервно вышагивала Эриль-а-Синни, отлично знакомая Виолю. Чуть в стороне стоял еще один эльф, не особенно рослый, темноволосый, плечистый, подозрительно похожий на гнома. Виоль рассмотрел его повнимательнее, сочтя интересным противником для возможной завтрашней драки. И возмущенно фыркнул, отнеся по всем фамильным чертам к родне о-Рил, семье слабосильных архивных червей. Серо-зеленые глаза невысокого эльфа весело блеснули, и хран довольно перебрал копытами. Может, и получится побороться с незнакомцем. Но не теперь.

Виоль торопливо — мало ли как все сложится! — подскакал к Эриль, пока остальные рассаживались на бревнах вокруг костра.

— Эри! Слушай, ты здорово похорошела. Была такая тощая, издерганная, я и не рассмотрел…

— О да, — усмехнулась мудрая. — Ты слишком деятельно крутил головой. Неугомонный, раньше хоть из-за этикета молчал. Теперь бы натворил… И еще успеешь.

— Не сомневаешься в ней? — довольно подмигнул кентавр. — Ты прежде была куда менее решительной. Если что, ты объясни, мне ведь нетрудно там, на реке. Особенно теперь, когда я за вас за всех спокоен.

— Сэльви в важных делах не ошибается. Идем, я покажу, где тебе следует встать. Будешь слушать внимательно, отвечать коротко и по делу. И вообще — вести себя, как подобает взрослому эльфу. Никаких глупостей, никакой отсебятины!

— Шутишь? Я умею быть серьезным. Ну-у… иногда.

— Как подумаю, что тебя, заразу, еще раз воспитывать с младенчества, — ехидно сообщила Эриль, — становится не до смеха. Мало нам проблем с Кошкой Ли!

Обсуждая проделки Лэйли, глава Круга мудрых долины Рэлло подвела кентавра к самому костру и устроила там, развернув лицом к собравшимся. Теперь он оказался отделен огнем от живых. Точно напротив сидели двое — светловолосый воин и девушка, очень похожая на королеву. По правую руку от них устроились Сэльви с мужем, по левую — Эриль и тот невысокий широкоплечий эльф. Приятные у него руки, тяжелые, длинные… Виоль заподозрил наконец-то, что рассматривал мужа старинной знакомой. Снова фыркнул: вот никогда бы не подумал, что древняя знатная дама, хрупкая, возвышенная, тонко чувствующая музыку и вообще — алииа по рождению, обретет свое счастье с типичным рабочим гномом.

Королева села прямо и решительно глянула в огонь, послушно взметнувшийся, создавший высокий столб рыжего света. Хран пожал плечами. Так теперь ткут заклятия? Ни слова не сказано — а ведь отменно работает…

— Виоль-а-Дивир, — серьезно начала королева, и темное пламя в ее зрачках уже не отпустило взгляд храна, — ты отдал заклятию зимы всего себя, повинуясь воле королевы. Это долг, еще не избытый, — ты не мертв. И не оплаченный — ты не жив. Готов ли ты избыть долг, подчиняясь давнему слову, и принять плату, не зная ее?

— Готов, — охотно подтвердил Виоль.

— Долг и плату оговорим мы, собравшиеся тут, — продолжила королева. — Огонь сейчас живет, он слышит нас и исполнит решение в свой срок.

Пламя действительно качнулось, словно вглядываясь в каждого из сидящих в круге света. Согласно хрустнуло смолистым сучком. И хран ощутил, как холод заклятия, всю зиму донимавший его, даже ледяного, стал отпускать душу из своих острых когтей. Полупрозрачное тело наполнилось игрой рыжих бликов — словно огонь соткал в нем кровеносные сосуды. И потек, мерцая и наполняя странной радостью предвкушения. Виоль совершенно отчетливо осознал: не вернется он на серый унылый берег! Эта королева его не уступит безразличной реке.

— Отданное зиме исчерпается, когда ты пройдешь через огонь, и старый долг вынудит тебя уйти из мира. Плата за преданность вернет в него, — твердо сказала Сэльви. — Королева древней долины Рэлло забрала у тебя остаток прежней жизни. Я, живущее ныне Сердце эльфов, прошу принять новую. Семью моей дочери признают созданной по закону людей в день возрождения весны. Готов ли ты оставить прежнее имя для нового рождения? Если нет, назови иное теперь же. — Сэльви чуть быстрее добавила, явно поясняя: — Род эльфов а-Дивир более не существует, увы. Но это можно изменить сегодня.

— Я бы хотел сохранить имя, — охотно подтвердил хран, удивляясь снова той легкости, с которой он соглашается с каждым словом королевы.

Сэльви кивнула. Похожий на гнома муж Эриль негромко запел что-то басовитое, гудящее, как все заклятия подгорников. Сама мудрая тихо, неразличимо для слуха, зашептала слова на старом наречии эльфов. Королева протянула руки к огню, Орильр мягко придержал ее за плечи и тоже склонился ближе к пламени. Сидящая напротив девушка встала. Ее спутник также поднялся на ноги, коротко кивнул.

— Мы гордимся правом внести плату, — улыбнулся он храну. — Я, Кэльвиль-а-Шаэль, назову старшего сына именем, выбранным по слову королевы. В моей семье родится новый Виоль-а-Дивир. И пусть боги решат, что он унаследует от прежнего. Но уж обращаться с клинком точно научится, обещаю.

— И он будет знать, чем славен его род, — добавила девушка.

Королева с усилием выпрямилась, ее ладони до сих пор чуть светились, словно окутанные прозрачными лепестками огня. Единственная пошла по кругу, напевая нечто неразборчивое, явно на языке людей. Остановилась перед храном и тронула ладонью его ледяную грудь. Огонь впитался, обжигая и раня матово-прозрачную кожу.

— Слова сказаны и услышаны, — отметила Сэльви. — Мы избыли старый долг.

Она прошла к своему месту, села и устало поникла на плечо мужа. Рыжее пламя костра опало, выцвело, поляна погрузилась в глубокие сумерки позднего вечера. Только кентавр по-прежнему ощущал тепло огня.

— Домой! — решительно распорядился король, подхватывая на руки жену. — Срочно. Ох, не люблю я эти ведьминские штучки! Бледная, руки холодные, ну что за безобразие! Похудела, я сразу заметил, вот беда… И толку от моей магии эльфа? Седьмой круг, восьмой… Сэль, ты как?

— Прекрасно, — тихо прошептала ведьма, блаженно улыбаясь. — Я у тебя удачливая. У меня получилось.

— Ты упрямая, хуже гнома, — рассердился король, плотнее укутывая лицо жены пушистым воротником шубы. — Спи, донесу.

— Не-э-эт, — почти беззвучно, но решительно возразила Сэльви. — Помнишь деда нашего, Рртыха? Знахарь был — наилучший из всех гномов. Он мне сказал: когда просишь слишком многого и стоишь близко от мира неявленного, потом следует отдыхать. Вернемся — напьюсь, как угольщик.

— Творец, не слушай ее, — опасливо попросил король.

— И тебя напою, — пообещала Сэльви, оживляясь. — Всех, кто был на поляне. Кроме Виоля, он еще, то есть уже, — Сэльви довольно хихикнула, — маленький. Эй, крылатый, как тебе новое сердце?

— Стучит, — довольно отметил кентавр, ощущая пульс текущего по жилам рыжего огня. — Жарко. Не знал, что есть такая магия.

— Магии нет, есть женские капризы, — сморщила нос королева, становясь подозрительно похожей на дочь, Кошку Ли. — Мы с Селимой вдвоем придумали. Рахта помог. Они замечательные, наши эфриты. Их сам Творец слышит лучше, чем эльфов. Рахте он благоволит, а Селиме — да кто ей откажет? Кстати, она выставила условие. Будет названой мамкой нового Виоля. Так что пока мы пьем, сходи познакомься. Это приказ королевы, понял?

— Слушаюсь, Единственная, — поклонился хран. — А как же Эдиль?

— Через пять дней, не раньше, — пообещала Сэльви. — Устала я, отдохну, и повторим обряд. Выглядит он просто, а силы забирает.

— Выглядит он невозможным, — возразил Виоль. — Спасибо. Я только теперь начинаю ощущать мир. Ветер, тепло, запахи и игру света, волнующую душу. А прежде ходил, словно по колено в той серой реке, не выбираясь на живой берег.

— Так и было, — вздохнула Сэльви, сонно прикрывая глаза. — Рир, пусть он нас довезет. Мне надо выпить целую бутыль медовухи. Лепша уже греет и добавляет по вкусу перец, душицу, гвоздику и ваниль. Дикая смесь.

Король недовольно проворчал что-то невнятное про хранов, которые не сидят на шее у других эльфов, и послушно забрался на спину подогнувшего передние ноги Виоля.

Кентавр домчал их до заставы в несколько минут. И вернулся к остальным — знакомиться с «мамой» и «папой». Ему было весело, запах весны кружил голову и заставлял то и дело топорщить крылья, словно готовя их к полету.

Утром королева проснулась поздно. Голова ныла, выпитая в ночь медовуха гудела в ней пчелиным роем. Сэльви нехотя открыла левый глаз, умоляя Творца сегодня, на один день, избавить ее от страдающих и желающих облегчить душу подданных. Ехидный эльфийский бог, по своему обыкновению, отреагировал немедленно.

На краешке кровати обнаружилась бледная решительная Мильоса-о-Рил. Опять, как и вчера, с красными, заплаканными глазами.

— Ты мне на лоб уксусную тряпку плюхнула? — на всякий случай уточнила Сэльви, удивляясь хриплости голоса.

— Да, я и еще…

— Знаю, не шуми так. Спасибо. Чем хочешь уранвови… уравниво… тьфу ты, гадость, а не слово! Давай, трави королеву, с чем пришла?

— Я прошу разрешения уйти весной на реку, к Эдилю, — шмыгнула носом Оса. — Не знаю, что нас связывает, но ведь связывает! Я всю ночь думала. Пусть Лоэль остается тут, а я вместо него. Вот.

— Спать надо ночью, — уверенно сообщила королева, тяжело опираясь на локти и усаживаясь. — Или пить, а потом все равно — спа-ать. Ну можно еще, того, женихаться. — Ведьма кое-как проморгалась и заинтересованно подмигнула дочери Эриль. — И каково это — с ледяными эльфами целоваться? Холодно?

— Ну нельзя же так! — возмутилась Оса. — Кто подсматривал — Кошка Ли?

— Пойди найди королевскую кофту и ее же, то есть мои же, теплые кожаные штаны, — потребовала Сэльви.

— Сколько вы выпили? — возмутилась Мильоса, решительно сваливая на кровать все затребованное. — Мама еле двигается. Папу я ни разу не видела таким, его же, гномьего знахаря, невозможно напоить! Это все люди, они на вас плохо влияют. Воевода до сих пор поет и шумит. Вот мерзавец гостеприимный!

— Значит, я угадала, ты втрескалась в Эдиля, — довольно кивнула королева, усердно стараясь найти рукой рукав.

— Деревенские словечки, — нервно фыркнула Оса.

— Не отпущу на берег, — серьезно и трезво сообщила королева. — Ни тебя, ни его. Могу посоветовать внимательно вглядеться в эту душу. Потом лет на двести запастись терпением. И искать его заново в мире живых. Отошлю тебя пока что в Круг мудрых, учить людей магии. Нечего в долине зря околачиваться, ныть и маму своим видом расстраивать. Запомни: смерть по собственной воле — это слабость и предательство. Сделаешь так — никогда больше его не встретишь. Никого не встретишь. Прежняя Оса любила вполсилы, оттого и забыла суженого. Настоящую любовь заклятием не одолеть, это я тебе как Сердце эльфов говорю… Ох, чего-то я неровно бьюсь сегодня. И так в висках стучу, жу-уть.

— Рассольчику?

— Что, пытка еще не закончилась? Ты еще тут и опять шумишь?

— Я умею рассмотреть, когда недоговаривают. Опыт, знаешь ли… — Мильоса виновато вздохнула и села на край кровати. — Сэль, я не верю в переселение душ.

Сэльви задумчиво помассировала затылок, тяжело вздохнула и прочесала волосы пальцами. Еще раз и еще, пока Оса не начала противно шипеть от нетерпения.

— Я тоже не верю в переселение душ, — вяло буркнула королева. Усмехнулась, наблюдая замешательство Осы.

— Но мама же… Я все знаю, что ты — не… то есть про королеву, которая была раньше, — запуталась в выведанных тайнах, запрещенных именно для изложения нынешней королеве, Мильоса.

— Во-во, — хихикнула ведьма. — Я — не! Глупости это, что души вроде воды из стакана в стакан свободно переливаются. Не бывает так. Нет в мире повторений. Зато есть круг жизни… Люди — они уходят по своим тропам, я не стану их обсуждать. — Королева поморщилась. — А эльфы… Наши души вроде деревьев, девочка. Я твердо знаю. Смерть — зима… Рождение — новый круг смены сезонов. Стержень, ствол души вечного образуют его опыт, убеждения, талант… и долг. Неисполненное прощается людям, но нам — никогда. В новом тепле жизни и с новой листвой дел и планов мы, лес памяти этого мира, по-прежнему отвечаем за свои долги. Они нас могут подточить, как древесный жук, изнутри. Убить окончательно. Лишить смысла нашу вечность. Зато исполненные — дают основу для роста.

— Тебе виднее, — не захотела признаваться в непонимании сказанного Мильоса.

— Все-то ты ждешь простого ответа, — расстроилась Сэльви. — Не тот случай, тут наскоком знания не украсть. Вырастет со временем понимание, в душе. — Ведьма насмешливо покосилась на слушательницу. — Само собой, я не вполне глухая и не очень слепая. Знаю, кем меня считает твоя мама: своей подругой из прежней жизни… и королевой. Глупости. Я родилась в деревне людей и жила человеком. Да, так сложилось — без полной души, подобных зовут темными… Но ведь и душа древней королевы себя изрядно выжгла, оплачивая старые долги. Нас сплели несчастье и случай, она помогла мне, а я приняла заботу о ней. Нас так перемешало, что теперь и не разобрать… да и не требуется разбирать. Вышло все к лучшему, я ведьма и — вижу. Мы не выжили бы поодиночке, нас уже и не было, по сути, обеих… Ребенок не мог вырасти во взрослое существо по причине неполноты души, но обрел опору. А вторая часть меня… она научила меня многому. Магии, доброте, взрослости.

— Я про него спросила, про… — попробовала вернуть королеву к менее опасной теме Мильоса.

— Тиэса-а-Роэль, — спокойно произнесла Сэльви чужое и никогда не примерявшееся на себя имя, — была добрейшим существом. И очень плохой королевой… Я имею право это сказать, наверное. Она не умела говорить «нет» хамам, она не умела бить больно и не жалеть, когда следует бить и не жалеть… — Королева задумчиво покачала больной головой. — Пить не пила, радоваться не решалась от души и без оглядки. Впадала в отчаяние, страшилась обидеть и не смела унизить. Моя Ольви такова, она гораздо больше впитала от той стороны души, я знаю… она и есть во многом росток древнего дерева, поднятый заново, из семечка, — Сэльви заговорщицки подмигнула и поднесла палец к губам, — только никому!

— У меня голова гудит, — ужаснулась Мильоса. — Ничего уже не понимаю.

— Пить надо больше, — ехидно посоветовала Сэльви, морщась и вздыхая. — Или все же меньше? Мы с Риром много раз обсуждали пути душ. Даже ругались. А потом мирились… Мы живем в этом мире, и нам не дано понять законов, действующих вне его пределов. Но есть намеки и наблюдения. Долги платить приходится, точно. И еще, как говорит король, любовь сильнее смерти, если она не совсем слепа. Иди, устала я от сложностей темы, не ко времени разговор.

— Так он вернется?

— Мильоса-о-Рил! — возмутилась Сэльви. — Мое величество втолковывает тебе заплетающимся языком уже так давно: нет! Он не вернется, ребенок с именем Эдиль будет жить новую жизнь с чистого листа, храня память рода и магию, это можно перелить из стакана в стакан… если на трезвую голову постараться. Прочее не от него зависит, от тебя. Иди, не делай такое лицо, тошно. — Королева вздохнула. — Опыт хранит возрождаемый, любовь бережет живущий. Я полагаю, все правильно. И я сказала то, что желала сказать.

Королева одернула кофту, затянула пояс брюк и решительно тряхнула волосами. Прошептала короткое заклятие трезвости, уныло вздохнула — муть в сознании осела, но не исчезла. Но ведь скоро опять идти к вечернему костру, связывать Эдиля с новой семьей. И потом выполнять вторую часть обряда. Трудная весна. Сэльви лукаво улыбнулась. Зато какие могут получиться замечательные королевские внуки! Взять хоть Виоля. Он долину изведет не хуже Кошки. А то Ли повзрослела, редко пугает эльфов своими дикими выходками…

Пять дней спустя Лильор и Аста согласились внести плату, назвав сына именем Эдиль. Второй ледяной эльф воспринял обряд с огромным изумлением. Все же он — маг шестого круга, но ничего подобного прежде не видел. И, увы, так и не понял, что же с ним, собственно, сделали?

«Оживили? — хмурился кентавр, вслушиваясь в пьяный шум королевской гулянки, не дающей спать всей заставе. — Нет… точно нет. Сердце из странного рыжего пламени бьется, оно дарит радость тепла и обещание жизни, но это пока лишь обещание». Эдиль усмехнулся. А зачем ему оставаться в мире — кентавром? Бессмысленный и печальный удел. Тогда в чем состоит вторая часть невероятного заклятия?

Рядом замер Виоль, он только что вернулся с охоты — бегал в лес вместе с Дюптой.

— Ты за восемь тысяч лет так и не поумнел, мудрец-терпеливец, — фыркнул хран, привычно поправляя свои роскошные снежные волосы. — В королеву надо верить. А ты хочешь разобрать ее замысел на части и понять. Не трудись. Я, между прочим, а-Дивир. Знаешь, какова была роль нашего рода в долине? Я имею в виду — до глупостей с рангами, совсем давно.

Эдиль послушно кивнул. Само собой, как не знать! Они уже обсудили все, что возможно и невозможно, за долгие века на реке. Дивиры — точнее, немногие из них — были жрецами Творца. Никто не понимал этого их свойства. Но признавал: иногда в детях рода просыпается способность осознавать и толковать божественную волю. Не понимать, а именно осознавать.

Дании обрели власть в те несчастливые годы, когда королева заболела и долго находилась на грани смерти, неспособная править и влиять на жизнь долины. А до того времени ее первым советником считался именуемый «голосом Творца» жрец из рода а-Дивир, и только он.

Виоль, как обычно, очень быстро соскучился ждать более громкого — не мысленного, а высказанного вслух — ответа от друга. Фыркнул, встал на дыбы и загарцевал, привлекая к себе внимание.

— Ты ведешь себя, как лошадь, — сообщил очевидное Эдиль.

— Надо во всем находить лучшее и светлое, — посоветовал хран. — Даже в смерти. Мы с тобой скоро умрем, Диль. Солнышко нас погубит, растопит, и вода утечет в реку мертвых. Это даже мне понятно. Мы доберемся наконец-то до дальнего берега.

— Неужто в тебе проснулся родовой талант прорицания? — восхитился Эдиль.

— Вроде бы — да. Я теперь чушь горожу похлеще прежнего, — рассмеялся Виоль. — Я столько знаю, Диль, что боюсь сказать лишнее слово. Мне Сэльви вчера велела язык прикусить и молчать под угрозой ее очередного «страшного» проклятия. Она молодец, видит важное сразу. Нельзя говорить. Бедные мои предки, как они умудрялись молчать, ведь распирает же от невысказанного — невыносимо! Знаю, что будет новое немирье с людьми через… ох, молчу. Что король… И гномы… Нет, срочно ухожу на охоту! Один. Надолго.

— Не раньше, чем скажешь, что с нами станет, — решительно потребовал Эдиль, заплетая ноги храна снежным арканом. — И не дергайся, не вырвешься! Ты, может, и жрец. Но я маг, и не из последних.

— Да что будет, — страдальчески сморщился Виоль, рассматривая тугую петлю поземки у копыт. — Нормально все будет. Прыгнешь — и взлетишь на своих крошечных крыльях. А потом родишься вновь, как и обещано. Ведьма Сэль нас заколдовала, мы станем слегка иными. Заклинать ты научишься по-новому, без слов. Архив свой станешь восстанавливать, безнадежный ты книжный червь. Людей научишься ценить, друзьями обзаведешься.

— Я не о том спросил. И ты знаешь о чем. О ком.

— Дурной маг, — рассмеялся Виоль. — Ты же все желаешь понять и доказать, к чему тебе мои слова, которые можно лишь принять на веру?

— Тебе я верю, — серьезно и торжественно сообщил Эдиль.

— Ладно. Все одно: не вспомнишь потом. Эта Оса куда упрямее прежней. Найдет, не сомневайся. Сама разыщет того, другого, Диля. И искать-то, если разобраться, нетрудно. Раз имя твое досталось старшему внуку королевы.

— Но…

— Ты хочешь, чтобы меня всерьез прокляла королева?

— Еще буквально пару слов!

Виоль решительно прыгнул, разрывая прочный снежный аркан, и умчался в ночь, победно рявкнув: «Маги — слабаки!» Эдиль удивленно пожал плечами, рассматривая обломки ледяных оков, и улыбнулся. На душе стало куда светлее. Еще целых девять дней впереди. Девять дней последней зимы этой затянувшейся нелепой почти жизни. Подарок судьбы. Теперь он точно знает: именно подарок — и представляет, как им распорядиться. Самое главное — запомнить Осу и оставить след в ее душе. Тогда все обещанное внезапно проснувшимся даром жреца а-Дивира сбудется. Потому что злые древние законы давно исчезли. Все изменилось, а для него и это забудется в новом рождении.

Но все же однажды вернется к своему началу…

Вот только бежать из долины Рэлло, чтобы быть вместе, уже не придется.

Масленицу на заставе праздновали в этот раз самозабвенно, каждый день пели до потери голоса, оттаптывали ноги плясками до кровавых мозолей, без меры отягощали животы восхитительными блинами королевы Сэльви. Духов зимы гоняли весело, их личины разбирали в драку, чтобы потом накопить еще больше синяков и шишек, отбиваясь от защитников подступающей весны.

В последний день лютеня, называемый «прощеным», по обычаю Леснии спалили чучело зимы, пустили с горы огненные обручи, растопили бани, устроили для вечернего купания проруби на реке. И наконец развели огромный костер.

Зажигали его на сей раз эфриты, и это было действительно великолепное зрелище. Рахта вызвал солнечный жар, а его сестра уговорила скрытый в дереве огонь. И костер получился прозрачным, почти необжигающим, высоким, странно переплетающим в огненном цветке синеватые и рыжие лепестки. Сэльви напела нечто свое, ведьминское, очень весеннее, стоя между двумя огненными духами. И обернулась к кентаврам.

— Пора. Ненадолго уходите, сами уже знаете. Мы будем вас ждать. Это живой огонь, в нем сгорят все глупые старые заклятия, весь холод вашей бесконечной зимы с ее потерями, обидами и отчуждением. Прыгайте, и будет вам весна.

Виоль кивнул, переступил копытами, презрительно тряхнув головой на предложение неугомонной Лэйли, как следует разбежаться для достойного прыжка. Эдиль решительно отвел крепко вцепившуюся в его руку Мильосу к матери, стер очередную слезинку хрустально-прозрачной рукой, утратившей возле большого костра матовость сухого студеного льда.

Теперь кентавры стали похожи на старую картинку призрачного единорога, с которой для Лоэля-а-Тэи начался путь на север. Они светились насквозь, и золотистое пламя могучего огня переливалось в их телах. Синеватые блики — холод зимы, рыжие — жар лета…

Они прыгнули одновременно, и огонь взметнулся, обнимая прозрачные тела, загудел, расплескался вширь раскрывшейся чашечкой цветка. Внутри уже не было кентавров, только облачко пара, поднимающееся вверх, в весеннее бирюзовое небо.

Время катится серебра рекой,

Золотым колесом да с горы бежит,

А за стылою за зимой

Весна ранняя к нам спешит…

Как все песенки Сэльви, эта была не слишком складной, но выдуманной и исполненной вполне в духе традиции леснийцев. Ее уже выучили и подпели охотно. Облако улетало все выше, его подхватил ветерок и погнал было на север, в зимний край, но белый клок пара вырвался и поднялся еще выше, растворился в синеве неба.

Убедившись в замечательной способности огня устранять даже самые могучие зимние заклятия, люди стали прыгать через присмиревшее, хоть и достаточно высокое пламя. Эльфы тоже прыгали. Они знали: неугомонная королева собиралась не только очищаться огнем, но и купаться в проруби. И охотно поддерживали очередную прихоть Единственной. Это ведь огромное облегчение — знать, что ничто не уходит навсегда и безвозвратно. У любой вечности эльфа есть предел. Но — есть и новое начало. Значит, никогда более не утратить им самое дорогое, что даровано Творцом, — свое Сердце.

Content

Оксана Демченко
Королевский маскарад

Глава 1 Бегство

Глава 2 Приключения Кошки Ли начинаются

Глава 3 Странствие Драконэль, матери песчаных ящеров

Глава 4 Лэйли: У людей нет истины, их правда — многолика

Глава 5 Долг «младшей королевы»

Глава 6 Новое имя королевы Сэльви

Глава 7 Мечта исполнителя трех желаний

Глава 8 О трудностях маскировки эльфа

Глава 9 На что годны тощие маги в охране

Глава 10 Тайна Пармареты

Глава 11 Ведьма, сглазившая помолвку герцогини Роль’гис

Глава 12 Огонь души Эфрита

Глава 13 Брачные интриги ведьмы Висы

Глава 14 Возвращение султана в столицу

Глава 15 Гномы в небе

Глава 16 Бремя древнего долга

Глава 17 Королевское гадание

Глава 18 Дело для нидя-шамана

Глава 19 Тяготы жизни посла

Глава 20 Дикий табун ночи

Глава 21 Звездный мост