Йоганн Мюллер

Асы немецкой авиации

© Больных А.Г., перевод, комментарии, вступительная статья, 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие переводчика

Первая книга немецкого историка Йоганна Мюллера «Танкисты Гудериана рассказывают. Почему мы не дошли до Кремля» (Erinnerungen an Angriff nach Moskau) привлекла внимание читателя и за полтора года была издана четыре раза. И вот перед вами еще одна книга, которая, как я надеюсь, тоже заинтересует читателей. Ее основу составляют интервью, данные лучшими немецкими асами Восточного фронта в разное время разным журналистам. Опираясь на них, а также на официальную историографию и документы, автор пытается разгадать загадку немецких асов. Мы будем употреблять этот более распространенный термин вместо сугубо немецкого «эксперты».

Однако остается вопрос: насколько можно доверять этим воспоминаниям? Понятно, что безусловной истиной эти мемуары не являются, но каково соотношение в них выдумки и правды? И здесь мы столкнемся с удивительным разбросом вариантов, от чистой правды до откровенных фантазий. Впрочем, не следует слишком сильно винить самих летчиков. Скоротечный и напряженный воздушный бой не дает основания для хладнокровного и вдумчивого анализа, остается лишь утверждение: «А я так видел». Впрочем, это относится абсолютно ко всем воспоминаниям летчиков – английских, немецких, советских, японских. Вдобавок, на текст накладывается влияние идеологических штампов и указаний «сверху». Недаром в книге полковника С. Грибанова с характерным названием «Заложники времени. Воспоминания летчика-истребителя на свободную тему», вышедшей уже в начале постсоветской эпохи, феномен официальной памяти у летчиков подается через ироническую фразу: «Говорить правду? Или сразу пойдем в буфет?» Читатель сам будет судить и делать выводы, мы лишь постараемся помочь ему.

Однако воспоминания немецких летчиков имеют одну интересную особенность, непривычную для нашего читателя. Немцы охотно рассказывают о смешных и трагичных эпизодах своей фронтовой жизни, любопытных казусах. Возьмем, например, один кусочек из воспоминаний Эриха Хартмана, когда он рассказывает о том, как пленный советский летчик научил его механиков зимой отогревать мотор с помощью открытого огня. Критики разносят этот рассказ в пух и прах, хотя в него можно поверить – немцы явно так до конца и не освоились с температурами русской зимы, хотя сложно сказать, было ли это на самом деле. Между прочим, те же самые критики проходят мимо другой стороны эпизода. На «Мессершмитте» стоял мотор водяного охлаждения, и превратившаяся в лед вода должна была разорвать не только радиатор. Поэтому даже с отогретым мотором этот истребитель вряд ли куда-нибудь полетел. Другой пример – история с верблюдом в палатке Германа Графа. Важно другое – немцы не боятся показать себя в откровенно невыгодном свете.

Не менее интересной выглядит история о том, как 9-я эскадрилья JG-52 получила свой позывной «Карая». Оказывается, ее летчикам полюбился одноименный сентиментальный тягучий романс в исполнении певицы Мими Тома, нечто вроде «Не уходи, побудь со мною» Анастасии Вяльцевой. Более того, четверка асов этой эскадрильи даже получила прозвище «Квартет Карая»: Герман Граф (212 побед), Альфред Гриславски (133 победы), Эрнст Зюсс (68 побед), Генрих Фюлльграбе (67 побед). Эмблемой эскадрильи стало разбитое сердце, пронзенное стрелой Амура и истекающее кровью.

Можно упомянуть еще одну интересную особенность люфтваффе, хотя это относится ко всем вооруженным силам Германии того времени. Мы говорим о довольно странных названиях служебных должностей. Например, Адольф Галланд являлся командующим истребительной авиацией – ягдваффе, но его должность называлась генерал истребителей (General der Jagdflieger). Точно так же Адольф Дикфельд, с которым вы тоже встретитесь в этой книге, занимал пост генерала резервной авиации. Но при этом оба носили звание полковников! Галланд стал генералом много позднее.

Вообще, воспоминания немецких летчиков оказываются довольно познавательными, если их не касалась рука журналиста-обработчика. Например, совершенно неожиданно выясняется, что от, простите, вшей, страдал весь Восточный фронт. Когда их гоняет какой-нибудь пехотный лейтенант, это не вызывает удивления – будни войны. Но когда тем же самым занимаются лучшие асы Германии… Так и представляешь себе картину: собрались вокруг костра белокурые рыцари, кавалеры Бриллиантов, и давят вшей.

Также всплывает крайне неприятная для американцев подробность, которую невозможно найти ни в одном англоязычном издании. Оказывается, американские летчики ближе к концу 1944 года начали систематически расстреливать пилотов, выпрыгнувших с парашютом. Это повторялось столько раз, что немцы даже заподозрили наличие соответствующего приказа. Подобным изредка грешили пилоты всех стран, в том числе и наши, но здесь следует согласиться с английским маршалом авиации Даудингом, который пишет, что это были случайности, неизбежные в многочисленных боях такой грандиозной войны. Зато целенаправленной охотой занялись лишь янки. Именно так, кстати, погиб один из членов «Квартета Карая» – Эрнст Зюсс. В результате американские летчики заслужили у немцев прозвище «стервятники-мародеры».

В наших мемуарах ничего подобного вы не найдете. Совместными усилиями Главпура и Главлита они высушены до каменной твердости – казенный текст, казенные речи, казенные чувства. Временами создается впечатление, что перед нами не люди, а роботы с примитивной программой, хотя понятно, что наши летчики такие же обычные, живые люди со всеми своими достоинствами и недостатками.

Однако, когда в своих воспоминания летчики рассказывают об одержанных победах, начинают появляться сомнения. 22 июня 1941 года гитлеровская Германия напала на Советский Союз. В авангарде наступления шли танки при самой активной поддержке самолетов люфтваффе. Важную роль в первых успехах немцев сыграла истребительная авиация – ягдваффе, сумевшая полностью парализовать действия советской авиации. Со временем картина переменилась, немцам становилось все труднее отражать удары наших летчиков, и завершилось все это полным крахом люфтваффе на Восточном фронте. Вот только одна деталь сохранилась в полной неизменности до 8 мая 1945 года – немецкие летчики-истребители постоянно сбивали десятки советских самолетов, и личные счета лучших немецких асов достигли совершенно фантастических цифр. Действительно, Эрих Хартман сбил 352 самолета, Герхард Баркгорн – 301 самолет, Гюнтер Ралль – 275 самолетов. На этом фоне результаты любых асов союзников выглядят неубедительно.

Почему это произошло? Как объяснить такое неравенство? Автор данной книги пытается найти ответ на вопрос, который волнует российских историков. Действительно, английские, в меньшей степени американские, историки воспринимают эти результаты довольно спокойно, хотя и с некоторой долей иронии. Зато на историков российских имя Эриха Хартмана действует, как красная тряпка на быка, они немедленно бросаются в бой, не утруждая себя никакими аргументами. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» – и всё тут, дальнейшие разговоры не нужны.

Кстати, кто бы хоть объяснил, почему именно Хартман? Ведь никто даже не пытается разоблачить Герда Баркгорна, тоже уничтожившего более 300 советских самолетов, никто не анализирует результат Эмиля Ланга, сбившего (или не сбившего?) 18 самолетов за один день, равно как и достижение (или аферу?) Эриха Рудорффера, сбившего 13 самолетов за один вылет. Если такие попытки и предпринимаются, это всего лишь интернет-завсегдатаи, аргументы которых страдают, мягко говоря, неубедительностью. Официальная история в лице Института военной истории и Академии военных наук хранит гробовое молчание по этому поводу.

Впрочем, есть одно предположение, но именно предположение. Хартман откровенно заявлял, что предпочитал не ввязываться в бой, а наносил внезапный удар сзади и отрывался от противника. Наши историки постоянно называют это нечестным приемом, даже просто бандитским. Вот остальные пилоты, которые крутили виражи в «собачьей свалке» – хорошие парни, сколько бы советских самолетов они ни уничтожили, а этот подлец. Это не мои слова и эпитеты, посмотрите хотя бы книги В. Мухина.

Но перейдем, однако, к результатам пилотов. Не подлежит ни малейшему сомнению, что реальные результаты любого летчика-истребителя не соответствуют считающимся окончательными официальным цифрам. Интересно, что с легкой руки Интернета в русский язык незаметно прокралось английское словечко «оверклейм», хотя совершенно непонятно, чем плохо русское слово «преувеличение» или его варианты – преувеличенные заявки, преувеличенные результаты. Или по-иностранному термин звучит внушительнее?

Все разоблачения немецких результатов, как правило, базируются на анализе одного-двух эпизодов, когда преувеличения действительно имели место. Но на основании итогов двух боев можно ли делать вывод, что искажены результаты всех 500 боев, в которых участвовал тот или иной летчик люфтваффе? По-моему, это уже заведомая фальсификация истории.

Лично я встречал упоминания, что англичане проверили результаты Ханса-Иоахима Марселя, который считается лучшим асом Западного фронта. В этом исследовании участвовал известный английский ас Джеймс Джонсон, и результат оказался удивительным. Преувеличения нашлись, куда же без них, однако они оказались заметно меньше стандартного коэффициента. Кстати, считается общепринятым, что для летчиков-истребителей коэффициент преувеличения результатов колеблется в районе цифры 3, где-то больше, но где-то меньше. Оказалось, что у Марселя двусторонними документами подтверждено около 80 процентов побед, в том числе вызывавший наибольшие сомнения результат 1 сентября 1942 года, когда он сбил или якобы сбил 17 самолетов в ходе 3 боевых вылетов. Если не вдаваться в детали, главным возражением было то, что англичане в этот день потеряли меньше самолетов, чем заявил Марсель. Однако документы показывают, что в боях участвовали южноафриканские и американские летчики, в результате чего оказывается, что Марсель одержал 10 достоверных побед (известны даже фамилии сбитых летчиков), 3 заявки не подтвердились, а 4 самолета можно отнести к тому, что в советских ВВС называли «групповыми победами».

Вот если бы таким же образом проверить упоминавшиеся выше достижения Ланга и Рудорффера! Ведь их победы вызывают гораздо больше сомнений, чем результаты Хартмана. Есть такой хороший чешский сайт http://luftwaffe.cz/index.html, на котором приведены данные по немецким асам, совсем не нужно лезть в архивы Бундеслюфтваффе. Вот, например, как воевал Эмиль Ланг. 21.10.43 года – 3 вылета, 12 сбитых самолетов; 03.11.43 года – 3 вылета, 17 сбитых самолетов. По-моему, это уже откровенно подозрительно, один раз подобное случиться может, но чтобы такая результативность вошла в систему?! Рудорффер: 06.11.43 года – 13 побед за один вылет. А вот здесь немцев подводит их хваленый орднунг. Наши пропагандисты обожают повторять, что у немцев все основывалось на заявлениях пилота. Увы, в люфтваффе существовала весьма объемистая форма, которую требовалось заполнить после вылета. Пресловутая «Заявка на победу» представляла собой стандартный типографский бланк из 21 пункта, заверялась подписью командира эскадрильи и гербовой печатью.

В результате этот документ вдребезги разносит легенду о рекорде Рудорффера. Правда, интересно? Документы опровергаются сами себя. Дело в том, что по немецким документам Рудорффер и его ведомый унтер-офицер Тангерманн за 19 минут сбили 18 советских истребителей, но при этом весь бой происходил на высотах от 100 до 150 метров. Так записано в летных книжках немцев. Но после этого отпадает даже желание обсуждать фальш-рекорд, не то что спорить о нем. Осталось лишь сверить это с советскими данными. Однако архивы Министерства обороны России после недолгой оттепели оказались снова намертво запечатаны для посторонних, и те, кто имеет доступ к ним, совершенно не заинтересованы в такой проверке. Правда, существует упоминание о том, что в этот день в этом месте были сбиты два советских самолета. Ну а дальше, как поется в старой песне, «думайте сами, решайте сами…» Кстати, совершенно неофициальная информация – Рудорффера сами немцы считали отъявленным лжецом.

А что Хартман? Главный аргумент против – отсутствие второй летной книжки, которая пропала за недолгое время пребывания в плену у американцев. Но на том же сайте мы видим, что детали подавляющего большинства побед или заявок на победу имеются, нет подробностей лишь на два отрезка: 319–327 и 332–351, причем типы сбитых самолетов аккуратно указаны. Как говорится, проверяй – не хочу! И ведь не хотят. Ну, хотя бы результат 24.08.44 года, когда за 2 вылета он сбил 11 самолетов, достигнув заветной цифры 300, который смотрится крайне сомнительно, хотя опровергать это нужно фактами, а не рассуждениями.

Однако рассуждать гораздо приятнее и проще. В ход сразу идет аргумент – у немцев была вольная система подсчета побед, а вот у нас страшно строгая. Дескать, немцы полагались лишь на пленку фотопулемета, и ни на что более. Знаете, даже как-то неловко говорить, что во многих уже переведенных книгах приведены копии по-немецки пунктуальных бланков, которые обязан был заполнить пилот после вылета, указав тип самолета, время, место, высоту, обстоятельства победы и указать свидетеля. Кстати, именно из этих отчетов и взята информация на упомянутом сайте.

Другой аргумент из разряда рассуждений – Германии нужен был герой, из Хартмана сделали героя. Встречный вопрос: а почему, собственно, Хартман? К тому времени, когда его якобы начали раскручивать, он был более чем средним по немецким меркам пилотом. Вообще с этим полнейшая неопределенность. Первым сбил 100 самолетов Вернер Мёльдерс, после чего ему Гитлер запретил летать. Первым сбил 150 самолетов Гордон Голлоб – снова тот же запрет. Первым сбил 200 самолетов Герман Граф – опять запрет. Зато Вальтеру Новотны после 250 побед никто ничего не запрещал, в этот момент у Хартмана побед было вдвое меньше. У Герда Баркгорна в том же октябре 1943 года побед было в полтора раза больше, чем у Хартмана. А какие типажи для пропаганды были! Красавец-мужчина с внешностью киногероя Баркгорн, потомственный пролетарий Граф, соотечественник Гитлера Новотны. Почему выбирают невзрачного сопливого мальчишку, на момент начала раскрутки вполне среднего летчика? Понятно, что все это не аргументы, но объяснение хотелось бы услышать.

Кстати, именно с результатом Хартмана связана прелестная заметка одного из патриот-историков, озаглавленная «Советские прокуроры – пособники фашистов». В ней идет речь о послевоенном суде над Хартманом и приговоре, в котором упоминались 352 уничтоженных самолета. Дескать, наши прокуроры подтвердили фашистское вранье. Вообще история с этим судом крайне занимательна. Зачем Хартмана вообще судили? Миллионы немцев, в том числе генералы, сидели годами без всяких судов, а вот он удостоился. Причем, заметьте, если верить его воспоминаниям, то судили летчика за уголовные преступления. Не за военные преступления, не за преступления против человечности, а за нанесение ущерба народному хозяйству СССР. Либо память изменяет Хартману, либо это нечто, вообще не имеющее прецедентов.

И если суд все-таки состоялся, то получается, что либо прокуроры поверили в 352 самолета, либо их это совершенно не интересовало, хоть 352, хоть 532 – безразлично, главное – приговор. Ведь братья Стругацкие в повести «Трудно быть богом» предельно ясно написали: «Для этого я содержу опытных, хорошо оплачиваемых специалистов, которые… могут доказать все, что угодно. Что бог есть, и бога нет. Что люди ходят на руках, и люди ходят на боках… Вам, может быть, неизвестно, но существует целая наука о добывании доказательств. Посудите сами: зачем мне доказывать то, что я и сам знаю?» Кстати, говорит это орел наш, дон Рэба, которого в авторском варианте повести именовали «дон Рэбия». Но осторожные редакторы решили поправить, как бы чего не вышло. И ведь угадали! Полвека спустя нам ясно дали понять: нельзя позорить эффективного менеджера, ударными темпами развивавшего безлюдные районы Сибири. Между прочим, когда екатеринбургские историки попытались получить материалы суда над Хартманом, в ФСБ им многозначительно ответили, что эти документы и сегодня являются страшной военной и государственной тайной.

Насчет безукоризненности подсчета побед наших асов возникают не менее серьезные сомнения. По утверждениям адептов Единственно Верной истории Великой Отечественной, так могут рассуждать закоренелые национал-предатели, но слова из песни не выкинешь. Вообще-то интересно, что термин National-verräter был впервые использован Адольфом Гитлером в книге «Mein Kampf», часть 2, глава 9, страница в зависимости от издания. Рассказы о том, что обязательно было предъявить шильдик с заводским номером, лучше забыть, равно как и утверждения, что обязательно было подтверждение наземных наблюдателей. Старый аргумент – в этом случае летчики морской авиации не одержали ни одной победы в принципе. Ныряй на дно Финского залива за шильдиками и привлекай кильку в качестве наблюдателя. Победы засчитывались по отчету, написанному в произвольной форме, и свидетельствам участников боя, то есть точно так же, как у немцев.

Мы не будем приводить хорошо известные примеры преувеличений, которые рассмотрены многими авторами, ограничимся лишь одним-единственным, уже с совершенно фантастическими результатами. Правда, летчики-истребители к этому никакого отношения не имеют, но этот случай хорошо показывает, насколько можно доверять советским данным. В начале июня 1943 года люфтваффе совершили семь налетов на заводы города Горький. Немцы совершили в общей сложности 682 вылета, потеряв 6 самолетов. По отчетам командования советской ПВО были сбиты 145 самолетов. Напомним, что все происходило в глубоком тылу Красной Армии, на территории, где немцы даже не показывались, и никто не мешал спокойно собрать пресловутые шильдики. Не менее показательны расхождения в данных относительно налета на Курск 2 июня 1943 года. Немецкие бомбардировщики совершили 164 вылета, по советским данным, днем железнодорожную станцию атаковали 424 бомбардировщика и 119 истребителей, а ночью – еще 300 бомбардировщиков. Про количество уничтоженных самолетов мы промолчим.

Единственную серьезную попытку проанализировать результаты истребителей обоих противников с помощью перекрестного сравнения документов предпринял Ю. Рыбин, рассмотревший войну в Заполярье. Его выводы очень любопытны, и мы настоятельно рекомендуем ознакомиться с его статьями. Однако следует сказать, что его работа была относительно простой, потому что в Заполярье действовали ограниченные силы авиации, а вдобавок не было характерной для люфтваффе ротации истребительных эскадрилий. С начала войны и до конца там действовала JG-5, самая маленькая из всех истребительных эскадр. Собственно, это даже была не эскадра, а всего лишь группа, только в 1944 году получившая четвертую эскадрилью. Только поэтому и стал возможен детальный анализ.

Недостоверность советских данных о победах прекрасно иллюстрирует эпопея со «сбитыми» Ме-262. Начнем с самого простого – Ме-262, якобы сбитый Кожедубом. Здесь не о чем даже говорить, в боевом донесении ясно написано «сбит Ме-109, вероятно с реактивным двигателем». Это фраза зачеркнута, красными чернилами вписано «сбит Ме-262». Кстати, заодно вычеркнут и следующий сбитый Кожедубом самолет, так что можно предположить, что его счет на самом деле составляет 63 сбитых машины. Объяснений странной формулировке – «вероятно с реактивным двигателем» имеется несколько, начиная от пробитого подвесного бака, выпускающего дымную струю. Двое опытных летчиков, И. Кожедуб и Д. Титоренко, ну никак не могли спутать прекрасно знакомый Ме-109 с двухмоторным Ме-262. Более того, на конференции на тему: «Борьба поршневых истребителей ВВС РККА против новой реактивной техники противника», которая была проведена 27 февраля 1945 года, сам Кожедуб ни единым словом не обмолвился об этой «победе».

Точно такими же более чем сомнительными выглядят истории о Ме-262, сбитых Е. Савицким, А. Новиковым, Г. Мерквиладзе. Интересно, что в представлении последнего к награждению Золотой Звездой ни о каких реактивных самолетах нет и речи. Точно так же документы молчат о случае в апреле 1945 года в небе над Берлином, когда командир эскадрильи 402-го истребительного авиационного полка капитан В. Егорович очередью из 37-миллиметровой пушки своего Як-9Т якобы сбил Ме-262. Однако в официальном списке воздушных побед Егоровича нет этого Ме-262, нет никаких упоминаний и в наградных документах, в том числе в представлении к званию Героя Советского Союза.

Кстати, в 2006 году вышла книга Гюнтера Ралля «Моя летная книжка», ни один из наших летчиков ничего подобного по сей день не опубликовал.

Особого упоминания заслуживает так называемый «американский счет майора Кожедуба». Итак, мы имеем книгу «Верность отчизне», изданную в 1969 году и переизданную в 2009 году, в которых описан бой 17 апреля 1945 года. Первое издание сообщает о столкновении с большой группой истребителей-бомбардировщиков FW-190 и двух сбитых Кожедубом самолетах. Зато второе издание той же самой книги рассказывает вот что:

«Кому огня? Мне?! – с возмущением вспоминал Кожедуб полвека спустя. – Очередь была длинной, с большой, в километр, дистанции, с яркими, в отличие от наших и немецких, трассирующими снарядами. Из-за большого расстояния было видно, как конец очереди загибается вниз. Я перевернулся и, быстро сблизившись, атаковал крайнего американца (по количеству истребителей в эскорте я уже понял, кто это) – в фюзеляже у него что-то взорвалось, он сильно запарил и пошел со снижением в сторону наших войск. Полупетлей выполнив боевой разворот, с перевернутого положения, я атаковал следующего. Мои снаряды легли очень удачно – самолет взорвался в воздухе…

Когда напряжение боя спало, настроение у меня было совсем не победным – я ведь уже успел разглядеть белые звезды на крыльях и фюзеляжах. «Устроят мне… по первое число», – думал я, сажая машину. Но все обошлось. В кабине «Мустанга», приземлившегося на нашей территории, сидел здоровенный негр. На вопрос подоспевших к нему ребят, кто его сбил (вернее, когда этот вопрос сумели перевести), он отвечал: «Фокке-Вульф» с красным носом… Не думаю, что он тогда подыгрывал; не научились еще тогда союзники смотреть в оба…»

Интересно, кому понадобилась эта заведомая ложь, и знал ли он ней сам Кожедуб?! Дело в том, что в американской армии в годы Второй мировой войны соблюдалась жесткая расовая сегрегация, и единственной истребительной частью американских ВВС, укомплектованной неграми, была 332-я авиагруппа XV воздушной армии. Однако эта армия действовала на юге, против целей в Сицилии, Италии, Греции, Югославии, а вот Берлин не бомбила никогда. Ну и говорить о том, что за 70 лет фамилия «здоровенного негра» так и не стала известна, уже говорить не приходится.

Зарвавшиеся историки радостно сообщают, что за несколько дней до победы Кожедуб сумел сбить за один вылет три «Летающих крепости». Не будем рассматривать вероятность сбития В-17 истребителем Ла-7 с его слабосильными ШВАКами, немцы начали вооружать свои истребители 30-мм пушками именно для борьбы с тяжелыми бомбардировщиками союзников. Бог с ними, с пушками. Дело в том, что сам Кожедуб пишет, что уже на следующий день после боя 17 апреля он, по приказу командования, улетел в Москву…

В целом же что история Рудоррфера, что история Кожедуба прекрасно подтверждают старую истину: в тоталитарном государстве наличие документов ничего не доказывает, а их отсутствие ничего не опровергает.

Вообще при чтении воспоминаний наших асов невольно возникает впечатление, что советские летчики пользовались режимом неуязвимости, как в компьютерных играх. Если на западе такие летчики, как Дж. Джонсон или И. Ютилайнен, которые не были сбиты ни одного раза, считаются уникумами, то у нас этими уникумами укомплектованы все ВВС по списку от А до Я. Из летчиков-истребителей только Покрышкин и Лавриненков признались, что их сбивали. Остальные – ни-ни. Получается, что если нашего пилота все-таки сбивали, то первый и последний раз, потому что он погибал. И это признают, лишь когда промолчать не получается в принципе, как в случае с Н. Степаняном или И. Полбиным. Ситуация совершенно непонятная. Пехотинцы или танкисты гордятся полученными ранениями – пролил кровь за Родину! Зато советские летчики почему-то скрывают тот факт, что их сбили, как нечто ужасно позорное.

Правда, из первого представления А. Покрышкина к званию Героя Советского Союза оказывается, что к 1942 году его сбивали все-таки два раза. А сколько таких случаев набралось к 1944 году? В новых книгах о Кожедубе мелькает упоминание, что ему приводилось возвращаться на аэродром на простреленном вдоль и поперек истребителе, ну прямо как Крупински. Самолет уже не ремонтировали, так считать это сбитием или нет? Также лишь недавно выплыла информация, что Лидию Литвяк сбивали четыре раза.

Эта тенденция не меняется даже сегодня. Вот недавно вышла книга «Авиация в Курской битве». Авторы радостно приводят список кавалеров Рыцарского креста, погибших или попавших в плен в ходе боев, но подобного списка для Героев Советского Союза нет, хотя в тексте проскакивают упоминания о таких случаях. Никто не напишет, что в ходе боев над Кубанью летом 1943 года погибли семь Героев Советского Союза и ни одного кавалера Рыцарского креста.

Кстати, в тех же боях над Кубанью 12 марта был подбит истребитель Р-39К будущего известного аса старшего лейтенанта Д. Глинки. Летчик совершил вынужденную посадку в плавнях и остался совершенно цел. Но вот «аэрокобру» № 24410 списали, как не подлежащую ремонту. Вполне резонно возникает вопрос: так был сбит Глинка или не был?

Воспоминания же немецких асов в этой книге в очередной раз подтверждают: каждый из них не менее десяти раз садился на вынужденную, причем в подавляющем большинстве случаев это происходило на своей территории. Тот же Хартман из-за привычки стрелять с минимальной дистанции погубил много самолетов, так как влетал прямо в обломки взорвавшейся жертвы. Это как, его сбили или нет? И еще одна особенность поведения немецких асов: они пользовались парашютом лишь в самом крайнем случае. То есть некий условный обер-лейтенант N садился на вынужденную 12 раз, а с парашютом прыгал лишь однажды. И какие советские документы военного времени могут достоверно подтвердить гибель этого самолета, неважно уже по какой причине он погиб? Вот и получается, что правильней будет писать, что Хартман потерял 14 самолетов, но не был сбит 14 раз. Этот вопрос остается открытым и по сей день.

Если опираться на немецкую статистику, то получится, что у каждого из асов примерно на 100 вылетов случался один инцидент, назовем это так. Видимо, исходя из этого, следует оценивать и действия советских летчиков.

Летчики обеих сторон были склонны к охотничьим рассказам. Например, чего стоят истории о том, как героические немецкие пилоты боролись с ужасным «цемент-бомбером» Ил-2, против которого имелся лишь один действенный способ атаки. Сразу несколько пилотов утверждают, что единственным способом было атаковать Ил-2 снизу, чтобы прострелить ему маслорадиатор. Иначе-де ни пули, ни снаряды не брали бронированный штурмовик. Приходится в этом усомниться, причем по многим поводам. Прикиньте размеры этого самого маслорадиатора. Так вот, в грудную фигуру из винтовки на земле с расстояния 100 метров я сам возьмусь попасть без особого труда, хотя никакой я не снайпер. А вот в ту же самую грудную фигуру с трясущегося истребителя – да ни за что. Имеется гораздо более простое объяснение этого способа атаки, кстати, использовавшегося и во многих других случаях. Зачем подставляться под огонь тяжелого пулемета УБТ? Проще зайти из мертвой зоны, хотя это было крайне сложно с учетом малых высот, на которых летали Ил-2.

Да и бронированность Ил-2 – больше результат фантазий досужих авторов, чем реальный факт. Против пулеметов винтовочного калибра, которые стояли на истребителях до войны, – безусловно. То есть для Ме-109С, с которым советские летчики сталкивались в Испании, Ил-2 был действительно неуязвим. А вот против тяжелых пулеметов и пушек… Приведем небольшую выдержку из документа, желающие могут без большого труда найти его и прочитать полностью.

«Обследование 184-х бронекорпусов одноместных самолетов Ил-2, попавших в период зимы 42-го – весны 43-го на разделочные базы НКАП, проведенное в ЦНИИ-48, показало, что 71 % попаданий в бронекорпуса, относящиеся к поражению от истребителей противника, приходятся на долю поперечной бронеплиты и только 29 % – на продольную броню, причем подавляющее число попаданий соответствует атакам истребителей противника почти строго в хвост (до 20 градусов от продольной оси самолета по горизонту и до 3–5 градусов в вертикальной плоскости).

Бронекоробка Ил-2, как показал опыт боевых действий, а позже и полигонные испытания, не спасала его от разрушающего действия как 20-мм фугасных снарядов немецких авиационных пушек, так и крупнокалиберных немецких пулеметов».

Так что немецкие асы любили преувеличить трудности, с которыми они сталкивались. Вальтер Крупински договорился до того, что Ил-2, дескать, может выдержать прямое попадание 88-м снаряда, что, разумеется, полный вздор. Кстати, в воспоминаниях этого пилота все успешные атаки Ил-2 подаются, как заход сзади-сверху… Осколки кабины не летят в стороны, если ты стреляешь снизу по маслорадиатору, а ведь именно Крупински считается изобретателем «смертоносного приема».

Получается, что одну легенду поддерживают оба противника: немцам нужно показать, какое они герои, нашим – какой замечательный самолет строился в годы войны.

Примерно так же выглядят отчеты об испытаниях трофейных самолетов, доставшихся обоим противникам. Если сравнить отчеты по Ла-5, составленные немцами, и по FW-190, составленные русскими, то можно заподозрить, что они написаны под копирку. Вывод делается абсолютно одинаковый: хороший самолет, который в воздухе является опасным противником, хотя и не лишен определенных недостатков. Главное заключается в том, что он немного уступает нашему самолету, совсем немного, но буквально по всем параметрам – скорости, скороподъемности, маневренности. Так кто же лучше – Ла-5 или FW-190?!

Впрочем, встречаются и прямо противоположные примеры. Немало глупостей американские и немецкие историки написали относительно тактики советских истребителей. Однако здесь вопрос крайне сложный. Если такие офицеры, как Покрышкин, и предлагали действенные тактические методы, то их благополучно зарывало собственное командование. Оно предпочитало заскорузлые искусственные шаблоны, не отвечавшие изменившемуся характеру войны. Кстати, автор, отметив устаревшую тактику советских истребителей, говорит, что виновато в этом было высшее командование ВВС, оказавшееся абсолютно неадекватным. Увы, у нас не оказалось не только гинденбургов, как говорил Сталин, но и мёльдерсов, галландов, каммхуберов. Советские люфт-генералы не сумели понять о оценить опыт той же Битвы за Англию, скрупулезно повторив все ошибки обоих противников.

Отставной немецкий генерал Швабедиссен идет дальше всех. Он резко критикует «Кубанскую этажерку» применявшуюся Покрышкиным. Знаете, даже спорить с ним не стоит. Почитайте воспоминания Ралля и Штайнхофа. Они считали эшелонирование группы по высоте исключительно действенным приемом, много раз приносившим победы. То есть, один и тот же метод оказывается, по мнению Швабедиссена, эффективным у немцев и неэффективным у русских. Все это следует учитывать и при чтении данной книги.

Вообще, в годы войны летчики практически не знали асов противника, впрочем, как не знали танкисты или пехотинцы. Наверняка до них доводили сведения разведки – на нашем участке фронта действует Ягдгешвадер-52 или 16-й ГИАП соответственно. На этом начиналось, на этом же и заканчивалось. Можно допустить, что англичане знали о существовании пары особенно пропиаренных летчиков, вроде Мёльдерса и Галланда, в основном по результатам боев Гражданской войны в Испании. А вот немцы о существовании Дугласа Бадера наверняка узнали, лишь когда взяли его в плен. Про Восточный фронт и говорить не хочется. Вы всерьез будете утверждать, что журнал «Дер Адлер» был любимым чтением советских летчиков, а кинопередвижки раз в месяц обязательно крутили последние выпуски «Ди Дойче Вохеншау»?! С немцев вообще взятки гладки, если уж они и 10 лет спустя после войны всерьез говорят о мифических ЛаГГ-5, то фамилии советских пилотов они явно прочитали накануне интервью в каком-нибудь желтом журнальчике. Здесь можно добавить, что когда читаешь воспоминания Вилли Батца о поединке с «русским асом Ивановым», то просто не знаешь – смеяться или плакать.

Наши историки твердо заявляют, что немцы до такой степени боялись А. Покрышкина, что при его появлении немедленно раздавались истерические вопли по радио: «Ахтунг! В воздухе Покрышкин!» Немцы не менее уверенно пишут, что точно так же русские шарахались от ужасного «Черного тюльпана», в кабине которого сидел Эрих Хартман. Увы, приходится сказать, что в данном случае лгут и те и другие. Во всяком случае ни я сам, ни более авторитетные историки воздушной войны не сумели найти в немецких документах или мемуарах ни одного упоминания об этой фразе. Уважаемые исследователи отделывались обтекаемой отговоркой: «Если лично я не видел, это еще не значит, что в какой-то книге она не обнаружится». Кстати, не очень понятно, почему был так страшен именно Покрышкин, а не более результативный Кожедуб. То же самое можно сказать и о «Черном тюльпане», таких упоминаний в советской литературе просто нет в принципе.

Уже совершенной ахинеей выглядит нередко повторяемая немцами история о том, как В. Лавриненков специально приземлился, чтобы отыскать и задушить сбитого им немецкого летчика. Так и хочется воскликнуть: «Послушай, ври, да знай же меру!»

Однако приведем также отрывок из интервью Героя Советского Союза В. Попкова:

«Больше всего обвиняли в приписках наших летчиков. И они, конечно, имели место. Но гораздо больше занимались приписками немцы. У них это было возведено даже в ранг «политической статистики». В этом я разобрался, когда стал встречаться с бывшими асами люфтваффе в непринужденной обстановке.

Сбитый мною 5-й летчик Германии, командир 52-й воздушной эскадры Бартц (sic!) на допросе рассказывал, как он сбил более 250 самолетов. Тогда я у него спросил:

– Сколько у вас боевых вылетов?

– Столько-то.

– А сколько боев?

– Вот столько…

Получалось, что в каждом бою он сбивал не менее пяти самолетов. Начали считать: сколько самое меньшее понадобилось бы для этого горючего, снарядов, патронов, времени, наконец элементарного количества наших самолетов, одновременно находящихся в небе именно в данный момент в данном месте… Концы с концами явно не сходились. Бартц понял, что не на того напал. И сам урезал свои результаты раз в пять!»

Что здесь можно сказать? Для начала, майор Вильгельм Батц никогда не командовал JG-52. Он был не пятым, а шестым асом Германии; уже совершенной мелочью смотрится то, что Батц сбил всего 234 самолета. Его сбивали четыре раза, трижды он был ранен, но в плен не попадал, ни к русским, ни к американцам. Кстати, дальше – больше. Оказывается, Попков сбил еще и некоего Вильгельма Графа, причем произвел его в потомки князя Бисмарка и наградил графским титулом. «Граф Граф», так сказать. Единственным Вильгельмом в семействе Бисмарков оказался граф Вильгельм фон Бисмарк-Шёнхаузен, младший сын «железного канцлера», благополучно скончавшийся в 1901 году. Нет, был у немцев летчик граф Генрих фон Айнзидель, который действительно приходился правнуком «железному канцлеру», вот только к бывшему кузнецу Герману Графу он не имеет никакого отношения.

Точно такой же ложью является рассказ Попкова о беседе с Гюнтером Раллем, который якобы заявил ему, что не сбил ни одного Ла-5. Смотрим летную книжку Ралля и видим, хотя бы, победы за номерками 111–120, это Ла-5. И как прикажете после этого относиться к «воспоминаниям» Попкова? Хотя в заявление Ралля, что он ненавидит Германа Графа, верится сразу. Предателей не любит никто, что власовцев, что членов комитета «Свободная Германия», действительно немецкие ветераны после войны наотрез отказались общаться с Графом.

К сожалению, у всякой медали есть и третья сторона. Возьмем статью «Мутное небо войны». В ней пишется, что после войны выяснилось, будто А. Покрышкин «ограбил» Г. Речкалова, приписав себе три сбитых Речкаловым самолета, в результате чего они больше даже не здоровались. Но, как обычно, в пылу спора на поверхность выплывают такие детали, о которых лучше бы помолчать. Тот же Речкалов, как выясняется, всю войну был озабочен одним-единственным: как можно быстрее увеличить свой счет, для чего неоднократно нарушал летную дисциплину и просто приказы командиров, покидая строй и плюя на поставленную боевую задачу. Речкалова в полку ненавидели, с ним никто не желал летать, потому что он погубил нескольких ведомых. Немцы, между прочим, неоднократно подчеркивали – если ты потерял ведомого, значит, вылет можно считать провалившимся. Наверное, стоит сказать, что отличный летчик – далеко не всегда хороший командир и товарищ. Дважды Героя Советского Союза Г. Речкалова и кавалера Бриллиантов Гордона Голлоба сослуживцы ненавидели по одной и той же причине – оба ни в грош не ставили жизнь ведомого. И вся статья выглядит лишь как попытка обгадить великого летчика Александра Ивановича Покрышкина, никакая истина авторов не волнует совершенно.

Впрочем, мемуары никогда не считались истиной в последней инстанции, ведь они пишутся, как я уже говорил, по принципу: «Я так видел». Подводя итог, можно только повторить следом за автором: немецкие асы были совершенно разными людьми, что легко видеть из их рассказов. Но вот насколько им можно доверять в отношении фактов – это вопрос, если уж документы либо правятся вышестоящим штабом, либо откровенно лгут. Воздушная война еще ждет своих дотошных исследователей. Пока же, как сказал классик: «Нет правды на земле, но правды нет и выше».

Предисловие автора

Немецкое вторжение в Россию, известное под кодовым названием «Барбаросса», стало войной, невиданной ранее по своим масштабам и ожесточенности. Важную роль в операциях вермахта на Востоке играла авиация, причем от первого дня и до самого последнего. Следует отметить, что на Востоке люфтваффе целиком превратились в придаток армии, обеспечивающий ее действия. Собственно, стратегия блицкрига иного и не предусматривала, на операции против промышленности и системы тыловых коммуникаций просто не оставалось времени. И хотя главную роль в этом играли бомбардировщики и особенно пикировщики, прославились больше другие летчики-истребители.

Почему? Дело в том, что результаты немецких пилотов, особенно на Восточном фронте, настолько превосходят достижения любых пилотов союзников, что они кажутся фантастическими. Результат лучшего из асов союзников, Ивана Кожедуба, сбившего 62 самолета, многократно уступает результатам лучших германских асов, список которых возглавляет майор Эрих Хартман с 352 победами. Вообще союзники считали асом пилота, сбившего пять вражеских самолетов. В немецкой истребительной авиации ягдваффе эта цифра считалась просто смешной, там асом, или, по немецкой терминологии, экспертом, называли пилота, чей личный счет превысил 50 побед.

Разумеется, такие результаты вызывают сомнения. Не стоит отрицать, что преувеличения имели место, однако они были гораздо меньше, чем того хотелось бы критикам. Ряд историков провел проверку заявок немецких асов на Западном фронте. Выяснилось, что лучший немецкий ас, «Звезда Африки» Ханс-Иоахим Марсель имеет коэффициент преувеличения всего 1,3. Многие асы союзников при аналогичной проверке потеряли бы не меньше половины своих побед. Дело в том, что это утомительный и долгий процесс – нужно поднять множество документов, причем далеко не все они сохранились. Наглядным примером здесь является день, когда Марсель претендовал на 17 побед. В это не верил никто, и английские документы об этом говорили. Однако выяснилось, что в тех боях Марсель столкнулся также с американскими и южноафриканскими летчиками. В результате оказалось, что 10 побед были абсолютно достоверными, 4 можно было считать групповыми победами, и не подтвердились всего 3 заявки Марселя. Кстати, сразу следует уточнить: термин «групповая победа» использовали русские; англичане и американцы писали своим летчикам дроби, хотя что такое «одна вторая победы», понять сложно. С учетом побед русских пилотов дело обстоит вообще плохо. Если группа из 10 истребителей одержала 4 «групповые победы», то командование записывало сразу 40 уничтоженных немецких самолетов. Зато в ягдваффе действовал жесткий принцип: «Одна победа – один пилот».

Система подтверждения побед в люфтваффе была значительно более сложной и четкой, чем в любых других ВВС. Пилот должен был заполнить отдельную форму на каждую заявку, указав место, время, высоту, обстоятельства и фамилию свидетеля, подтверждающего заявку. Никаких рапортов произвольной формы на клочке мятой бумаги. Кстати, одной из главных задач ведомого было подтверждение побед ведущего. Тот же Марсель так вообще запретил своему ведомому участвовать в боях, он должен был держаться в стороне и лишь фиксировать происходящее. Немецкие пилоты действовали постоянными парами в течение долгого времени, и взаимопонимание ведущего и ведомого у них находилось на высочайшем уровне.

Существует колоссальное различие между результатами пилотов Восточного и Западного фронта, однако объясняется оно очень просто. На Востоке основной задачей пилотов была свободная охота, на Западе они должны были отражать налеты тяжелых бомбардировщиков. Понятно, что сбить «Летающую крепость» гораздо сложнее, чем одномоторный истребитель, а если еще она летит в сопровождении группы «мустангов»… Если посмотреть на статистику пилотов Восточного фронта, то мы увидим, что подавляющее большинство их жертв составляют истребители и штурмовики Ил-2. На Западе дело обстояло иначе. Возьмем в качестве примера лейтенанта Антона Хакля. Воюя в России в составе JG-77, он уже к сентябрю 1942 года сбил 118 самолетов. После перевода в Северную Африку он за месяц сбивает еще 6 истребителей Р-40. Но в 1944 году он начинает воевать в системе ПВО Рейха и за целый год сбивает всего около 35 четырехмоторных бомбардировщиков и только 7 истребителей. 100 самолетов за неполный 1942 год, из которых всего 4 или 5 были двухмоторными бомбардировщиками, и 42 за полный 1944-й! Но сравните стоимость этих побед.

Проверка результатов пилотов Восточного фронта крайне затруднена тем, что доступа к русским архивам историки не имеют. Сами русские историки по непонятным причинам не стремятся прояснить этот вопрос, ограничиваясь общими словами и неоднократно повторяемыми обвинениями в искажении истины. Однако несомненно, что немецкие летчики-истребители по ряду объективных и субъективных причин безусловно превосходили русских, и мы постараемся проанализировать эти причины. Немецкие пилоты по большей части не занимались прикрытием войск, эту задачу исполняли зенитные дивизии люфтваффе, имевшие на вооружении великолепные 88-мм зенитки «ахт-ахт» и столь же эффективные счетверенные 20-мм эрликоны – «фирлинги». Самым главным был постоянный поиск противника и агрессивное стремление навязать ему бой. Без боя нет победы!

С развязанными руками пилоты ягдваффе стремительно увеличивали свои результаты. При этом на Востоке люфтваффе не проводили специальных операций по захвату господства в воздухе, вроде «Адлер ангрифф» или «Боденплатте». В то же самое время следует отметить, что большинство топ-асов начинало очень тяжело. Например, Герд Баркгорн (301 сбитый самолет) за первый год на фронте не сбил вообще никого! Но в какой-то момент происходил качественный скачок, и далее победы следовали одна за другой. Однако все успехи немецких асов так и не смогли предотвратить ни конечного краха Германии, ни даже проигрыша ей войны в воздухе.

Надо сказать, что германские асы были очень разными людьми. Среди них были умные теоретики, вроде Вернера Мёльдерса, умелые командиры, как Дитрих Храбак и Вальтер Новотны, просто блестящие пилоты, не отмеченные иными достоинствами, например, Эрих Хартман и Отто Киттель, пользовавшийся всеобщим уважением и любовью Герхард Баркгорн и Гордон Голлоб, которого все летчики столь же дружно ненавидели. Ничто человеческое не было им чуждо, в историю вошли не только примерный семьянин Гюнтер Ралль, но также пьяница и бабник Ханс-Иоахим Марсель и светский лев Вальтер Крупински. На долю пилотов ягдваффе приходится примерно треть высших наград Рейха, 9 из 27 Рыцарских крестов с бриллиантами, примерно 50 из 160 Рыцарских крестов с мечами и так далее.

Как воевали, побеждали и погибали эти люди, рассказывает эта книга.

Поход на восток. 1941 год

22 июня 1941 года германские войска вторглись на территорию Советского Союза, начался великий восточный поход вермахта. Как обычно, самолеты люфтваффе поддерживали действия сухопутных войск, и с первых же минут новой войны начались действия истребителей ягдваффе. Считается, что первую победу на Востоке одержал командир 1./JG-3 обер-лейтенант Роберт Олейник. Вот что рассказывает об этом он сам:

«Все знали, что я встаю очень рано и люблю утренние вылеты. Поэтому незадолго до 03.30 я взлетел вместе со своим ведомым, чтобы провести разведку русских аэродромов вдоль границы.

В полутьме внизу все было спокойно. Так было до тех пор, пока мы не повернули назад. Мы уже возвращались на базу и пролетали над первым аэродромом, который посетили 20 минут назад, как вдруг я заметил признаки активности.

Два русских истребителя готовились взлететь. Мы сделали круг на высоте около 800 метров, и я увидел, как русские запустили моторы и начали рулежку. Они сразу взлетели и начали набирать высоту, направляясь к нам, очевидно намереваясь перехватить нас.

Когда они оказались в 400 метрах под нами, мы спикировали, чтобы атаковать. Я срезал лидера первой же очередью, и он полетел вниз, охваченный пламенем. Его ведомый пропал.

При посадке на аэродроме я покачал крыльями, чтобы известить о победе. Мои товарищи, большинство из которых только что проснулись, стояли, зевая, возле палаток и качали головами, не веря увиденному».

Дневник JG-3 указывает, что Олейник сбил И-16 в 03.40, то есть через 25 минут после начала военных действий, он сам считает, что сбил самолет в 03.58. В результате возникает вопрос: кто же одержал первую победу? Дело в том, что лейтенант Ханс Витцель из 5./JG-27 сбил И-15 в 03.54. Первым асом Восточного фронта в тот же самый день стал командир III/JG-53 Вольф-Дитрих Вильке, сбивший 5 самолетов. Это были первые шаги на пути фантастических успехов пилотов ягдваффе и окончательно полного краха люфтваффе. Причем следует сказать, что немецкая авиация проиграла воздушную войну не только на Западе, как пишут многие историки, но и на Востоке. Единственное различие: на Западе люфтваффе были разгромлены наголову, а на Востоке просто были разбиты и не выполнили ни одну из поставленных задач. Но разве это существенно?

Вообще с точки зрения ягдваффе воздушную войну в России можно условно разделить на четыре периода, в каждом из которых будут свои объяснения результатов немецких асов.

Первый период – это 1941 год. Советские ВВС в значительной степени были укомплектованы старыми машинами, победы над которыми не представляли сложности даже для молодого летчика люфтваффе, потому что Ме-109F превосходил любые советские истребители. Русские бомбардировщики этого периода тоже были крайне уязвимы из-за отсутствия бронирования, протектированных баков и слабого вооружения.

Второй период – это 1942 год. В этом году русские ВВС начали в значительных количествах получать новые истребители Як и ЛаГГ, которые заметно превосходили И-15 и И-15, на которых русские пилоты начали войну. Однако эти истребители по-прежнему уступали немецким, тем более, что ягдваффе тоже начали получать новый истребитель – Ме-109G.

Третий период – это 1943 год. Русские ВВС практически завершили переоснащение новыми машинами, однако теперь начали играть роль другие факторы. Качество производства русских самолетов оставалось на крайне низком уровне. Нет оснований сомневаться в их справочных характеристиках, которые были показаны выставочными образцами истребителей, вылизанными до блеска умелыми мастерами конструкторских бюро. Но вот характеристики серийных машин, производимых на спешно развернутых номерных заводах, были значительно хуже. Сказалось и резкое увеличение численности фронтовых эскадрилий, что было достигнуто путем выпуска из училищ зеленых пилотов с минимальным налетом.

Ну и где-то с поздней осени 1943 года начался четвертый период, когда ягдваффе уже оказались по ту сторону добра и зла. Немецкая промышленность не успевала восполнять возросшие потери, причем немцам пришлось отдать приоритет системе ПВО Рейха, направляя туда все больше самолетов и пилотов, требовалось отражать все усиливающиеся налеты тяжелых бомбардировщиков союзников. Восточный фронт теперь снабжался по остаточному принципу, количество истребителей там колебалось в районе 400 машин. Простая ситуация: очень мало охотников и очень много дичи.

Силы ягдваффе на Восточном фронте на 22 июня 1941 года были организованы несколько хаотично, что стало правилом. Истребительные эскадры и группы дробились и разбрасывались частями по разным участкам фронта и даже по разным фронтам. Группу армий «Север» поддерживал 1-й воздушный флот, в него входила JG-54 в составе трех групп плюс II/JG-53. Группу армий «Центр» поддерживал 2-й воздушный флот, куда входили две группы JG-27, которым была придана II/JG-52, JG-51 в составе четырех групп, две группы JG-53. Наконец, группу армий «Юг» поддерживал 4-й воздушный флот, имевший JG-3 в составе трех групп, одна группа JG-52 и две группы JG-77, которой была подчинена I(J)/LG-2. Понятно, что каждая эскадра имела штабную эскадрилью с соответствующим номером.

Как можно увидеть из приводимой таблицы, год передышки между окончанием боев во Франции и вторжением в Россию был потрачен впустую. Численность люфтваффе осталась на том же самом уровне. Всего Верховное командование люфтваффе (ОКЛ) выделило для операции «Барбаросса» 2840 самолетов, из них 1910 боевых. 660 самолетов в составе 3-го воздушного флота остались на Западе, 120 самолетов отправились в Норвегию в 5-й воздушный флот, 370 самолетов – на Средиземное море, и лишь 190 остались в Германии. Впрочем, через пару лет это распределение изменилось кардинальным образом. Всего ягдваффе имели 793 истребителя Ме-109F, из которых исправными были лишь 619 самолетов. Это совсем немного для огромного Восточного фронта, и потому заявления русских о каком-то невероятном численном превосходстве немцев являются преднамеренной ложью. По оценкам немцев Советский Союз имел около 8000 самолетов, из которых 6000 дислоцировались у западной границы.

Численность люфтваффе

Главный удар люфтваффе нанесли уже после рассвета, захватив русских врасплох. Основным оружием немецких истребителей в эти дни стали осколочные бомбы SD-2, крайне эффективные при использовании против выстроенных на линейке самолетов. В первые дни войны немецкие пилоты добились неслыханных успехов, один только 2-й воздушный флот заявил об уничтожении 310 русских самолетов в воздухе и еще 528 на земле. Всего же за первый день войны были уничтожены более 1800 русских самолетов, на второй день потери были меньше, но все равно огромными – 775 машин. 24 июня русские потеряли 557 самолетов, 25 июня – 351, 26 июня – около 300.

Рассказ о событиях 1941 года будет неполным без краткой информации о метеорной карьере Вернера Мёльдерса. Он начал воевать еще в Испании, сбив там 14 самолетов, и стал одним из отцов новой тактики истребительной авиации. После начала Второй мировой войны во время боев на Западе он увеличил свой счет до 68 сбитых самолетов и был награжден Дубовыми листьями. На Восточный фронт он попал уже в звании подполковника, командуя истребительной эскадрой JG-51.

22 июня Мёльдерс повел своих пилотов в первый боевой вылет на территорию России. Примерно в 06.00 восемь немецких истребителей столкнулись с четверкой русских, и Мёльдерс сбил биплан И-153, который немцы называли «Кертиссом». Вернувшиеся на аэродром пилоты едва уселись завтракать, как их поднял сигнал воздушной тревоги. Они взлетели и недалеко от Бреста встретили группу русских бомбардировщиков, летевших без истребительного прикрытия. Началось избиение, характерное для 1941 года. Сам Мёльдерс в этом вылете сбил 2 бомбардировщика СБ-2. днем бомбардировщики прилетели снова, и сценарий повторился, Мёльдерс опять сбил два СБ-2. Всего же за первый день войны JG-51 уничтожила 69 русских самолетов, пять из которых сбил командир. JG-51 пришлось также прикрывать свои войска, и при этом она уничтожила много русских бомбардировщиков, сам Мёльдерс 24 июня сбил СБ-2. 29 июня он сбил еще один такой самолет плюс истребитель И-16.

Однако 30 июня над Минском разыгралась крупная воздушная битва, в которой истребители JG-51 уничтожили 114 вражеских бомбардировщиков, причем один из них стал 1000-й победой эскадры. Почти столько же самолетов эскадра сбила за целый сентябрь 1940 года во время битвы за Англию. Сам Мёльдерс сбил пять СБ-5, увеличив свой счет до 82 побед. Он догнал знаменитого аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгофена, и за это Гитлер наградил его Мечами.

Немецкая армия стремительно катилась на восток, однако JG-51 пока оставалась на аэродроме Старого Быхова, ведя бои с русскими самолетами. 5 июля Мёльдерс сбил севернее Минска очередной СБ-2, а в другом вылете в тот же день – два истребителя Як-1. Через четыре дня Мёльдерс сбил два И-153 и один И-16. На следующий день во время вылета на свободную охоту он уничтожил биплан Р-Z и буквально через 20 минут – еще один такой же. Заветная цифра 100 быстро приближалась, у Мёльдерса была уже 91 победа. Между тем 12 июля JG-51 одержала 500-ю победу на Восточном фронте и 1200-ю в общем зачете.

Потихоньку эскадру начала трясти лихорадка ожидания, Мёльдерс начал летать по несколько раз в день, хотя у командира эскадры хватало иных забот. Но все ждали, когда же оно свершится. 13 июля он сбил 3 самолета, в том числе бомбардировщик Пе-2 прямо над своим аэродромом в присутствии толпы зрителей. На следующий день были сбиты еще 2 машины, и общий счет побед составил 99.

Утром 15 июля подполковник Мёльдерс наскоро изложил штабу дневные задания и вылетел на охоту. Южнее Орши он заметил 5 истребителей И-16, которые немедленно атаковал вместе со своим ведомым. После внезапного удара со стороны солнца вспыхнувший истребитель спиралью пошел к земле и взорвался. Его товарищи разлетелись в разные стороны, но Мёльдерс не думал их преследовать. Он сделал несколько кругов над местом падения, принимая поздравления по радио, так как на аэродроме слышали все переговоры, в том числе подтверждение ведомого. На обратном пути немецкая пара столкнулась с одиночным бомбардировщиком ДБ-3, который Мёльдерс быстро сбил, разменяв вторую сотню побед. На аэродроме его встретили откупоренным шампанским и на руках унесли от самолета. Мёльдерс стал первым в мире пилотом, сбившим 100 вражеских самолетов.

Получив сообщение о происшедшем, Геринг немедленно вызвал пилота в Берлин, где Адольф Гитлер вручил ему Бриллианты. Увы, фюрер запретил ему летать, не желая рисковать жизнью выдающегося летчика. Это позднее 100 побед станут достаточно частым случаем на Восточном фронте, но сейчас Мёльдерсу пришлось сдать командование эскадрой командиру IV/JG-51 майору Фридриху Беку. Хотя в начале сентября он вернулся на фронт, теперь Мёльдерс лишь руководил действиями истребителей с земли. Геринг назначил его первым командующим истребительной авиацией или, как иногда говорят, генералом истребителей (General der Jagdflieger). Правда, есть неподтвержденные сведения, что он все-таки продолжал летать и сбил еще около 30 русских самолетов. Это соответствовало бы его характеру.

Осенью 1941 года наступление немцев затормозилось, а потом и вообще остановилось. Люфтваффе еще до начала зимы начали испытывать острую нехватку запасных частей, топлива и боеприпасов. Во многом это была вина начальника Технического управления люфтваффе (Generalluftzeugmeister) генерала Эрнста Удета. Ас Первой мировой оказался никудышным руководителем, и 17 ноября застрелился. Геринг вызвал Мёльдерса в Берлин на похороны Удета, который, как было официально объявлено, «погиб при испытании новой техники». 22 ноября Мёльдерс вылетел из Чаплинки на борту Не-111, но возле Бреслау в условиях сильного ливня и грозы самолет разбился. Первый в истории «сотник» погиб.

Почти такими же быстрыми темпами наращивал свой результат командир JG-3 Гюнтер Лютцов. 11 октября он стал четвертым кавалером Мечей, сбив к этому дню 97 самолетов.

Несмотря на внезапность, потери немцев в первый день войны составили 61 самолет, в том числе 14 истребителей Ме-109. Были сбиты командир JG-27 майор Вальтер Шелльман и командир 8./JG-3 обер-лейтенант Вилли Штранге. Свидетели видели, как они выпрыгнули с парашютами и попали в руки русских. Однако, по имеющимся сведениям, оба пилота были вскоре расстреляны. Говорят, что Сталин отдал устный приказ немедленно расстреливать попавших в плен офицеров СС и люфтваффе. Ни подтвердить, ни опровергнуть эту информацию мы не можем – русский лидер умел хранить свои тайны.

Однако, несмотря на все потери, русские имели слишком много самолетов, и в первый же день совершили около 6000 вылетов, но это не принесло дивидендов, а одни только потери. Некомпетентность командования русских ВВС доказывают бесполезные атаки переправ через Западную Двину и Березину, которые привели к чудовищным потерям, позволив отличиться пилотам JG-54 и JG-51. Детали этих операций раскрыты в книгах Кристера Бергстрёма, которому за частичный доступ к русским материалам пришлось расплатиться откровенно прорусским тоном повествования. Может даже создаться впечатление, что как раз архивными документами люфтваффе он и не пользовался.

Потрясающие результаты пилотов ягдваффе обеспечила вопиющая некомпетентность командования русской авиации. Профессиональный военный в принципе не имеет права допускать подобные ошибки, иначе он не профессионал и не военный, а партийный босс, непонятно зачем надевший военную форму. Более того, эти лжепрофессионалы нарушали один из базовых принципов военного искусства, известный еще в Древнем Риме – массирование сил. Действия маленьких, разрозненных групп русских самолетов без всякого труда нейтрализовывались немецкой авиацией.

Вдобавок, советские генералы не сумели сделать совершенно никаких выводов из опыта боев на Западе. Эти безумные атаки бомбардировщиков один в один повторяли попытки англо-французской авиации разрушить переправы через Маас под Седаном в мае 1941 года, которые привели к не менее чудовищным потерям. Точно так же советское командование не сумело оценить опыт союзных в то время люфтваффе, полученный в ходе Битвы за Англию. Устаревшая тактика, помноженная на исключительно слабую подготовку пилотов, приводила к напрасным потерям.

Русские ВВС попытались сорвать переправу XXIV моторизованного корпуса через реку Березина возле Бобруйска. Первые налеты были произведены 29 июня, а 30 июня был нанесен массированный удар, о котором мы говорили, рассказывая о Мёльдерсе. В нем участвовали бомбардировщики СБ-2, ДБ-3 и ТБ-3 пяти авиадивизий – 12-й и 13-й БАД, 47-й САД и 42-й и 52-й БАД. Танкам Гудериана этот налет доставил лишь некоторое беспокойство, но потери атакующих оказались колоссальными. По русским данным в районе Бобруйска были сбиты 82 бомбардировщика, еще 34 бомбардировщика погибли при попытках бомбить переправы у Двинска. Больше всего изумляло немецких пилотов полное отсутствие истребительного прикрытия, притом что им приходилось постоянно вести бои с русскими истребителями. Некомпетентность русского командования сохранялась еще долгое время, о чем мы расскажем далее.

В России немцы впервые столкнулись с таким неприятным явлением, как воздушный таран. В предыдущих боях такое имело место один или два раза, но русские пилоты при необходимости применяли этот самоубийственный прием без колебаний. Не следует утверждать, что он стал широко распространенным, просто из исключения он превратился в обычный. Это, кстати, доказывает, что русские пилоты не страдали отсутствием мужества, им не хватало мастерства и, как следствие, уверенности в себе. Ну и в 1941 году их самолеты слишком уступали немецким.

Однако вскоре люфтваффе начали сталкиваться с предсказанной ранее проблемой – система снабжения начала давать сбои. Уже 5 июля VIII авиакорпус сообщает о нехватке топлива и сокращении количества вылетов по этой причине. Генерал фон Рихтгофен лаконично пишет: «Снабжение стало нашей самой главной проблемой в этой войне». Его положение осложнялось еще и тем, что VIII авиакорпус был главной ударной силой люфтваффе на Востоке и его постоянно перебрасывали с места на место к участку очередного наступления. В результате сложения различных причин боеготовность эскадр упала до неприлично низкого уровня. Потери восполнялись, но не целиком, возможности ремонта сократились. К началу октября люфтваффе имели всего 40 % исправных бомбардировщиков и 58 % исправных истребителей от числа имевшихся.

Да, под грохот победных литавр люфтваффе постепенно начали скольжение в пропасть. Гитлер и его окружение, сосредоточившись на идее молниеносной войны, даже не думали о возможности затягивания военных действий. В результате больше не получалось восполнять потери ни в самолетах, ни в людях. А эти потери были существенными.

Среднемесячные потери на Восточном фронте до 1 ноября 1941 года

Кстати, из этой таблицы видно, что потеря самолета далеко не всегда означала потерю экипажа или пилота, особенно это касалось истребителей и, как ни странно, пикировщиков.

Наращивать производство не получалось по многим причинам, прежде всего из-за бардака, царившего в промышленности. В Германии не хватало цветных металлов, в частности алюминия, и в это самое время фирма «Мессершмитт» штамповала из алюминия дачные домики и садовые лестницы.

Потери германских самолетов в 1941 году (все виды)

Потери германских бомбардировщиков в 1941 году

В промышленности не хватало рабочих рук, так как слишком много квалифицированных рабочих ушли на фронт. Заменить их женщинами германское правительство не решилось, удел женщины – «Kinder, Kirche, Küche», то есть дети, церковь, кухня. Конечно, такая замена была возможна не везде и не всегда, однако Англия и особенно Россия интенсивно использовали женщин в военной промышленности.

Потери германских истребителей в 1941 году

Программа подготовки летчиков отставала от производства самолетов, и начались сокращения учебных программ, чтобы ускорить выпуск летчиков.

Производство самолетов в Германии

На фоне увеличения выпуска самолетов в разы в Англии и России эти цифры смотрелись крайне неубедительно. Как мы уже говорили, во многом вина за это лежала на высшем командовании люфтваффе – Геринге, Удете и Ешоннеке. Когда Удет застрелился, его сменил фельдмаршал Мильх, попытавшийся навести порядок на производстве. Но при этом его главным врагом оказались не английские бомбардировщики, а Геринг и Ешоннек. Рейхсмаршал продолжал железной рукой вести люфтваффе от поражения к поражению.

Процент введенных в строй самолетов Люфтваффе в 1941 году

Потери германских бомбардировщиков в 1941 году

Адольф Галланд (705 вылетов, 104 победы)

«Дольфо» Галланд воевал на Западном фронте, однако он имеет прямое отношение и к воздушным боям на Восточном в качестве командующего истребительной авиацией люфтваффе. Он вполне мог попасть на Восток, но 21 июня 1941 года был сбит в бою над Ла-Маншем, ранен и долго лечился, а потом занял высокую штабную должность. Поэтому о боях на Восточном фронте он пишет мало.

«Итак, началась операция, невиданная доселе в военной истории по своему размаху. Просторы страны и количество войск (по европейским меркам) – ничто не могло нарушить график проведения операции в соответствии с планом. Стальные клинья наших танковых колонн все глубже и глубже врезались во вражескую территорию, сокрушая любое сопротивление. Уже в первые дни кампании развернулись колоссальные сражения с целью уничтожения противника, причем широко применялись двусторонние охваты, так называемые клещи. Все это привело к невиданному числу пленных и захвату всякого множества техники и вооружения.

С утра первого дня войны вперед через линию фронта, четко обозначенную вспышками огня, непрерывным потоком, ревя моторами, летели эскадрильи немецких бомбардировщиков, пикировщиков Ju-87, истребителей, других военных самолетов. Они атаковали аэродромы и склады неприятельских военно-воздушных сил, места сосредоточения войск и резервов, кроме этого, оказывали поддержку армейским группировкам так, как они уже делали вполне успешно, в Польше и на Западном фронте. Ценность пикировщиков и истребителей-бомбардировщиков, в частности, стала особенно заметной в ходе тесного взаимодействия с армейскими частями. В свою очередь истребители быстро увеличивали свой счет сбитых вражеских самолетов. Боеспособность и общий уровень подготовки советских пилотов в самые первые дни кампании были явно ниже нашего. И вскоре, вслед за мной, Мёльдерс тоже был награжден мечами, а несколько недель спустя он первым в вермахте получил Бриллианты к Дубовым Листьям за сотый сбитый неприятельский самолет.

Тем не менее нам так и не удалось добиться полного разгрома советских военно-воздушных сил, по крайней мере в том смысле, в каком это предусматривалось теорией Дуэ. Наше превосходство было неоспоримым, да и длилось оно гораздо дольше, чем ожидаемая по времени протяженность кампании. Хотя для того, чтобы уничтожить неприятельские военно-воздушные силы, мы, естественно, нуждались в гораздо большем числе стратегических бомбардировщиков с большим радиусом действия. Огромная территория и многочисленные задачи, которые решали люфтваффе, проводили к раздроблению наших сил. люфтваффе, все больше и больше терявшие свою самостоятельность как независимый род войск вследствие тех требований, которые предъявлялись к ним с дальнейшим расширением и ужесточением борьбы, да и в силу обстоятельств, стали все более походить на придаток к армии.

Подобно военно-морскому флоту, немецкие люфтваффе создавались как независимый род войск, подчинявшийся своиму собственному командованию и развивающийся по своим законам. Но, хотя их значение являлось общепризнанным, все же военной авиации не предоставляли достаточной возможности приобрести столь необходимые ей глубину и ширину действий. Теперь же мы были вынуждены отказаться от своей собственной оригинальной концепции. Поэтому силы люфтваффе играли ту же роль, что и пожарные бригады; их мощь растрачивалась по мелочам, да и сами силы все больше приходили в зависимость от тактических нужд наземных сил.

Так что, помимо нашего желания, нас вынудили перенять идеи нашего советского противника. Военно-воздушные силы Красной Армии никогда не были самостоятельным родом войск, а всегда являлись составной частью Красной Армии. И как таковые, они были все-таки лучше организованы и приспособлены для этих целей, да и к тому же их лучше использовали в подобном роде, чем немецкое люфтваффе. С самого начала войны в намерения русских не входило ставить военно-воздушным силам какие-либо стратегические задачи, они целиком сосредоточивались на выполнении одной задачи: поддержка армии. Упор в их действиях приходился на прикрытие военных действий с воздуха. Любой солдат Восточного фронта может поведать вам о том, как много трудностей им доставляли «Раты», штурмовики Ил-2, МиГи и ЛаГГи. Русским было свойственно примитивное представление о своих стратегических возможностях, так что они исключительно выполняли свою ограниченную задачу по оказанию поддержки армии; тем не менее нам никогда не удавалось серьезно воспрепятствовать им в выполнении этой задачи, несмотря на все наше превосходство. И хотя количество сбитых самолетов достигало астрономической цифры, это приносило нам только временный и локальный эффект, потому что большинство промышленных авиационных центров находилось далеко за пределами нашей досягаемости. Как если бы некто попытался искоренить гнезда муравьев, уничтожая их поодиночке, будучи не в силах добраться до муравейника».

Совершенно потрясающая история связана с награждением Галланда Бриллиантами к Мечам и Дубовым Листьям Рыцарского креста. Она просто не имеет аналогов.

«Как меня награждали Бриллиантами – это отдельный рассказ. Гитлер вручил мне одну пряжку в ходе обычной церемонии. Некоторое время спустя на Украине, когда я ехал вместе с Герингом в штаб люфтваффе в его спецпоезде, он, лукаво посмотрев на меня, проговорил: «Скажи, это те самые Бриллианты, которыми наградил тебя фюрер? Позволь взглянуть на них».

Я положил на стол нож и вилку и начал снимать бриллиантовую пряжку и Рыцарский крест. Присутствовавшие за столом с интересом наблюдали за мной. Под воротником должна была застегиваться тесьма или лента черно-бело-красного цвета с помощью особой кнопки, что, однако, оказалось достаточно неудобным, так что мы начали использовать эластичные резинки. В результате обнаружилось, что лучше всего для этой цели подходили женские подвязки, так что мы, летчики-истребители, кроме них, ничего больше и не использовали. Конечно, это отнюдь не соответствовало установлениям вермахта по поводу формы.

Когда наконец смех затих, Геринг взял мои бриллианты в руки и стал пристально их рассматривать. «Нет, – сказал он неодобрительно. – Это вовсе не бриллианты. Это обыкновенные стразы. Фюрера просто обвели вокруг пальца. Он все знает насчет пушек, линкоров и танков, но совсем не разбирается в бриллиантах. Послушай, Галланд, я постараюсь достать тебе несколько штук. Тогда ты поймешь, что такое настоящие бриллианты, у меня еще есть немного таких». Он забрал их с собой, так что я вынужден был прикреплять свой Рыцарский крест с помощью скрепки для бумаг.

Спустя некоторое время Геринг попросил меня прибыть в Каринхолл. Специально для меня его придворный ювелир изготовил новый орден, причем Геринг радовался как ребенок. «Посмотри сюда, – сказал Геринг, держа в каждой руке по ордену, причем таким образом, что бриллианты сверкали. – Вот это бриллианты фюрера, а вот эти – рейхсмаршала. Ты замечаешь разницу? Теперь ясно, кто из нас понимает толк в бриллиантах?» Я вынужден был признать его правоту. Бриллианты рейхсмаршала были просто великолепны, причем они были больше по размеру и сверкали просто волшебно. По сравнению с ними бриллианты фюрера выглядели гораздо хуже. После чего он вернул мне назад обе пряжки, свою и Гитлера. Теперь я был обладателем двух штук.

Как-то Геринг сообщил мне, что он об этом упомянул в разговоре с фюрером, ведь фюрер великого германского рейха просто не мог дарить вульгарные стразы в качестве высшего ордена за храбрость, да еще утверждать, что это бриллианты.

Он точно обсуждал этот вопрос с Гитлером, так как спустя некоторое время Гитлер вызвал меня в Ставку – «Волчье логово». Там находились Мильх, Кейтель и Йешоннек. Гитлер сказал: «Галланд, сейчас я могу наградить вас самым высоким немецким знаком отличия за храбрость, так сказать, в лучшем исполнении. То, что вы носили до сих пор, было временно». Это прозвучало как гром среди ясного неба. Я, по своему неведению или простоте, на этот раз надел бриллиантовый набор рейхсмаршала. Ситуация еще больше осложнилась, когда Гитлер попросил меня дать ему посмотреть мою награду. Он не обратил внимания на эластичную дамскую подвязку, но, хоть это кажется невозможным, так и не сумел заметить, что держит в руках совершенно другую награду, а не ту, которую он вручил мне ранее. Держа старую награду в одной руке и новую в другой, он медленно вращал их перед собой, подражая Герингу. После чего, сияя от удовольствия, сказал: «Теперь вы замечаете разницу? Вот это обыкновенные камушки, а вот здесь настоящие бриллианты». Геринг оказался совершенно прав. В отношении бриллиантов Гитлер ничего не смыслил. Однако теперь в моем распоряжении было три комплекта наград.

Ближе к концу войны мой командный пункт под Берлином был полностью разрушен бомбами, причем среди прочего я потерял пряжку под номером три. Но когда Гитлер узнал об этом, то взамен сделал мне новую. Это была уже четвертая».

Но следует сказать прямо, что Галланд немного приукрасил события. Не мог Гитлер вручать стразы под видом бриллиантов. Если говорить строго, то Дубовые Листья, Мечи и Бриллианты были просто пряжками к шейной ленте ордена Рыцарского креста и сменялись при получении более высокой награды. Их поставляла Орденской канцелярии берлинская ювелирная фирма «Годет».

Первые Бриллианты ее изготовления имели размер 24 × 27 мм. Ограненные бриллианты вставлялись в гнезда, а обратная сторона пряжки была пропаяна латунью для прочности. Некоторые источники говорят, что бриллианты Годету поставляла парижская фирма Тиффани, но подтверждения этому нет. Мёльдерс получил Бриллианты «Годета», Галланд и Голлоб тоже. Но позднее Орденская канцелярия передала контракт на изготовление наград фирме «Отто Кляйн» в Ханау, которая потом изготавливала и Германские кресты.

Бриллианты Кляйна были заметно лучше пряжек Годета. Они имели размер 22 × 28 мм и собирались из шести отдельных деталей. Даже оба меча изготавливались по отдельности. Предполагалось, что каждый кавалер Бриллиантов получит по две пряжки: наградную из платины 950-й пробы и 55 бриллиантами общим весом около 2,7 карата и повседневную копию из серебра 935-й пробы с полудрагоценными камнями. Однако их получили далеко на все. Галланд же получил целых четыре пряжки. По фотографиям можно доказать, что его первые Бриллианты изготовил Годет, и они были настоящими, тем более, что на них можно найти код LDO, присвоенный фирме Немецкой ассоциацией производителей орденов.

Галланд во многом определял курс развития истребительной авиации люфтваффе и внес большой вклад в разработку ее тактики. Вот что говорит он сам:

«Я разработал тактику наших действий самостоятельно, так как у нас не было никакого опыта или инструкций на этот счет. Для непосредственного сопровождения, летевшего в визуальном контакте с бомбардировщиками на той же скорости, что и они, обычно выделялась треть сил, – одна истребительная группа. Она оставалась вместе с бомбардировщиками на всем пути и защищала их как могла. Это было не самым лучшим, но так просили экипажи бомбардировщиков. Другая часть наших сил осуществляла дальнее прикрытие со стороны возможной атаки вражеских истребителей и при необходимости вступала с ними в бой. Но и в этом случае после окончания боя истребители должны были восстановить визуальный контакт с бомбардировщиками. Однако наиболее удачным вариантом сопровождения я считал «свободную охоту» по маршруту полета бомбардировщиков. Конечно, при этом визуального контакта с бомбардировщиками не было и потому их экипажи не доверяли такому варианту наших действий. Я много раз обсуждал эту тактику с командирами бомбардировочных эскадр, но все безуспешно. Они даже жаловались на меня Герингу, который к ним прислушивался».

И вот результат его работы, описание тактики «свободной охоты», столь любимой асами люфтваффе.

Это был оригинальный, наиболее естественный и самый любимый пилотами способ действия истребителей. В этом случае истребитель мог использовать в бою все свои преимущества. Свободная охота или вылеты поисково-ударных групп истребителей проводились не сами по себе, а в рамках общей задачи, например:

1. Поиск истребителей в прифронтовой зоне для уничтожения вражеских разведывательных самолетов и аэростатов артиллерийской корректировки.

2. Действия истребителей в районе боев для уничтожения вражеских истребителей-бомбардировщиков и штурмовиков.

3. Поиск истребителей в районе вражеских аэродромов для уничтожения вражеских истребителей и ослабления ПВО.

4. Действия истребителей в зоне ПВО Германии для связывания боем вражеских истребителей сопровождения и ослабления прикрытия бомбардировщиков.

5. Штурмовка истребителями наземных целей. Эта задача не предусматривалась уставами мирного времени люфтваффе, хотя в Первой мировой войне она имела большое значение.

В Испании более 50 % вылетов истребителей отправлялись на свободную охоту. Даже штурмовые эскадрильи Не-51 добились больших успехов во время свободной охоты в заранее определенных районах за линией фронта.

Во время Польской и Французской кампаний истребители часто вылетали на свободную охоту, прежде всего для уничтожения вражеских истребителей. Второй по важности задачей был перехват вражеских самолетов, так как в то время система ВНОС была ненадежной и не позволяла вовремя поднять истребители на перехват.

Когда началась Битва за Англию, поисково-ударные группы использовались для уничтожения вражеских истребителей, чтобы обеспечить успех стратегических бомбардировок и обезопасить немецкие бомбардировщики, насколько это было возможно. Позднее истребители использовались маленькими группами для отвлечения английских истребителей.

В России свободная охота стала особенно популярной и успешной. Такие вылеты предпринимались, как только отсутствовали задания по сопровождению бомбардировщиков.

На Средиземноморье и в Северной Африке свободная охота была скорее исключением, потому что истребительные эскадрильи были перегружены множеством иных задач. В самом конце войны подразделение Галланда JV-44 тоже вылетало на свободную охоту.

Геринг и его штаб практически не понимали значения свободной охоты. Вместо этого они требовали ставить истребителям «совершенно конкретные задачи».

Высшее командование не диктовало подразделениям, вылетающим на поиск, точный состав группы, район и время. Исключением были действия больших групп истребителей над Англией в начале Битвы за Англию. Свободная охота была разрешена, только если истребители не имели оборонительных задач.

Оперативный приказ обычно приходил из штаба эскадры после того, как командование давало разрешение на поиск. А вот эскадра уже определяла состав группы, место и время, хотя и не предписывала высоту полета. Этот приказ обычно передавался группам по телефону. Группы в свою очередь докладывали о времени взлета, посадки и победах.

Численность группы изменялась в зависимости от имевшихся самолетов, вражеской активности, погоды и дистанции полета. В России обычно поиск производился силами звена или более; во время Французской кампании это была эскадра или чуть меньше; во время Битвы за Англию вылетали группы; при обороне Рейха – тоже группы; во время наступления в Арденнах – группы или эскадры.

Инструктаж пилотов проводил командир группы или эскадрильи, обычно он был кратким. Задача ставилась так, чтобы использовать максимальное число выгодных факторов – место боя, солнце, начало атаки, выход из нее, но все это оставлялось на усмотрение командира группы в воздухе.

Для успеха поиска было важно первым обнаружить противника. Относительная сила противников играла малую роль, если летные качества самолетов примерно одинаковы, как и подготовка пилотов. Самым важным было преимущество внезапности. Далее шли в указанном порядке: позиция, технические и тактические действия группы, умение стрелять, умение держать строй и только последней – численность.

Например, в России немцы практически всегда уступали противнику в численности. Тем не менее свободная охота истребителей проводилась успешно до последнего дня войны. Превосходство немцев в воздухе опиралось на лучшие самолеты, лучшую тактику и чувство превосходства, которое испытывали немецкие пилоты. В Битве за Англию на стороне немцев были лучшая тактика и опыт. Тем не менее место часто играло важную роль и помогало англичанам победить. В России от истребителей сначала требовали сбросить бомбы на какую-нибудь цель в тылу противника (особенно в VIII авиакорпусе Рихтгофена) или хотя бы обстрелять наземные цели до полного израсходования боеприпасов. Русские почти не представляли угрозы, поэтому наши летчики не боялись возвращаться без боезапаса.

Взлет и сбор группы проводился с аэродромов рассредоточения. Твердые полосы использовались только в случае плохой погоды, и летчики-истребители их не любили. Сбор группы следовало завершить после одного круга примерно через 3 минуты после взлета. Обычно одновременно взлетали по 4 самолета, а с хороших аэродромов – вся эскадрилья сразу. Первыми взлетали командиры звеньев, командир всего отряда – последним. Строй поисково-ударной группы обычно эшелонировался по высоте, если в нее входили более 4 самолетов.

При подходе к цели группа набирала высоту и немного смыкала строй. В район боя входили так, чтобы использовать все возможные преимущества. При облачности 10/10, и если тучи шли на высоте около 350 метров, самолеты летели ниже туч, чуть ли не на бреющем. ПВО противника не позволяла такие маневры над линией фронта и защищенными тыловыми объектами.

При атаке использовался фактор внезапности. Если его не было, было важно захватить преимущество в высоте. Когда начинался маневренный бой, истребители противников виражили обычно в противоположных направлениях. Превосходство в высоте в этом случае становилось решающим. Пары и звенья не следовало разбивать ни при каких обстоятельствах. Вскоре после начала боя в него могло вступить и верхнее прикрытие, особенно если события складывались неблагоприятно. Однако обычно оно, выполнив атаку, уходило наверх, чтобы снова получить преимущество в высоте. Кроме того, он не позволяло вражеским истребителям атаковать сверху.

Отрыв от противника и возвращение выполнялись по приказу командира группы. Выход из боя путем пикирования или переворота обычно вел к нарушению строя. Со временем это случалось все чаще и чаще, что объясняется снижением уровня подготовки летчиков и командиров. Нехватка дисциплины в бою – это признак слабости, чем бы она ни была вызвана – плохой подготовкой или низким моральным духом. С этим нельзя справиться инструкциями и наказаниями. Успехи придают летчикам уверенность в себе.

Именно поэтому в конце войны любая немецкая группа в воздухе быстро разваливалась. Лишь пары и звенья еще могли держаться как единое целое. В результате из каждого вылета истребители возвращались неорганизованной толпой, имея множество отставших. На Западе и при обороне Рейха часто приходилось садиться на первый подвернувшийся аэродром.

Наша истребительная авиация – ягдваффе – уступала противнику в количестве, качестве самолетов, летной и стрелковой подготовке. Соединениями командовали неопытные офицеры. Им приходилось решать множество задач, летчики были деморализованы ужасным соотношением побед и потерь, поэтому не удивительно, что наши истребители ничего не добились в боях с аналогичным противником на Западе. Но бои с русскими ВВС представляли собой прямо противоположную картину.

Галланд неоднократно ругался с Герингом, начал делать это задолго до получения генеральских погон. Вот один пример. Он вместе с Мёльдерсом встречался с рейхсмаршалом, который поинтересовался, что нужно фронтовым летчикам. Мёльдерс заявил, что Ме-109 требуется более мощный мотор. Зато подполковник Галланд брякнул: «Перевооружите мою эскадру «спитфайрами». Геринг потерял дар речи. В январе 1945 года он поддержал «Мятеж истребителей», который возгласили Гюнтер Лютцов и Йоханнес Штайнхоф. Геринг даже захотел их расстрелять, а Гитлер решил снять Галланда с поста командующего истребительной авиацией, но конфликт уладили.

Вот что писали о Галланде англичане:

«Одной из вражеских частей, с которой мы столкнулись во время этих дневных вылазок, были знаменитая истребительная эскадра JG-26 «Шлагетер». Ее 9 эскадрилий «мессершмиттов» базировались на различных аэродромах вокруг Аббевилля. Эскадрой командовал прославленный Адольф Галланд, на счету которого числилось более 70 побед. В то время он находился в зените свой карьеры. После войны во время допроса в Тангмере на нас произвело огромное впечатление спокойное достоинство этого человека, его непоколебимая уверенность в собственной теории и тактике. Он сказал, что был заядлым курильщиком и ему специально разрешили курить во время вылетов. Галланд добавил, что его истребитель был единственным, оснащенным электрической зажигалкой для сигар. Когда он стал генералом, пять табачных фирм запросили разрешение поставлять ему сигары до конца войны. Галланд рассказал, что Гитлер возражал против его курения на том основании, что он подает дурной пример молодежи. Фюрер специально запретил ему фотографироваться с сигарой в зубах. Галланд во всех отношениях был незаурядным человеком, и в то время мы знали его, как умного и чрезвычайно опасного врага».

Дитрих Храбак (1077 вылетов, 125 побед)

Юношеский интерес к авиации и любовь к приключениям привели Дитриха «Дитера» Антона Храбака в люфтваффе, где он служил в двух самых успешных истребительных эскадрах – JG-54 и JG-52. Он отличался своим умелым командованием и своей боевой доктриной, в которой сочетались холодный тактический расчет и философия «бей первым, бей крепко и верни всех своих домой живыми». Его 125 воздушных побед были скромным результатом по меркам JG-52, но отчасти это можно объяснить тем, что в сомнительных случаях он предпочитал отдать победу другому пилоту.

«Я родился 19 декабря 1914 года в маленькой деревушке недалеко от Лейпцига в Саксонии. В первые годы моей жизни мой отец, который служил пехотинцем, сражался во Франции в годы Первой мировой войны. Моя мать, сестра и я жили на ферме, и моя сестра была на год старше меня. После войны для нас наступили трудные времена, как и для всех остальных. Когда мой отец вернулся, он начал собственное дело – строил дома для фермеров. Чудовищная инфляция и безработица больно ударили по нам. Но мы выдержали, и я поступил на службу в армию, а мой отец продолжал свое дело до начала Второй мировой войны. Я проучился 9 лет в государственной школе, а потом поступил в гимназию Королевы Каролы в Лейпциге, которую можно считать аналогом института. Я проучился там до Пасхи 1934 года. Мы изучали латынь, греческий, английский.

Мне было 16 лет, когда я начал посещать авиабазы возле Лейпцига, в том числе Дессау, где фирма «Юнкерс» создавала свои знаменитые самолеты. Я старался выучиться всему. Все мои друзья хотели стать пилотами, и большинство поступило в клубы планеристов, но я не стал этого делать. Всех нас учили этому позднее, прежде чем пересадить на настоящие самолеты. Меня очень интересовали пионеры авиации, вроде Линдберга, и я хотел стать похожим на них.

За год до окончания гимназии летом 1933 года я попытался поступить в один из учебных центров для гражданских пилотов, но безуспешно. Тогда еще не было академии ВВС, так как после Великой войны Германии было запрещено иметь военную авиацию. Однако я решил схитрить, чтобы оказаться на месте, когда в Германии будут созданы ВВС, и для этого мне посоветовали поступить служить на флот.

В апреле 1934 года я начал свою военную карьеру в качестве кадета ВМФ, а моим соседом в казарме оказался кадет Йоханнес Штайнхоф. В ноябре 1935 года меня перевели в люфтваффе, и в Людвигслюсте меня начали учить летать, причем снова вместе со Штайнхофом. Тогда мы с ним сошлись еще ближе. Мы попали в школу повышенной летной подготовки и обучения истребителей. Там мы столкнулись с такими людьми, как Герберт Илефельд, Вальтер Эзау, Йозеф Приллер, Гейнц Бэр, Адольф Галланд и многими другими. Я решил, что все будет нормально, однако попал в две серьезные аварии.

Еще молодым лейтенантом я летал в истребительной группе в Бернбурге на старом биплане Не-51. Во время учебного полета мы столкнулись с плотным низовым туманом, из-за нехватки топлива я был вынужден нырнуть в него и врезался в здание. Самолет был полностью разрушен, а я получил небольшое повреждение левого глаза, которое вывело меня из строя на три месяца. По случайному совпадению в то время с нами в качестве инженера служил Адольф Галланд, и через два дня он разбил точно такой же самолет в точно таких же условиях.

В это время началось формирование боевых эскадр. Каждая эскадра состояла из трех групп, иногда из четырех. Каждая группа имела три эскадрильи или штаффеля, от 13 до 15 самолетов. Наша эскадра была аналогом группы в американских или английских ВВС.

Моя вторая авария случилась два года спустя, когда я совершал свой первый полет на Ме-109Е после обучения на Ме-109D. Это произошло в Бернбурге. На модели Е был установлен более мощный мотор «Даймлер-Бенц», и я осознал это как-то слишком неожиданно – у меня подломились шасси во время рулежки. Это было не слишком хорошее начало.

Мы провели полгода в Бернбурге и еще шесть месяцев в Бад-Айблинге чуть южнее Мюнхена, потом меня вместе с моей истребительной группой в середине марта 1938 года перебросили в Вену. Бад-Айблинг был чудесным местом, а моей эскадрильей командовал Ханнес Траутлофт. Это было как раз перед тем, как его и Галланда перевели в Легион «Кондор». С нами снова оказались Штайнхоф и Приллер. Мы служили в Венской истребительной группе I./JG-138. Меня назначили адъютантом группы. Во время Польской кампании группа получила номер I./JG-76. Затем в апреле 1940 года номер поменяли еще раз на II./JG-54, как раз перед самым началом наступления во Франции.

Мы прикрывали в качестве воздушного эскорта Ju-52/3m, на котором летал Адольф Гитлер. В Асперне нас слили с австрийской эскадрой JG-2 и разделили на две группы. Одна осталась в Вене, вторая вернулась в Бад-Айблинг. На этот раз меня назначили адъютантом венской группы, которая входила в состав ZG-76 до начала Второй мировой войны. 1 апреля 1939 года я стал командиром истребительной эскадрильи 1(J) /ZG-76, которая состояла, в основном, из австрийцев. Я получил звание обер-лейтенанта, и, как командира эскадрильи, меня стали называть штаффель-капитаном. Летчики были великолепными и прекрасно обученными.

Как раз перед началом войны нашу группу перебросили в Верхнюю Силезию к северо-востоку от Бреслау, который поляки теперь называли Вроцлавом. За первые два дня войны мы даже не увидели ни одного вражеского самолета, но на третий день, когда я летел в составе звена из 4 самолетов, мы получили по радио сообщение, что польские бомбардировщики атаковали немецкие войска.

Мы прилетели в указанный район и увидели три PZL P-23, и я немедленно атаковал центральный самолет. Однако я сделал это совершено по-детски, и прежде чем я успел открыть огонь, польский стрелок меткой очередью разбил мне мотор. Кабину наполнил дым, вынудив меня сбросить фонарь и совершить вынужденную посадку на ничейной земле. Я побежал прочь, чтобы укрыться в небольшой рощице, потом подошли наши и забрали меня. Так я получил свой первый урок: «Подумай перед тем, как начать атаку, используй голову, а не мышцы». Меня сбивали семь раз за время войны, но я ни разу не пользовался парашютом. Мне также повезло в том, что я ни разу не был серьезно ранен.

Свою первую победу я одержал 12 мая 1940 года во время Французской кампании, на третий день после начала наступления. Мы взлетели со своей базы в районе Трира на реке Мозель. Мы патрулировали в районе Седана звеном из 4 самолетов. Здесь мы встретили двухмоторный легкий разведчик «Потез-63». Я должен был атаковать первым, за мной следовали трое остальных. Я дал очередь, и из левого мотора повалил дым.

Отлично, «потез» сел на брюхо, экипаж выскочил из машины, но рядом были наши солдаты. Однако мы хотели увидеть, как самолет сгорит, поэтому когда летчики отбежали подальше, мы обстреляли самолет и подожгли его. Мы расстреляли весь боекомплект по этому подранку. Судя по всему, в этот день я забыл свой собственный совет «Используй голову», потому что нас внезапно атаковали 9 французских истребителей «Кертисс Р-36» (Р-75А). Нам оставалось лишь дать полный газ и поскорее удрать на свою базу.

Это было, разумеется, глупо, однако не только возраст, но и боевой опыт требуется, чтобы научиться летать. Да, война во Франции продолжалась только до июня, но над Дюнкерком мы впервые столкнулись с английскими «спитфайрами». Мы должны были прикрывать наши войска, которые захватывали мосты и обеспечивали дороги для наших танков. Последовали тяжелые воздушные бои. Я потерял двух пилотов – первые потери моей эскадрильи – не добившись никаких успехов. Мы также приобрели ценный опыт, который заставил нас в дальнейших боях со «спитфайрами» вести себя очень осторожно.

Мой второй бой со «спитфайрами» произошел севернее Руана, где мы увидели большую группу английских истребителей, летевших в строю, который мы называли «идиотской змейкой» – каждый следующий самолет летел чуть сзади и чуть ниже ведущего, качаясь взад и вперед. Я пошел в атаку на «спитфайр», который счел последним, но другой прострелил мне радиатор, который был самой уязвимой деталью Ме-109. Я был вынужден садиться, когда у меня заклинило мотор.

После окончания Французской кампании мы в течение месяца базировались возле Амстердама, прикрывая нефтеперегонные заводы. 8 августа 1940 года, ровно за пять дней до «Адлертага» (операции люфтваффе по уничтожению Королевских ВВС), нас перевели на аэродром подскока чуть южнее Кале. Мы все еще были 1(J)/ZG-76, однако нас подчинили JG-2, и мы летали над Англией до 30 ноября 1940 года. Бои над Ла-Маншем были особенно упорными, и мы потеряли многих пилотов. Часто это происходило из-за приказов, отданных Герингом. Он хотел, чтобы истребители оставались с бомбардировщиками, чтобы отгонять британские истребители. Но происходило прямо противоположное.

«Харрикейны» охотились за «дорнье» и «юнкерсами», но в особенности за «штуками», а «спитфайры» связывали нас боем. Единственным способом остаться в живых было нарушить глупый приказ. Некоторые командиры, такие как Макс Ибель и Галланд, игнорировали приказы, и их пилоты добились больших успехов. Королевские ВВС были укомплектованы высокопрофессиональными пилотами, и пара боев запомнилась мне, как самые упорные дуэли один на один за всю войну.

Первую стычку я помню прекрасно. В июле 1940 года мое звено (Schwarm) летело на 2000 метров выше строя Do-17. Мы увидели «харрикейны», набирающие высоту для атаки, и «спитфайры», поднимающиеся навстречу нам. Я приказал двум моим пилотам заняться «харрикейнами». Я со своим ведомым, которого мы называли Rottenflieger, повернули навстречу четырем «спитфайрам». Переворотом мы атаковали их. Я обстрелял одного, и он задымился, «спитфайр», которого атаковал мой ведомый, взорвался. Остальные два проскочили между нами и развернулись, чтобы атаковать. Но мы пошли вверх, используя скорость пикирования для набора высоты.

Я оглянулся и увидел «спитфайр» всего в 20 метрах позади себя. Я также увидел вспышки пулеметов. Я увидел, как трассы пролетели мимо моей кабины, и услышал несколько шлепков, но затем мой ведомый сбил его. Затем он в свою очередь был сбит «спитфайром». Я сумел отвернуть и сам сбил «спитфайр», который сбил моего ведомого. Все это выглядит довольно запутанно, но таков воздушный бой. Мои два летчика, которые были сбиты, опустились на парашютах в Ла-Манш, однако их вскоре подобрали. У меня была одна подтвержденная победа, одна вероятная и один подбитый. Четыре «харрикейна» были сбиты и два были повреждены. В моем истребителе оказался десяток дырок, впрочем, серьезных повреждений он не получил, хотя мотор заглох, а шасси не выпускалось. Я совершил идеальную посадку на брюхо.

В середине августа по приказу из Берлина было восстановлено единое командование всеми истребительными частями. В это время командиром JG-54 был назначен Ханнес Траутлофт, а эскадра получила название «Грюнхерц» – «Зеленое сердце». Траутлофт был родом из Тюрингии, которую называли «Зеленым сердцем Германии», потому он и выбрал такую эмблему. В июле 1940 года я стал командиром группы II./JG-54, поэтому я прекрасно знал Траутлофта и высоко его ценил.

Чтобы получить Рыцарский крест, я, как командир группы, должен был одержать не менее 15 побед. Но по мере хода войны это требование изменялось. Я уже получил Железные кресты 1-го и 2-го классов. После шестнадцатой победы (6 в Битве за Францию и 10 в Битве за Англию) я получил Рыцарский крест. Я был очень горд, что стал первым пилотом JG-54, получившим эту награду. Мне пришлось ехать к командному поезду рейхсмаршала Германа Геринга, который тогда стоял возле Бовэ. Вместе со мной был добрый друг и отличный летчик-истребитель Йозеф Приллер, которого мы называли Фипс или Пипс. Приллер закончил войну, имея 101 победу, причем все время сражался против западных союзников. В это время он был командиром эскадрильи в JG-26 «Шлагетер» вместе с Галландом и другими. Он также был награжден Рыцарским крестом.

В 1940 году Геринг был большим, живым и любопытным человеком, которого интересовали детали боев, то, что мы думали о противнике и новых моделях наших самолетов. Но со временем все это поменялось, он стал сонным и ленивым, его не интересовало ничто, кроме собственной персоны. Он стал объектом шуток летчиков-истребителей, причем кое-кто говорил ему все это прямо в лицо. Но когда я получал Рыцарский крест, он задал много интересных и детальных вопросов. Я мог видеть, что он стремится узнать новое о войне в воздухе от пилотов, с которыми разговаривает. Мое первое впечатление о Геринге было позитивным, но позднее оно переменилось. Если честно, я его просто возненавидел.

Я покинул Ла-Манш 30 ноября 1940 года, когда JG-54 отправилась назад в северную Германию. Затем я вернулся во Францию. Нам тербовались большие пополнения в личном составе и новые самолеты, так как наши потери оказались высокими. Потом мы снова вернулись в Германию. Пилоты и наземный состав отправились в отпуска, и на этот раз я женился. Я счел это испытанием на новом поле боя.

Во второй половине января 1941 года нас послали в Ле Ман и Шербур на северо-западе Франции, но там мы пробыли, пока в апреле 1941 года не началась война с Югославией. Мы не встретили вражеских самолетов. Нашей задачей была штурмовка наземных целей и разведка, что было совершенно неинтересно для летчика-истребителя. Однако я слышал от летчиков, что они столкнулись с парой «мессершмиттов», пилотируемых противником. Перед войной Германия продала несколько самолетов старой модели Ме-109Е-3. Они не имели протектированных баков и бронеспинки сиденья, а потому стали легкой добычей.

После разгрома Югославии мы передали наши истребители частям, продолжавшим бои в Греции и на Крите. II./JG-54 поездом отправилась на авиабазу Штольп Рейц на северо-востоке Германии, где мы получили Ме-109F. Я получил звание капитана и стал командиром группы. Мне подчинялись отличные летчики, такие, как Ханс Филипп. Это был герой, как и Вальтер Новотны, который позднее получил Бриллианты.

До того, как принять JG-52, я вместе с JG-54 более года сражался под Ленинградом – с момента вторжения в Россию 22 июня 1941 года до 1 октября 1942 года, когда я получил звание майора и принял новую эскадру у Губертуса фон Бонина на южном участке фронта. Там я снова встретил Штайнхофа, увидел Крупински и Ралля и многих других летчиков, ставших великими асами. Немного позднее к нам присоединился Эрих Хартман. Штайнхоф, Граф, Ралль и Крупински служили в JG-52 во время битв за Францию и Англию. Там также был Илефельд. Он и Штайнхоф рассказали мне о Марселе, с которым служили. Ну а затем Марсель стал знаменитостью, наверное, самым известным пилотом Германии.

Я бы назвал Ленинградский фронт довольно спокойным, так как нам не приходилось мотаться с одной базы на другую, чтобы решать оперативные задачи. Однако на юге война развивалась динамично. Сначала мы перелетели из Харькова в район Сталинграда, затем в предгорья Кавказа и к Черному морю. Моя база находилась возле Каспийского моря. Мы были чем-то вроде пожарной бригады, так как фронт быстро двигался взад и вперед, и нас ждали в любом месте, где начинало полыхать. Мы должны были тушить пожары. За два года службы командиром JG-52 мы переменили 47 различных аэродромов.

Между боями с англичанами и русскими имелась большая разница. Я думаю, первой и самой главной вещью был психологический фактор. Англичане были честным народом и действовали согласно правилам войны в рамках Женевской и Гаагской конвенций, особенно в плане обращения с пленными, взаимодействия с международной организаций Красного Креста и так далее. Но в войне с Советами ты никогда не знал, останешься ли в живых, если тебя собьют за линией фронта. История показала, что русские не соблюдают никаких правил и даже не намерены по-человечески обращаться с чужими солдатами.

Да, следует добавить, что опытные русские летчики, которые были хорошо подготовлены в мирное время, погибли в первые три месяца войны. Те, кто остался, летали на устаревших самолетах, таких как СБ-2 Туполева, который мы называли «Бомбардировщиком Мартин», ДБ-3 Ильюшина, а также на старых истребителях Поликарпова И-15 и И-16. Они вообще не использовали никакой тактики. Далее, русским не хватало летной подготовки и боевого опыта, которые англичане приобрели в первые месяцы войны. Русские не могли выдержать затяжного маневренного боя – «собачьей свалки» – в отличие от англичан. Однако позднее в ходе войны появилось новое поколение русских пилотов, летающих на прекрасных самолетах русских конструкторов. Лучшие русские пилоты были сведены в гвардейские полки, которые сбили много немецких самолетов.

Из моей тысячи с лишним вылетов я могу достаточно четко вспомнить лишь несколько встреч с русскими пилотами. Наиболее яркими в памяти остаются бои с гвардейцами. На юге мы обычно летали большими группами. Мы держали в воздухе до 50 Ме-109 из двух групп, чтобы перехватывать русские бомбардировщики, пытавшиеся атаковать наши войска. Мы столкнулись с соединением из примерно 20 бомбардировщиков и 50 истребителей. Мы сменили группу FW-190, которые первыми атаковали бомбардировщики. Теперь нашей задачей было атаковать их на обратном пути к базе.

Я повел свою эскадрилью прямо на звено Яков, а чуть позже далеко внизу мы увидели большое число ЛагГГов и Пе-2, направляющиеся на восток. Бой получился просто невероятным. Буквально через пару минут вниз падал десяток вражеских самолетов, по всему небу мелькали парашюты. Я сбил одного, и пилот выпрыгнул, но в него тут же врезался ведомый. Пропеллер разорвал тело на куски, и ведомому тоже пришлось выпрыгивать. Теперь уже мне пришлось отворачивать, чтобы не врезаться в человека, как сделал и Крупински, державшийся слева от меня.

Затем мы увидели, как дымит FW-190, который потом загорелся. Пилот выпрыгнул, и его парашют благополучно открылся. Однако вскоре мимо нас проскочил Як и расстрелял пилота на куски вместе с парашютом. Мы были потрясены. Внезапно я услышал, как Крупински вопит «Сволочь!» и переворотом уходит от меня. Я попытался вызвать его, чтобы восстановить строй, но безуспешно. Я последовал за ним вместе с остальными своими пилотами. Крупи сблизился с Яком и просто взорвал его, похоже, он спятил. Затем он бросился сразу на пять Яков и сбил одного. Баркгорн следовал за ним, прикрывая, и тоже сбил два Яка.

Я услышал, как Хартман кричит, что сбил одного, затем то же самое сообщили Ралль, Штайнхоф, Гриславски, Россман и другие. Все сбили по самолету, но я не мог думать об этом. Наконец мы вышли из боя. Мы не сбили ни одного бомбардировщика, зато уничтожили около 20 вражеских истребителей, потеряв один самолет и одного пилота. Еще 5 самолетов вернулись с серьезными повреждениями. Один пилот FW-190 сумел посадить самолет на брюхо и выпрыгнуть из кабины, пока противник расстреливал машину и пытался пристрелить его самого. Он помчался к немецким солдатам, причем я еще не видел, чтобы кто-то бежал так быстро. Русские солдаты погнались за ним, стреляя. Немцы не стреляли, пока пилот не оказался в безопасности, а потом открыли огонь из пулеметов и сразу срезали около 30 русских, но за ними бежали еще очень многие. По моим прикидкам около ста человек, их было слишком много.

Вскоре обе группы столкнулись, и началась жестокая рукопашная схватка. Я приказал своим летчикам по возможности прикрыть наших солдат и обстреливать противника, когда это можно было сделать. Каждый из нас сделал по одному заходу над самой землей, расстреливая противника. Зрелище было ужасным, но это требовалось сделать. Затем мои пулеметы замолкли, я расстрелял весь боекомплект. Другие летчики по радио доложили, что тоже остались пустыми. Я приказал им продолжать заходы, имитируя атаки. Но затем начал подходить к концу запас топлива. Я приказал всем возвращаться на аэродром. И я почувствовал себя счастливым, потому что не служил в пехоте.

Наконец я приземлился и приказал Крупински доложить о своей победе (Abschuss). Остальные также сели писать отчеты. На аэродроме оказались фон Бонин и Траутлофт, прибывшие утром. Пришел Крупински, и я его облаял. Затем я сказал, что понимаю его чувства. Мы все видели, что случилось. Однако я объяснил, что летчик-истребитель не имеет права терять контроль над своими чувствами, потому что он перестает рассуждать здраво и действовать эффективно. Я похлопал его по плечу, и он извинился за нарушение строя без разрешения. На том все и закончилось.

Воздушные бои вокруг Сталинграда, начавшиеся в сентябре 1942 года, были просто ужасными. Граф стал нашим лучшим пилотом, он получил Дубовые Листья, Мечи и Бриллианты, став первым летчиком, сбившим 200 самолетов. Я видел многие из его побед. Он был очень хорошим и агрессивным пилотом, но не любил маневренные бои, предпочитал бить из засады. То же самое можно было сказать о Крупински и Хартмане, на них походило большинство асов. А вот Баркгорн и Штайнхоф были редкими исключениями, они любили «собачьи свалки».

Однажды Штайнхоф, Боркгорн, Россман и я атаковали Ил-2. Мы расстреляли по нему все патроны и снаряды, однако он не падал. Позднее мы узнали, что нужно либо убить пилота, либо прострелить маслорадиатор. В этом случае у него очень быстро заклинивало мотор. Затем я услышал по радио нравоучение: «Не следует пинать ежа под жопу». Это был Хартман, который научился отлично их сбивать.

Мне сообщили, что я награжден Дубовыми Листьями, и я был очень обрадован. Многие мои пилоты получили высокие награды, в том числе и Мечи, и теперь я присоединился к ним. Однако эта новость была омрачена визитом гестапо. Они желали поговорить с Раллем. Я не знал причины, но я потребовал, чтобы разговор происходил в моем присутствии. Двое гестаповцев не стали возражать.

Ну, если так, то я вызвал Ралля. Он всегда был хорошим пилотом и честным человеком. Они начали расспрашивать Ралля о его жене Герте, которая стала врачом мужа после того, как его сбили в ноябре 1941 года. Лечение затянулось почти на год, однако он вернулся в JG-52. Судя по всему, Герту подозревали в помощи евреям в Вене, а также в Германии. Подозрительными выглядели ее поездки в Бельгию, Данию и Англию, начавшиеся задолго до войны. Гестаповцы хотели знать, что Раллю известно обо всем этом. Глядя на его лицо, я мог сам сказать следователям, что летчик ничего об этом не знает. Он рассмеялся и сказал гестаповцам, что они, вероятно, спятили. Как они пришли к подобным заключениям и вообще, что происходит? Лишь после войны мы узнали, что все это было правдой, и что Герта ничего не говорила мужу, чтобы защитить его.

Следователи убедились, что Раллю ничего не известно, и что они, скорее всего, ошибаются. Мне все это не понравилось до крайности. Я попросил их уехать как можно скорее, чтобы не нервировать пилотов. Я также помню, что сказал им, что это нехорошее дело.

Вскоре после этого в ноябре 1943 года я получил приказ прибыть в Ставку Гитлера в Виннице на Украине, чтобы получить свои Дубовые Листья. Когда я приземлился там на своем Ме-109, мне сообщили, что Гитлер уже убыл в Вольфшанце – Ставку в Восточной Прусси. Ну, мне пришлось оставить истребитель и продолжить путешествие на транспортном самолете, где я встретился с пилотом пикировщика Хансом-Ульрихом Руделем и его стрелком штабс-фельдфебелем Эрвином Хенчелем, которые также летели за наградами.

Рудель имел больше наград, чем любой другой немецкий пилот за всю войну. Он получил Рыцарский крест с Золотыми Дубовыми Листьями и Бриллиантами. Он был настоящим фанатиком и сражался до последнего дня. Мы часто сопровождали его пикирующие бомбардировщики. Он захватил с собой на встречу с Гитлером своего стрелка. Рудель потребовал, чтобы Хенчеля наградили Рыцарским Крестом, иначе он не полетит. В результате Рудель получил Мечи, а Хенчель – Рыцарский крест.

После того, как были вручены награды, нас пригласили на ужин вместе с Гитлером и несколькими офицерами его штаба. Гитлер был очень серьезным и редко смеялся, но это было после того, как мы потеряли Сталинград и 6-ю армию, а также фронт в Северной Африке. Я сражался во время Курской битвы, и эту битву мы тоже проиграли, хотя очень надеялись на успех. У нас было много побед, но противник все равно превосходил нас в числе.

Гитлер расспрашивал нас о наших частях, семьях, откуда мы родом, уточнял наше мнение о положении на фронте. Я был более чем сдержан, но Рудель обсуждал это так, словно речь шла о великом крестовом походе, что меня сильно удивило. Я еще больше удивился, когда понял, что фюрер наслаждается этой беседой, словно поражения можно было отвратить с помощью этого человека. Это становилось интересно. Я вспоминаю, что многие другие говорили о Гитлере после встречи с ним, и многие придерживались того же самого мнения. В конце концов нас угостили кофе, который мы пили с Гитлером наедине, и после недолгой беседы мы улетели назад в свои части.

Я помню, как Хартман получил новый истребитель, взлетел и практически сразу же вернулся. Он заявил, что обнаружил проблему. Я не поверил и решил взлететь на этом истребителе сам. Едва я оторвался от земли, как мотор взорвался, и я приземлился. Больше я никогда не сомневался в его словах. Затем Хартман пропал на некоторое время, и мы решили, что его взяли в плен. Но через несколько дней мне позвонил офицер СС и сообщил, что Хартман у его солдат. Это было хорошей новостью, потому что механик Хартмана Мертенс без разрешения отправился на его поиски. Я решил не наказывать Мертенса, когда он вернулся. Механик выглядел совершенно раздавленным, такие тесные узы между людьми и делали нашу эскадру великой.

С нами вместе воевали словаки и хорваты из 13-й и 15-й эскадрилий. Они были хорошими пилотами, но уступали русским, поэтому через пару лет Гитлер приказал нам больше не действовать вместе с ними. Они казались ему ненадежными, хотя многие сражались до последнего дня войны. Это были отважные парни и хорошие пилоты, поэтому я чувствовал себя виноватым перед ними. После войны им некуда было возвращаться. Они оказались одинокими в этом бескрайнем жестоком мире.

Однако у нас возникла новая проблема. Эти типы из гестапо снова явились на аэродром, когда мы находились на Украине. Они пришли ко мне, как к командиру, и сообщили, что хотят допросить двух летчиков. Я сказал, что они спятили, однако они настаивали. Позднее мне сказали, что их машину использовали как туалет, а на заднее сиденье подбросили дохлую собаку. Я вызвал пилотов, однако они ни в чем не сознались. Впрочем, я знал, что в этом замешаны Штайнхоф, Крупински и Ралль. Я изо всех сил старался не смеяться, когда гестаповцы рассказывали мне о происшествии. Я только сказал им, чтобы они уезжали как можно скорее. Гестапо получило хорошую оплеуху от моих пилотов.

Затем я на несколько недель отправился в отпуск. Когда я вернулся на фронт, русские уже заняли Винницу. Мой транспортный самолет Ju-52 летел на малой высоте, чтобы избежать встречи с русскими истребителями, но нам угрожал огонь партизан с земли. Пунктом назначения был Таганрог, куда перебазировалась моя эскадра. Для JG-52 наступили тяжелые времена. Я сбил несколько самолетов, сам пару раз попадал в опасность, но мои летчики меня выручали.

Из Таганрога мы были вынуждены отступить под напором Советов, которые просто раздавили нашу армию огромным численным превосходством. С Крымского полуострова, который мы оставили весной 1944 года, мы перелетели в Одессу, а оттуда в Румынию, Венгрию и Польшу. Там я расположил штаб своей эскадры в Кракове, отправив одну группу в Венгрию. В октябре наша эскадра отпраздновала десятитысячную победу. Мы были единственной частью в люфтваффе, которая добилась такого, да и во всем мире тоже.

После этого я передал командование подполковнику Герману Графу, а сам вернулся в JG-54. Ралля вместе с Крупински перевели на Западный фронт, Штайнхоф командовал JG-77 в Италии. Хартман был вместе с Графом. Галланд назначил Траутлофта инспектором дневной истребительной авиации, и я сменил его в качестве командира JG-54.

Теперь начались бои в Прибалтике, и военная ситуация совершенно изменилась. Три года назад, когда я служил в JG-54, мы дошли до Ладожского озера под Ленинградом, отрезав город и четыре миллиона его жителей от остального Советского Союза. Теперь наши войска Группы Армий «Север» откатились из Эстонии и Латвии и сами были отрезаны от остального Рейха. Как раз когда я прибыл, эскадра пересела на новые истребители «Фокке-Вульф FW-190D», который имел рядный двигатель, а не звезду, как модель А. Нам пришлось драться с русскими, который вышли к побережью Балтийского моря и отрезали Курляндию. У нас, понятно, еще оставались Ме-109, а вот большинство FW-190 использовалось как штурмовики для поддержки войск.

Где-то в этой время, примерно в конце апреля 1945 года, я узнал, что Штайнхоф разбился на реактивном Ме-262, но детали мне рассказал лично Галланд. Никто не знал, выживет ли Штайнхоф. Я пришел в ужас. Я уже потерял многих друзей, и вот сейчас мог умереть мой лучший друг. Я написал его жене Урсуле, спрашивая, могу ли я чем-то помочь. Ее ответ был очень коротким: «Молитесь за него, и пусть с вами будет бог». Она всегда была крепкой женщиной. Я получил письма от Крупински и Баркгорна, который сам лежал в госпитале. Они были вместе с Галландом, когда случилась эта катастрофа. Мы все понимали, что война скоро закончится, ведь была весна 1945 года. Но нам не оставалось ничего другого, кроме как летать до конца.

В этот период люфтваффе окончательно ослабли. Имея всего две группы, JG-54 не могла надеяться захватить господство в воздухе, так как число русских самолетов продолжало расти. Русские так и не сумели разбить Группу Армий «Север», которая продержалась до последнего дня войны, когда в Курляндии капитулировали 210 тысяч немцев и латышских добровольцев. Хотя капитуляция была подписана 7 мая, некоторые отдельные подразделения продолжали сражаться до 9 мая. Им не сообщили о подписании документа.

Совершенно не подозревая об этом, 8 мая 1945 года я получил по телефону приказ на следующее утро эвакуировать самолеты JG-54, если позволит погода. Пилоты сняли с истребителей все ненужное оборудование, что позволило брать на борт двух человек – друзей и механиков. Один сидел скорчившись за бронеспинкой на месте рации, а другой лежал в фюзеляже. Война закончилась, но никто об этом не знал. Мы все еще сражались. Я узнал новость в воздухе и сначала принял ее за шутку.

Мы должны были лететь во Фленсбург на датской границе. Так как я поддерживал хорошие отношения с флотом, в основном потому, что именно там я начал военную службу, я уговорил моряков взять как можно больше наземного персонала на корабли. Для нас это была самый последний и самый долгий перелет в жизни, но по крайней мере 90 моих сослуживцев избежали русского плена. Мы не знали наверняка, что война закончилась, но после приземления все стало ясно, когда нас взяли в плен англичане.

Так как я имел звание полковника, меня отправили в Бельгию и поместили в специальный лагерь до февраля 1946 года, после чего разрешили отправиться домой. Я решил, что стану архитектором, и подал заявление в университет Тюбингена, однако мне отказали. Мне также не позволили учиться в других институтах. Причиной было то, что я был профессиональным офицером, они назвали меня «милитаристом» и «военным преступником», чего я никак не мог понять. Будущее казалось мне мрачным. Несколько лет я работал на автомобильном и химическом заводах, пытаясь прокормить свою семью. Мы знали, что Граф, Хартман и многие другие попали в советские тюрьмы. Мы не верили, что когда-нибудь снова их увидим. Когда они вернулись, особенно Хартман, это было чудесно. Но Графа плен сломал, и он остался развалиной до самого конца жизни.

В 1953 году я попросил разрешения у канцлера Конрада Аденауэра вступить в группу офицеров, которые готовились служить в новых немецких ВВС или Бундеслюфтваффе. Их создали, потому что началась холодная война. Я вступил в эту группу, надеясь снова лететь, и вместе со Штайнхофом и Куртом Кульми (пилотом Ju-87, воевавшим в Северной Африке и Финляндии) мы отправились в Соединенные Штаты на переподготовку.

Мы побывали в Аризоне, Флориде и Калифорнии. Хотя я полюбил Америку, я все время ждал возвращения. Мы, бывшие летчики люфтваффе, подружились со своими бывшими врагами, американскими пилотами. Я полагаю, это была лучшая часть профессиональных летчиков. Когад война закончилась, враждебность между нами исчезла, даже с англичанами мы помирились, чего я не могу сказать о русских. Я встречался с ними несколько лет спустя, и они оставались все такими же враждебными. Я был вместе со Штайнхофом, Раллем, Крупински, Траутлофтом и другими, когда мы встретились с бывшими русскими летчиками. Штайнхоф сказал: «Может, нам стоит повесить на дверь напоминание проверить пистолеты перед тем, как войти?» Мы посмеялись над этим. Однако была и пара исключений. Но все-таки шла холодная война, и мы оставались врагами.

В 1956 году я руководил центром повышенной летной подготовки в Фюрстенфельдбрюке. В 1962 году я командовал системой ПВО северной Германии и Нидерландов. В 1964 году я стал командующим ПВО НАТО в Центральной Европе. Затем меня назначили специальным руководителем программы F-104 «Старфайтер». Моей последней должностью стало командование истребительной авиацией бундеслюфтваффе. Это кресло оказалось очень скользким.

Прежде всего, у нас возникло множество проблем с F-104. Мы потеряли достаточно пилотов и самолетов. Пошла гулять шутка, что в Германии странная погода – в дождь с неба падает вода; в град падает лед, в снег падают хлопья, а «старфайтеры» падают всегда и везде. Проблемы много изучали, прежде всего, Хартман и Штайнхоф, а также Ралль. Ралль скорее поддерживал программу, как и я.

Но Хартман и Штайнхоф были категорически против F-104, хотя мы получили много денег на подготовку пилотов и даже больше денег, чем требовало обслуживание самолетов. Йозеф Каммхубер встретился с ними и принял их точку зрения. Однако наше правительство в Бонне оказалось глухо, новыми Бундеслюфтваффе командовали люди, не имевшие боевого опыта. Такое положение дел сохранялось еще несколько лет. Высокие посты занимали бывшие пилоты бомбардировщиков или бывшие штабисты люфтваффе, но не боевые летчики-истребители.

В результате Хартман сбил сам себя, выступив практически в одиночку против высшего командования и называя вещи своими именами. В результате он так и не стал генералом. Впрочем, он особо к этому и не стремился. Он был единственным кавалером Бриллиантов, который вернулся на военную службу в новые ВВС и пользовался огромным авторитетом. Я думаю, он раздражал гражданских чиновников и слабых командиров. Против него выступили слишком многие, впрочем, как и против Галланда.

Жена Эриха Урсула хотела, чтобы он вышел в отставку. Она не желала снова видеть его в мундире, но мы фактически силой затащили его в армию, поэтому здесь есть и наша вина. Я думаю, он просто тосковал по старым друзьям. Ему требовалась дружба, чтобы залечить душевные раны после 10 лет в советских лагерях.

После того, как я вышел в отставку, я поддерживал контакты со старыми друзьями и оставался теневым советчиком по вопросам создания авиамоторов до 1973 года. Я стал президентом спортивного летного клуба и сам перестал летать только в 1984 году после серьезной болезни. У меня осталось много друзей в Америке, и я радовался, когда мог с ними встретиться. Если вы спросите, был ли я счастлив, выйдя в отставку, я должен сказать «да». Я более 30 лет провел в мундире, хотя я с прежним интересом слежу за политикой и военной ситуацией в мире.

Я полагаю, что больше не будет мировых войн, однако по всему земному шару существует множество мест, где могут начаться военные действия. Религия и экономика, вероятно, будут основными причинами войн. Соединенные Штаты имеют обязательства всюду, где требуется сила для поддержания мира. Я надеюсь, что масштабная война больше не начнется, и молодые люди не будут терять свои жизни попусту».

Йоханнес «Макки» Штайнхоф (993 вылета, 176 побед)

«Я родился в Боттендорфе, Тюрингия, 15 сентября 1913 года. Этот район расположен в самом центре Германии. Мой отец работал на мельнице и батраком на фермах, мать была домашней хозяйкой. Она была просто чудесной женщиной. Мой младший брат Бернд сейчас инженер и живет в Колумбусе, штат Огайо. Мой сын Вольф доктор и живет в Германии.

Если говорить об образовании, то я закончил гимназию, которая дает немного больше, чем обычная старшая школа. Я изучал языки, такие как английский, французский, латинский и греческий. Это было классическое образование, которое позднее мне хорошо послужило. Я самостоятельно доучил английский во время войны, разговаривая с пленными летчиками. После войны я пошел в школу, чтобы научиться говорить бегло. (Штайнхоф совершенствовал английский, читая романы и смотря американское телевидение на авиабазе Люк.)

Я учился, чтобы стать учителем и учить детей, но экономическое положение Германии в годы моей молодости было тяжелым, и я не мог найти работу. Я поступил на военную службу и прослужил на флоте один год. Там я подружился с Дитрихом Храбаком, и мы стали кадетами летной школы. Позднее нас перевели в люфтваффе, когда они были созданы, и их возглавил Геринг.

Это произошло в 1935 году. Я учился в школе вместе с Храбаком, Траутлофтом, Галландом, Гюнтером Лютцовом, Вернером Мёльдерсом, Гербертом Илефельдом и многими другими. Мы обучались в одной школе и подружились со многими другими кадетами, большинство из которых стало известными асами, получившими многие высокие награды. К несчастью, не все они пережили войну, и сейчас мы каждый год теряем кого-то.

Летную школу я закончил без труда. Я учился легко, как и все остальные, исключая Мёльдерса. Он страдал от слабого вестибулярного аппарата, и его часто рвало. Поэтому он брал с собой в кабину специальную сумку, так как ему надоело постоянно отмывать кабину. Несмотря на эту проблему, он был выдающимся пилотом того же класса, что и Ханс-Иоахим Марсель. Мёльдерс буквально сроднился с Ме-109. Я снова встретился с ним в школе повышенной подготовки. Он мог приземлиться и вылезти из кабины белый, как лист бумаги, еле держась на ногах. Мне казалось, что он не сумеет закончить школу, однако он был лучшим в простом пилотировании, а потом и в высшем пилотаже и стрельбе.

Мёльдерс каким-то образом сумел справиться со своей проблемой и позднее стал очень важной фигурой в истребительной авиации. Я думаю, именно его способность справляться с медицинскими проблемами, в том числе головокружением, принесла ему неприязнь остальных, кто не смог преодолеть этого и потому не мог летать. Он был строгим, но честным человеком. Мёльдерс, Галланд, Лютцов, Густав Рёдель, Эрвин Завалиш, Эдуард Нойман, Хайо Херман (бомбардировщики), Рольф Пингель и Илефельд воевали в составе легиона «Кондор» в Испании. Мне это не разрешили, хотя в то время я был холостяком. Но я был неопытным пилотом и еще не имел достаточно часов налета. Это мне всегда мешало.

Свой первый боевой вылет я совершил в конце 1939 года, уже после окончания Польской кампании. Мы вылетели на перехват английских бомбардировщиков, атаковавших прибрежный завод. Моя часть IV/JG-2 «Рихтгофен» летала на Ме-109Е, тогда как часть Вольфа Фалька летала на Ме-110. Это произошло задолго до Битвы за Англию, но я уже видел, что ситуация становится все сложнее для нас. Я тогда был командиром эскадрильи в IV/JG-2.

Фальк тоже одержал победу и претендовал на еще один сбитый самолет, но его не засчитали из-за нехватки свидетелей. Мы уничтожили половину группы бомбардировщиков, сбив 12 самолетов. Далее последовала пауза, однако 18 декабря нам передали, что обнаружена группа примерно из 40 бомбардировщиков. Меня направили в указанный сектор, где недалеко от Вильгельмсхафена я атаковал звено «веллингтонов». Я сбил один, другой повредил, и он начал снижаться к морю. Всего я насчитал около 22 бомбардировщиков, но, как вы понимаете, я был слишком занят.

Парни Фалька хорошо поработали на своих Ме-110. Как ни странно, этот вылет прославил нас. Это был первый бой, в котором участвовало большое количество британских и немецких самолетов, и мы победили. Фалька, полковника Шумахера и меня вызвали в Берлин. Министерство пропаганды раздуло все до небес, и мы превратились в национальных героев. Присутствовали даже зарубежные корреспонденты. Тогда я впервые встретился с Уильямом Ширером, американским корреспондентом, жившим в Берлине. Это был очень интересный человек.

Это был первый случай, когда я встретился с большими шишками – Йозефом Геббельсом, Германом Герингом, Иоахимом фон Риббентропом и другими. Честно сказать, никто из них не произвел на меня большого впечатления. Похоже, они были больше всего заинтересованы увидеть свои лица на первых полосах газет, чем в чем-либо еще. Я смотрел на них и удивлялся, как такие слабаки могут управлять великой страной. Гитлер на этой встрече не присутствовал, я встретился с ним лишь пару лет спустя. Я несколько раз встречался и беседовал с Герингом, что было крайне неприятно. В начале войны это был энергичный позер, ладно, у каждого свои недостатки. При этом он был дотошным человеком. Он задавал массу вопросов о мельчайших деталях боев. Его интерес был неподдельным, но результатов не было.

Геринг старался жить интересами своих летчиков-истребителей, как мы чувствовали себя частью эскадрильи. Судя по всему, он так и остался в прошлом, когда сам был пилотом и героем. Я решил, что он надоедливый, утомительный и навязчивый человек. Он любил схватить человека, обнять и хлопать по спине. Мне это показалось неприятно. Я никогда не любил, чтобы меня хватали и тискали. И его голос раздражал меня.

Если Геринг был назойливым и раздражающим, то Геббельс был расчетливым, и после выпивки он становился крайне вульгарным. Я сразу невзлюбил его и прямо ему об этом сказал. Мне показалось, что он воспринял это как шутку, но я сказал ему: «Герр министр, пожалуйста, держитесь подальше, если вы еще не поняли». Он всегда старался держаться поближе к людям, а я это ненавидел. Многие из нас подшучивали над этими людьми. Мы называли Геббельса «Хромой эльф» или «Садовый гном». Геринга по вполне понятной причине называли «Толстяк номер один».

Мне эти люди не понравились сразу. Я оцениваю человека по его заслугам и характеру. Да, мы с ними беседовали, пожимали руки, фотографировались, но мы с Фальком постарались убраться оттуда как можно быстрее, получив отпуск на несколько дней.

Позднее я временно командовал 10./JG-26 «Шлагетер», пока в феврале 1940 года меня не перевели в 4./JG-52. Там я оставался до начала Битвы за Англию. У нас было много времени, мы часто летали патрулировать вдоль границы, но не встречали врага. После боя 18 декабря 1940 года англичане отказались от дневных налетов бомбардировщиков и посылали их только по ночам. Так продолжалось всю войну.

Во время Битвы за Францию мы не слишком переутомились. Мы имели все мыслимые преимущества – в количестве самолетов и их качестве, лучшей тренировке и опыте. Лишь немногие из наших пилотов сталкивались с противником летом 1940 года до капитуляции Франции. К этому времени к нам поступило много новых истребителей и летчиков. Но Битва за Англию оказалась совершенно иной по многим причинам. Прежде всего, нам приходилось летать над водой – через Ла-Манш в Англию и обратно. Это означало, что после прибытия в район цели у вас останется топлива на 20 минут полета, если вы не ввяжетесь в бой. Если начнется бой, это означало, что у вас есть всего 5 или 7 минут на полных оборотах двигателя. Время следовало экономить любыми средствами. Если вы сопровождали бомбардировщики, у вас появлялись другие головные боли, и я объясню почему.

Англичане были прирожденными летчиками-истребителями, хорошо обученными и энергичными. Они были отважными, я никогда не сражался с лучшими пилотами за всю войну, даже американцы были хуже. Мы с Англией имели почти равное количество истребителей, поэтому становились возможными бои типа «собачьей свалки». Они взлетали и навязывали нам бой, так как, благодаря радару, знали, где нас искать. Они имели больше топлива для боя. По моему мнению, Битва за Англию была самым жестким испытанием для людей и самолетов, и выжили только лучшие. Вы либо быстро учились, либо просто не возвращались.

Наш Ме-109 лучше пикировал и быстрее набирал высоту, чем «спитфайр». Мы были немного быстрее и почти такими же маневренными. Однако «спитфайр» был лучше на виражах. Первые «спитфайры» имели серьезный недостаток, их моторы глохли при крутом пикировании, так как были оснащены карбюраторами. Наши моторы имели непосредственный впрыск топлива в цилиндры. Очень часто, чтобы уйти от «спитфайра», мы переходили в пике, а потом переворотом шли вверх. Пока английский пилот пытался перезапустить мотор, он был уязвим. Вскоре они перестали пикировать, а просто набирали высоту и ждали, пока мы тоже пойдем вверх. Тогда они в пологом пике наносили удар, сбивали немецкий истребитель и снова уходили вверх.

Мы разработали новую тактику, чтобы справиться с этой проблемой. Приманка и ударная группа были идеей Галланда. Для этого звено делилось на две пары. Одна пара пикировала, увлекая за собой «спитфайры», если те не шли вверх. Если англичане пикировали следом, мы преследовали их. Если они шли вверх, верхняя пара преследовала их, связывая боем, пока первая не наберет высоту снова. Это работало каждый раз.

Использовать эту тактику против «харрикейнов» не было нужды. Они не могли перехватить нас, если только мы не начинали бой на виражах. Они были очень маневренными и легко нас обходили. Поздние модели «харрикейнов» несли до четырех пушек в каждом крыле и были опасными зверями, однако они были медленнее и не такие маневренные, как «Харрикейн I», хотя более маневренными, чем Ме-109Е. Новая модель Ме-109F лишила англичан этого преимущества. «Харрикейны» обычно атаковали наши бомбардировщики, а «спитфайры» атаковали нас.

В результате Галланд организовал встречу со всеми командирами эскадрилий JG-26, и хотя я в то время служил в JG-52, я решил пойти со всеми. Галланд выработал новый план, причем хороший. На совещании присутствовало более 30 летчиков из различных частей. Я снова увидел своего старого друга Герберта Илефельда и уселся рядом с ним. Галланд начал рассказывать о новой тактике, которую он начал применять с большим успехом.

Он признал, что это не его идея. Его друг Вильгельм Бальтазар, с которым они вместе воевали в Испании, уже предлагал ее, и Галланд решил, что имеет смысл попробовать. Схема работала отлично, особенно в боях над Англией при нехватке топлива. Он представил Бальтазара, который теперь командовал группой I/ JG-1. Бальтазар поднялся и начал рассказывать. Он подошел к занавешенной грифельной доске и убрал ткань. Чертежи были уже готовы, и я увидел то, о чем они собирались говорить.

План был таким. Мы вылетали звеньями, и два истребителя завязывали бой со «спитфайрами», которые тоже начали летать парами и четверками. Этот строй они называли «четыре пальца». Два Ме-109 должны были атаковать, а потом уходить пикированием, надеясь увлечь за собой «спитфайры». Если англичане пойдут на это, тогда верхняя пара в крутом пике нагонит их.

После этого первая пара идет вверх. Если «спитфайры» потеряют скорость, преследующие Ме-109 уничтожат их. Если этого не произойдет, у них на хвосте окажется первая пара, которая атакой снизу уничтожит противника. Первая пара Ме-109 будет набирать высоту для разворота, используя запас скорости, полученный во время пикирования, и прикроет хвосты второй пары. Это позволит им спокойно атаковать противника. Если «спитфайры» продолжат пикировать, Ме-109 легко перехватят их. В любом случае они окажутся легкой добычей при атаке сверху или снизу.

План был удивительно простым, и пилоты JG-26 одержали несколько побед, используя его. Галланд сбил таким образом более 20 самолетов, Бальтазар тоже. Совещание продолжалось около часа, потом мы отправились на ленч. Примерно через 10 минут дверь открылась и появился Эрнст Удет в сопровождении Тео Остеркампа. Мы называли его «Дядюшка Тео», он был уважаемым ветераном Первой мировой войны. Остеркамп был награжден орденом «Pour le Merite» за 32 победы тогда и Рыцарским Крестом за 5 побед в новой войне. Ему было уже около 50 лет.

Гитлер лично приказал ему прекратить летать и произвел в генерал-лейтенанты. Остеркамп был отличным человеком, одним из немногих, кого Толстяк выслушивал, не перебивая. То же самое можно сказать о старых вояках Роберте фон Грайме и Эдуарде фон Шлейхе. По каким-то причинам Геринг не уважал Эрнста Удета. Я думаю, это было потому, что Удет имел самый высокий счет из выживших асов Первой мировой – 64 победы. Эго Геринга не могло смириться с этим, так как после окончания войны имя Удета стало известно по всему миру. А вот Геринга помнили, как некомпетентного командира, который сменил Рихтгофена после его гибели.

Удет и Остеркамп продемонстрировали свои ордена «Голубой Макс», а Остеркамп – и Рыцарский крест, и уселись переговорить с нами, как молодые офицеры. Немного шокирующе, не так ли? Они не были обычными старшими офицерами, требующими уважать свои погоны и ждущими, что их будут слушать раскрыв рот. Они были в первую очередь пилотами, и уже потом – генералами, как позднее Галланд; особенно справедливо это было по отношению к Остеркампу. Его руководство было просто выдающимся.

Мы многое узнали о наших противниках. Новые модели «спитфайра», такие как Mark V и IX, уже имели впрыск топлива. После 1943 года «Спитфайр XIV» стал для нас настоящей проблемой. У нас было несколько жестоких схваток над Ла-Маншем и Англией, что могло кончиться еще хуже. Если тебя сбивали, ты попадал в плен без всяких шансов бежать. А многие пилоты утонули или замерзли в холодных водах Ла-Манша. Королевские ВВС имели радар, поэтому они могли экономить время и топливо, наводя свои истребители прямо на нас, и если мы сопровождали бомбардировщики, то становилось совсем плохо. При этом у нас действовал идиотский приказ оставаться с бомбардировщиками и не вступать в бой с истребителями. Галланд сказал: «К черту его» – и разработал свой собственный метод, который я принял.

После того как несколько раз бомбардировщики серьезно пострадали, особенно пикировщики, которые гибли в огромных количествах, Геринг приказал истребителям лететь вплотную к бомбардировщикам. Он не хотел, чтобы мы вели бой со «спитфайрами» и «харрикейнами», нужно их было просто отгонять. Это не действовало. Тогда Галланд начал посылать вперед несколько истребителей, которые появлялись в районе цели на 20 минут раньше основной группы.

От 4 до 8 истребителей летели первыми, чтобы привлечь внимание англичан. После этого они связывали противника боем, что давало бомбардировщикам хороший шанс проскочить. Истребители сопровождения перенимали эстафету у первой группы, которая уже испытывала нехватку топлива, и сами вступали в бой. К этому времени англичане сами начинали думать о возвращении на базу. В этом случае уже наша вторая группа истребителей имела преимущество в запасе топлива. Именно так многие из нас добивались своих побед.

Потом нам приказали сопровождать Ме-110. Этот самолет был любимой игрушкой Геринга. Он утверждал, что Ме-110 добился огромных успехов в ходе войны. Действительно, эти тяжеловесные машины были неоценимы в качестве штурмовиков и ночных истребителей, но в других случаях они были бесполезны. Даже имея стрелка, прикрывающего заднюю полусферу, Ме-110 легко сбивался противником. Они не могли маневрировать, но зато имели мощную носовую батарею.

После Битвы за Англию мы получили новую передышку. До конца 1940 года я почти не летал. Новая крупная кампания началась весной 1941 года на Балканах. Англичане дали нам несколько хороших уроков. Прежде всего, мы поняли, что нашим истребителям не хватает дальности. Прибыв к цели, мы имели совсем немного времени на бой, прежде чем нам приходилось возвращаться домой, и англичане это понимали. Во-вторых, нас часто посылали сопровождать бомбардировщики, что ликвидировало наше превосходство в скорости и высоте, которые исключительно важны для летчика-истребителя. Поэтому мы теряли преимущество внезапности.

Еще одним фактором стало использование англичанами радара, это стало шоком для наших летчиков, хотя командование знало об этом устройстве. Система раннего предупреждения позволяла англичанам сосредоточить силы в нужном месте в нужное время, создавая локальное превосходство. Еще одним фактором, мешавшим нашим успехам, стали действия Геринга, который не позволял воевать наиболее простым и логичным способом. Он неоднократно перенацеливал силы люфтваффе с военных целей, таких, как аэродромы, на города и порты, военные заводы, что имело катастрофические последствия.

Мы знали, что в будущем нам предстоит изменить метод действий. Англичане многому научили нас, и мы стали еще более опытными летчиками-истребителями. После окончания боев над Ла-Маншем и до вторжения в Россию Вольф Фальк пытался убедить меня перейти в ночные истребители. Он предложил мне штабную работу, но я мог согласиться на такое лишь при условии, что мне позволят летать, когда я хочу. Становиться кабинетным пилотом я не собирался. Однако новая работа обещала повышение в звании, и это привлекало меня.

Я был в Фюрстенвальде, когда приехал Фальк, и мы обсудили события, происходившие после нашей встречи в Берлине. Он сообщил, что разворачивается программа создания ночных истребителей. Удет представил его план Герингу, который получил «добро» от Гитлера. В то время Фальк, вероятно, был самым высокопоставленным капитаном люфтваффе. Он стал первым командиром эскадры нового поколения после Галланда, остальные были ветеранами Первой мировой войны.

Затем он получил эскадру, имея звание всего лишь капитана, и это в то время, когда такую должность мог занять минимум майор, а желательно подполковник, если не вообще полковник. За годы войны требования стали не такими жесткими, и майоры получали эскадры все чаще. Иногда командиром эскадры становился и капитан, как сам Фальк, но это были особые соединения. Мы в люфтваффе быстро поняли, что звание это ничто по сравнению с опытом. Многие молодые пилоты быстро взлетели по служебной лестнице благодаря своим способностям. Вальтер Новотны и Эрих Хартман стали майорами в 22 или 23 года. Так развивались события.

Вскоре после этой встречи мне позвонили по телефону. Геринг дал Фальку полную свободу рук, он мог казнить и миловать, вербовать кого угодно. Мне дали день на сборы, после чего я должен был вылететь к новому месту службы. Это произошло в конце июня 1940 года. Я прыгнул в свой Ме-109 и взлетел, полет не должен был занять более часа.

Затем я неожиданно увидел маленькую группу «Бленхеймов» и подумал: «Почему бы и нет?» Я атаковал один. Я расстрелял ему правый мотор, который ярко вспыхнул, и самолет пошел вниз. Парашютов я не увидел. Это произошло совсем рядом с аэродромом, на который я должен был приземлиться, и топлива у меня почти не осталось. Я сбросил скорость, выпустил закрылки и выпустил шасси. Я видел, как дымный хвост бомбардировщика уткнулся в соседнюю деревню. Я почувствовал себя плохо, подумав, что моя победа могла стоить жизни нескольким немцам.

Я выключил мотор и вылез из кабины, прихватив рюкзак и летный журнал, после чего пошел через поле к штабу Фалька. Он выглядел злым, так как я опоздал почти на час. Я извинился за опоздание. Вольф спросил, почему я все-таки опоздал. Я ответил, что встретил группу английских бомбардировщиков и сбил один. Он улыбнулся и сказал, что прощает меня, после чего решил отправиться к месту падения бомбардировщика.

Мы отправились туда на его автомобиле. Когда мы прибыли на место, обломки еще горели, и дым затянул все вокруг. Экипаж находился на своих местах, еще один мертвый летчик лежал внутри фюзеляжа. Еще одного летчика выкинуло наружу при ударе. Затем я увидел кое-что, что меня разозлило. Крестьяне тыкали палками в мертвого летчика, а пара нахалов даже начали пинать тело. Я побежал туда, выхватив пистолет, и заорал на них. Вольф схватил меня за руку, и лишь тогда я опомнился. Но я все равно обругал их и сказал, что они хуже последних скотов. Я добавил, что эти люди погибли за свою страну. Это отважные летчики, которые заслуживают такого же уважения, как наши. Я пообещал, что застрелю любого, кто осмелится прикоснуться к ним.

Затем подошел полицейский, старик-ветеран прошлой войны, наверняка бывший пехотинец. Он согласился со мной и предупредил, что арестует всякого, кто потревожит мертвых. Толпа замолчала, было видно, что они стыдятся самих себя. Никто не осмелился посмотреть мне в глаза. Фальк сказал: «Давай проследим, чтобы их похоронили нормально и поищем документы. Семьи должны знать, что с ними случилось. Я позабочусь об этом».

Я извинился перед ним за свою вспышку. Я иногда бываю излишне эмоциональным, пусть это происходит довольно редко. Но таких выходок я никогда не терпел. Позднее я узнал, что мои понятия о чести совсем не уникальны в люфтваффе, однако позднее они стали для меня источником неприятностей. В боях против англичан, а потом и американцев, нетрудно было вести себя таким образом. Они походили на нас – образованные, культурные профессионалы. Однако в России мы попали на совсем другую войну, и отношение было совсем иным.

Единственной настоящей проблемой, с которой мы столкнулись позднее, были обстрелы в воздухе. Те из нас, кто летал на реактивных Ме-262, не чувствовал себя в безопасности, выпрыгнув с парашютом. Проблема заключалась в том, что американцы расстреливали летчиков реактивных самолетов в воздухе и охотились за ними даже после приземления. Позднее я узнал, что такого приказа не было. Американцы просто верили, что мы являемся очень важной целью. Руди Зиннера из JG-7 расстреляли в воздухе. Георга-Петера Эдера обстреливали дважды – один раз в воздухе на парашюте, а второй, когда он уже был на земле. К счастью, оба раза американцы промазали.

С этого момента я летал с аэродрома возле Бонна как ночной истребитель на Ме-109Е, что было форменным сумасшествием. Мы не сбили никого. Затем Фальк получил разрешение использовать в качестве ночных истребителей Ме-110, и у нас появились победы. В сентябре 1940 года я снова встретился с Герингом. Он собрал совещание, чтобы выяснить причины неуспешных действий ночных истребителей. Он курил большую сигару и слушал летчиков, сидящих вокруг стола. Фальк закончил говорить, изложив свои требования к частям ночных истребителей.

Затем Фальк посмотрел на меня, и я поднял руку. Геринг кивнул. Я встал и изложил ему наши проблемы. Нам нужны улучшенные самолеты, имеющие повышенную дальность, нужна улучшенная аппаратура наведения. Пока у нас нет иного способа найти врага, кроме как следовать за лучами прожекторов. Я также сказал, что проблему представляет высота, на которой летят вражеские бомбардировщики. Пока мы наберем ее, мы расходуем слишком много топлива. Люди вокруг стола кивали. Однако Геринг просто приказал мне сесть и замолчать. Он сказал, что если я уж встал, то должен говорить, как взрослые люди, собранные здесь. Это было страшное унижение, но и тогда и потом я понимал, что старые генералы и полковники, собранные на совещание, разделяют мое мнение. С меня было достаточно этого абсурда. После этого меня отправила к Ла-Маншу в JG-52. В этом чудесном соединении я прослужил три года.

В люфтваффе я встречался со многими колоритными фигурами. Некоторые были более заметными, чем остальные. Если говорить о Марселе, это был настоящий клоун. Марсель был переведен в нашу эскадру из LG-2, где его эскадрильей командовал Герберт Илефельд. Его перевели в 4./JG-52 перед самым окончанием Битвы за Англию. Я был его командиром эскадрильи и следил за летчиком. Я знал, что он блестящий летчик, умный, агрессивный. Однако он слишком много времени проводил в охоте за девочками, и его мысли частенько были далеко от войны. Не один раз его следовало отстранить от полетов, потому что он проводил веселые ночи в городских кабаках.

Я командовал 4./JG-52, и мы ожидали молодое пополнение, которое обычно прибывало из Швехата, имея примерно 200 часов налета. Когда мне сказали, что прибывает летчик, уже имеющий 7 побед, я обрадовался. Обычно к нам не направляли опытных пилотов. Но, как быстро выяснилось, если вы смотрите зубы дареной лошади, это ничем хорошим не кончается. Так произошло и с Марселем. Я потребовал его документы и был очень удивлен, когда оказалось, что при всех своих достижениях и времени службы его не повышают.

Затем я увидел список дисциплинарных взысканий и не поверил своим глазам. Я думал, что мы получаем настоящего героя. Но в личном деле вместо представлений к наградами званиям были одни выговоры, наказания и представления о разжаловании. Там был полный набор: неповиновение приказам, публичное пьянство, неуважение старших по званию, нарушения летной дисциплины, облеты аэродромов на малой высоте, кража автомобиля, нарушение формы одежды, отказ писать рапорты о вылетах, пьянство на дежурстве… Дальше можно не продолжать.

Список его преступлений был бесконечным. Там имелось даже письмо Эдуарда фон Шлейха, начальника школы, которого мы все знали. Он отмечал «великолепное летное мастерство и стрельбу», но при этом абсолютное неуважение к командованию и отсутствие понимания воинской дисциплины.

Из документов следовало, что ему нужно угробить еще один истребитель, чтобы стать асом союзников. Я вызвал Марселя, и это была наша первая с ним встреча. Он выглядел так, словно ему было пятнадцать лет, я даже на всякий случай еще раз проверил его дату рождения. Я смотрел на ребенка, стоящего передо мной, и спросил: «Что все это значит? Формуляр толщиной с телефонную книгу! Ты только посмотри!» Я поднял толстую папку. Пролистав по-быстрому несколько страниц, я увидел, с какими проблемами мне предстоит столкнуться. Я спросил: «Что ты на это скажешь?» В типичном для себя стиле Марсель ответил: «Я не разбил ни одного самолета, герр обер-лейтенант». Я решил, что это означает, что его каждый раз его сбивали, однако он не разбил ни одного исправного самолета. Затем я прочитал, что у него кончилось топливо, и он посадил самолет на берег. У меня он тоже сделал такое.

Я позвонил своему старому другу Илефельду и спросил его о Марселе. Он ответил: «Мне жаль, Макки, но я должен был отослать его куда-нибудь. Я не хотел подложить тебе свинью. Удачи, тебе она потребуется». Когда я попытался выяснить детали, он просто бросил трубку. Через неделю Герберт приехал на аэродром, и мы поговорили, хотя разговор получился неприятным. Лишь тогда я понял, как меня надули. Но хотя бы он привез с собой хороший французский коньяк.

Я вызвал Марселя, и он ввалился в кабинет, как в кабак, – он всегда так делал. Он не доложился, как положено, форма, как обычно, была не в порядке. Он даже не отдал честь! Однако когда я рявкнул на него, Марсель обратил на меня внимание. Он кое-как отдал честь, едва не выбив себе глаз, фуражка отлетела в сторону. Подозреваю, он был хорошо пьян.

Я устроил ему разгон не потому, что его списка взысканий хватило бы на целую эскадру, а потому, что он прибыл с опозданием на сутки. Вы знаете, почему он опоздал? Он завис в гостинице с девочкой и просто потерял счет времени. Он честно сознался. У Марселя было множество пороков – пьяница, кобель, мятежник, временами идиот, автомобильный вор – однако он никогда не лгал. Он всегда признавал свои ошибки. Я никогда ему этого не говорил, но даже когда он доводил меня до бешенства, выгнав его, я смеялся про себя. Было очень сложно ненавидеть этого парня по-настоящему.

Как только я его встретил, то сразу понял, что это проблема. У него было много талантов, я видел это сразу. Его величайшим даром была удача. Герберт прислал его мне потому, что у него был излишек пилотов и слишком мало самолетов. Я сказал ему, что это наверняка Марсель перебил все его самолеты. На это Илефельд ответил: «Макки, ты настоящий папаша, ты знаешь, как работать с этими людьми, ты хороший командир. Я знаю свои недостатки, и я надеюсь, ты сумеешь исправить этого парня. Он много обещает».

Я положил телефонную трубку, посмотрел на пухлую папку личного дела и сказал сам себе: «Ладно, я сделаю, что могу». У меня было предчувствие, что я совершаю огромную ошибку, и я очень скоро пожалел о своем решении. Большинство наших летчиков, которые к этому времени командовали эскадрильями, уже имели около двух лет боевого опыта. Мы знали свое дело, но понимали, что пока знаем далеко не все. Каждый вылет, каждая стычка с врагом становились ценным уроком. Хорошие пилоты учились, и учились быстро. Неспособность учиться означала смерть. Пилот мог погибнуть множеством способов: численное превосходство врага, отказ мотора, плохая погода и просто невезение. Но погибнуть потому, что ты идиот, – это недопустимо!

Марсель обладал природным талантом летчика. Можете назвать это даром божьим. Он хулиганил над аэродромом, выделывая потрясающие трюки. Вся беда была в том, что он знал, что хорош, и не умел обуздывать свои желания. Однажды я полетел вместе со всей эскадрильей, и над английским берегом мы встретились с «харрикейнами». Разумеется, мы летели звеньями-четверками. Каждый пилот имел ведомого, и единственной задачей ведомого было прикрывать хвост ведущего.

После того как противник исчез, мы обнаружили, что Марсель тоже пропал. Он бросил своего ведущего одного. Внезапно мы услышали, как Марсель кричит по радио: «Сбил!» (Впрочем, ему не засчитали ни одной победы в JG-52.) Затем мы услышали: «Гадство, они подбили меня». Марсель попался в примитивную ловушку, погнавшись за одиночным истребителем, в то время как его самого атаковала тройка. Лишь внимание и реакция спасли его от гибели или прыжка с парашютом над Англией.

В этом вылете мы сбили 3 истребителя и проводили Марселя назад, так как из его истребителя вытекал гликоль. Потом он сообщил, что остался без топлива. В результате ему пришлось сажать свой истребитель на берегу возле Кале, что было не первой его аварийной посадкой. Пилот остался цел, а вот истребитель разобрали на запасные части, однако Марсель попал у меня в черный список. Он нарушил все мыслимые правила. Он покинул строй без приказа и даже не сообщил об этом никому. Я на неделю оставил его без полетов, чтобы он запомнил урок.

Всю неделю он работал вместе с механиками, стоял в караулах и все такое. Я не стал сажать его под арест, и это было моей ошибкой. Он стащил мой автомобиль, укатил в город и вернулся пьяный с двумя девушками разной степени раздетости. Они тоже были пьяны, причем одна вела мой автомобиль! Я был взбешен. Я приказал ему вызвать такси и отправить девушек и заставил заплатить за все. После этого я запер его на базе на месяц, посадив под арест. Через неделю я разрешил ему летать. До конца месяца с гауптвахты ему было разрешено выходить только к самолету. Когда он возвращался из вылета, то сразу отправлялся под арест. Даже еду ему приносили на губу, и я на месяц лишил его оклада.

Вообще-то я не стал наглухо заколачивать окно, так как оно было совсем крошечным, как слуховое. Однако Марсель сумел улизнуть. Перед дверью стоял часовой, а черный ход, насколько мне было известно, не существовал. И вот однажды утром, побрившись, я вышел на улицу. Мой автомобиль стоял на другом месте. Я спросил дежурного офицера, кто брал мой автомобиль. Он ответил: «Это был Марсель. Ночью он уехал и вернулся примерно час назад». Я был озадачен и не понимал, как он сумел это.

Я спросил фельдфебеля, стоявшего на карауле, не выпускал ли он Марселя, так как ему запрещено покидать расположение. Фельдфебель сказал, что Марсель не покидал здания. Я вошел и обнаружил спящего Марселя, от которого воняло пивом. Я пнул кровать, и он сел. Я приказал ему подниматься и доложить по форме. Он попытался встать, но был настолько пьян, что сначала упал обратно на кровать, а потом на пол. Я просто покачал головой и приказал ему собирать вещи. Я пообещал сказать ему, что я с ним сделаю, после того как вернусь из разведывательного полета.

Я продержал его у себя еще месяц, прежде чем окончательно решил от него избавиться. Этот парень просто не понимал, что такое военная служба. Либо он уважал тебя, как человека, либо нет. Ваше звание ничего для него не значило. Он был кобелем. Когда он прибыл в нашу эскадрилью, то задал единственный вопрос: а где в этом городе бабы? Многие летчики открыто требовали не ставить Марселя в их звено. Он очень плохо действовал на летчиков.

После окончания разведывательного полета штурмбаннфюрер гестапо, старый партиец, имевший Железный крест 1-го класса с прошлой войны, нанес мне визит. Он искал пилота, имени которого не знал, но описал Марселя довольно точно. Я сразу спросил, что сделал этот пилот? Гестаповец ответил, что это личное дело и он посетил все местные авиабазы, разыскивая этого летчика. Я предложил ему выпивку. Он сказал, что ищет летчика, потому что тот соблазнил его дочь, которая приехала из университета на каникулы. Вероятно, это была одна из полуодетых девушек, которых я видел в автомобиле.

Когда Марсель вернулся, и снова с полуодетой женщиной, мне пришлось сделать ему выговор. Затем мне пришлось его отмазывать, потому что дама оказалась дочерью местного гестаповского чина. Я начал чувствовать себя нарушителем дисциплины. В это время я начал размышлять о том, чтобы вышвырнуть Марселя из своей эскадрильи. В этом случае он угодил бы в тюрьму.

Однажды Марсель опоздал на предполетный инструктаж. Когда я уже заканчивал совещание, я услышал, как к зданию подъехал автомобиль. Я открыл дверь и увидел, как Марсель вылезает из него, поцеловав девушку, которая его вела. Затем другая девушка выпрыгнула с заднего сиденья и пересела вперед. Я сказал, что у него должны быть хорошие объяснения, чтобы я не оставил его на земле из-за опоздания. Я не поверил своим ушам. «Да я был слишком пьян, чтобы подняться из постели. Когда я все-таки встал, то понял, что опоздал на инструктаж. Виноват, но больше это не повторится». Однако это повторялось снова и снова, поэтому мое терпение лопнуло, я выгнал его и отправил в Ливию к Эду Нойману.

Ирония судьбы заключалась в том, что он покинул Францию опозоренным, а вернулся живой легендой. Если бы в Африке нашлись девушки, я полагаю, он не добился бы таких успехов. Хотя он постоянно создавал мне проблемы, я полюбил этого парня. Но я думаю, что, отправив его в Африку, я его спас.

Он был настоящим кобелем, но при этом прирожденным истребителем. Однако он был индивидуалистом, а не командным бойцом. У него уже были 7 побед, когда я выкинул его, но не из-за того, что он был плох, а потому, что за это время его самого сбивали 4 раза. Примерно то же произошло с Илефельдом. Он претендовал на 3 победы и, вероятно, сбил 3 самолета, однако у него не было ведомого, который это подтвердил бы. Если самолеты падают в Ла-Манш, вы не можете просто пролететь над этим местом час спустя и проверить наличие обломков. Если нет свидетелей, нет обломков, нет пленного пилота, победу не засчитывали.

Марсель не понимал, что означает заботиться о ведомом. Многие не желали летать с ним, некоторые летчики просили перевести их в другую эскадрилью, если Марсель останется в этой. Они не чувствовали себя в безопасности, летая с ним. Это может разрушить эскадрилью, поэтому я решил, что лучше для эскадрильи и для него убрать его подальше от женщин. Поэтому он стал легендой Северной Африки, заслужил Бриллианты и одержал 158 побед.

Марсель был бы идеальным летчиком-истребителем Первой мировой войны, однако сейчас мы вели уже другую войну. Он был абсолютным индивидуалистом. Отличались даже его музыкальные вкусы. Мы все слушали пластинки с музыкой, которую наши национальные лидеры считали подходящей. А Марсель принадлежал к молодежи, которая любит джаз. Мне тоже нравится музыка, но я старался попусту не раздражать начальство, а вот Марселю было плевать на все. Он даже завел себе радио и слушал Би-би-си и другие запрещенные станции. Я не сделал ему выговора, хотя следовало бы. Я просто посоветовал быть осторожнее, и если его поймают, то я совершенно ничего не знаю.

Однажды, когда он все еще служил у нас, нас посетили несколько больших шишек из Берлина. Они совершали инспекционную поездку по истребительным частям, базирующимся на побережье. Старшим был генерал-оберст Ешоннек, начальник штаба люфтваффе. Весь личный состав построили, Ешоннек пошел вдоль шеренги, осматривая людей, и остановился около Марселя. Затем произошло нечто странное. Ешоннек посмотрел на Марселя и спросил, что тот делает здесь. Он думал, что Марсель улетел с Илефельдом. Марсель, недолго думая, ответил: «Мне сказали, что здесь охота лучше!» Ешоннек даже не улыбнулся и ответил: «Да, может быть. Но охота на девок здесь запрещена». Все расхохотались, и я тоже. Даже Ешоннек рассмеялся, шлепнул Марселя по голове, сбив фуражку, и пошел дальше.

В другой раз я шел по казарме с обычной проверкой. Кто-то из парней наклеил на стены фотографии кинозвезд и других женщин. С этим не было проблем. Однако когда я вошел в комнату Марселя, то наступил на пустую бутылку. Моя нога поехала в сторону, и я упал на спину. Бутылка покатилась под кровать. Когда я заглянул под кровать, то увидел там около десятка пустых бутылок. Спиртное было самым различным, в том числе и очень дорогим. Это было даже хуже, чем я думал. У Марселя была проблема с алкоголизмом, и мне следовало найти какой-то способ ее решить.

Я вызвал его и усадил перед собой. Я думал, что сумею достучаться до него, если буду разговаривать по-отечески, а не как старший офицер. Я был прав, но при этом я понимал, что не смогу командовать эскадрильей, если буду относиться к летчикам, как папочка к нашалившим детишкам. Я хотел приструнить его, но при этом не ломать карьеру. Я хотел помочь ему. Я уже узнал о его семье, его родители развелись. Мне казалось, что в этом ключ проблемы. У Марселя был комплекс неполноценности, он всегда чувствовал себя виноватым.

Я действительно хотел, чтобы он пережил войну. Я думаю, что было бы полезно при повторном разговоре с ним, несколько лет спустя, захватить выпивку. Он должен был стать старше и умнее. И тогда мы с Нойманом и другими сели бы вокруг стола и выпили, посмеиваясь над его глупостью, которая стала более очевидна задним числом. Однако в 1941 году он убыл в Африку, где тоже началась война. А мы отправились на войну на Восток.

Война на Восточном фронте резко отличалась от прошлой. Большинство боев происходило на высотах менее 3000 метров, так как русские использовали свои самолеты почти исключительно для поддержки войск в качестве летающей артиллерии. Как штурмовики они были очень эффективны. Начиная с июня 1941 года и до следующего года у нас было не слишком много воздушных боев. Наша JG-52 просто уничтожала все, что русские посылали против нас.

Когда мы сбивали английских, французских и других западных пилотов, у нас не возникало никакой вражды, только реальное восхищение пилотами Королевских ВВС. Они были хорошо обучены, образованны, истинные бойцы и прирожденные охотники. Когда мы сражались с ними, мы знали, что соблюдается рыцарский кодекс. Мы не расстреливали пилотов на парашютах, они тоже так не поступали. Обе стороны старались спасти летчиков, сбитых над Ла-Маншем или Северным морем. Часто мы сообщали по радио о сбитом летчике на их частотах, если тот оказывался ближе к английскому берегу. Когда англичане попадали в плен, с ними обращались как с уважаемыми гостями.

В Советском Союзе все пошло наперекосяк. Здесь не было тени взаимного уважения. Наша культура была близка к английской и вообще западной, хотя мы не походили на этих людей. Русские вообще не имели понятия о рыцарстве. Очень часто они расстреливали попавших к ним летчиков. Немногие, кто попал к ним в плен, провели в лагерях много лет. Я сделал вывод, что не сумею вынести все это, если меня собьют над вражеской территорией и я попаду в плен. Поэтому я всегда имел при себе заряженный пистолет. Я решил, что им придется убить меня, но в плен я не сдамся.

Очень часто люди не понимают, почему мы старались посадить поврежденные истребители вместо того, чтобы прыгать с парашютом. Это происходило совсем не потому, что мы не доверяли парашютам. Если истребитель загорится, конечно, я предпочту покинуть его. Причина заключалась в том, что мы хотели планировать к нашим линиям под прикрытием товарищей, а не прыгать на вражеской территории. Другой причиной было то, что советские пилоты почти в каждом бою расстреливали наших парашютистов. Помните, что они не подписали Женевскую конвенцию. Они не заботились о рыцарстве и человеческой жизни.

Бои, которые продолжались весь 1941 год, к концу года практически закончились. В августе я получил Рыцарский крест прямо на фронте. Мы летали до октября, но почти не имели боев. Мы базировались на юго-востоке России и летали в основном на разведку. Но именно во время такого вылета я попал в мой первый настоящий бой после встреч с Королевскими ВВС.

Мы летели вместе с Гюнтером Раллем, Альфредом Гриславски, Вальтером Крупински, Германом Графом и еще кое-кем. Мы участвовали в большом бою, Крупински был сбит и получил довольно тяжелую рану. Я видел, как он падал. Затем я был подбит, Гриславки претендовал на сбитый И-16, как и я. Затем он передал по радио, что он тоже подбит и направляется назад вместе с Пунски. Именно так мы часто называли Крупински. Ралль сбил два самолета, Граф два или три – я не помню. Мы не были приписаны к этой группе, но совершили несколько вылетов вместе с ними. У них либо не хватало самолетов, либо еще что-то. Мы потеряли два самолета, но никто не погиб, при этом были одержаны 7 побед. Я получил осколок в шею, но рана была легкой.

Мы повернули назад и последовали за Крупински и Гриславски. Мы видели, как они благополучно сели на вынужденную, а потом нас снова атаковали. Теперь это была пятерка Яков, они набросились на нас сверху от трех часов. Я предупредил парней и мы повернули влево-вверх, чтобы встретить противника. Ралль и Граф продолжили набор высоты. Я видел их. Мы завязали бой, стреляли, но попаданий я не видел, зато ощутил несколько попаданий в мой истребитель. Мы тогда летали на Ме-109F. Я надавил на левую педаль и дернул ручку влево, чтобы сделать переворот и погнаться за русскими. Их теперь было трое, они проскочили мимо и рванули вверх.

Тем самым русские совершили роковую ошибку. Они попытались уйти наверх и налетели прямо на Ралля и Графа, ожидавших там. Как и англичане год назад, русские попались в ту же ловушку. В считаные минуты все пять были сбиты, и я одержал очередную победу. Ралль сообщил, что у него в моторе падает давление, и мы увидели струю гликоля, бьющую из радиатора. Буквально через пять минут его мотор заклинило, и самолет превратился в тяжелый планер. Мой истребитель получил несколько дырок, но проблем не возникло, у Графа все было в порядке. Гриславски сообщил по радио, что приземлился, Пунски сообщил, что он ранен, но в полной безопасности.

Зима наступила быстро и страшно. Ох, это было ужасно. Очень часто мы не могли летать. Валил густой снег, низкие тучи ограничивали видимость. Холод замораживал моторы и вообще все движущиеся детали. Иногда мы не могли летать потому, что снег лежал таким толстым слоем, чтобы его невозможно было расчистить. В плохую погоду можно было летать только по приборам. На земле не было никаких ориентиров, если только вы не находились рядом с рекой. Однако нам требовалось прикрывать слишком большую территорию. Это и холод стали самыми серьезными помехами. Это было самое скверное время. Зима 1941/42 года была самой суровой, какую я помню. Мы вынужденно сидели на земле, а противник атаковал наши аэродромы.

В начале войны русские были не слишком дисциплинированы. Позднее все переменилось. Они стали очень дисциплинированными. По большей части они были очень смелыми, но в отличие от англичан и американцев выходили из боя через пару минут или после нескольких виражей. Советские летчики не были рождены воздушными бойцами. Однако имелись несколько исключений из этого правила.

В боях против русских мы сражались с самолетами, а не с людьми. В тактике не было гибкости, не было свободы индивидуальных действий, в этом отношении они были немного глуповаты. Если вы сбивали лидера советской группы, остальные сразу превращались в сидячих уток, ожидающих смерти. Так было в первые дни войны, и так продолжалось до 1944 года. Единственным исключением были гвардейские полки. Они летали на самых лучших самолетах, имели лучших пилотов и начали использовать нашу тактику. В конце 1943 года мы начали регулярно сталкиваться с этими парнями на Кавказе и Украине.

Наш успех легко было объяснить. С самого начала мы сражались как единая команда. У нас были великолепные летные школы и опытные командиры во времен Испанской войны, а также Польши и Франции. Мы многому научились во время Битвы за Англию, и эти знания спасли жизни многим немцам. Мы добились больших успехов с момента нашего вторжения 22 июня 1941 года. До следующего года у нас не было никаких проблем, если не считать погоды.

Во время первой зимы, когда в ноябре повалил снег, а температура стала падать все ниже и ниже, у нас не было никаких примечательных боев. Когда прошли лето и осень, война в воздухе начала стихать. Мы не проявляли особой активности, хотя кое-какие стычки происходили.

Так как мы базировались на юге, мы не участвовали в больших воздушных битвах вокруг Москвы. В ноябре у нас состоялись несколько тяжелых боев на Кавказе. Мы все находились в воздухе в тот день, когда был сбит Ралль. Мы не надеялись, что он когда-либо вернется к нам. Он сломал себе позвоночник. Мы находились на Украине вместе с группой армий «Юг», продолжавшей наступать на Кавказ. Гитлер хотел заполучить бакинскую нефть. Это помогло бы Германии решить проблему с запасами нефти, пока мы были вынуждены целиком полагаться на поставки из Румынии.

Там было чертовски холодно, невероятно холодно. Температура по ночам опускалась до минус 50–60 градусов. С ноября по февраль температура никогда не поднималась выше нуля. Наши моторы замерзали, никакие механизмы не работали. У нас был пленный, который был счастлив сбежать из красных ВВС, он был украинцем. История взаимоотношений русских и украинцев достаточно сложна, и в результате они ненавидели друг друга. Это парень показал нам, как запускать наши моторы, как не позволить маслу замерзать. Мы снова могли летать. Узнав об этой методике, Губертус фон Бонин разослал меморандум с ее описанием. Это спасло много наших истребителей и других машин.

Когда мы не летали, то собирались кружком и беседовали о своих семьях, о доме, о войне, делились опытом последних вылетов. Именно тогда мы узнали, что японцы атаковали американскую базу на Гавайях. Я понял, что с нами покончено, когда через пару дней Гитлер объявил войну Соединенным Штатам. «Неужели он спятил?» – был наш единственный вопрос. Вы должны понять. Наши договоры с итальянцами и японцами не требовали объявлять войну кому-либо. Гитлер действовал самостоятельно.

Когда это случилось, русская зима была в разгаре, и мы были слишком заняты, чтобы думать о чем-либо еще. Я находился чуть южнее Москвы, когда узнал обо всем. Однако лишь позднее я осознал, что это решающий шаг. Американцы обладали несокрушимой волей и непревзойденным промышленным потенциалом. Они могли строить бомбардировщики, истребители, корабли и другую технику в огромных количествах. Теперь вопрос был лишь в том, сколько мы продержимся.

Во всех боях, в которых я участвовал до сих пор, мы уступали противнику в числе, но я не чувствовал реальной опасности. Мне совершенно не нравилось летать над вражеской территорией, особенно зимой, но это была часть нашей работы. Первое время вражеские пилоты были сущими любителями, плохо подготовленными. Они почти не пытались атаковать единым соединением. Они летали разрозненными группами и атаковали поодиночке, словно у них даже не было ведомого.

Однажды (это было на Кавказе) мы вылетели вместе с Йоханнесом Визе, Крупински и другими, нас было 10, и мы встретили примерно 20 русских истребителей – Яки и другие. Тогда я впервые увидел, как русские пытаются таранить наши истребители. Они действительно хотели этого. Мы сбили несколько самолетов без потерь с нашей стороны, но это был потрясающий момент. Позднее я видел это еще пару раз. Но я до сих пор не знаю, что это было – отвага или отчаяние.

Советские пилоты со временем становились все лучше. В их гвардейских полках воевали несколько летчиков, которых можно отнести к лучшим в мире. Позднее я сражался с ними на Кавказе и в Крыму. Но самым страшным противником на Восточном фронте была погода, этот ужасающий холод. Еще одну вещь следовало помнить: нельзя позволить себя сбить и попасть в плен. Если тебя не расстреляют сразу, ты еще пожалеешь об этом. Чувствовать себя в безопасности можно было только на своей территории.

Я впервые встретился с Гитлером 2 или 3 сентября 1942 года, когда он награждал меня Дубовыми Листьями. С марта 1942 года я был командиром II/JG-52 после того, как получил звание капитана. Я вместе с несколькими другими летчиками должен был посетить Ставку Гитлера. Нас предупредили, что он довольно странный человек, поэтому нужно проявить терпение, если он вдруг ударится в рассуждения на философские темы. Я на своем истребителе прилетел на тыловой аэродром и там пересел в транспортный самолет. Прочитав свежую газету, я узнал, что Марсель награжден Дубовыми Листьями и Мечами. Я подумал: «Вот ублюдок, наконец-то он сделал хоть что-то правильное». Потом мы узнали, что в Египте он сбил 17 английских истребителей за три вылета. Для меня это было нечто невероятное. Прямо в самолете я написал ему письмо и отправил сразу по прибытию, прежде чем встретиться с Гитлером и Толстяком Номер Один. Я не знаю, получил ли он его.

Я стоял перед Гитлером вместе с Новотны и Раллем, когда он вручал нам награды. После этого состоялась небольшая беседа, пока накрывали стол. Гитлер был в хорошем настроении, улыбался и был счастлив. Я могу сказать, что все это изменилось с ходом войны. Он никогда не был впечатляющей фигурой и с каждым разом становился все более ничтожным.

Он расспрашивал нас о войне, которую, как предполагалось, мы выигрываем, что мы думаем об освоении оккупированных восточных территорий. Я сказал: «Надеюсь, что фюрер не слишком занят этим, так как не следует строить долгосрочные планы». Он посмотрел на меня так, словно его хватил удар. Затем он попросил меня пояснить свое заявление. Я просто сказал, что в войну вступили Соединенные Штаты и они вместе с Англией снабжают Россию. У нас нет средств для атаки промышленности за Уралом. Я не думаю, что нам удастся удержать все захваченное.

Он какое-то время помолчал, а потом сказал: «Вскоре мы покончим с Россией и снова обратим свое внимание на Запад. Они увидят, что поддерживать русских было невыгодно». Я посмотрел на Ралля, и тот лишь пожал плечами. В свою очередь он ответил на несколько вопросов Гитлера. После ужина нас распустили. Через несколько недель я снова встретился с Гитлером недалеко от Сталинграда, когда он посетил фронт и побывал в JG-52 и JG-51, которые располагались рядом.

Позднее пришел Галланд и переговорил с Герингом и фельдмаршалом Мильхом, который спросил нас, может ли он сделать что-нибудь для фронта. Мы с Раллем переглянулись, и я решил говорить первым. Я упомянул о нехватке топлива и боеприпасов, что для Мильха не было новостью. Но была еще одна проблема, которая касалась всех нас. Двух наших пилотов допрашивало гестапо. Их обвинили в том, что они евреи. Теперь, по прошествии времени, я знаю, что и сам Мильх был наполовину евреем, но его защищали Гитлер и Геринг, наградившие его Рыцарским Крестом.

Этими пилотами были Гейнц Шмидт, чей дед и бабка действительно были депортированы некоторое время назад. Я думаю, его мать все еще живет в Бад-Хомбурге, но я не помню деталей. Я сказал Мильху: «Все прекрасно знают, как тяжело воевать в России. А тут еще гестаповцы ждут, когда ты приземлишься, чтобы утащить на допрос». Я сказал, что Шмидт имеет Рыцарский крест и позднее получит Дубовые Листья. Я летал вместе с ним во время Битвы за Англию, он долгое время служил в JG-52 и сейчас командовал 6-й эскадрильей. Он был хорошим летчиком и не заслуживал всего этого. Я знал, что это какая-то ошибка. Мильх спросил меня о деталях, и я рассказал все, что знал.

Мы только что приземлились на своем аэродроме после вылета. Мы провели очень тяжелый бой против большого количества Яков и потеряли двух летчиков. Это было в самом начале битвы за Сталинград. Шмидт оправлялся после вынужденной посадки и должен был вернуться к нам через несколько дней. Но другой летчик, имени которого я не помню, погиб, когда взорвался его истребитель. Я насчитал десяток дырок в своем истребителе. Мы сбили, как я думаю, 11 вражеских самолетов. Едва мы уселись на заднее сиденье штабного автомобиля, как нам сказали, что гестапо желает с нами переговорить.

Надо сказать, что все были просто взбешены – Крупински, Ралль, Граф, Илефельд, Храбак, фон Бонин, Баркгорн, Гриславски. Чем больше мы говорили об этом, тем сильнее становилась злость. Нужно сказать, что в то время эскадрой временно командовал Илефельд, Храбак вернулся позднее после временного командования JG-54.

Когда мы встретились с гестаповскими клоунами, мы были пьяны, так как праздновали награды, которые вручил фон Бонин нескольким пилотам. Летчики болтали с приятелями из других групп. Нескольких из нас отозвали в сторону и начали расспрашивать о Шмидте и летчике, который погиб в этом бою.

Я не знаю, чья это была идея, и не помню, почему мы это сделали. Однако мы все дружно начали мочиться на заднее сиденье автомобиля. Стояла ранняя осень, было еще тепло, но двери немедленно закрыли, и стекла были подняты. Я уверен, что еще пару дней автомобиль ужасно вонял. Ну а мы хранили все это в тайне, никто не сказал ни слова. Через пару дней, когда я сидел в своей палатке, то услышал длинный заряд ругани. Двое гестаповцев забрались в свою машину, и, мне кажется, наша моча произвела нужный эффект. Они с подозрением осматривали собравшихся вокруг летчиков, которые знали, что произошло, а некоторые сами в этом участвовали. Над ними смеялись буквально все. Они помчались с жалобой в штабную палатку и имели разговор с Илефельдом и Храбаком.

Мне рассказали о беседе с гестаповцами час спустя. В действительности меня допрашивали, как и всех остальных, в том числе Илефельда и Храбака. Я сказал им, что все происходящее – настоящий позор, и добавил, что они наверняка найдут негодяев, так жестоко оскорбивших наших друзей из гестапо. Прозвучало резко. Храбак усмехнулся и сказал: «Не валяй дурака. Меня совершенно не волнует кучка сопляков, нассавших им в машину. Но мне интересно, кто же там насрал и подложил дохлую собаку?» Вот тут я остолбенел. Я даже не подозревал, что произошло еще что-то, кроме коллективного мочеиспускания. У нас в лагере жил песик, который сдох несколько дней назад, и никто его пока не закопал. Судя по всему, речь шла именно о нем.

Он увидел изумление на моем лице и понял, что я ничего об этом не знаю. Тогда Илефельд сказал: «Макки, честно говоря, меня все это не волнует. Я рад, что они убрались». Мы громко рассмеялись, и он предложил мне коньяка. Вот такой была наша эскадра, настоящее боевое братство, такими мы и остались на всю жизнь. Я даже не знаю, каковы были результаты визита гестапо, так как вскоре Шмидт пропал без вести, не вернулся из боевого вылета. Я не знаю, что случилось с его семьей, хотя мне хотелось бы знать больше.

Я знаю, что они также говорили с Раллем, но не о Шмидте, а о его жене Герте. Она была врачом и ухаживала за ним, когда год назад он сломал себе позвоночник на Кавказе. После войны он рассказал мне все, и я был потрясен, узнав, что Герта помогала евреям бежать из Германии. Она находилась под подозрением, а заодно с ней и сам Ралль. Однако у гестапо никогда не было достаточно доказательств, чтобы предпринять хоть что-то.

Геринг и Гиммлер подозревали этих пилотов потому, что думали, будто те евреи в какой-то степени. Однако я сказал одному из гестаповцев, что им с напарником лучше подумать, как убраться из России живыми. Он страшно занервничал и спросил, действительно ли положение настолько опасно. Я намекнул, что они только что сделали личными врагами примерно 40 летчиков, каждый из которых с удовольствием добавит к личному счету Ju-52, который стоял на летной полосе. Позднее, когда я был в Берлине, мы с Галландом обсудили это с Мильхом. Это был первый случай, когда я понял, что ненавижу Толстяка, но это уже другая история.

Мы несколько раз сопровождали бомбардировщики и даже вылетали на штурмовку. У нас были хорошие отношения с армейцами и даже с ваффен СС, расквартированными рядом с нашим аэродромом. Однако именно в это время к нам заявились гестаповцы, допрашивавшие двух наших парней. Я их ненавидел, как и все остальные пилоты. Фон Бонин посоветовал нам быть повежливее с ними, но потом он разрешил пристрелить их, если захочется. Я знал, что он шутит. Однако это была не последняя моя встреча с гестапо.

Гитлер совершал поездку по Восточному фронту, в ходе которой он посетил все эскадры люфтваффе. Мы находились на аэродроме, утро выдалось чертовски холодным, хотя позднее должно было потеплеть. Мы ожидали прибытия его Ju-52. Мы услышали, как приближается самолет в сопровождении FW-190, которые улетели после того, как транспортник приземлился. Мы также подняли два истребителя, чтобы прикрыть визитеров. Нам не требовались никакие неприятные сюрпризы во время посещения Гитлера.

Самолет после пробежки остановился, наша аэродромная команда открыла двери. Сначала вышли два человека, которых я не знал, потом Гитлер, за ним Гиммлер, генерал-лейтенант Ганс Баур и обер-группенфюрер Карл Вольф. Я никого из них не встречал раньше, но знал, кто такой Гиммлер. Позднее я встречался с Гиммлером и Вольфом, причем с Гиммлером несколько раз. С Бауром я встретился уже спустя много лет после окончания войны.

Баур был приятным человеком, который летал в годы Первой мировой войны. Он отправился осматривать наши истребители, потом к нему присоединился Гитлер. Затем фюрер подошел к нам, задал несколько дежурных вопросов и произнес небольшую речь. Я разговаривал с ним, и он заявил: «Теперь у меня есть Россия, есть Кавказ. Я намерен дойти до Волги, а потом вся Россия будет моей». Я посмотрел на стоящих рядом и решил, что этот мужик не в себе! Его великий план был новостью для нас, пилоты потом долго обсуждали его после того, как Гитлер улетел.

В следующий раз я встретился с Гитлером 28 июля 1944 года, когда получал Мечи. Это произошло через неделю после покушения на него, и он был уже другим человеком. Теперь он больше жил в мире фантазий в том, что касалось войны. После покушения 20 июля нам больше не позволяли приходить к фюреру с личным оружием, которое было частью формы. Он не верил никому. Когда мне сказали об этом, я просто повернулся, чтобы уходить, фон Белов подошел ко мне и спросил: «Штайнхоф, куда вы направились?» Я сказал, что мне не разрешили оставить свой пистолет. «Ладно, оставьте его», – сказал адъютант. Я так и сделал. Я никому никогда не кланялся.

Все, что я хотел, – это поскорее получить свою награду и поскорее убраться к черту из Ставки. Я не мог выносить Гитлера. Он пошатывался, его правая рука дрожала. Он походил на скрюченного серого призрака. Мне он показался полностью сломленным человеком. Он заговорил с нами о планируемом мощном ударе по русским, новых танках и бомбардировщиках. Я поинтересовался, а как будет обстоять дело с истребителями, так как мы оборонялись и сильно уступали в числе американским истребителям и бомбардировщикам.

«Я все держу под контролем, Штайнхоф. Новые реактивные бомбардировщики уничтожат их аэродромы и самолеты, уничтожат войска». Я оглянулся на присутствующих. Все молчали, лишь майор Вернер Баумбах кивнул, как идиот. Он был смелым летчиком, настоящим героем, но небольшого ума человеком. Генерал-майор Дитрих Пельц, командовавший бомбардировщиками, был более трезвым человеком, и он никак не отреагировал на заявление фюрера.

Я сказал, что нам нужны новые улучшенные истребители, причем не менее тысячи в месяц. Иначе все это будет пустой тратой сил. Даже русские теперь имеют новые, более качественные истребители, хорошо подготовленных и опытных пилотов, тогда как мы получаем зеленых мальчишек, которые гибнут не позднее пятого вылета. Реактивные самолеты лучше покажут себя в руках летчиков-истребителей в борьбе с угрозой бомбардировок, хотя и они вполне могут опоздать.

«Штайнхоф, вы слишком пессимистичны», – сказал Гитлер. Тут подошел Галланд, который не мог не вмешаться в такой разговор. «Штайнхоф прав, мой фюрер. Я хочу сказать, что нам требуются 3000 истребителей в месяц при надлежащей подготовке пилотов. Нам нужны летчики, а не дети, которых посылает нам герр Геринг». Я был страшно удивлен, когда Галланд называл Геринга «герром», а не рейхсмаршалом. Все это заметили, и Гитлер тоже.

«У рейхсмаршала сейчас хватает своих проблем, Галланд. Но я понимаю ваше беспокоство. Однако истребители слишком часто подводили меня. У меня лежат доклады Геринга об этом, и…» Галланд резко оборвал его: «Меня устроило бы, если рейхсмаршала заменили хотя бы мешком соли». Я просто ошалел, но события, разыгравшиеся через несколько месяцев, многое объяснили. Я знал, что Геринг и Галланд ненавидят друг друга.

Когда в следующий раз меня вместе с другими командирами эскадры вызвали к Гитлеру, это была встреча с ним и Герингом как раз перед самым бунтом. Фюрер ходил взад и вперед, бормоча об оружии, которое мы имеем, и что вскоре союзников ждет пара новинок. Было неприятно сознавать, что твоя страна в руках сумасшедшего и лунатиков вокруг него. Толстяк заметил Галланда и заявил, что все происходящее – результат его ошибок. Он-де не поддерживает нужный боевой дух среди истребителей, и что дрессированный шимпанзе лучше справится с его обязанностями. «Вы согласны, Штайнхоф?» – спросил он меня.

Я посмотрел на Галланда, Траутлофта, Ноймана, Лютцова, Хай Хермана, Рёделя, фон Грайма, Пельца, Илефельда и остальных. Я знал, что моя принципиальность подвергается испытанию. Я ответил: «Герр рейхсмаршал, я полагаю, что проблема в том, что вы не понимаете эту войну и людей, которые сражаются. Вы слишком далеки от реального мира. И я не думаю, что дрессированный шимпанзе будет лучше, я не раз видел подобный метод руководства в Берлине. До сих пор он не работал».

В комнате воцарилась тишина, а потом кто-то позади меня захохотал. Самый серьезный из всех моих знакомых, Гюнтер Лютцов смеялся так, что его Рыцарский крест так и прыгал у него на шее. Геринг побагровел и ткнул в меня пальцем, завопив: «Ты слишком самоуверен, мальчишка! Я могу расстрелять тебя за это».

Однако он не кончил: «А вы, Лютцов, что вы тут увидели смешного?!» Лютцов без колебаний ответил: «Я смеюсь не потому, что это смешно, а потому, что это правда. Даже молчащие трусы в этой комнате знают это. Только они не такие честные, как Макки». Следующей целью стал Галланд.

«Галланд, и это результаты вашего командования? Неподчинение и трусость? Неудивительно, что мы оказались в таком положении. Ваши пилоты недостойны наград, которые носят, в том числе и вы». Галланд не мог этого вынести. Он вскочил, сорвал свой Рыцарский крест с Бриллиантами, другие ордена, и швырнул их на стол.

«Тогда я не буду позорить мундир незаслуженными орденами, герр рейхсмаршал», – рявкнул он и повернулся, чтобы уйти. Геринг снова завопил, что не разрешил Галланду уходить, тот ответил, что дальнейшая беседа должна проходить у Гитлера. Затем все наши командиры истребителей тоже сняли свои Рыцарские кресты и бросили их на стол. Командиры бомбардировщиков сидели молча, им было явно не по себе. Мы повернулись и вышли все вместе, не обращая внимания на крики Толстяка. Через пару часов, когда я сидел в штабе, прибыл посыльный и принес наши ордена. Галланд некоторое время отказывался их носить.

Затем последовала встреча с Гитлером, на которую Геринг не был приглашен. Я думаю, ему даже не сообщили о ней. На следующий день мы прибыли к Гитлеру. Он задал несколько общих вопросов. А Галланд сказал, что выбрал Вальтера Новотны командовать первым подразделением реактивных истребителей в Ахмере. Гитлер согласился и добавил, что дает нам шанс доказать правильность наших идей. Затем фюрер спросил более заинтересованно: «Не беспокойтесь о Геринге, я позабочусь об этом». Я не понял, что это означает, но на всякий случай улыбнулся.

Гитлер знал, что происходит в Германии, и в каком положении оказались мы. Да, именно он создал эту ситуацию. Он больше ничего не мог исправить. А вот нам придется заплатить за его преступления, и Германия этого не переживет. Я думаю, только сейчас историки могут полностью рассказать эту историю. Нас, истребителей, просто раздавили, и решения принимали глупцы, управлявшие страной. Мы писали рапорты, в которых отражали растущую силу американцев и русских. Наши люди сражались и погибали за проигранное дело. Я думаю, наш народ видел в истребителях свою последнюю защиту.

Однако официально мы получали лишь обвинения, большинство исходило от Геринга. Вот поэтому и вспыхнул бунт. Он давал множество обещаний и уверял Гитлера, что его летчики способны сделать все, что угодно. Первым провалом стал Сталинград. Я видел с воздуха, как гибнет целая армия. К несчастью, Геринг не советовался с нами перед тем, как давать обещания. Этот вопрос будут выяснять историки даже после нашей смерти. Я думаю, что в Берлине царили эгоизм и гордыня. Но на этот раз было слишком поздно. Нашей проблемой были американские бомбардировщики и истребители».

Бриллианты и неудачи. 1942 год

Роковым для вермахта в целом и люфтваффе в частности стал 1942 год. Полностью оправиться от потерь, понесенных во время зимнего контрнаступления Красной Армии, немцы так и не сумели. Вдобавок огромное количество техники вышло из строя под влиянием низких температур. Достигали они минус 50 градусов или нет, сказать сложно, но вот известно, что к январю 1942 года из 100 тысяч автомобилей люфтваффе на Восточном фронте в рабочем состоянии остались всего 15 %. Это больно ударило по боеготовности истребительных эскадр, разбросанных по множеству мелких аэродромов в сельской местности. Нарушилось снабжение, ухудшились условия ремонта.

Ягдваффе пострадали меньше, чем остальные виды люфтваффе. Бомбардировщики и транспортная авиация оказались вовлеченными в снабжение котлов и понесли ощутимые потери, прежде всего в районе Демянска. Были потеряны 265 транспортных самолетов или треть того, что имели немцы. Зенитная артиллерия люфтваффе превратилась в пожарную команду, затыкавшую образовавшиеся дыры в линии фронта. Но главный удар по собственным люфтваффе нанес Герман Геринг. В то время, как фельдмаршал Мильх отчаянно сражался за то, чтобы увеличить выпуск самолетов, Геринг вдруг решил, что состав авиационных эскадр слишком раздут и там числится много лишних людей. Вдобавок Гитлер искал людей, чтобы восполнить потери сухопутных войск. В результате Геринг начал формирование полевых полков люфтваффе (Luftwaffen-Feld-Regiment), и в первые два месяца 1942 года были созданы семь таких полков. Квалифицированные механики, оружейники, техники превратились в неопытных пехотинцев и пулеметчиков. Легче всего пришлось, понятное дело, связистам. Кстати, пять этих полков приняли участие в боях в районе Демянска. А потом маховик начал раскручиваться, и кончилось дело настоящей комедией. Люфтваффе заполучили 22 авиаполевые дивизии и танковую (sic!) дивизию «Герман Геринг». Летчики оказались в танковых башнях!

Восточный фронт оставался главным для Германии, там были сосредоточены ее основные силы. Именно в этом году на поверхность всплыла откровенная слабость люфтваффе, наглядным доказательством которой являются метания главной ударной силы Геринга – VIII авиакорпуса. Сначала он поддерживает в Крыму наступление на Керчь, потом его отправляют к Харькову, где русские нанесли неудачный контрудар, затем корпус снова летит в Крым, чтобы поддержать штурм Севастополя, после чего начинается операция «Блау» и наступление на Сталинград, в котором снова приходится участвовать пикировщикам генерала фон Рихтгофена. Впрочем, истребителям приходилось немногим легче.

В ходе этих напряженных боев каждый месяц в среднем гибли 120 немецких бомбардировщиков и примерно столько же истребителей, причем для них это было более серьезно. Если ежемесячные потери бомбардировщиков составляли 15 %, то истребителей – 20 %, и промышленность едва восполняла эти потери. Усилиями Мильха ежемесячное производство самолетов было поднято с 981 (311 истребителей и 363 бомбардировщика) в 1941 году до 1296 (434 истребителя и 545 бомбардировщиков) в 1942 году. Однако при этом в июне 1942 года люфтваффе имели практически то же самое количество самолетов, что и год назад, – 4942 против 4882 в 1941 году.

К началу летнего наступления 1942 года части ягдваффе по-прежнему были оснащены истребителями Ме-109, однако распределение частей несколько изменилось. Группу армий «Север» по-прежнему поддерживал 1-й воздушный флот, у которого теперь осталась только JG-54 из трех групп. Группу армий «Центр» поддерживала новая структура – люфтваффе Коммандо «Ост», которой была подчинена JG-51, в которую входили четыре группы JG-51. Группу армий «Юг» поддерживал 4-й воздушный флот, состав которого (но не численность!) резко возрос. Теперь это были JG-3 (три группы), JG-52 (две группы плюс I/ JG-53), JG-77 (две группы). На севере действовал вновь созданный 5-й воздушный флот, имевший две группы JG-5, но без штабной эскадрильи. Увы, теперь немцы имели на всем Восточном фронте всего лишь 549 истребителей (70 % от имевшихся год назад), в том числе 341 исправный.

Бардак, вынужденно возникший от нищеты, лучше всего характеризует то, что I/JG-77 была превращена в I/JG-5 – не хватало ни самолетов, ни пилотов. Кстати, начиная с лета 1942 года, началась постепенная переброска всей JG-77 в Тунис, и это в момент разгара боев за Сталинград.

Впрочем, некомпетентность руководителей люфтваффе поражала. Начальник Генерального штаба люфтваффе Ганс Ешоннек выступал против увеличения производства истребителей. Он даже брякнул Мильху: «Я просто не знаю, что буду делать с дополнительными 360 истребителями». Однако 19 августа 1943 года Ешоннек застрелился потому, что немецкие истребители не смогли предотвратить массированные бомбардировки своих городов.

Русские также подготовились к новой кампании, нарастив численность своей авиации и широко развернув замену устаревших самолетов новыми. Хотя И-153 и И-16 еще встречались в истребительных полках, основу их составили новые истребители Як-1 и ЛаГГ-3. Однако не все обстояло так просто.

Здесь следует сделать небольшое отступление. В этот момент линии развития русских и немецких истребителей окончательно разошлись, хотя это расхождение было вынужденным. Следует вспомнить ожесточенный спор между теоретиками перед началом войны: какой истребитель лучше – легкий маневренный биплан или скоростной и более тяжелый моноплан с мощным мотором? Первые же бои все расставили по своим местам, главным фактором в воздушном бою стало преимущество в скорости, хотя бывали отдельные исключение. Впрочем, такие эпизоды, как действия «Гладиаторов» над Мальтой, были крайне редки и выглядели откровенным недоразумением, тем более, что в конце концов монопланы полностью вымели бипланы с неба.

Однако идея легкого маневренного истребителя не умерла, хотя использовать ее приходилось по элементарной причине – не было достаточно мощных моторов. Предельным выражением этой идеи является японский истребитель А6М «Зеро». К этой же линии принадлежали и русские истребители военного времени – все модели Яков, ЛаГГ и наследовавший ему Ла. Причина та же самая – русские конструкторы не сумели разработать мощный современный мотор. Мотор М-105 (в различных варианта), стоявший на истребителях Яковлева, был модернизацией мотора Hispano-Suiza 12Y, созданного еще в 1932 году. Мотор АШ-82 (в различных модификациях), стоявший на самолетах Лавочкина, был модернизацией столь же старого американского мотора Wright R-1820-F3.

Мотор Daimler Benz DB 601, стоявший на истребителях Мессершмитта, начал производиться с 1937 года. Пять лет в авиапромышленности того времени – это целая эпоха. Немецкий мотор принадлежал уже к следующему поколению. Он имел непосредственный впрыск топлива в цилиндры – важное преимущество над карбюраторными двигателями. При отрицательных перегрузках не прекращается подача топлива в цилиндры и мотор не глохнет. Позднее немцы начали оснащать свои моторы турбонагнетателями, системой впрыска водно-метаноловой смеси MW50 и закиси азота GM-1. Все это повышало мощность мотора, но о подобных доработках русские конструкторы даже не мечтали. Мотор BMW 801, стоявший на истребителях FW-190, был создан еще позднее – в 1939 году, и в его конструкции были учтены многие разработки последнего времени. Мотор Jumo 213, использованный на «длинноносом» FW-190, был создан в 1940 году.

Впрочем, максимальная скорость самолета является в значительной степени бумажной характеристикой. Даже в бою ее используют далеко не всегда, и ресурс мотора, который будут гонять только на запредельных режимах, будет исчисляться вообще минутами, а не часами. Поэтому правильнее было бы сравнивать некие нормальные скорости, что-то в районе 80 % максимума, хотя для разных моторов эта цифра может сильно различаться. Экономическая, она же крейсерская, скорость здесь явно ни при чем. Максимальная скорость, по воспоминаниям летчиков, используется в одном-единственном случае – когда нужно немедленно оторваться от противника. Вот тогда пилот включает форсаж и уже не думает, что там случится с мотором, жизнь важнее. В результате за самолетом появляется темный хвост, создавая впечатление, будто он сбит.

С мощностью мотора тесно связан вопрос о качестве бензина. Дело в том, что в России не производилось высокооктановое топливо. Сталин отмечал, что страна отстала в этом вопросе от Запада примерно на 50 лет. В Германии положение с топливом тоже было неважным, но все-таки заметно лучше, чем в России. По данным современных российских историков дефицитным был даже бензин Б-78 (номер – это октановое число), самолеты были вынуждены летать на бензине Б-70, вдобавок имевшем массу вредных примесей, которые снижали мощность мотора и уменьшали ресурс. Немцы использовали бензины В4 с октановым числом 87 и С3 с октановым числом 100. В то же самое время англичане и американцы просто не использовали в авиации бензина с октановым числом менее 100, а по ходу войны перешли на бензины с октановыми числами от 130 до 150. Нетрудно представить, какие преимущества это давало. Кстати, в Советский Союз по ленд-лизу поставлялся авиабензин с октановым числом 100 и не более того, но даже он был для российских пилотов истинным даром небес.

В результате русские вынужденно создавали легкий пилотажный истребитель, тогда как немцы сознательно перешли к тяжелой скоростной машине господства в воздухе. Качества самолета определяли и тактику действий летчиков. Русские старались завлечь противника в маневренный бой на виражах, «собачью свалку». Немецкие летчики предпочитали удар сверху на большой скорости, а потом уход наверх, используя набранный в пикировании запас скорости. Кстати, именно так на Тихом океане американский «лайтнинг» без проблем уничтожал японские «зеро», которые обладали непревзойденной маневренностью и весили в четыре раза меньше американского истребителя. Немцы часто применяли один и тот же прием выхода из боя, если он складывался неблагоприятно, – пикирование с набором скорости. Тяжелый цельнометаллический самолет без особого труда отрывался от деревянно-полотняного противника, который просто не мог набрать такую же скорость без риска разрушения конструкции.

Техническое превосходство было важным, но не решающим фактором. Боеспособность частей люфтваффе неуклонно падала. По мере наступления линия фронта растягивалась, коммуникации становились все длиннее, что вело к таким же последствиям. Однако, по сравнению с зимней катастрофой, ситуация несколько улучшилась. Если в январе 1942 года люфтваффе на Восточном фронте имели 44 % исправных истребителей и 31 % бомбардировщиков от общего количества имеющихся, то к июню эти цифры удалось поднять до 75 и 66 % соответственно, что все равно было недостаточно.

Наверное, именно здесь произошло окончательное расслоение истребительных эскадр на асов и всех остальных. Первые выносили на себе всю тяжесть боев и добивались множества побед, вторые становились безымянными жертвами русских истребителей или, в лучшем для себя случае, бессловесными статистами в воздушных боях. Так как Гитлер приказал сосредоточить все имеющиеся силы для летнего наступления, свой удар по будущему люфтваффе нанес Ешоннек. Он приказал отправить на фронт почти весь личный состав учебных подразделений, подорвав всю систему подготовки летчиков. Командующий истребительной авиацией Галланд протестовал, но напрасно.

Хотя истребительные эскадры люфтваффе даже близко не имели штатной численности, немцы быстро захватили господство в воздухе. Увеличившаяся активность русских ВВС не принесла им дивидендов, а лишь дала возможность асам увеличить свой счет. Командир 12./JG-51 капитан Гейнц Бэр стал седьмым кавалером Мечей после того, как одержал 90 побед. Лейтенант Ханс Штрелов из 5./JG-51, одержав 66 побед, стал самым молодым в истории кавалером Дубовых Листьев. Ему исполнилось всего 19 лет! Обер-фельдфебель Франц-Йозеф Бееренброк из 10./ JG51 стал первым в эскадре, кто превзошел 100 побед Мёльдерса и получил за это Дубовые Листья.

В пользу немцев действовал важный фактор, хотя он был следствием не вполне верных тактических воззрений. В приложениях вы увидите заметки Адольфа Галланда относительно свободной охоты или действий поисково-ударных групп. Немецкие истребители широко пользовались этим приемом, часто в ущерб остальным действиям, хотя Галланд и оговаривается, что такие вылеты производились только после окончания оборонительных действий. Здесь он отклоняется от истины.

Немецкие истребители изначально были нацелены на уничтожение максимального количества вражеских самолетов – наследие взглядов Первой мировой войны и влияние личности Манфреда фон Рихтгофена. Поэтому еще в летных школах пилотов старались обучить энергичной и агрессивной манере ведения боя. «Найти и уничтожить» – таков был девиз ягдваффе. Их противники этим практически не пользовались, что давало немцам изначальное преимущество. Истребитель, связанный оборонительными задачами, обязательно проиграет атакующему. Сыграли свою роль и неудачные попытки защитить свои бомбардировщики во время Битвы за Англию, хотя там сказалась прежде всего недостаточная дальность полета Ме-109, а не что-то другое. Результатом этого урока стало создание групп зачистки, которые уничтожали вражеские истребители до прибытия своих бомбардировщиков, вместо того, чтобы просто сопровождать их. Немецкие пилоты искали боя, чтобы победить. Без боя нет победы!

Союзники по ряду причин, объективных и субъективных, этими приемами не пользовались. На память приходит лишь серия операций «Цирк», проведенная Королевскими ВВС в начале 1941 года. Ее целью было уничтожение немецких истребителей. Например, 10 января шесть «бленхеймов» должны были атаковать цель недалеко от Кале и послужить приманкой для немцев. Их прикрывали одиннадцать истребительных эскадрилий, всего 103 «харрикейна» и «спитфайра». Увы, поставленную задачу решить не удалось, потери немцев оказались минимальными – по паре самолетов в ходе каждой операции. Впрочем, потери англичан были ничуть не больше, и единственным практическим результатом этой затеи стало создание подвесных баков для «спитфайра», потому что ему, как и Ме-109, не хватало дальности для действий по ту сторону Ла-Манша.

Пассивно-оборонительная тактика русских истребителей ставила их в заведомо проигрышное положение. Они часто применяли построение «круг», чтобы отражать атаки противника. Немецким пилотам такое даже в голову прийти не могло, тем более, что методы борьбы с кругом были давно и прекрасно известны. Он был действенным в годы Первой мировой войны, когда все бои разыгрывались в горизонтальной плоскости, с появлением вертикального маневра круг сразу и бесповоротно устарел.

Германские потери в июне – декабре 1942 года на фронтах

Вообще, 1942 год можно назвать годом асов. Гордон Голлоб, командир JG-77, которая действовала в районе Керчи, в августе стал первым летчиком, одержавшим 150 побед. Увы, после этого последовал личный запрет Гитлера на полеты, и на счету Голлоба так и остались ровно 150 сбитых самолетов, из которых пять были английскими, один польским, а все остальные русскими. Продолжал наращивать счет и Гейнц Бэр, который теперь командовал I/JG-77. В этой эскадре служили еще три «сотника» – капитаны Генрих Зетц и Антон Хакль и обер-лейтенант Эрвин Клаузен. Имея таких пилотов, JG-77 полностью господствовала над Керченским проливом. Голлоб разработал оригинальную тактику. Он вместе с ведомым держался на малой высоте, чтобы избежать обнаружения противника. При появлении русских самолетов они крутой спиралью набирали высоту и наносили удар сверху.

Германские потери в авиации (всех типов) в 1942 году

Еще одним замечательным событием 1942 года стали 200 самолетов Германа Графа, командира 9./JG-52. К началу сентября на его счету имелись 140 побед, но этот месяц стал просто фантастическим для него. 2 сентября Граф сбил 5 самолетов, 3 сентября – еще 4. На следующей неделе его жертвами стали 13 самолетов, третья неделя – еще 15 побед. 23 сентября он сбивает 8 самолетов, а 26 сентября, сбив очередные 3 самолета, достигает отметки 202 победы. Граф стал пятым кавалером Бриллиантов, так как приказ о награждении вышел на несколько дней позже, чем аналогичный приказ для Марселя.

Интересно, что бывший ведомый Графа обер-фельдфебель Леопольд Штайнбатц вполне мог обойти бывшего командира. На 15 июня у него были 99 сбитых самолетов, а у Графа на тот же день – 104. Однако русский зенитный снаряд оборвал карьеру Штайнбатца, и то, что посмертное награждение Мечами сделало его первым не-офицером вермахта, заслужившим такое отличие, может быть слабым утешением.

Еще одним пилотом, стремительно увеличивающим свой счет, был австриец лейтенант Вальтер Новотны. Он служил в JG-54 и первые победы одержал в прошлом году, хотя при этом едва не погиб. Он был сбит древним истребителем И-153, который пилотировал будущий русский ас Александр Авдеев. Новотны три дня проболтался в Рижском заливе в надувной лодке, прежде чем его подобрали спасатели. После этого он стал исключительно суеверным и постоянно летал в тех самых брюках, которые были на нем в тот день. Летом 1942 года Новотны сбил 37 самолетов, после чего получил Рыцарский крест и отпуск. Он отправился в родную Вену, где в последний раз встретился со своим братом Губертом, который позднее погиб под Сталинградом.

В октябре 1942 года состоялся боевой дебют истребителя FW-190А-3 на Восточном фронте. Новые машины получила 1./ JG-51, которая первое время воевала на северном участке фронта, занимаясь исключительно свободной охотой.

Потери немецких бомбардировщиков в 1942 году

Потери немецких истребителей в 1942 году

Во время наступления на Сталинград многие немецкие летчики добились больших успехов. Например, капитан Фридрих-Карл Мюллер, командир 1./JG-53, в августе сбил 25 самолетов, а за три недели сентября – еще 35. Обер-лейтенант Вольфганг Тонне, командир 3./JG-53, с мая по сентябрь уничтожил 88 русских самолетов. Однако рядом с победами шла смерть. 9 и 10 сентября погибли сразу три аса – обер-фельдфебель Альфред Франке (60 побед), лейтенант Вальтер Целлот (83 победы), фельдфебель Франц Хагедорн (37 побед). Впрочем, сразу после этого I/JG-53 убыла на Средиземное море, и теперь наступление на Сталинград прикрывала только JG-3, а JG-52 была разбросана по аэродромам Северного Кавказа и Причерноморья. Нехватка сил сказывалась все более остро.

JG-3 столкнулась с упорным сопротивлением в воздухе, что позволило капитану Курту Брандле и обер-лейтенанту Виктору Бауэру преодолеть отметку 100 побед. И если после переброски на аэродром Питомник командир эскадры майор Вильке мог вздохнуть относительно спокойно, то JG-52 Герберта Илефельда буквально разрывалась на части. Ее эскадрильи то переводили под Москву, то возвращали на Кавказ. Впрочем, это позволило ей стать самой результативной истребительной эскадрой Восточного фронта.

Когда в ноябре армия Паулюса была окружена в Сталинграде, Гитлер отказался дать разрешение на прорыв. Люфтваффе попытались снабжать окруженную группировку, но это привело к тяжелейшим потерям в транспортных самолетах и бомбардировщиках, которые Германия себе не могла позволить. Истребители пытались обеспечить безопасность воздушного моста, но не сумели этого сделать прежде всего по причине отвратительной зимней погоды. Для этого под Сталинград спешно перебросили JG-52, что позволило нескольким ее пилотам добиться результата, разменяв вторую сотню побед. Например, это сделал обер-лейтенант Гейнц Шмидт из 6./JG-52. Как и многие другие асы, он начал очень вяло. Попав на фронт в августе 1940 года, к концу 1941 года он имел всего 15 побед. Однако с 23 августа по 12 сентября он совершил рывок с 51 сбитого самолета до 100, а под Сталинградом к 7 января 1943 года довел счет до 125. В середине февраля он был сбит под Ростовом за линией фронта и два дня пересекал по льду замерзшее Азовское море. Это при том, что он при прыжке с парашютом потерял один меховой ботинок.

JG-3 была выведена с аэродрома Питомник, за исключением группы добровольцев под командой капитана Рудольфа Гермерота. Эти 22 пилота составили эскадрилью охраны аэродрома (Platzschutzstaffel), которая за месяц сумела добиться ста побед. Но при этом погиб кавалер Рыцарского креста лейтенант Георг Шентке, имевший 90 побед. В середине января эскадрилья покинула Питомник, когда его начала обстреливать русская артиллерия. Однако значительная часть наземного персонала JG-3 погибла в котле.

Но самый серьезный удар в 1942 году получила транспортная авиация люфтваффе. Геринг опрометчиво пообещал Гитлеру наладить снабжение по воздуху окруженной в Сталинграде армии Паулюса, вспомнив достаточно успешную работу воздушного моста в окруженный годом ранее Демянск. Однако у немцев просто не хватило сил для этого. За все время работы воздушного моста не было ни одно дня, когда удалось бы доставить расчетное количество грузов, зато потери оказались огромными: 255 – Ju-52, 42 – Ju-86, 165 – He-111, 9 – FW-200, 5 – He-177, 1 – Ju-290. Большую роль в развале воздушного моста сыграл рейд танкистов генерала Баданова на аэродром Тацинская, основную базу моста. На аэродроме были уничтожены более 50 транспортных самолетов Ju-52. Немецкие историки обвиняют в этом командира VIII авиакорпуса генерал-лейтенанта Фибига, штаб которого располагался в Тацинской. Фибиг продемонстрировал полный паралич воли, не решившись ни на какие действия принципе. Командующий 4-м воздушным флотом генерал фон Рихтгофен разрешил эвакуацию самолетов, когда Баданов подошел к Тацинской, но Фибиг не решился отдать такой приказ, даже когда советские танки ворвались на аэродром. Те самолеты, которые успели взлететь, сделали это без приказа по инициативе пилотов. Считается, что именно это поставило крест на работе воздушного моста в Сталинград.

Потери люфтваффе с января по октябрь 1942 года

Вальтер Крупински (1100 вылетов, 177 побед)

Его рыцарское поведение и прусское происхождение принесли ему прозвище «Граф Пунски», но друзья называли его также «Крупи».

«Меня зовут Вальтер Крупински, я родился 11 ноября 1920 года в маленьком городке Доннау в Восточной Пруссии, который сейчас принадлежит русскому правительству. Но я жил в Браунсберге, который потом отошел к Польше. Недавно я навестил Браунсберг, где наша семья жила с 1933 по 1945 год, и обнаружил, что он мало переменился с тех пор. Я нашел свой старый дом и даже нашу старую швейную машинку, которой моя мать пользовалась, когда я был ребенком. Все это было очень странно и привычно.

Когда я родился, мой отец был военным. Он участвовал в Первой мировой войне, и так как отличался крепким сложением, после окончания войны его снова призвали на военную службу. С 1918 года он сражался с шайками коммунистов, пытавшихся после войны захватить контроль над Германией. Первые мятежи вспыхнули в Берлине, в Киле восстал флот, затем начались беспорядки в других местах.

Отец служил в армии до 1924 года. В конце концов он вышел в отставку и стал правительственным чиновником. Перед самым началом Второй мировой войны его снова призвали в армию, но уже после окончания Польской кампании он окончательно вышел в отставку в звании обер-лейтенанта. Затем последовала служба чиновником, однако перед окончанием войны его опять призвали, на этот раз в фольксштурм, где он прослужил с января по май 1945 года.

У меня были два младших брата – Гюнтер и Пауль. Мы с Паулем родились в один день, но с разницей в два года. Пауль служил на флоте, где и встретил свою судьбу. Он погиб, когда его подводная лодка U-771 была потоплена у берегов Норвегии. (Она была потоплена британской подводной лодкой «Венчурер» в Анд-фиорде 11 ноября 1944 года.) На берег выбросило лишь тела Пауля и одного унтер-офицера. Их похоронили на военном кладбище в Нарвике. Мой младший брат Гюнтер родился в 1932 году, и в январе 1945 года моя мать вместе с ним бежала из Восточной Пруссии, когда подошли русские.

Мое образование было типичным для пилотов люфтваффе, да и для военных вообще: начальная школа, а затем гимназия. Она похожа на американскую старшую школу, только немного более основательная. В 1938 году я сдал выпускные экзамены и решил поступить в армию. Я подумывал о службе на флоте. Я всегда любил море и корабли, прочитал множество книг и приключенческих романов таких авторов, как Роберт Льюис Стивенсон и Даниэль Дефо. Я также любил книги Германа Мелвилла.

Что самое любопытное – в то время я совершенно не интересовался полетами. В действительности я намеревался стать морским офицером, как мои друзья Йоханнес Штайнхоф и Дитрих Храбак, так как все мы любили море. Однако когда я наконец попал на флот, меня тут же перевели в люфтваффе. Я совершенно этого не желал. Но оказалось, что судьба крепко связала нас со Штайнхофом и Храбаком почти на всю жизнь, даже после окончания войны.

Я начал подготовку как кадет люфтваффе в сентябре 1939 года, как раз, когда началась Польская кампания, в летной школе Берлин-Гатов. Позднее меня перевели в школу Вена-Швехат, которая готовила летчиков-истребителей. Поэтому я не участвовал в первых боях новой войны. Все началось с лекций в классе, нам давали самые основы техники и аэродинамики. После пары месяцев в классах нас познакомили с учебным бипланом «Хейнкель Не-51», на котором мы отрабатывали взлеты и посадки. Вместе с инструкторами мы осваивали азы пилотажа. Когда нас считали готовыми, то допускали к самостоятельным полетам. У меня это случилось довольно быстро.

Учителя присматривали за нами, оценивали наши сильные и слабые стороны, и решали кого куда направить – в истребители, на бомбардировщики или на пикировщики. Они позволяли нам опробовать любой тип самолета, на котором мы хотели летать, и я узнал, что программы подготовки пилотов бомбардировщика или разведчика гораздо длительнее, чем истребителя. Там предъявлялись особые требования к штурманской работе во время длительных полетов, необходимо было также уметь летать вслепую по приборам.

После этого я понял, что если выберу истребители, то попаду на фронт гораздо раньше. Я также сравнил процент гибели пилотов истребителей и бомбардировщиков, и сразу понял, что уцелеть на маленьком и вертком самолете гораздо проще, чем на большой тихоходной мишени. Один из моих американских друзей, с которым я познакомился после войны, назвал это теорией большого голубого неба, однако я сделал правильный выбор.

Примерно после 6 месяцев тренировок на самолетах Хейнкеля и Арадо мы наконец пересели на «Мессершмитт Ме-109», который, как вы знаете, был основным немецким истребителем в течение всей войны. Было построено примерно 35 000 этих самолетов. Я знаю, что это говорили уже много раз, и все-таки считаю необходимым повторить это здесь. Когда Ме-109 родился, это был великолепный истребитель по всем своим характеристикам. Он имел отличную скороподъемность и скорость пикирования, очень хорошую маневренность и мощное вооружение из 7,92-мм пулеметов и 20-мм мотор-пушки. Несколько попаданий ее снарядов могли покончить с любой целью. Однако у него были «короткие ноги», как мы говорили, истребитель не обладал радиусом действия, необходимым для дальних полетов.

Самым сложным моментом в обучении на Ме-109 были взлет и посадка. Сегодня это справедливо для любого самолета, но на Ме-109 вам приходилось из всех сил держать ручку управления, пока вы не наберете взлетной скорости, иначе самолет легко могло увести в сторону. Это происходило из-за крутящего момента, который создавал пропеллер. Но если вы освоите этот элемент, все становилось превосходно. Однако посадка была не менее опасной.

Ме-109 был первым немецким истребителем с убирающимся шасси, созданным в 1935 году. Самолет улучшался с каждой новой серийной моделью, однако все они сохранили ахиллесову пяту прототипа – очень узкую колею шасси. Многие пилоты ломали шасси при посадке, особенно при переходе на грунтовые аэродромы в Советском Союзе с бетонных летных полос на аэродромах Рейха. Иногда, как я помню, это неплохо трепало нервы. За свою летную карьеру я тоже сломал ноги паре Ме-109.

Стойки шасси крепились в центроплане ближе к фюзеляжу. Это было хорошо с точки зрения распределения весов и потом позволило установить дополнительное вооружение. Также это помогало быстро выполнять переворот, что очень важно в бою. Однако узкая колея шасси создавала серьезные трудности ученикам, и во время тренировок было переломано много истребителей.

Другой проблемой, возникавшей у Ме-109 в бою, было то, что он имел мотор с водяным охлаждением. Это означало, что радиатор очень уязвим для повреждений, и после попадания охлаждающая жидкость вытекала, и мотор перегревался и заклинивал. Я и другие летчики-истребители прекрасно об этом знали. Большинство из пилотов люфтваффе, которые были вынуждены прыгать с парашютом или идти на вынужденную посадку, столкнулись именно в этой причиной.

Должен признаться, что мне нравился FW-190 потому, что он имел мотор воздушного охлаждения, а вдобавок был великолепной оружейной платформой. Он был скоростным и маневренным и гораздо лучше подходил для атак бомбардировщиков, чем Ме-109. FW-190 также имел более прочную конструкцию, чем Ме-109, и мог выдержать больше повреждений. Однако большинство из нас любили Ме-109 потому, что если ты однажды освоил этот самолет, он становится надежным истребителем.

Однако вернемся к нашей летной подготовке. После того, как мы привыкли к истребителю, начались полеты по приборам, нас учили опознавать вражеские самолеты, началась стрелковая подготовка, где особенно важно было выбрать правильное упреждение. Нас также знакомили с особенностями конструкции самолета и основами его обслуживания. В России это было особенно важно, потому что после 1943 года надежной системы снабжения больше не было. Наши механики работали на износ, поэтому знание самолета и умение производить мелкий ремонт и обслуживание очень нам помогали.

Вскоре после окончания годичного курса обучения меня в конце октября 1940 года перевели на побережье Ла-Манша в JG-52, где начали свою службу Гюнтер Ралль, Дитер Храбак, Йоханнес Штайнхоф, Герхард Баркгорн (его перевели в JG-2 «Рихтгофен», но потом вернули, а Храбака перебрасывали из JG-52 в JG-54 и обратно) и другие летчики. Позднее все они стали экспертами – это неофициальное звание присваивали тому, что имел 100 и более побед.

К тому времени, когда я появился на фронте, Битва за Англию уже практически завершилась. Если говорить точно, это произошло в ноябре 1940 года. Я успел сделать всего 30 вылетов к Соединенному Королевству и участвовал с нескольких боях с «харрикейнами» и «спитфайрами», не добившись ни одной победы. Я стартовал довольно плохо, так как почти не умел стрелять. Вдобавок я страшно боялся, что меня собьют над Ла-Маншем и мне придется плыть домой! В конце концов в феврале 1941 года меня в звании лейтенанта зачислили в 6./JG-52.

Я служил на побережье Ла-Манша до конца весны 1941 года, когда JG-52 перебросили на восток. Мы вылетели из Остенде в Бельгии в Сувалки в Восточной Пруссии. Там мы находились 10 дней до начала операции «Барбаросса» – вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 года. Война началась для нас в Сувалках, откуда мы вылетели для штурмовки наземных целей – аэродромов ВВС красных. Во время этих операций воздушных боев почти не было.

Мы в основном обстреливали аэродромы, по крайней мере моя эскадрилья, уничтожали самолеты на земле. Это нам не засчитывали как победы. Меня также сильно удивило то, что мы почти не встречали зенитный огонь, да и вообще было ли такое? Я был совершенно уверен, что мы застигли русских врасплох. Однако я также думал, что вскоре мы подвергнемся атакам русских, так как их самолеты расположены в приграничных районах, готовые к наступательным операциям. Я долго летал вместе с Гердом Баркгорном, его ведомым обычно был Гейнц Эвальд, но позднее он стал летать со мной. Позднее довольно часто моим ведомым летал Эрих Хартман, пока не стал командиром эскадрильи.

В 1942 году меня перевели в резервную эскадрилью JG-52, а потом в 6-ю эскадрилью, приданную группе II/JG-52 на юге России. Там я летал вместе с Раллем, Штайнхофом, Гербертом Илефельдом, Вилли Батцем и Храбаком. Позднее я стал командиром 7-й эскадрильи в III/JG-52, когда ее перебросили в Румынию, охранять нефтяные вышки, нефтеперегонные заводы, мосты и другие сооружения от атак американских тяжелых бомбардировщиков из Северной Африки. В это время мы летали вместе с Эрихом Хартманом, Германом Графом, Гейнцем Эвальдом и Гельмутом Липфертом. Позднее, весной 1944 года, меня ненадолго перевели в Италию, и должен сказать, что Южная Европа мне понравилась гораздо больше России. Я все еще езжу туда отдохнуть и погреть свои старые кости.

Русская зима – это нечто! Она широко известно, и все ужасы, которые о ней рассказывают, – чистая правда. Мы не могли летать в снегопады и плохую погоду, но если приходилось лететь, ты никогда не знал, вернешься ли назад, потому что лететь приходилось только по приборам, а посадка становилась опаснее воздушного боя. Моторы не запускались из-за того, что масло замерзало, во что сложно поверить. Много самолетов вышло из строя.

В нашей эскадре вместе со мной служили Штайнхоф (176 побед), Облессер (127), Граф (212), Илефельд (132), Грассер (103), Гриславски (133), Ралль (275), Храбак (125), Баркгорн (301), Батц (237), Эвальд (84), Дюттман (152) и многие другие летчики, которым предстояло прославиться. Позднее к нам присоединились Гельмут Липферт (203) и Эрих Хартман (352), и мы стали грозной командой. Мы все приобрели примерно одинаковый опыт, но не в ту зиму. Зимы в России просто ужасны, но позднее мы подготовились лучше на основании опыта первой военной зимы.

Как и остальные немецкие пилоты, я любил Ме-109 больше, чем другие истребители, вероятно потому, что я знал его лучше. Я думаю, мы все согласились бы с тем, что на нем легко летать: кабина удобная, расположение приборов и органов управления тоже. Любой из них находился, что называется, под рукой. Эффективность оружия повышал отличный прицел «Реви». Это не был настоящий баллистический вычислитель, однако он был зеркальным с яркими желтыми маркерами и кольцами для определения дистанции.

Если вы знали свое оружие, вы могли определить дистанцию до цели, а потом стрелять. Лучшими стрелками были Новотны, Ралль, Марсель и другие, они использовали этот прицел для стрельбы с упреждением. Я предпочитал сближаться как можно быстрее, а потом стрелял с дистанции не более 200 метров, и чем ближе, тем лучше. В этом случае пули и снаряды идут по прямой, вы экономите боезапас, и каждый выстрел попадает в цель. Это лучше также потому, что вы ясно видите повреждения самолета. Этому я учил Хартмана, это же повторял ему Гриславски, поэтому он имел отличную рабочую практику.

Однако в максимальном сближении для уверенной победы были и свои недостатки. Несколько раз Хартман был вынужден садиться, так как попадал под разлетающиеся обломки взорвавшегося самолета. Его ни разу не сбил вражеский истребитель, он все время страдал от собственных жертв. У меня самого был подобный опыт, когда я столкнулся с Яком над Крымским полуостровом. Я сбил ведомого и начал сближаться с ведущим. Я всадил в него пушечную очередь, вероятно пять снарядов, которая разорвала топливный бак. Истребитель взорвался, и его куски ударили по кабине, разбив остекление, продырявили правое крыло и помяли правый элерон, который еле двигался.

В 1941 году у нас было не слишком много воздушных боев, по сравнению с тем, что происходило далее. Но все это переменилось в 1942 году. После того, как в ноябре 1941 года шлепнулся Ралль, когда мы сражались на Кавказе, фронт, казалось, ненадолго заснул. Мы слышали донесения с севера, где также не было почти никакой активности. Затем, начиная с февраля 1941 года, война стала набирать темп.

Я могу сказать вам, что, судя по донесениям, которые мы получали со всего фронта, северный сектор оставался почти статичным. В центральном секторе наблюдалась некоторая активность, однако он тоже оставался стабильным. (Это сказано про контрнаступление Красной Армии под Москвой! Фельдмаршал фон Бок имел мнение, отличное от мнения лейтенанта Крупински.) Впрочем, бои в воздухе постепенно становились интенсивнее. Однако на юге, где мы находились, война словно взорвалась. Походило на то, что Сталин возненавидел именно JG-52 и отправил против нас всех самолеты и всех пилотов, которых имел.

Мы едва не потеряли Ралля и почти не верили, что он вернется на фронт. Штайнхоф принял на себя часть его обязанностей. Я участвовал вместе с ним в том вылете, когда Макки сбил 3 русских самолета менее чем за минуту. Это было невероятно, однако я шел в 200 метрах позади него и чуть выше, прикрывая ему хвост, и все видел. Если бы не это, я бы тоже добился успеха в том вылете. Макки погнался за двумя Яками и обстрелял один. Этот истребитель просто рассыпался, другой повернул вправо, но Макки дал очередь с упреждением и прибил его тоже. Истребитель полетел вниз.

Затем из ниоткуда возник третий Як, который проскочил мимо меня на большой скорости. Он намеревался заняться Штайнхофом, который в это время заложил правый вираж и в результате выходил прямо в лоб Яку. Оба истребителя открыли огонь, однако Яку пришлось гораздо хуже. Он затрясся и вошел в штопор, Штайнхоф проскочил над ним. Они разминулись вплотную, и я даже подумал, что они столкнутся.

Судя по всему, фонарь кабины Яка заклинило, потому что я видел, как снаряды Ме-109 ударили по направляющим, там где фонарь стыкуется с фюзеляжем. Мотор истребителя загорелся, а потом запылал и весь самолет. Судя по всему, были разорваны бензопроводы. Я видел ужас на лице пилота, я даже невольно крикнул ему, чтобы он выпрыгивал, хотя это было полной глупостью. Разумеется, он не мог меня слышать, и тогда я махнул ему рукой, показывая, чтобы он выбирался.

Макки подлетел к нему справа и тоже увидел, что случилось. Я услышал, как Макки сказал по радио: «Боже, Крупи, я надеюсь, парень выберется». Русский пилот потерял управление, элероны обвисли, а руль беспомощно мотался из стороны в сторону. Он не мог сделать ничего, кроме как мчаться на своем пылающем факеле, пока тот не разобьется и убьет его. Остальные варианты были не лучше – сгореть заживо или задохнуться в дыму. Он не мог выпрыгнуть с парашютом, хотя высота была приличной, около 2500 метров, я полагаю. Однако аварийная посадка в таких условиях была невозможна, и Макки понимал это тоже.

«Пунски, уходи. Я догоню тебя», – приказал он. Я понял, что он намеревается сделать. Это было нарушением наших правил – добивать подбитого противника, который уже не мог сопротивляться. Однако это не было убийством. Макки намеревался совершить акт милосердия. Русскому пилоту предстояло сгореть на медленном огне – ужасная смерть. Прежде чем отвернуть, я увидел, как Штайнхоф пристроился позади Яка. Русский пилот, который понял, что произойдет, прощально помахал рукой и опустил голову. Судя по всему, он просто благодарил нас.

Я отвалил в сторону и приказал остальным пилотам пристроиться ко мне, все они следили за ужасным спектаклем. Я повернул на обратный курс. Сделать я ничего не мог и просто смотрел, как и Эвальд. Як просто взорвался. От него не осталось ничего, кроме быстро расширяющегося облака черного дыма и пламени. Лишь какие-то мелкие обломки кружили в воздухе, словно конфетти. Некоторые боевые эпизоды вспоминать очень тяжело, но эта сцена была самой яркой за всю войну, если не считать эпизода 18 апреля 1945 года, когда разбился Макки. У меня по спине пробежал холодный озноб. Я думаю, это произошло потому, что когда вплотную сталкиваешься с реальностью смерти, то невольно примеряешь увиденное на себя.

После того как мы приземлились, я пошел к своему командиру и доброму другу Макки Штайнхофу. Он стоял, отвернувшись и опершись на фюзеляж своего истребителя. Мне показалось, что он плачет. Я знаю, что так и было. Макки знал, что сбивать самолеты и убивать – это его работа. Однако этот случай потряс его до глубины души. Он всегда старался сбивать самолет, но по возможности щадить пилота. Вот такой он был, истинный рыцарь во всех смыслах этого слова. Таким же был и Эдер. Их скроили по одному образцу.

Несколько дней после этого события Макки Штайнхоф ни с кем не разговаривал. Я не думаю, что он мог забыть это, хотя мы с ним больше никогда не обсуждали этот день на Кавказе. Единственное, что он сказал: «Если я когда-нибудь попаду в такое же положение, сделай то же самое. Я не хочу сгореть заживо, пойманный внутри истребителя». Я твердо сказал, что такое никогда не случится, но все-таки я обещаю сделать это. Но судьба зло посмеялась над нами. Примерно через три года Штайнхоф оказался пойманным внутри горящего истребителя, и никто из нас ничем не мог ему помочь.

Для нас 1942 год был полон событий. Именно тогда на Кавказе мы впервые столкнулись со «спитфайрами», что произошло уже немного позднее. Я видел их во Франции в начале войны, но не в России. Мы знали, что союзники поставляют Советам танки, грузовики, самолеты и прочее снаряжение, но это стало для нас сюрпризом. Мы видели сообщения о боях со «спитфайрами» и «харрикейнами», но нам пока не везло. Только в августе 1942 года я столкнулся с несколькими, и их пилоты заметно превосходили среднего русского летчика. Эти парни крепко знали свое дело. Также появились двухмоторные американские бомбардировщики, которые русские использовали очень умело. Мы также сталкивались с ним в нескольких боях.

Весь 1942 год мы летали без передышки, одержав много побед и потеряв много хороших товарищей. В сентябре 6-я армия вошла в Сталинград, большой город на Волге, а летом 11-я армия очистила Крым. В декабре прошлого года нас остановили под Москвой, но наше командование уверяло нас, что это лишь мелкие неудачи. Так получилось, что в небе над Сталинградом особо отличился Герман Граф на своем Ме-109. За 30 дней он сбил 62 советских самолета, и я видел несколько его боев. В одном из этих вылетов мы с Эвальдом схватились с русским пилотом, который оказался настоящим мастером. Маневренный бой затянулся на целых 15 минут, что было большой редкостью при встрече с русскими.

После того, как счет Графа достиг 172 самолетов, 16 сентября 1942 года его наградили Бриллиантами. Он стал одним из девяти летчиков-истребителей, получивших эту награду, и одним из четырех, кто получил эту награду, не имея 200 сбитых самолетов. Он сделал это, совершив 830 вылетов. Следует также помнить, что Граф одержал 200 побед всего за 13 месяцев. Это особенно удивительно.

Следующие две мои победы не заслуживают особого упоминания. Я летел над вражеской территорией и мог маневрировать, как мне захочется. В кабину пробивался холодный ветер. Я решил, что пора двигать домой, и уже приземлился на покрытом травой аэродроме. Последний отрезок я пролетел с вращающимся пропеллером, но заглохшим мотором, который остановился из-за отсутствия топлива. Судя по всему, у меня был поврежден топливный бак, и я постепенно терял бензин, хотя указатель на приборной доске показывал, что все в порядке.

В марте 1943 года я стал командиром 7-й эскадрильи III/JG-52 и сразу после этого впервые встретился с Эрихом Хартманом. Он служил в JG-52 с октября 1942 года и летал вместе с Паулем Россманом, который учил его. Хартман также летал с Альфредом Гриславски, а позднее с Дитером Храбаком, который передал его Губертусу фон Бонину. Он выглядел совершенным ребенком. Он был безбожно молод, и я дал ему кличку «Буби» (Малыш), которая приклеилась к Хартману на всю оставшуюся жизнь.

Он помнил меня по эпизоду, случившемуся шесть месяцев назад. Тогда я посадил горящий Ме-109 в Майкопе. Он едва успел прибыть в III/JG-52 фон Бонина, хотя не был еще формально зачислен в нее. Меня подстрелили во время очередного боевого вылета, который оказался очень сложным. Меня немного ослепило дымом, и я получил небольшую рану. Позднее мы узнали, что Хартман имел дурную привычку отрываться от строя, но при этом ничего не добивался, хотя терял свой самолет. Однако он постепенно учился, хотя пару раз его сбили.

Если говорить об этом вылете, то мы поднялись группой из 8 Ме-109 на перехват группы штурмовиков Ил-2. Мы нашли их, примерно десяток штурмовиков сопровождало такое же количество истребителей, в основном Яки. Судя по маркировке, это были не обычные летчики, а гвардейская часть. Эти полки комплектовались лучшими летчиками, которые отлично умели летать и сражаться. Они сами искали боя, в отличие от средних советских летчиков, которые предпочитали уклоняться.

Як был истребителем, который ни в коем случае не следовало недооценивать. Он имел высокую скорость, обходил нас на пикировании, имел более высокую скороподъемность и ничуть не уступал, если не превосходил нас по маневренности. Гвардейцы всегда рвались в бой. И если вы принимали его, вам следовало проявлять максимум осторожности. Гвардейцы завязывали маневренный бой, а если у них кончались боеприпасы, они без колебаний таранили тебя. Я видел такие эпизоды не один раз. Со мной самим такое случилось однажды, когда я летел в составе звена Дитера Храбака.

Один из наших летчиков сообщил, что видит «вражеский самолет» на девять часов и ниже. Мы имели преимущество в высоте, примерно 2000 метров. Я пошел вниз, приказав своему ведомому Гейнцу Эвальду следовать за мной. Я вошел в пологое пике, потом выровнялся и быстро сблизился с отставшим Ил-2. Когда дистанция сократилась до 300 метров, я открыл огонь. Я продолжал сближаться, стреляя короткими очередями, причем только из пушки.

Хвостовой стрелок был убит, я видел, как стеклянный фонарь разлетелся вдребезги, словно взорвался. Почти сразу после этого мотор начал дымить, однако я продолжил обстрел. Я надавил на левую педаль и занял идеальную позицию для обстрела следующего штурмовика. Я добился нескольких попаданий, после чего его мотор взорвался. Дистанция составляла всего 100 метров, поэтому мне пришлось довернуть еще круче, чтобы не влететь в обломки. Пожар в моторе тем временем превратился в длинный хвост черного дыма, и самолет отстал от общего строя.

Эвальд вызвал других «индейцев», а мы атаковали еще два Ил-2, которые оказались под нами. Эвальд сумел сбить одного, другой пилот уничтожил второй, причем оба использовали стандартный прием – сближение, а потом стрельба по маслорадиоатору. Фактически это был единственный способ сбить этот самолет. Однажды я расстрелял весь свой боекомплект, включая 20-мм снаряды, чтобы сбить всего лишь один штурмовик. Эти самолеты были прочными, как танки, и могли выдержать попадания 88-мм зенитных снарядов.

Когда мне представилась возможность изучить сбитый Ил-2, я сделал это самым тщательным образом. Мы сумели найти ахиллесову пяту этого самолета. Система охлаждения была расположена под фюзеляжем, и если ты заходишь снизу, то следует целиться именно в нее. Я научил этому Хартмана, а также многих других летчиков, которых упоминал ранее.

Я преследовал группу из 8 Ил-2 и вместе с ними влетел прямо под огонь зениток. Это была не самая хорошая идея, но я все-таки решил сбить пару штурмовиков. Внезапно один из них получил прямое попадание зенитного снаряда, и самолет буквально подбросило вверх метров на пятьдесят. Он все еще летел, волоча за собой хвост дыма. Такую возможность нельзя было упускать, я задрал нос своего истребителя и добил его. Затем я рванул влево и расстрелял кабину ближайшего Ил-2. Он задымился и пошел вниз, оба летчика выпрыгнули с парашютами.

Я знал, что у меня еще хватит снарядов, чтобы выполнить третью атаку, когда внезапно мой истребитель получил попадание зенитного снаряда. Я почувствовал, что мотор сорвало с рамы впереди огнеупорной переборки. Осколки сделали десяток дырок в правом крыле. Фонарь сорвало, и кабину затянуло дымом. Я почувствовал запах горящего масла и решил прыгать с парашютом. Осмотревшись, я сбросил привязные ремни, чтобы выпрыгнуть, но когда я взглянул вверх, то увидел землю. Я летел вниз головой и даже не подозревал об этом. Я изо всех сил рванул ручку управления влево, но самолет не отреагировал. Я глянул было на альтиметр, но не нашел его – вся приборная доска просто исчезла.

Зато я мог ясно видеть солдат на земле. Выпрыгивать было плохо, но и приземлять самолет вверх брюхом тоже явно не стоило. Но тут божественным провидением мой Ме-109 получил еще один зенитный снаряд, который перевернул его в нормальное положение. Я глянул вперед, увидел открытое поле и решил не выпускать шасси. Самолет пропахал землю, и, вероятно, это была самая мягкая из моих вынужденных посадок. Я выскочил из кабины и отошел в сторону, так как истребитель пылал. Трое моих товарищей пролетели над головой, и я помахал им, чтобы показать, что все в порядке.

Вскоре после этого происшествия я снова оказался в похожей ситуации. Мы вылетели, чтобы прикрыть пикировщики, и сам полет прошел более чем спокойно. У меня уже был с десяток полетов без встреч с противником, поэтому я расслабился. Затем мы увидели группу примерно из 20 Ил-2 и некоторого числа истребителей сопровождения. Я встряхнулся. Эвальд вызвал по радио остальных пилотов. У нас было 17 Ме-109G. Мы разделились на две группы: первая атаковала истребители и связала их боем, а я повел остальные в атаку на штурмовики.

Строй бомбардировщиков был чуть ниже нас в направлении на два часа, а истребители летели примерно в 1500 метрах выше. Я скомандовал атаку и свалил истребитель на правое крыло. Выровнявшись, я оглянулся и увидел, как 7 моих товарищей следуют за мной. Я вдруг вспомнил, что Ралль уже вернулся в нашу эскадру, однако в этом вылете он не участвовал, как и Храбак. Зато с нами был Граф, который сбил два самолета. У меня были двое новичков, совершавших первый боевой вылет, и это заставляло меня немного нервничать. Я хотел бы, чтобы с нами был Хартман, но сегодня и он отсутствовал.

Я начал сближаться со штурмовиками, и они заметили нас. Они вроде попытались предпринять маневр уклонения, но, учитывая скорость сближения, это не имело смысла. Я подошел к третьему справа и обстрелял его. Я видел, как попадают пушечные снаряды, но это не возымело действия, лишь разлетелось остекление кабины в том месте, где сидел пилот. Самолет не загорелся, но все равно пошел прямо вниз. Я не видел, как он упал, у меня хватало иных забот. Но я услышал крик «Хорридо!» и понял, что кто-то сбил противника.

Я резко рванул ручку на себя и надавил на левую педаль, чтобы сделать вираж и повторить атаку. Я сразу оказался на семь часов от следующего Ил-2 и открыл огонь. Он задымился и начал терять высоту, перейдя в пологое пике. Затем он загорелся, оставляя за собой хвост жирного черного дыма. Я знал, что у меня остались боеприпасы для еще одной атаки, и мой самолет не имеет повреждений. Я вызвал своих подопечных и убедился, что все они целы. Всего мы сбили 6 самолетов.

После атаки второго штурмовика, который был подтвержденной победой, я проскочил сквозь их строй, теряя высоту, чтобы набрать скорость. Затем я снова пошел вверх. Мой ведомый, вездесущий Эвальд, как я видел, тоже сбил один самолет. Когда я задрал нос истребителя вверх, то начал описывать широкий вираж и увидел, как 4 штурмовика падают вниз, а в небе болтаются 3 парашюта.

Я также видел, как падает окутанный дымом «мессершмитт», преследуемый 4 Яками. Русские скопом гнались за единственным немецким истребителем. По бортовому номеру я понял, что Баркгорн атаковал штурмовик, тот сразу взорвался и врезался в соседний Ил-2. На землю полетели оба в виде огромного клубка пламени. Баркгорн резко дернулся вверх, чтобы увернуться от обломков, и едва не врезался в другой Ил-2. Он зацепил бы его крылом, если бы не закрутил спираль на подъеме. Ведомый сбил еще один Ил-2, а четвертый и последний пришелся на мою долю. Я подумал: «Черт побери, Герд сделал два, может, я все-таки догоню его».

Но тут я услышал «пуф-пуф-пуф», словно мой истребитель получил попадание. Я быстро взглянул на приборы – нет, вроде все было в порядке. Но затем я увидел большую дыру в левой панели фонаря. Если бы я повернул влево, а не вправо, то получил бы этот снаряд прямо в голову. Это был знак, который мне требовался. Снаряд пробил также левую часть лобового стекла, и сейчас мне в лицо била струя воздуха.

Мой ведомый Эвальд сбросил газ и проскользнул позади вражеского самолета, который пытался сбить меня. Эвальд сбил его, одержав вторую победу в этом бою, но тут же передал по радио, что сам получил попадание. Затем у меня над головой промелькнул Як, я попытался поднять нос своего Ме-109, чтобы сбить его, но едва не свалился в штопор. Меня перевернуло, и я рванул ручку обратно. Я решил спикировать, чтобы набрать скорость, что позволило бы мне подняться обратно и получше осмотреться.

Один из моих парней остался со мной даже во время переворота, который я выполнил. Теперь я пошел вверх, выполняя иммельман, набрал высоту и увидел еще один Ил-2, направляющийся на восток. Поэтому я дал полный газ и пошел на сближение. Оглянувшись, я увидел, что остался один, а Эвальд сильно дымит.

Снова по моему истребителю ударили пули, ведомый сообщил, в чем дело. Еще один Як на пикировании поймал меня и дал меткую очередь. Я сообщил ему по радио, что знаю об этом, потому что в кабине появился запах гари. Однако дыма или огня я пока не видел.

Затем откуда-то издалека прилетел по радио крик «Хорридо!» я решил, что это Гейнц Заксенберг, еще один выдающийся летчик-истребитель. Он вступил в бой и сбил два самолета подряд. Ирония заключается в том, что он не был даже включен в нашу группу. Заксенберг перегонял отремонтированный Ме-109 в другое подразделение, где пилот посадил поврежденный самолет несколько недель назад. Он совершенно случайно услышал по радио, что идет бой, и решил поучаствовать в нем.

После всего этого я решил, что пора заканчивать и возвращаться домой. По радио я слышал, что мои товарищи насчитали девять побед и подтвердили гибель одного из наших, вероятно, это был тот Ме-109, который на моих глазах пошел вниз. Это было скверно, так как летчика, попавшего в руки русских, не ждало ничего хорошего. Я выяснил, что это был один из новичков, имени которого я даже не мог вспомнить. Еще один новичок сообщил, что, вероятно, сбил самолет, хотя он всего лишь повредил Ил-2, который, по сообщениям наземных наблюдателей, все-таки упал.

Баркгорн также обстрелял последний штурмовик, который я намеревался сбить, но когда молодой пилот обстрелял и добил его, Герд решил уступить победу. Такой поступок был типичным для него. У меня замигал указатель топлива, я терял бензин. Эвальд сказал, что у меня за фюзеляжем и крылом тянется струя бензиновых паров. Это мрачное сообщение заставило меня всерьез обеспокоиться сохранением остатков топлива. Однако советские летчики совсем не собирались прекращать бой.

Вскоре мы остались вдвоем против восьми Яков. Они подтягивались все ближе и ближе и старались занять выгодную позицию. Других немецких истребителей я не видел. Позднее я узнал, что они набрали большую высоту, а на перехват соединения, с которым мы вели бой, направили новую истребительную группу. Я снова услышал «пуф-пуф» и увидел большую дыру в левом крыле.

Эвальд пролетел мимо меня, и его истребитель получил добрый десяток пуль. Затем острая боль пронзила мою ногу, снаряд попал в фюзеляж и взорвался, и раскаленный осколок металла ударил меня в бедро. Брызнула кровь, однако жизни пока ничто не угрожало. Я передал по радио, что направляюсь на аэродром, и бросил атаки штурмовиков. Мне предстояло лететь еще 20 или 30 минут до базы, а топлива оставалось немного. Ведомый все еще оставался со мной, поэтому я мог считать вылет вполне успешным. Даже если вы сбили несколько самолетов, но при этом потеряли ведомого, вылет будет неудачным.

Я увидел, что указатель топлива неуклонно ползет вниз, поэтому я решил, что потерял больше топлива, чем предполагал. Вскоре перед мной появился наш аэродром. У нас было железное правило: тяжело поврежденный самолет садится рядом с основной полосой. Это делалось для того, чтобы не засыпать аэродром обломками, которые помешают садиться целым самолетам. Если шасси вышли, вы можете воспользоваться запасной полосой. Если же шасси заклинило, вы садитесь на брюхо на поле рядом с запасной полосой.

Истребители в хорошем состоянии садились первыми и как можно быстрее отруливали в сторону. Затем садились поврежденные истребители с исправными шасси. Я попытался выпустить шасси, но что-то там не сработало. Эвальд передал мне, что вся нижняя часть фюзеляжа буквально изрешечена, дым, который я чуял, тянулся от медленно тлеющих покрышек. Вместо того, чтобы прыгать с парашютом, что я ненавидел, я решил попытаться спасти истребитель. Все равно я летел на слишком малой высоте, чтобы прыгать с парашютом. Однако меня терзала мысль, что огонь может поджечь струю бензина, и самолет взорвется или превратит меня в пылающий факел.

Хотя шасси не выходили, я пошел на посадку, выключил мотор, отключил подачу топлива и на брюхе прокатился по травяной полосе, два раза подскочил и в конце пути врезался в штабель бомб на краю летного поля! Самолет прошел сквозь него. Мне повезло, что мой истребитель не горел, а бомбы не имели взрывателей.

Этот октябрьский день 1942 года я запомнил особенно хорошо еще и потому, что впервые встретился с Эрихом Хартманом. Он только что прибыл в нашу часть, и меня назначили временным командиром его звена. Поэтому Хартман впервые увидел меня, когда я вылезал из простреленного истребителя, стоящего среди разбросанных бомб. Мой летный комбинезон был изодран осколками взорвавшегося в кабине снаряда, а по бедру текла кровь из небольшой раны.

Много месяцев спустя, когда мы познакомились более тесно, я не раз назначал Хартмана своим ведомым, как и Герд Баркгорн. Однако перед этим Россман сказал мне, что Хартман упертый пацан, за которым нужно следить, но при этом он талантливый пилот. Просто он слишком порывистый и вспыльчивый. Под командой Альфреда Гриславски он получил возможность одержать свою первую победу, когда в октябре 1942 года встретил одиночный советский истребитель.

Он был типичным летчиком-истребителем. Молодой, порывистый, забывающий обо всем, когда появлялась возможность сбить противника. Мы называли это «лихорадкой», которой переболели практически все в начале карьеры, но у Эриха она имелась в особенно тяжелой форме. В начале своей карьеры он натворил немало глупостей, которые никогда больше не повторял, приобретя летный и боевой опыт. Не один раз он давал полный газ и отрывался от группы, чтобы сбить противника, но это не приносило ничего, кроме неприятностей. Дитриха Храбака, как и Губертуса фон Бонина, это беспокоило. Хартмана дважды наказывали за такое поведение, когда оставляли на земле работать вместе с механиками.

Несколько раз его подбивали зенитки, которые я называл «великим уравнителем», потому что они не разбирали своих и чужих. Но это было неизбежной частью нашей рутинной работы. Хартман оказался хорошим учеником, я обучал его стрельбе, прежде всего правильному упреждению на вираже, что было особенно сложным элементом, которому я сам научился лишь со временем. Он уже был метким стрелком и освоил это довольно легко. В конце концов он завершил войну лучшим асом мира. Самой положительной чертой Эриха было то, что его успехи не ударяли ему в голову, и он всегда оставался простым и добродушным молодым человеком.

Эриха уже ранее наказал сам себя за нарушение строя и погоню за противником, когда его самолет был поврежден и разбился, но пилот ничего не добился. Когда он погнался за уже горящим Ил-2, тот неожиданно взорвался и повредил Ме-109G Эриха. Он был вынужден сажать самолет на брюхо, хотя этот штурмовик и стал его первой победой, которая несколько воодушевила зеленого новичка.

Эрих начинал очень медленно, до конца года он сбил всего 2 самолета. Он никогда не сбивал много самолетов за один вылет или за один день, как это удавалось его товарищам. Однако поймав ритм, он уверенно наращивал свой счет, приобретая все больше уверенности. Его первой самостоятельной победой, которой он добился, когда летал моим ведомым, стал МиГ-1, сбитый 27 января 1943 года. Я думаю, это была его третья победа.

В отличие от меня Эрих отлично стрелял с большой дистанции. Я предпочитал подобраться как можно ближе и лишь потом стрелять, поэтому я много раз привозил домой обломки вражеских самолетов, застрявшие в моей машине. Позднее Эрих тоже перешел к такой тактике, и ему всегда сопутствовал успех. Его самого ни разу не сбивал вражеский истребитель. В августе 1943 года обломки взорвавшегося Ил-2 снова вынудили его пойти на вынужденную посадку. Он даже попал в плен, но сумел ускользнуть, притворившись раненым. Через пару дней, когда он вышел к линии фронта, его едва не застрелил немецкий часовой.

Больше всего меня удивляло то, как механик Гейнц Мертенс, которого я прекрасно знал, любил этого парня. Когда он услышал, что Эрих сбит над вражеской территорией, он схватил винтовку, карту и рюкзак и без приказа, даже не сообщив мне, что грозило ему военным трибуналом, отправился пешком на восток. Мертенс намеревался пересечь линию фронта и отыскать своего пилота.

Это было глупостью по многим причинам, но его связывали с Эрихом особые отношения. Нельзя недооценивать взаимную привязанность между пилотом и его механиком. Я не знаю ни одного летчика-истребителя, особенно успешного, который заколебался бы в выборе между женой и механиком. Я прекрасно понимаю, что женам их выбор сильно не понравится. Однако механик – это человек, который помогает тебе летать и оставаться в живых, как и ведомый.

Я вспоминаю, что 25 мая 1943 года, когда Эрих сбил ЛаГ-5, он был вынужден резко отвернуть, чтобы не столкнуться с обломками. Но при этом он столкнулся с другим ЛаГом, вероятно, ведомым сбитого. Последовал страшный удар, и Эрих одержал вторую «победу». Каким-то чудом он сумел привести свой изуродованный Ме-109 на базу. Это доказывает, что он был великолепным пилотом. Затем мы полетели второй раз за этот день. Эрих сел в кабину нового Ме-109, и Мертенс просто физически не успел поменять масло и проверить мотор.

Эрих был уверен, что все в полном порядке, так как это был новый самолет, имевший налет менее 90 часов. Мертенс, который иногда оказывался недурным прорицателем, покачал головой и сказал, что он против, потому что не сумел проверить истребитель. Эрих пропустил его слова мимо ушей и взлетел, но уже через 10 минут был вынужден повернуть назад, так как мотор начал барахлить. Храбак оказался на аэродроме, когда Хартман вернулся, и спросил, в чем дело. Эрих объяснил, и Храбак решил лично опробовать самолет. Он едва успел убрать шасси, как раздался громкий удар, и из выхлопных патрубков повалил черный дым. Я этого не видел, но мне рассказали, когда я вернулся.

Храбак немедленно повернул обратно, выпустил шасси и приземлился, выскочив из трясущегося истребителя. Мертенс со своей командой проверили истребитель и нашли трещину в поршне, которая создавала опасные напряжения. Головка поршня разлетелась на куски, осколки пробили мотор и маслопровод, в результате появился эффект домино. Вся нижняя часть фюзеляжа оказалась покрыта слоем масла, куски металла пробили лобовое стекло, пронизав капот мотора. Храбак спросил Хартмана, как тот узнал о проблеме, так как сам Храбак даже после взлета не почувствовал ничего неладного, и все показания приборов были совершенно нормальными. «Я просто почувствовал нечто странное», – ответил Эрих. У него был такой дар. Он мог сказать, какие проблемы возникнут с самолетом задолго до того, как приборы сообщат об этой самой проблеме. Во многих случаях это спасало ему жизнь.

Когда я вернулся из вылета, Хартман и Мертенс сидели и потягивали теплое пиво. Вот таким был финал этого любопытного эпизода. Понятно, что после этого Хартман и Мертенс тщательно проверяли мотор каждого истребителя перед вылетом. Он доверял своим инстинктам и доверял Мертенсу. Вот что я подразумеваю под особыми отношениями.

Во время операции «Цитадель», битвы под Курском в 1943 году, мы летали всем соединением, поддерживая StG-2 «Иммельман». Это была знаменитая эскадра пикировщиков Ульриха Руделя. Они только что начали переходить с традиционных атак с пикирования на уничтожение танков. Мы имели три группы, развернутые эшелонами по высоте, обеспечивая прикрытие «штукам», которые охотились на танки. Должен сказать, что просто понаблюдав за ними пару дней, я испытал настоящее счастье от того, что летаю на истребителе. Вероятное время жизни «штуки» было совсем небольшим. Они летели с малой скоростью на малой высоте навстречу плотному зенитному огню. Вероятно, это были самые смелые люди, каких я когда-либо видел.

С 4 по 9 июля 1943 года возле Орла мы вели самые тяжелые воздушные бои со времени отхода с Кавказа. По крайней мере, мне так показалось. Из каждого боя ты выходил мокрым от пота, как мышь, и совершенно опустошенным. Во время трех вылетов за один день Эрих сбил 7 самолетов, вероятно, это был его лучший дневной показатель. Мне показалось, что в одном бое встретились 200 немецких и 500 русских истребителей, которые гонялись друг за другом, стреляли и сбивали один другого.

В этот день 5 июля я сбил 11 самолетов за четыре вылета и довел свой общий счет до 90 побед. Но это не было исключительным явлением. Во время первого вылета буквально повсюду мелькали горящие и дымящие самолеты, взрывающиеся в воздухе и на земле. Тут и там можно было видеть парашюты, причем интересно отметить, что почти все бои происходили на высотах от 1500 до 300 метров, что очень мало для прыжка с парашютом. К началу следующего месяца Эрих одержал свою сотую победу и был назначен командиром 9-й эскадрильи JG-52. За короткое время он прошел большой путь и полностью излечился от своей «лихорадки».

Я все-таки должен вспомнить первый вылет со своими парнями, который мы сделали 5 июля. Я летел вместе с Баркгорном и остальными, когда кто-то сообщил, что вражеские истребители выше нас на шесть часов. Это означало, что противник выше и сзади от нас – мы оказались в крайне уязвимой позиции. Русские могли спикировать на нас, набирая скорость, атаковать и оторваться, прежде чем мы успеем среагировать. Мы разделились на две группы, одна пошла вверх и право. В ней находились я, Баркгорн и Хартман. Другая группа повернула влево и обратно. Мы же намеревались атаковать противника в лобовую.

Было решено, что одна группа наберет высоту, атакует противника и рассеет, сорвав таким образом его атаку. Другая группа, тоже из 15 истребителей, которую, как я помню, вели Храбак и Ралль, который уже к нам вернулся, должна была перехватить пролетающего мимо нас противника и атаковать его сзади. Затем наша группа, находящаяся выше, должна удостовериться, что больше нет советских истребителей, и прикрыть нижнюю группу. Если противник будет – мы его атакуем, если его не будет – мы останемся прикрывать сверху нижнюю группу, пока та занимается своим делом.

Хартман был рядом со мной, и у нас было прикрытие, так как Баркгорн вызвал по радио еще одну группу. Это нас встревожило, так как выше появились новые противники. Мы продолжали набирать высоту, и они с переворотом через крыло пошли на нас. Я заметил вдали один Як, хотя дистанция быстро сокращалась. Я его обстрелял, и он взорвался, затем я обстрелял другой, справа от него, он задымился и проскочил мимо.

Нижняя группа противника состояла из истребителей ЛаГ, верхняя из Яков, у всех самолетов были красные коки винтов и капоты. Это означало, что перед нами гвардейские части. Этих парней стоило опасаться и уважать… а всего против нас было около 60 самолетов. Я сумел сбить двоих, Хартман, Баркгорнг, Эвальд, Ралль, Граф и Храбак тоже кричали: «Хорридо!» Поэтому я полагаю, что у русских были все основания злиться на нас.

Я вызвал по радио Хартмана, который в этом бою сбил первые 3 самолета из 7, сбитых за этот день. Я все еще гнался за противником вверх, когда вдруг заметил другой Як. Я дал короткую очередь и увидел, как тот задымился. Его пропеллер остановился, и он проскочил вплотную к моему левому крылу прямо над Хартманом, который был на семь часов от меня, а затем рухнул на землю. Представьте, что все это произошло буквально за пять секунд, если не меньше. Вот так стремительно разворачивался этот бой.

Мы еще несколько раз слышали крик «Хорридо!» затем пара голосов воскликнула: «В меня попали!», или «Я подбит», или даже «Я прыгаю». Небо было заполнено самолетами, нашими и русскими. Один из наших летчиков крикнул, что его протаранили, и я видел Як, вцепившийся в хвост Ме-109. Оба самолета штопором пошли к земле, понятно, что не спасся ни один из пилотов. Я подумал, что советский пилот, наверное, просто спятил. Он уже сбил Ме-109, который дымился, но все-таки еще и протаранил его. Я этого никак не мог понять, хотя ранее видал нечто подобное.

Я сбил третий самолет, еще один подбил, затем обстрелял новый Як, но у меня кончились боеприпасы. Баркгорн сказал, что догнал его и сбил за меня. Хартман сообщил, что сбил три самолета, – две победы подтвердили, третья осталась вероятной. Однако на следующий день ее подтвердили наши войска и один из экипажей пикировщиков, который видел, как упал самолет.

Мы завершили бой, который длился всего 10 минут. После этого я вызвал пилотов по радио, чтобы проверить, кто остался цел, а кто сбит. Затем я связался по радио с командиром группы Храбаком по его каналу. Когда мы приземлились, на аэродроме стало удивительно тихо. Мы все были измучены, хотя это был всего лишь первый вылет в этот день, он завершился в 08.00.

Через час, после того как истребители заправили и перевооружили, мы снова взлетели. Нашей задачей было патрулирование и поддержка бомбардировщиков. 5 июля 1943 года было очень бурным днем, и он еще только начинался. Мы полетели с подвесными баками, что могло добавить еще час полета, если мы контролировали топливную смесь и не летели на слишком малой высоте или на высокой скорости. Перед началом боя баки следовало сбросить.

Примерно через 20 минут мы столкнулись с группой бомбардировщиков, это были американские «бостоны» и Ил-2. Мы не видели русских истребителей, но это не значило, что их нет. Однако была одна деталь, которая нас всегда удивляла, – многие советские самолеты не имели раций. Я знаю, что если снять рацию, то вес самолета уменьшится и, соответственно, увеличится дальность полета. Однако при наличии большого количества самолетов мне даже в голову не могла прийти мысль вступить в бой, не имея связи.

Я сумел вывести свое звено из 4 самолетов на девять часов от противника, чтобы атаковать его с удобного ракурса. Я слышал, как остальные командиры называли свои цели, у нас было 30 истребителей, как и вражеских бомбардировщиков. Баркгорн повел свое звено вверх, тогда как Штайнхоф остался внизу, а мы в центре. Нижнее звено Штайнхофа должно было перехватывать тех, кто начнет снижаться и попытается спастись. Мы прорезали строй, ведя огонь, и я оставил позади себя два дымящих бомбардировщика, которые упали на землю. Эвальд обстрелял самолет, который взорвался, а затем подбил еще один, но я не видел, что с ним произошло.

Я повернул назад, и Эвальд, который прекрасно меня знал, повернул следом. Остальные последовали за мной. Хартман крикнул, что видит истребители, но я продолжил атаку. Я сбил Ил-2 и обстрелял «бостон», как мне показалось. Бомбардировщик задымился, и экипаж выпрыгнул с парашютами. Ил-2 продолжал лететь, хотя и терял высоту, я пролетел над ним и добил. Это была моя седьмая победа за день.

Я обнаружил, что у меня закончились боеприпасы, но у остальных пока все было в порядке. Хартман сообщил, что сбил два истребителя, но пока ни одного бомбардировщика. Это было очень странно, потому что я до сих пор не видел ни одного русского истребителя. Эвальд сбил два самолета, а Штайнхоф еще два, оказавшиеся внизу. Баркгорн, который, как и я, сбил три самолета в первом вылете, добавил к ним еще пять.

Затем я увидел нечто удивительное. Штайнхоф набирал высоту и гнался за Як-9, и я видел, как из его патрубков идет белый дым. Штайнхоф хотел сбить противника, но Як-9 уходил, потому что Ме-109G не слишком быстро набирал высоту. Штайнхоф дал очередь, и снаряды ударили русского по фюзеляжу. Он задергался, фонарь отлетел назад. Пилот, ставший третьей жертвой Штайнхофа, вскочил на сиденье и выпрыгнул наружу, пока самолет по инерции еще шел вверх.

Ведомый Штайнхофа держался примерно в 30 метрах позади него на пять часов и чуть ниже. Он также набирал высоту. Советский пилот, который покинул самолет, быстро летел назад. Я отвернул в сторону и посмотрел вниз поверх крыла. Я увидел, как тело летчика влетело в круг пропеллера, а затем ударило по лобовому стеклу Ме-109, который содрогнулся. Затем тело перелетело через истребитель и скрылось.

Немецкий пилот, которого я не знал и не запомнил, кричал, что подбит и ослеп. Я думаю, его истребитель был подбит и пошел к земле. Так как внизу была вражеская территория, не знаю, что с ним случилось дальше. Похоже, победа Штайнхофа стала своеобразной местью за это.

Мы все повернули на базу, а нам на смену прилетела другая группа истребителей. Мы приземлились, заправились, перевооружились и наскоро перекусили, и через два часа снова взлетели. Мы потеряли два истребителя, но во время первого вылета сбили 11, а во время второго 14, одержав, таким образом, 25 побед. Во время третьего вылета нам не пришлось долго ждать противника, и бой состоялся прямо над нашими линиями.

Это было почти целиком истребительное соединение, и оно направлялось к нашим базам, что было довольно привычным. Обстрел и мелкие бомбы не могли причинить особого ущерба, но держали вас в напряжении. Обычно русские выбирали целью заправщики, если не могли найти истребители. Итак, эти самолеты направлялись к нашему аэродрому, когда мы взлетели. Я быстро сбил два и ничего не могу сказать о них. Они прошли прямо передо мной, так я просто последовал за ними, надавив на гашетки пушки и пулеметов. Оба полетели вниз один за другим. Затем я заложил левый вираж и погнался за другими русскими самолетами.

Однако там были я, Эвальд и Хартман. Остальные летчики остались позади, Баркгорн выбрал себе группу средних бомбардировщиков и погнался за ними. Штайнхоф дважды закричал «Хорридо!», впрочем, как и я сам. Я повис на хвосте Яка, обстрелял его и, не дожидаясь результата, немедленно обстрелял другой, который пролетал мимо. После того, как я выполнил переворот и сманеврировал, чтобы выйти в атаку снизу сзади на новые истребители, я увидел, что с ними покончено. Однако русских было слишком много, и наши пилоты были заняты. Во время этого вылета я обстрелял шесть истребителей, но у меня были лишь три подтвержденные победы.

Хартман снова добился двух побед, как и Штайнхоф, но Баркгорн на этот раз ограничился одним самолетом. Он вместе с Эвальдом повредил пять самолетов, но сбил только один, что, если мне не изменяет память, было его недельной нормой. Последний вылет в этот день тоже был полон событий, но оказался довольно скучным. Я сумел довольно легко добиться трех побед, о которых решительно нечего сказать. Хартман тоже добился успеха, всего в этот день он претендовал на 11 самолетов, но не все были подтверждены.

Я претендовал на 11 побед в этот день, и еще 7 самолетов были, вероятно, сбиты, так как они были тяжело повреждены. Мои победы было легко подтвердить, но остальные самолеты так и остались под вопросом. Вполне возможно, что какой-то другой пилот добил моего подранка, и наоборот. Если только вы не видели огонь, парашют или дым, вы не могли сказать, что этот истребитель подбит вами или вашими товарищами, а то вообще дружественным огнем. Этим вечером мы позволили себе немного выпить, чтобы отпраздновать выдающийся успех, и отправились спать примерно в 22.00. Это пришлось сделать, так как следующий день обещал быть не менее напряженным, впрочем, как и все остальные дни.

Как и большинство из нас, Хартман не слишком уважал противника, прежде всего из-за неважного качества его техники. Мы часто осматривали обломки разбившихся Яков, МиГов, ЛаГГов и других самолетов. Очень часто на них не было современных прицелов. На многих самолетах мы видели кольца, нарисованные на лобовом стекле, которые указывали примерную точку прицеливания. Но следует помнить, что англичане и американцы посылали русским свои самолеты, такие как Р-40, Р-39, «спитфайры», «харрикейны» и средние бомбардировщики.

Вот эти западные самолеты имели современные прицелы, причем довольно хорошие. Русские часто раздевали эти самолеты. Кроме того, русские пытались копировать современные прицелы и даже использовали наши трофейные прицелы «Реви». То, что могло сработать в боях 1941 и первой половины 1942 года, было глупо и опасно использовать в 1943 и 1944 годах. Русские пилоты постепенно становились все лучше, их подготовка и самолеты стали неплохими, а в элитных гвардейских частях можно было встретить по-настоящему умелых и отважных пилотов. Эти летчики были бесстрашны и отлично подготовлены.

За время войны наша эскадра JG-52 сбила более 11 000 самолетов, и мы все были и остаемся добрыми друзьями. Мы теряли товарищей каждый год, и потому кружок друзей становился все у́же. Величайшей радость для меня были моменты, когда мы все собирались вместе, но, что бы вы ни думали, мы никогда не обсуждали ход войны. Мы разговаривали о наших детях, внуках, о том, как мы хорошо работаем, и вспоминали тех, кто ушел со времени нашей последней встречи. Кружок друзей – это всегда здорово.

За всю войну я прыгал с парашютом четыре раза, несколько раз садился на вынужденную и семь раз был ранен. Впрочем, две раны были всего лишь легкими царапинами. Меня наградили нашивкой за ранение – последовательно черной, серебряной и золотой. Я не помню точно, скалько раз сажал поврежденный истребитель на брюхо, так как мою летную книжку и Рыцарский крест с Дубовыми Листьями присвоили американцы, когда я в конце войны попал к ним в плен. Но, если я правильно помню, у меня было от 10 до 12 вынужденных посадок, причем не все по причине боевых повреждений. Я был бы благодарен читателям, если бы кто-нибудь все-таки отыскал мою летную книжку. Если такое случится, я подарю ее своему внуку.

Вспоминая вынужденные посадки, могу рассказать об одной. Меня подбила зенитка, и мотор потерял охлаждающую жидкость, после чего его заклинило. Пожара или дыма не было. Я видел линию фронта примерно в трех километрах от себя и начал планировать. Я видел, как приближается земля, но так как самолет сохранил управление – работали закрылки, элероны и руль, – он вел себя, как тяжелый планер. Так как мы все когда-то учились летать на планерах, посадка не представлялась сложной. Однако Ме-109 – слишком тяжелый планер.

Каким-то образом охлаждающая жидкость попала в кабину. Вероятно, разрыв зенитного снаряда пробил радиатор и вдобавок повредил топливный бак и разорвал бензопровод, так как я чувствовал противный запах. Поэтому последние 15 минут были крайне неприятными, я быстро скользил к земле и старался выбрать для посадки гладкий участок.

После приземления я увидел, что немецкие солдаты машут руками и что-то кричат мне. Я открыл фонарь и прислушался. Они кричали: «Ты на минном поле. Не двигайся!» Я подумал, что минное поле – это последнее место, где я хотел бы очутиться, но уж если я попал в самую середину, то почему бы мне не выбраться отсюда?

После этого я выпрыгнул из кабины и вдруг усомнился в собственных мозгах. Левое крыло, на котором я стоял, начало медленно клониться к земле. Я понимал, что если оно попадает на мину, то оставшееся горючее моего Ме-109 вспыхнет, потому что чувствовал запах вытекающего бензина. И если даже я не сгорю, то осколки мины меня изрешетят. Поэтому я решил плюнуть на все и аккуратно прошел 30 метров до края минного поля, после чего оказался в безопасности.

Немецкие солдаты качали головами и смотрели на меня, не веря собственным глазам. Потом один из них козырнул и сказал мне: «Это самая безумная вещь, какую я когда-либо видел». Я ответил, что лучше быстро все закончить, чем ждать до бесконечности. Я предположил, что у них имеется карта минных полей, с помощью которой они могли меня вывести, но мне ответили, что такой карты нет. «И вообще я не могу понять, почему вы решили приземлиться именно на минном поле?» Ну что на это можно ответить?

Меня часто спрашивают, какая битва стала для меня самой памятной, ведь мне было что вспомнить, потому что я совершил более 1100 вылетов. Но я запомнил 5 июля 1943 года, когда сбил 11 самолетов во время 4 вылетов за один день. Один советский пилот, с которым я столкнулся, был чертовски хорош, не как все остальные. Этот парень оказался умелым пилотом. Его проблема заключалась в том, что он летал на устаревшем истребителе Як-1 с неважными характеристиками, хотя тот был достаточно маневренным на малых высотах и имел меньший радиус виража, чем Ме-109. Вдобавок он имел достаточно сильное вооружение и мощный двигатель. Проблемой первых Яков было отсутствие протектированных баков и потому высокая уязвимость. Более поздние Як-9 были лишены этого недостатка и в умелых руках были грозным оружием.

Советские пилоты в своем большинстве были не так хорошо подготовлены и способны, как английские или американские. Мы сталкивался с ними в самом начале войны. Впрочем, и среди русских попадались исключения. Практически все пилоты люфтваффе когда-нибудь сталкивались с этими исключениями, которые были великими пилотами. Они совсем не рвались ввязываться в маневренные бои, называемые собачьими свалками. Я не думаю, что это была трусость, потому что русские без колебаний шли на таран, если выпадал шанс. Я полагаю, что сказывался недостаток тактической подготовки, неспособность самостоятельно соображать, привычка полагаться только на решения командира звена. Если вы сумели выделить командира звена и быстро сбить его, остальные летчики тут же теряли боевой дух.

Я также видел советских летчиков на хвосте своего самолета, они вели огонь с дистанции не более 100 метров, но не могли добиться решающего попадания. Я полагаю, это было из-за плохой стрелковой подготовки или плохой летной подготовки. Во время одного из боев русский поймал меня, снаряды летели мимо кабины и слева и справа, но лишь пара попала в цель. Зато я потом быстро сбил его. Скорее всего, так происходило потому, что их самолеты не имели хороших прицелов, как я уже говорил. Они не позволяли брать правильное упреждение, но если русский заходил вам в хвост, он мазал, как я думаю, просто по причине неопытности. По крайней мере, до 1943 года все обстояло именно так.

После того как вы сбивали лидера звена, ведомые разлетались в разные стороны. Они теряли строй и становились легкими жертвами, если вы продолжали работать слаженной командой. В бою они обычно старались оторваться после первой же стычки и уходили домой буквально через пару минут, если только не могли повиснуть у вас на хвосте или получить иное преимущество. Те умелые пилоты, о которых я говорил, обычно принадлежали к гвардейским полкам, элите советской авиации. Мы также знали, что в составе Красных ВВС летают французские добровольцы.

Когда вы видели эти истребители, обычно последние модели Яков, ЛаГ и Р-39 «Аэрокобры» с красной раскраской фюзеляжа, вам почти наверняка предстояла серьезная схватка. Это были столкновения, которые полностью выжимали вас, оставалось полагаться только на свою подготовку и товарищей. Эти пилоты не упускали шанса воспользоваться малейшей вашей ошибкой.

Впрочем, многие вылеты мне так и не запомнились. Хотя я могу рассказать об одном бое на Украине еще до Сталинграда. Мы вылетели группой, насчитывавшей около 30 Ме-109, и сопровождали штурмовики FW-190, которые атаковали наземные цели и должны были обстрелять соседний аэродром. Мы прикрывали их сверху и уже находились в воздухе около получаса, когда кто-то сообщил, что видит вражеские самолеты. Чуть ниже нас появилась большая группа разнотипных советских истребителей – более 60 машин. Мне кажется, что именно в тот день я впервые сбил американский истребитель Р-39.

Русские любили этот самолет, который был особенно хорош для штурмовки наземных целей, но я посидел в одном и решил, что это совсем не тот истребитель, который я хотел бы иметь в воздушном бою, особенно на виражах. Однако он имел хорошую броню и протектированные баки, что повышало живучесть. Мотор был установлен позади сиденья пилота, поэтому удалось установить до четырех тяжелых пулеметов – два в носу, два в крыльях. Этот самолет имел огневую мощь, превышающую возможности Ме-109.

Мы разделились, и четыре звена пошли переворотом влево, набирая скорость. Противник находился в 2000 метров ниже нас на девять часов. Русские летели на северо-запад, а мы на восток. Они намеревались атаковать штурмовики, которые мы прикрывали. Полагаю, они просто не видели нас, но в качестве предосторожности Храбак приказал двум звеньям остаться наверху, чтобы гарантировать, что наши истребители не попадут в западню. Позднее выяснилось, что это было очень разумное решение.

Я вел три остальных истребителя своего звена, и мы быстро сокращали дистанцию. Я начал сближение с группой Яков и выбрал себе мишень. Я дал очередь и увидел, как мои снаряды вспороли его левое крыло, истребитель штопором пошел вниз, парашют не появился. Я сближался слишком быстро для еще одной атаки, прорезал вражеский строй и пошел вверх, используя скорость, полученную при пикировании для набора высоты. Мой ведомый тоже сбил самолет, два остальных – тоже. Я повернул направо и глянул через крыло вниз, где увидел четыре падающих истребителя и два парашюта, которые подтверждали победы.

Второе звено также добилось успеха, один из его пилотов прошил два Яка за один заход, но затем мы услышали по радио голос Храбака. Это была ловушка, и теперь нас атаковали ЛаГи. Храбак приказал оставшимся вверху самолетам атаковать новые русские истребители с тыла. Я к этому времени закончил разворот, собрал своих летчиков и увидел, что происходит.

Як приближался к FW-190, стреляя из всех стволов, и немецкий истребитель начал дымиться, затем из-под капота вырвалось пламя. Пилот выпрыгнул и, когда оказался на высоте 1000 метров, раскрыл парашют. Купол развернулся, и я подумал было, что основные проблемы будут ждать его на земле, а покинуть поврежденный истребитель оказалось довольно просто. Но пилот Яка, который его сбил, развернулся и пошел прямо на немецкого пилота, пускающегося на парашюте.

Я увидел, как пушечные снаряды Яка рвут парашют в клочья. Я понял, что сейчас несчастный летчик разобьется. В этот момент я разозлился, как никогда в жизни, что заставило меня нарушить основное правило Храбака: «Летайте головой, а не мышцами». Я оторвался от своего звена и дал полный газ, устремившись вниз на Як. Я хотел убить этого типа. Я сблизился с ним, и русский заметил меня на пять часов от себя. Я решил, что он будет поворачивать вправо или влево и сбросил обороты мотора, нарушив еще одно правило Храбака: «Истребитель должен атаковать сверху на максимальных оборотах, чтобы сразу набрать высоту после атаки». Ладно, правила там или не правила, но этот будет моим!

Но русский оказался умным. Он тоже сбросил обороты, думая, что я проскочу вперед, так как моя скорость была все равно выше. Однако я опустил нос истребителя и даже выпустил закрылки, чтобы еще больше снизить скорость, которая сокращалась просто стремительно. Он выплыл мне на прицел, и я нажал гашетку, дав очередь из трех стволов, когда русский оказался всего в 15 метрах передо мной. Як содрогнулся, в стороны полетели какие-то куски, ударив по моему Ме-109, но насколько я мог судить, повреждений мой самолет не получил.

Затем я подлетел вплотную к этому парню. Он знал, что находится над своей территорией, поэтому у него не будет проблем после вынужденной посадки или прыжка с парашютом. Он глянул влево на меня, а я посмотрел на него. Но тут русский истребитель внезапно взорвался, да так, что сильно встряхнул мой собственный. Это мой ведомый, который последовал за мной, добил Як. Я записал победу на него, была у меня такая привычка. Кроме того, мы не делили победы, как это было принято у американцев и англичан.

Когда мы приземлились, Храбак вызвал меня к себе в палатку, чтобы подсчитать победы. Однако после этого он устроил мне выволочку, обвинив чуть ли не в бунте. Я знал, что он это делает ради пилотов, слушавших снаружи. Я подумал даже, что он оставит меня на земле. Потом пришел Губертус фон Бонин и тоже высказал все, что думает о моем поступке.

Затем, когда нотации закончились, Храбак положил мне руку на плечо. «Вальтер, я сделал бы то же самое, после того, как он убил пилота «Фокке-Вульфа». Я видел, что происходило, и я тебя понимаю. Но никогда не позволяй эмоциям руководить своими действиями. Кладбища полны пилотами, которые делали то, что сделал ты. Я предпочитаю сохранить тебя здесь. Кроме того, другие пилоты могут подцепить от тебя дурные привычки, вроде приземления на минное поле».

После этой порки я больше никогда не позволял эмоциям возобладать над холодным расчетом. Храбак был великим командиром. Он отлично знал, как выжать максимум из своих пилотов, и я многому научился у него. Именно это искусство командира я использовал, когда сам стал командиром звена.

Другой вылет, который мне хочется вспомнить, имел место раньше, вероятно, в 1941 году, когда я столкнулся с 15 или 20 русскими истребителями Поликарпова И-16. в этом бою мой самолет получил несколько попаданий ракетами, которые, судя по всему, были неисправны, поэтому я не получил серьезных повреждений – ведь взрывов не было. Однако мой самолет изрядно встряхивало. Эти И-16 намеревались атаковать наземные цели, но когда увидели меня, выпустили предназначенные для этого ракеты по мне. Я даже не подозревал, что русские вооружают истребители ракетами. Это было невероятно. С большим трудом я восстановил контроль над самолетом, а потом повернул и устремился в погоню.

Когда я сблизился с одним И-16, то легко его сбил, не затратив более десятка пулеметных патронов. Он вспыхнул и провалился вниз. Я пошел вверх, разворачиваясь вправо, взял большое упреждение и дал очередь по второму самолету. Он буквально налетел на мою пушечную очередь и развалился на куски. Затем я толкнул ручку вперед, наклонил нос истребителя и увидел еще один И-16 на расстоянии 400 метров от себя. Поэтому я двинул сектор газа и пошел на сближение.

Это парень увидел меня и сбросил полный газ, пытаясь пропустить меня вперед. Но я тоже сбросил обороты и плавно подкрался к нему, взяв чуть в сторону. Это был очень удачный маневр, так как неожиданно мимо пролетели еще 2 советских истребителя Як. Они висели у меня на хвосте, а я даже не подозревал об этом. Когда они проскочили вперед, я обстрелял И-16, который сразу загорелся и полетел вниз. Пилот воспользовался парашютом.

Два Яка, которые обогнали меня, уже находились далеко впереди, один поворачивал вправо, а другой влево. Мой ведомый сумел сбить правый Як, а я ударил по левой педали и сумел повредить левый. Он задымился, но в остальном выглядел исправным. У меня кончились боеприпасы, а вдобавок замигала лампочка, сигнализируя, что топливо подходит к концу, поэтому я предпочел повернуть домой. Я не претендовал на эту победу и вообще никогда не считал поврежденные истребители. Я не доложил об этом эпизоде, хотя полагаю, что другой пилот добил поврежденный истребитель. Я всегда отдавал победы другим пилотам, если они добивали моих подранков. Герд Баркгорн, как и большинство из нас, поступал так же. Мы никогда не спорили из-за побед.

Говоря о Баркгорне, я должен рассказать, что видел его в бою, от которого меня до сих пор прошибает озноб. Если я правильно помню, в воздух подняли всю нашу группу. Кажется, это было в сентябре 1943 года где-то на юге. Наши 40 истребителей сопровождали эскадру из 15 пикировщиков для атаки целей в русском тылу. Мы летели в качестве высотного прикрытия, а пикировщики следовали за горизонтальными бомбардировщиками.

Бомбардировщики Не-111 должны были нанести предварительный удар, а «штукам» предстояло атаковать машины и пехоту на открытом месте, если они найдутся. Вскоре мы оказались вовлечены в круговорот совершенно безумного боя. Более 50 вражеских истребителей разных типов атаковали нас Яки, ЛаГи, МиГи. Они навалились на нас со стороны солнца. Яркие красные эмблемы показывали, что мы снова столкнулись с гвардейскими эскадрильями.

Я был не столько заинтересован в уничтожении лишних вражеских самолетов, сколько в том, чтобы сохранить строй своего звена. Я видел, как задымились 3 Ме-109, но также я видел около десятка горящих и падающих русских самолетов. Я рванул самолет вверх и положил на левое крыло, чтобы посмотреть, что происходит внизу. Я увидел, как Ме-109 сцепился с тройкой Яков. Они летели в разомкнутом строю звена из 3 самолетов, когда правый Як взорвался. Ударная волна встряхнула мой истребитель, затем загорелся ведущий Як, затем левый Як перевернулся, и его пилот выпрыгнул с парашютом. Какой-то Як попытался атаковать меня, но мой ведомый обстрелял его и добился нескольких попаданий. Русский истребитель перевернулся и пошел в пике. К несчастью для него, всего это происходило на такой малой высоте, что он вскоре воткнулся в землю.

Я спикировал следом, чтобы прикрыть хвост отважного Ме-109 на случай нежданного визита. Эта тройка Яков направлялась к «штукам», а пилотом, атаковавшим их, был Баркгорн. Он один бросился на тройку истребителей. Все это происходило на малой высоте, явно менее 1000 метров. Он сделал переворот после атаки первого, сумел срезать очередью издали второй, а потом довернуть машину так, чтобы сбить третий.

У него на хвосте повис еще один Як, который я сумел сбить, после чего пристроился к нему. Баркгорн оглянулся и поднял три пальца. Я покрутил пальцем у виска, чтобы показать, что он спятил. Мы так поступаем сегодня на автобанах, чтобы образумить некоторых водителей. Но все равно он был фантастическим пилотом. Его пилотирование было совершенно невероятным. Если я не ошибаюсь, его Ме-109 не получил ни одной пробоины от истребителя во время этого вылета. Единственным исключением стала пуля стрелка Ил-2, угодившая в лобовое стекло, но штурмовик Баркгорн сбил.

Я также должен рассказать о памятных победах в узких кавказских ущельях, которые хорошо запомнились. Я также помню сбитый ЛаГГ-5 под Сталинградом, когда русский потерял треть крыла и вспыхнул, как факел. Примерно 15 пилотов люфтваффе видели это, в том числе Йоханнес Штайнхоф, который был командиром моей эскадрильи, а также Граф, Храбак, Визе и Ралль. ЛаГ медленно штопорил на малой высоте, и я следил за ним. Кружась, словно опавший лист, он медленно опустился на землю. Русский истребитель горел, словно костер. Он не взорвался, а именно сгорел.

Я никогда не имел реальной возможности встретиться с большими шишками из германского правительства. Разумеется, я встречался с Адольфом Гитлером, когда награждали меня, Хартмана, Баркгорна и Йоханнеса Визе. Но я никогда не встречался один на один с Германом Герингом, хотя видел его. Это произошло, когда мне присвоили звание лейтенанта на церемонии 31 января 1941 года в Берлине, на которой я присутствовал вместе с сотнями других кадетов. Надо сказать, что он действительно был большим человеком.

Я встретился с Гитлером лишь однажды, и это отдельная история. Меня тогда наградили Дубовыми Листьями к моему Рыцарскому кресту (в этот момент у меня было 177 побед). Мы с Буби Хартманом крепко надрались вечером накануне и все еще были пьяны в стельку, несмотря на то, что должны были получать награды из рук самого фюрера.

Моя голова больше всего напоминала дубовую колоду – слишком много шампанского и коньяка. Мешать эти два напитка – слишком плохая идея при любых обстоятельствах. Когда в коридоре Эрих увидел фуражку Гитлера на вешалке, он нацепил ее на себя. Фуражка была слишком велика Эриху и сползла на глаза. Он пошутил, что Гитлер имеет слишком большую голову для такого маленького туловища. Мы услышали, что кто-то стоит позади нас, это оказался адъютант Гитлера от люфтваффе полковник Николаус фон Белов. Он совсем не был возмущен и лишь сказал, чтобы мы привели себя в порядок, потому что сейчас нам предстоят встреча с фюрером.

Баркгорн, который еще обер-лейтенантом 23 августа 1942 года получил Рыцарский крест за 59 побед, уже знал Гитлера, так как 1 января 1943 года получил от него Дубовые Листья за 120 побед. Я всегда думал, что он, Ралль и кое-кто еще должен получить Бриллианты, как Новотны, который имел 278 побед, и Отто Киттель, имевший 268 побед.

4 марта 1944 года я получил Дубовые Листья вместе с Хартманом и Визе, а Баркгорн получил Мечи за 250 побед. За свои 1100 вылетов он был сбит 9 раз, однажды прыгал с парашютом, дважды был ранен. Первая рана выбила его из строя на четыре месяца, а последняя приковала к земле до конца войны. Его последнюю катастрофу я видел, но об этом позднее.

Я уверен, что если бы Баркгорн не пропустил эти четыре месяца, а затем не перешел на штабную работу, лучшим асом стал бы именно он. Кстати, Эрих думал точно так же. Единственным исключением стал Марсель, который в 1942 году после полутора лет участия в военных действиях имел 158 побед. Ралль тоже выбыл из строя на полгода после катастрофы на Кавказе, что стало очень печальным днем для нас. Я думал, что он не выживет, так как вместе с Храбаком летел в качестве высотного прикрытия и мы все слышали по радио. Ралль тоже мог стать лучшим асом, если бы не сломал позвоночник. Кто знает?

Все пилоты, которых вызывали в рейхсканцелярию для получения наград, прибывали в Берлин за два дня до этого, поэтому в датах вручения наград имеются некоторые расхождения. Часто в документах отмечался день прибытия, а не день вручения награды. Все пилоты JG-52 сначала летели на самолете Ju-52, а потом уже в Германии добирались поездом.

Баркгорн хотел встретиться со своей Кристль, а Хартман рвался увидеть свою любимую Урсулу. Я должен заметить, что оказаться на земле было приятно, так как пить шампанское в Ju-52 очень трудно. Поэтому я предложил пустить бутылку вкруговую, отказавшись от стаканчиков. Эрих никогда не говорил о войне, только рапортовал по необходимости, зато был готов часами рассказывать об Урсуле.

Хартман в лицах представлял Гитлера; гримасничая, он изображал, как тот произносит речь в Нюрнберге, и изо всех сил старался стоять прямо и не падать. Я был не в лучшем состоянии, и он случайно чуть не свалил меня на пол, лишь в последний момент я успел уцепиться за стену. Баркгорн мучился черным похмельем, мне, вероятно спьяну, показалось, что у него голова раздулась, как воздушный шарик. Скорее всего, у меня просто все плыло перед глазами. Визе был трезв, так как в этот раз он не пил, у него были какие-то проблемы с желудком.

Мы едва успели слегка протрезветь, как фон Белов скомандовал «Смирно!» и в комнату вошел Гитлер. Он вручал нам награды, и я боялся уронить свою. Фюрер передал нам их в коробочках, пожал руки и поздравил каждого отдельно. Он произнес речь о том, как мы все еще держим большевистского зверя в его логове, и как западные союзники безуспешно пытаются захватить Италию, однако они слишком трусливы, чтобы форсировать Ла-Манш. Затем он начал расписывать свои планы создания противотанковых крепостей, которые позволят пехотным дивизиям отбивать атаки танков. Это был план создания великой Крепости Европа. Он предрек, что наступит день, и мы снова отбросим коммунистов на восток.

Эрих посмотрел на меня, посмотрел на свои Дубовые Листья, затем на Баркгорна, который снял свой Рыцарский крест с Дубовыми Листьями, чтобы пристегнуть к ним Мечи, а потом на меня. Визе стоял впереди нас и уже повернулся кругом, чтобы выйти. Мы последовали за ним в соседнюю комнату, чтобы перекусить. Эрих прошептал: «Неужели ты думаешь, что он верит во всю эту херню?»

Я пожал плечами и ответил: «Может быть, и так».

Баркгорн заметил: «Он наверняка в это верит, вот в том и проблема».

Затем мы расселись вокруг стола. Официанты принесли блюда. Гитлеру подали шпинат, немного фруктов и стакан воды. Принесли несколько бутылок вина, и наконец Визе взял стакан. Я налил себе немного и передал бутылку Эриху. Закуска была вполне приличной, да и вино не таким уж плохим. Рислинг, как мне показалось.

Я слышал, что Гитлер не ест мяса, не курит и не пьет алкоголь. Черт, но в тот момент я просто забыл об этом. В каком-то временном помутнении рассудка после окончания обеда я достал портсигар. Эрих бросил на меня выразительный взгляд и покачал головой. Тогда я вспомнил, что Гитлер ненавидит табачный дым, и постарался спрятать портсигар обратно. Но Гитлер все это заметил. Он мрачно посмотрел на меня и сказал: «Крупински, у вас просто отвратительные привычки, вам следовало бы избавиться от них». Визе, Баркгорн и Хартман героически постарались не рассмеяться, а я почувствовал себя наказанным ребенком.

Как только Гитлер закончил свою трапезу, беззаботная болтовня перешла в более серьезную беседу. Часть его плана заключалась в том, чтобы выкопать очень глубокие и запутанные танковые ловушки вдоль всей границы, используя принудительный труд остарбайтеров. Они должны были замедлить советское наступление и позволить нашим танкам, пехоте и пикировщикам атаковать противника. Он также начал рассуждать о новом вундерваффе, вроде ракет и реактивных самолетов. Я даже представить не мог, что еще до конца войны сам полечу на таком.

Эрих всегда сомневался в Гитлере и не верил ему. Он отлично разбирался в людях и был чуть ли не телепатом. То же самое можно сказать о его чувстве самолета. Я научился доверять его инстинктам. Хартман был очень одаренным молодым летчиком и крайне чувствительным человеком, очень спокойным, и в любом случае великим человеком.

Летать с такими как он, Храбак, Штайнхоф, Эвальд, Грассер и другими многого стоило. В такой компании ты чувствовал себя в безопасности. Мы с Эрихом установили хорошие отношения буквально с самой первой встречи, когда меня назначили его наставником сразу после его прибытия в нашу группу. Меня страшно огорчило известие, что после войны его отправили в Сибирь вместе с Графом и другими пилотами.

Когда весной 1944 года меня перевели на Западный фронт, то назначили командиром II/JG-11 и я получил звание капитана. Это произошло вскоре после получения Дубовых Листьев. Одновременно со мной многие пилоты с Восточного фронта отправились за запад, чтобы сражаться против американских четырехмоторных бомбардировщиков. К этому времени ситуация там радикально поменялась по сравнению с 1940 годом. Я воевал там некоторое время в составе JG-5 и JG-11, включая участие в операции «Боденплатте», когда я командовал III/JG-26. 25 марта я был снова ранен, на этот раз собственной зениткой, и отправился в госпиталь, где меня нашел Штайнхоф.

Сражения против американских бомбардировщиков и истребителей сопровождения часто были гораздо более тяжелыми, чем бои на Восточном фронте. Я ни разу не встретил плохого американского летчика-истребителя, хотя некоторым не повезло. Атака тяжелых бомбардировщиков, особенно таких, как В-17 и В-24, была очень сложной. Прежде всего, они имели мощное оборонительное вооружение. Однако старики, вроде Вальтера Даля, имевшие на счету достаточное количество бомбардировщиков, сказали, что еще больше осложняют положение американские и английские истребители сопровождения.

Я даже встретился с Гербертом Ролльваге, который имел больше всех сбитых бомбардировщиков. Ролльваге имел 44 тяжелых бомбардировщика на своем счету из 100 побед. Он сказал, что положение в 1944 году отличалось даже от 1943 года. Эдер имел 36 бомбардировщиков из 78 сбитых самолетов, а Тони Хакль – 32 бомбардировщика из 192 побед. Они были экспертами, а я лишь новичком.

Эти встречи были очень важны. Даже мой старый друг Штайнхоф, тоже переведенный с востока, был сбит во время первого же вылета при атаке бомбардировщиков. «Черт побери, «Граф», должно быть, я превратился в полного идиота», – сказал он мне во время короткой встречи после моего появления в JG-26, в то время как он воевал в Италии в составе JG-77. Такой была разница между двумя фронтами. Это были две разные войны.

В-17 и В-24 были сложными целями из-за многочисленных 12,7-мм пулеметов, а американские истребители делали задачу еще сложнее, так как они превосходили нас в числе в десять раз. Впрочем, к концу 1944 года это неравенство увеличилось до 50: 1. я нашел все это довольно печальным, и сколько я ни думал, выхода из тупика не обнаруживалось.

Я летал на FW-190D, который сильно отличался от Ме-109, но кроме того отличался и от первой модели FW-190A. Прежде всего, первый «Фокке-Вульф» имел мотор воздушного охлаждения. Однако «Дора», как и Ме-109, имела мотор водяного охлаждения, только на ней был установлен двигатель BMW, который использовался на средних бомбардировщиках Ju-88, и был мотором нового поколения. Это означало повышенную мощность, что давало истребителю более высокую скорость и потолок. Мы имели такую же скорость, как американский Р-51D «Мустанг», но не обладали его дальностью полета, хотя превосходили американца по огневой мощи.

Я встретился с Георгом-Петером Эдером, который был одним из летчиков, разработавших метод лобовой атаки В-17. Он был настоящим знатоком этой тактики, однако при этом он был 14 раз ранен и его сбивали 17 раз, причем 15 раз ему приходилось садиться на вынужденную, и часть ранений он получил именно во время таких посадок. Он был совершенно бесстрашным человеком, но я также полагаю, что и вполне безмозглым. Он учил меня своему методу, но все мои попытки овладеть им ни к чему не привели. Наверное, для этого требовался особый талант, которым я не обладал.

В это время мы потеряли несколько опытных экспертов, которые стали жертвами численного превосходства противника. Истребители и бомбардировщики союзников атаковали наши базы днем и ночью, а также бомбили города. Американские «мустанги», имевшие большой радиус действия, а потом и другие истребители союзников с аэродромов Бельгии и Франции доставляли нам массу неприятностей. Утомление также стало серьезным фактором, так как у нас никогда не имелось достаточного количества запасных летчиков, а новички просто не обладали достаточным опытом, чтобы выжить в этой мясорубке.

Галланда все это серьезно возмущало, он потребовал, чтобы Геринг отменил свой приказ о сокращении сроков подготовки пилотов. Он знал, что такие недоучки гибнут гораздо чаще, чем опытные летчики. Вдобавок Галланд был категорически против операции «Боденплатте», проведенной 1 января 1945 года, он предсказывал ее провал, так в результате и получилось. Он был в бешенстве, потому что Геринг с ним даже не проконсультировался. В результате всего ээого и случился пресловутый «Бунт истребителей». Галланд заботился обо всех нас. Как командующий истребительной авиацией он старался противодействовать непродуманным и гибельным решениям.

Это была одна из причин, по которой мы восхищались им. Да, он до некоторой степени был эгоистом, но опять-таки, я не хотел бы летать в паре с летчиком, который не имеет собственного «я» и чувства самоуважения. Называйте нас в некоторой степени нарциссами, но если у тебя в кабине не проявляется ни капли самоуверенности, ты погибнешь. Это то, что делает тебя агрессивным, а ведь активная агрессия – это качество, которое нужно пилоту для победы над противником.

Даже Хартман, мягкий, спокойный и вежливый, становился просто бешеным в бою. Я не говорю, что он свихивался и начинал визжать по радио. Попав в кабину истребителя, он совершенно менялся, становился сосредоточенным и серьезным, и, как показала война, смертоносно эффективным. Точно таким же был и Галланд, хотя «Дольфо» был гораздо более коммуникабельным, чем Хартман, по крайней мере с нами.

Если говорить о Галланде, следует понимать, что в те дни считалось крайне опасным открыть выражать несогласие с нацистской политикой. До меня доходили слухи, что гестапо прослушивает его телефонные разговоры и перлюстрирует почту. Они устроили слежку за Галландом, чтобы выяснить, с кем он встречается. Позднее, уже после войны, Галланд это подтвердил. Он сказал, что Рейнхард Гелен имел беседу и Герингом, в которой рейхсмаршал заявил: «Соберите твердый компромат на Галланда, потому что я не мог отдать под суд кавалера Бриллиантов без таких доказательств, в которые поверят и Гитлер, и немецкий народ».

Вы также должны помнить, что именно в это время был арестован глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис, после чего разведку возглавил Гелен. Мы также знали, что Гордону Голлобу приказали накопать компромат на Галланда, вроде обвинения, что тот живет со своей подругой и совсем не собирается на ней жениться. Его также обвиняли в связях с черным рынком, так как в его столовой всегда были отличные продукты, которые распределялись только по карточкам, и требовалось правительственное разрешение для закупок на государственных складах. Даже генералы имели продуктовые карточки.

Я знал, как и все остальные, что после «Бунта истребителей», Геринг подписал приказы на арест Галланда и Лютцова. Он хотел отдать их под трибунал, Лютцова он вообще намеревался казнить, а Штайнхофа собирался вышибить из люфтваффе. Это было странно и показывало степень испуга, который овладел Герингом. Мне даже дали телефонограмму из Берлина от Геринга лично, в которой говорилось, что Галланд расстрелян и вместо него назначен Голлоб.

На основе той информации, которую я получал, и слухов, которые бродили во время войны и позднее подтвердились, я пришел к выводу, что прожил жизнь совершенно напрасно. Моя страна была уничтожена без всяких логичных объяснений. Когда все это закончилось, я превратился в активного пацифиста, хотя и остался на военной службе. Мне ненавистна сама мысль о войне, и когда недавно взорвалась Югославия, я мог лишь снова сделать вывод, что люди ничуть не поумнели. Мы не сделали совершенно никаких выводов из наших общих колоссальных ошибок.

Конец 1944 и начало 1945 года я провел в госпиталях после нескольких ранений. Я находился в восстановительном центре люфтваффе в Бад-Висзее, когда 1 апреля с нами встретились Штайнхоф и Галланд. Штайнхоф спросил меня: «Граф»… а не хочешь ли ты полетать на Ме-262?» Ну, о таком меня не требовалось спрашивать дважды. Я прекрасно знал о существовании «Турбо», как мы его называли, я его видел на фотографиях, но ни разу не видел в полете. Я очень обрадовался, так как хотел принять участие в этой программе.

Однажды утром я запрыгнул в кабину Ме-262 и совершил свой первый ознакомительный полет. Я описал свои впечатления в большой статье, которая была опубликована уже после войны. Завершалась статья фразой: «Это было начало новой эпохи в истории авиации».

Я был лишь огорчен тем, что мы не получили этот самолет ранее. Штайнхоф рассказывал мне о реактивном самолете несколько месяцев назад, после того, как он некоторое время командовал JG-7. Ему самолет понравился, однако он предупредил о его капризных двигателях, проблемах взлета и посадки, но также он говорил о больших преимуществах Ме-262.

Галланд использовал Штайнхофа в качестве вербовщика, и тот сумел собрать несколько лучших пилотов. Они сумели заполучить Баркгорна и попытались уговорить Хартмана, но Эрих слишком привязался к JG-52. Его решение остаться в этой эскадре дорого ему обошлось. Как вы знаете, Хартман провел более 10 лет в сибирских каторжных лагерях после того, как в мае 1945 года американцы выдали его красным. Я встретился с ним лишь в конце 1950-х годов, и он уже не был прежним человеком.

Я присоединился к «эскадрилье экспертов Галланда» JV-44 в Мюнхен-Райме, а затем мы перебазировались в Австрию в Зальцбург. Интересно отметить, что все пилоты эскадрильи, за исключением четверых или пятерых, имели Рыцарский крест и выше. Мы также были единственной в истории эскадрильей, которой командовал генерал-лейтенант. Многие ли эскадрильи могут похвастать тем, что ведомым фельдфебеля летел полковник?!

Положение у нас было довольно сложное, в Берлине лишь удивленно поднимали брови, глядя на нашу эскадрилью. Галланда все это не волновало. Почти каждый пилот нашей эскадрильи либо бежал из госпиталя, рискуя быть обвиненным в нарушении дисциплины, либо добирался иным, не менее сомнительным путем. Отличным примером был Эрих Хохаген, который дезертировал из госпиталя. Он жил рядом со мной в Бад-Висзее, залечивая тяжелую рану. Ходил он с большим трудом, но, попав в кабину истребителя, чувствовал себя вполне уверенно. Галланд хотел заполучить Вальтера Шука и Генриха Эрлера, которые имели Мечи и летали в составе JG-7. Оба пилота уже добились побед на реактивных самолетах, летая под командованием Новотны, а потом Эдера и Штайнхофа.

Я до сих пор не знаю, как этого добивались Галланд и Штайнхоф, но предполагаю, что когда оба офицера при всех наградах появлялись в госпитале, лейтенанты медицинской службы просто не смели возражать национальным героям, несмотря на все нарушения правил службы. Галланд всегда выступал в своем стиле: сигара во рту, улыбочка и очень убедительная манера разговора. Могу добавить, что он никогда не повышал голос, как бы рассержен ни был. Он лишь пристально смотрел человеку в глаза и делал выговор, никогда не откладывая это на потом. Точно так же он разговаривал и со всесильным «Толстяком».

Мы провели несколько эффектных вылетов, особенно когда получили ракеты R4M для вооружения наших истребителей. Мое появление в эскадрилье оказалось довольно любопытным. Накануне JV-44 добилась некоторых успехов, когда 8 апреля Штайнхоф сбил «Либерейтор», а Эрнст Фарман – две «Летающие крепости». Штайнхоф прибыл из JG-7 вместе с несколькими другими пилотами, и они уже успешно использовали ракеты до того, как мы сформировали группу. Полученный опыт оказался бесценным для эскадрильи.

Впервые я увидел их за работой, полагаю, 5 апреля 1945 года, когда эскадрилья сбила 5 тяжелых бомбардировщиков. Меня сделали адъютантом эскадрильи, что означало бумажную работу, которую я ненавидел. Вокруг бомбардировщиков было множество истребителей сопровождения, поэтому у нас было множество работы. У нас просто не было возможности вести маневренные бои с этими «мустангами», «тандерболтами» и «лайтнингами». Мы должны были подходить на большой скорости, атаковать бомбардировщики и как можно быстрее отрываться. Как только мы оказывались на расстоянии 4 или 5 миль от противника, мы могли повернуть назад и атаковать уже новую цель. Огромным преимуществом Ме-262 над Ме-109 и FW-190 была скорость сближения и скороподъемность. Но это преимущество имело свои плюсы и свои минусы.

Наша скорость позволяла нам, как я уже говорил, стремительно атаковать и сразу отрываться. Эта же скорость давала стрелкам вражеских бомбардировщиков гораздо меньше времени на прицеливание. Скорость также позволяла нам быстро приближаться снизу, а наличие ракет R4M давало дополнительное преимущество, так как их можно было выпускать за пределами досягаемости вражеских 12,7-мм пулеметов. Ракеты также давали хороший шанс на попадание, так как они рассеивались подобно картечи. Во многих случаях это позволяло уходить до того, как противник открывал огонь. Однако подвешенные ракеты увеличивали сопротивление и снижали скорость, сокращая наше превосходство в 150 км/ч над «мустангами» примерно до 100 км/ч.

«Мустанги» и другие американские истребители должны были пикировать с очень большой высоты, чтобы набрать скорость и получить хоть какой-то шанс перехватить нас. Но даже тогда им следовало правильно выбирать упреждение. Это был наиболее распространенный способ уничтожения наших реактивных самолетов, другим была попытка подловить нас на взлете или посадке, когда мы были особенно уязвимы. У нас не было маневренности и скорости в течение примерно трех минут после взлета. Это достаточное время, если противник сидит у тебя на хвосте.

Единственным серьезным недостатком реактивных самолетов было отсутствие маневренности. Мы не могли делать такие же виражи, как на других истребителях, так как лишь скорость гарантировала нам жизнь. Другой проблемой атаки на такой скорости сближения была сложность прицеливания, как и у вражеских стрелков. У вас просто не было достаточно времени для выбора цели. Следовало принимать правильное решение с самого начала и при стрельбе делать поправку на значительно меньшую скорость мишени. В этом случае упреждение было минимальным. Ты стремительно сближался, давал короткую очередь и так же быстро исчезал.

30-мм пушки были великолепным оружием. Требовалось не более пяти снарядов в центроплан, прочность самолета нарушалась, вспыхивали топливные баки. Всего лишь один фугасный снаряд мог сбить истребитель. Когда я вспоминаю те дни, то могу сказать, что никогда не испытывал страха, пилотируя реактивный истребитель, даже когда встречался с большим числом противников. Единственное, что следовало помнить – это привычка истребителей союзников ловить нас при выходе из атаки.

Одним из применявшихся методов было патрулирование над аэродромами и их обстрел. Эти парни слонялись вокруг и старались подловить тебя при посадке, надеясь на легкую победу. На этот случай мы использовали Ме-109 и FW-190, которые тоже патрулировали над аэродромами и прикрывали посадку Ме-262. Другой проблемой было то, что мы выходили из боя практически расстреляв боезапас и с жалкими остатками топлива. Вражеские истребители кружили в нескольких милях позади. В хорошую погоду у тебя имелись 10 или 15 минут, чтобы зайти на посадку, выпустить шасси, надеясь, что там все в порядке, сесть и выпрыгнуть из кабины. Много раз мы вылетали из кабины, когда ее накрывала тень вражеского истребителя, который обстреливал тебя.

Первая пара вылетов в составе JV-44 прошли для меня без всяких событий, но 16 апреля эскадрилья поднялась, вооруженная ракетами R4M на направляющих под крыльями. По радио нас навели на группу бомбардировщиков В-26 «Мэродер», обнаруженную радаром. Галланд взял головного, а мы атаковали следом. Мы летели тройками в строе клина, как до начала Второй мировой войны, когда еще не было изобретено звено из двух пар.

Галланд атаковал бомбардировщики, но ничего не случилось. Оказалось, что его звено проскочило мимо американцев, так и не выпустив ракеты. Потом он развернулся и дал ракетный залп по бомбардировщикам. Моментально один из них просто исчез, а второй полетел вниз – разрывом ему оторвало хвост. Я выпустил свои ракеты, повредив пару бомбардировщиков, но дым сбитых Галландом самолетов мешал наблюдению. Видеть фантастические результаты ракетных залпов было потрясающе.

После этой атаки мы отлетели на несколько сот метров, чтобы не попасть под обломки и не нарваться на вражеские истребители. Затем мы атаковали, используя свои четыре 30-мм пушки на каждом самолете. Я повредил еще кого-то, но в тот день не добился побед. Лишь Галланд мог похвастать результатом. Оказалось, что не все мои ракеты сошли с направляющих, поэтому результаты и оказались неважными. Галланд развернулся и повторил атаку. Позднее он говорил, что просто забыл снять предохранители с ракет и не собирался использовать пушки.

Во втором заходе, когда он выпустил-таки ракеты, то сбил два самолета. Я во время второго захода пустил в ход пушки. Я слышал несколько глухих ударов, но не заметил ничего серьезного. Я не мог поверить, насколько эффективны эти ракеты. Атака походила на стрельбу картечью по стае гусей. В истребитель Галланда попали несколько 12,7-мм пуль, и после приземления его пришлось отправить в ремонт.

На следующий день, 17 апреля, я взлетел с Галландом, Штайнхофом, Грюнбергом и другими. Мы атаковали строй В-17 над Мюнхеном. Мы добились попаданий, но один из наших пилотов столкнулся с В-17, унеся его вниз. Кажется, это был Эдуард Шмалльмозер. Я сумел повредить другой В-17, однако тот не упал. Я не видел, как Шмалльмозер столкнулся с бомбардировщиком, об этом рассказал позднее Штайнхоф.

У нас было много таких вылетов, но мы также встречались с американскими истребителями. «Мустанги» были постоянной проблемой, они всегда преследовали нас до аэродрома, рассчитывая сбить. Взлет и посадка, как я уже говорил, были самыми напряженными моментами для пилота Ме-262, так как самолет медленно набирал скорость, и ты легко мог свалиться в штопор, если слишком резко толкнешь вперед сектор газа, в результате чего двигатель заглохнет. Это несколько раз случалось с разными пилотами, но мы в результате научились плавно работать газом, что предотвращало катастрофы.

Я заглох один раз еще во время обучения. Я слишком привык резко подавать вперед сектор газа, чтобы быстро набрать мощность на взлете. На реактивном самолете это было страшной ошибкой. Я знаю, что многие пилоты на реактивных самолетах погибли именно из-за такой остановки двигателя на взлете. Ме-262 был очень тяжелым самолетом по сравнению с Ме-109 и FW-190 и на малой скорости вел себя, как кирпич.

В тот день, когда разбился Штайнхоф, его звеном из 6 самолетов командовал Галланд. Вместе с ними были Герд Вюбке, Герд Баркгорн, Эрнст Фарман, Клаус Нойман и Гейнц Бэр, который сбил уже 16 самолетов на реактивном истребителе. Утром 18 апреля 1945 года мы взлетели на перехват группы вражеских бомбардировщиков.

Причиной того, что разбился Штайнхоф, был налет вражеских бомбардировщиков на наш аэродром. На грунтовой полосе тут и там остались воронки, хотя аэродромная команда и пыталась заровнять их. Некоторые были заполнены водой и стали почти невидимы. Самолеты и хранилища топлива практически не пострадали, хотя одна из казарм получила попадание. Я думаю, это произошло как раз в тот день, когда я услышал, что мой старый друг Гейнц Эвальд награжден Рыцарским Крестом. Он заслужил эту награду уже давно, не столько за свои победы, сколько за то, что был чертовски хорошим и верным ведомым.

Как и все остальные, Штайнхоф нес полный запас топлива и ракет, и его левое колесо попало в один такой кратер, который так и не был заровнен. Его левая шина лопнула, самолет резко накренился и едва не врезался в меня, так как я был рядом с ним. Его левый мотор заглох, а самолет лег на левое крыло, преградив мне путь. Я подумал, что сейчас мы столкнемся, я даже был в этом уверен.

Но я успел набрать достаточную скорость, чтобы рвануть ручку на себя и подпрыгнуть, перелетев через самолет Штайнхофа и таким образом избежав столкновения. Однако его самолет тоже подбросило, он опять чуть не ударил меня, а потом рухнул на землю, сломав шасси. Впрочем, этого я уже не видел. Оказавшись в воздухе, я убрал шасси и слегка накренил самолет, потом оглянулся. Я увидел удар о землю и взрыв. Мой самолет тряхнуло ударной волной. Я твердо знал, что Макки погиб. Я даже не мог представить, что такую катастрофу можно пережить. Мне было очень плохо в этот момент.

Макки Штайнхоф оказался пойман внутри обломков, среди горящего топлива, взрывающихся ракет и снарядов. Однако он, горящий, сумел выползти наружу, скатившись на землю. Его доставили в госпиталь, и он каким-то чудом выжил. Я не видел, что происходило после катастрофы, но об этом много говорили.

Когда мы вернулись из полета, нам сообщили о его состоянии. Он был лучшим другом для многих из нас, истинным патриотом и лидером. Все мы чувствовали, что сами ходим буквально на волосок от подобной судьбы. 24 апреля пропал без вести Гюнтер Лютцов, и список потерь продолжал расти. Штайнхоф страдал много лет, после войны ему сделали множество операций, но железный характер и решительность помогли ему пройти через все это. Я отдаю должное его жене Урсуле, которая была его опорой все эти годы.

Бэр в тот день сбил два «тандерболта», он сказал, что с чистым сердцем отпустил бы их, если бы можно было вернуть Штайнхофа. Обычно мы праздновали победы, но в этот день никто не мог радоваться. Я мог бы сказать, что катастрофа Штайнхофа подорвала наш дух, а гибель Лютцова на следующей неделе опустила его еще ниже. Когда через несколько дней был ранен Галланд, а следом за ним после ранения до конца войны выбыл из строя Баркгорн, на JV-44 можно было поставить крест.

Серьезной проблемой было то, что слишком много Ме-262 были неисправны. Нам не хватало запасных частей, топлива и даже боеприпасов. Временами возникали серьезные технические проблемы. Я летал на одном Ме-262, на котором не было указателя запаса топлива и альтиметра. На другом приборная доска была в полной исправности, зато отсутствовала проводка! Один из механиков оказался электриком, он раздобыл каким-то чудом схему проводки и исправил истребитель.

Хотя за годы войны я сбил 197 самолетов, на Ме-262 я одержал всего лишь две победы, а третий бомбардировщик считался вероятно сбитым. Это произошло во время вылета 16 апреля, о котором я говорил. Многие из таких «вероятно сбитых» бомбардировщиков позднее разбились, но без подтверждений с земли их не засчитывали. Бои против американских бомбардировщиков и истребителей сопровождения были очень тяжелыми, так как американцы были прекрасными летчиками, а их техника была превосходной. Я повредил еще несколько самолетов, все бомбардировщики. Это было интересно. Галланд говорил нам, что если мы возвращаемся на самолете, превращенном в решето, мы не подходим для своей работы.

Нужно сказать несколько слов о пилотах JV-44. Я прекрасно помню Готтфрида Фармана и Шалльмозера, который был хорошим пилотом, но прославился тем, что таранил бомбардировщик, сбив его таким образом. Гюнтер Лютцов был еще одним великим человеком. Он не добился особых успехов на реактивном самолете, но был выдающимся лидером и очень смелым человеком.

Мы все знали, что он и Галланд спорили с Герингом, и Галланда сняли с должности командующего истребительной авиацией. Лютцов, который имел Дубовые Листья с Мечами, был серьезным, спокойным и надежным лидером. Он был ветераном Легиона «Кондор», как и Галланд. Я знал его не так хорошо, как хотел бы. Он не вернулся из вылета, и до сих пор неизвестно, что с ним случилось. Это было очень печально. Ну и у нас был Макки Штайнхоф, который был скорее мертв, чем жив.

Утром до того, как мы потеряли Лютцова, Галланд рассказал нам о происшествии с Герингом. Похоже, Гитлер отстранил его от командования и расстрелял. В заключение Галланд сказал, что после нескольких лет войны и потерь Гитлер наконец принял верное решение, только слишком поздно. Геринга сменил генерал-оберст Роберт фон Грайм, которого мы все очень уважали.

Георг Эдер, который был великим пилотом и действительно интересным человеком, добился больших успехов, летая на Ме-262. В годы войны он летал в основном на Западном фронте и заслужил Дубовые Листья. Вместе с Эгоном Майером он прославился тем, что полагал лобовую атаку лучшим средством борьбы с тяжелыми бомбардировщиками даже на поршневых истребителях.

Однако такая атака могла принести успех, только если выполнялась практически молниеносно, ведь скорость сближения в этом случае достигала 1000 км/ч, поэтому для обстрела цели оставались доли секунды. Большим плюсом было то, что при такой атаке ответный огонь был довольно слабым. Эдер и Майер были хорошими пилотами, и я сам видел, как Эдер сбил несколько бомбардировщиков в JG-7.

В конце войны подразделение было расформировано. Галланд был тяжело ранен истребителем и разбил свой Ме-262, однако у нас было не так много потерь, как, скажем, в JG-7. Мы были маленьким подразделением и действовали как эскадрилья совсем недолго. Некоторые пилоты JG-7 были завербованы Штайнхофом, например Кёстер, Лютцов, Грюнберг, Фарман, Хохаген и другие. Эти люди уже обладали большим опытом полетов на реактивных самолетах. Я до сих пор не знаю, как он и Галланд сумели добиться этого, так как они оба вышли из фавора и у Геринга, и у Гитлера. Штайнхоф однажды сказал: «Если вы заглядываете в рот дареному коню, там зубы пропадают».

Когда война закончилась, и истребители были уничтожены, я попал в плен вместе с личным составом эскадрильи. Мы взорвали последние Ме-262 в последний момент, когда американские танки уже подходили к аэродрому. Офицер американской разведки увез меня через Гейдельберг в лагерь для офицеров люфтваффе в Англии.

После четырех недель непрерывных допросов меня переправили в Шербур, где на меня набросился французский солдат с винтовкой. Он ударил меня прикладом сзади, и я упал без сознания. Я очнулся в госпитале в Мюнхене. После всех допросов американцы меня отпустили, но при этом украли Рыцарский крест и летную книжку, как я уже упоминал. Наши награды, особенно Рыцарские кресты, победители высоко ценили. Это было трудное время, но офицеры американских ВВС помогли мне подготовиться к новой жизни, и в 1950-х годах я начал служить заново и ушел в отставку лишь в 1970-х.

После войны процент безработных среди немецких офицеров был особенно высоким. Найти работу профессиональному офицеру было крайне сложно, особенно если ты не был связан с местной американской военной администрацией. Профессиональные офицеры считались элитой Национал-социалистической партии и любые контакты с ними считались абсолютно нежелательными.

Лишь много позднее это отношение переменилось, и народ начал понимать, что по большей части офицерский корпус оставался аполитичным. У нас не было другой программы, кроме защиты своей страны, права она или нет. Между нами и офицерами любой другой страны не было различий. Все будут защищать свою родину и свою семью, несмотря на то, какой политический лидер стоит во главе этой страны.

Прошло не слишком много времени, и я начал сотрудничать с американской разведкой под прикрытием организации Гелена, наследницей военной разведки Абвера, которую сформировал генерал Рейнхард Гелен после войны. Гелен был офицером Абвера, который сменил адмирала Канариса после того, как его арестовали за участие в заговоре против Гитлера. Трудами Гелена после войны были созданы многие немецкие спецслужбы, в том числе знаменитая контртеррористическая служба GSG-9.

Приходилось решать множество проблем, одной из самых важных были переговоры с Советским Союзом относительно возвращения наших людей, которых там удерживали. Это было грубейшим нарушением Женевской конвенции, в которой ясно говорилось, что после окончания конфликта все пленные должны быть репатриированы. Русские считали наших людей «преступниками», а не солдатами, впрочем, они еще во время войны отказались признавать международные соглашения.

После долгих переговоров в декабре 1945 года они были освобождены. Все это время я вспоминал своих друзей, оказавшихся в сибирских лагерях. Я часто думал об Эрихе, Германе Графе и Герде Баркгорне, при первой же возможности я старался встретиться с женой Эриха Урсулой. Жены и родители этих несчастных написали десятки тысяч писем Конраду Аденауэру и Молотову, требуя их освобождения.

Сталин во время войны прямо заявил, что его страна будет соблюдать Гаагскую конвенцию, но не Женевскую. Полагаю, дело в том, что в 1929 году в Женеве было принято соглашение, дающее право нейтральным государствам проводить инспекции лагерей военнопленных для проверки условий содержания. Комиссия должна была следить за гуманным обращением с пленными и оказанием медицинских услуг. Сталин был настоящим параноиком по отношению к иностранцам и не собирался позволять никаким третьим силам следить за использованием рабского труда в Советском Союзе. Я думаю, что ему требовались новые рабы, потому что он уничтожил перед войной слишком много украинцев.

Однажды я встретился с русским летчиком, и после недолгой беседы выяснилось, что он был одним из тех, кого я сбил на Кавказе в 1942 году. Сначала я сбил двоих его товарищей, а потом и его самого. Он оказался единственным спасшимся, а после приземления был взят в плен нашими солдатами.

Он попал в лагерь, а в конце войны был освобожден русскими войсками. Он сказал, что потом попал в ГУЛАГ, где ему пришлось очень плохо, так как Сталин не признавал советских пленных, обвиняя в пособничестве противнику всех, кто попал в плен. В результате он несколько лет провел в одном лагере с немецкими пленными.

Я также встретился с его женой и сыном, и выяснилось, что у этого летчика уже есть внуки. Я был рад, что он остался жив, о чем прямо сказал им. Он меня поблагодарил. Я объяснил, что, несмотря на недавние проблемы в нашей истории, у меня никогда не было личных врагов. Ну, если исключить пилота, расстрелявшего летчика сбитого «Фокке-Вульфа». Это была моя работа. Все остальное было бы непрофессиональным и лишь мешало бы трезвому суждению. Он согласился, и мы хорошо выпили.

Не я один думал так. Большинство бывших летчиков люфтваффе завязали дружеские отношения с нашими американскими и английскими летчиками и даже с несколькими русскими. Было приятно видеть, что война закончилась с последним выстрелом. Войны начинают политики, но платит за это своими жизнями молодежь. Я не знаю ни одного пилота, который хотел бы начала новой войны.

На этих встречах мне обычно задают много вопросов. Мне кажется, нас окружает некий ореол тайны, особенно в глазах американской молодежи. Большинство молодых людей ничего не знает о нас, и мы им малоинтересны. Я не хочу их обвинять. Мы были привязаны к монстру, который завел нашу страну в пропасть, убил миллионы и превратил в руины культуру и авторитет Германии. Потребуется много лет, чтобы снять это проклятие. Если у меня спросят совета, я без колебаний отвечу: не верьте диктаторам и сумасшедшим!»

Гейнц Эвальд (296 вылетов, 84 победы)

Гейнц Эвальд летал ведомым двух знаменитых асов – Герхарда Баркгорна и Вальтера Крупински, но в конце концов и сам стал асом.

Он родился 1 сентября 1922 года в Цоппоте (ныне Сопот). Он поступил на службу в люфтваффе 1 декабря 1941 года. Он учился летать в 23-я учебному полку в Кауфбройрене, затем его перевели в учебную истребительную эскадру JG-106, а потом в резервную группу в Ла-Рошели. В конце лета 1943 года его перевели в 5./JG-52, действовавшую на Восточном фронте.

Гейнц Эвальд быстро заслужил свое прозвище «Эзау». В своих мемуарах он пишет: «В последующих боевых вылетах, когда я одержал еще 9 побед, пилоты 6-й эскадрильи прозвали меня Исав. После очередного вылета, который завершился моей победой, обер-фельдфебель Кюн, который иногда говорил от имени остальных, приветствовал меня следующими словами: «Ну тебе опять свински повезло! Отныне я нарекаю тебя Эзау!» Вот его рассказ об одном из вылетов:

«Мы вылетели на свободную охоту, и сначала все было совершенно спокойно. Мы летели вдоль восточного берега Крыма в районе Тузлы над дорогой на Керчь. Неужели и мой седьмой вылет закончится без жестокого воздушного боя? Но едва я успел так подумать, как по радио пришло сообщение от офицера наведения нашей эскадрильи. Дальше к югу был замечен вражеский самолет, хотя небо вокруг нас было совершенно пустым, ни единой красной звезды.

Двое наших летчиков уже находились в воздухе – фельдфебель Элленд из 5-й эскадрильи и я из 6-й в качестве его ведомого. Пока мы следовали на юг к побережью Крыма, тучи постепенно становились тоньше. Мы постоянно меняли высоту, то поднимаясь над тучами, то опускаясь под них. В какой-то момент мы оказались на высоте всего 100 метров над водой, имея скорость 600 км/ч, и выполнили элегантный маневр по вертикали, чтобы снова набрать высоту. Когда мы набирали высоту, мой ведущий крикнул по радио: «Смотри! Русские прямо перед нами!» Действительно, они там имелись – 4 Яка выскочили из туч.

Я подумал: «Черт побери, поганая ситуация, они пикируют на нас». К этому времени мы уже набрали высоту 1000 метров, но подняться выше уже не успевали. Когда я посмотрел вперед, то увидел огоньки, мигающие на носу и корнях крыльев ближайшего русского истребителя, который летел крайним левым.

Не передать словами, что случилось за эти доли секунды. Я рванул ручку, чтобы понять нос моего Ме-109, и оторвался от своего лидера. Практически в это же мгновение светящийся круг моего прицела накрыл Ивана, который стрелял по мне. Я открыл огонь из всех стволов, прежде чем толкнуть ручку от себя. Тень смерти пролетела всего в пяти метрах от моей кабины. Проклятье! Почти точное лобовое столкновение!

Когда я вернулся на базу, командир моей эскадрильи лейтенант Липферт облаял меня: «Отважный, но глупый немецкий летчик едва не погиб сегодня, одержав первую победу, чуть не столкнувшись с каким-то русским!» Мне объяснили, что мертвый летчик-истребитель не может служить своей стране.

Выпустив очередь, я выполнил маневр уклонения и бросился вниз к гавани Керчи, надеясь укрыться под спасительным зонтиком многочисленных зенитных батарей. Однако выяснилось, что никто за мной не гнался. Затем я услышал по радио ведущего: «Один сбит! Один сбит!» – «Где?! – ответил я. «Посмотри на берег, он падает туда, – крикнул он мне. – Видишь вспышку на земле? Готов». «Хорридо!»

Так как больше наших истребителей поблизости не было, молодой и жаждущий славы пилот получил свою первую победу в лобовой атаке. Моя первая победа! Молодой русский пилот мертв, а я жив! Все-таки ужасная штука, эта война! Пока я размышлял над этим, снова раздался голос лидера: «Набирай высоту 1000 метров над Керчью». Я заставил свою машину двигаться вверх, заметив другой Ме-109 в указанной точке.

Оставив позади себя столб дыма, русские исчезли на востоке. Мы вдвоем полетели на свою базу в Багерово. Когда мы приблизились к аэродрому, лидер снова передал: «Пятьдесят второй, покачай крыльями в знак победы, сделай бочку и садись, я потом немедленно ко мне». – «Понял».

Я был страшно возбужден, когда мне позволили помахать крыльями в ознаменование первой победы. Я спустился к началу полосы, а затем пролетел на бреющем над стоянками 5-й и 6-й эскадрилий, приветствуемый пилотами и механиками, которые махали мне. Я буквально лопался от радости, хотя догадывался, что меня ждет на земле.

Фельдфебель Элленд для начала заставил меня выполнить пятнадцать отжиманий, а потом мне сказали, чтобы я твердо запомнил правило: «Тот, кто летит на противника в лоб и стреляет в упор, долго не живет». Вообще в ближайшие недели мне не раз повторяли, что я долго не протяну».

Вскоре молодой пилот привлек внимание командира группы, которым был не кто иной, как капитан Герхард Баркгорн, второй из асов люфтваффе (301 победа). Эвальд вспоминает: «Однажды мне приказали прибыть к командиру нашей группы II/JG-52 капитану Герхарду Баркгорну. После короткого приветствия командир, уже имевший Дубовые Листья, сообщил мне, что недавно потерял своего ведомого во время вылета на свободную охоту. Другими словами, тот оторвался в бою и был сбит. Он хотел, чтобы я немедленно перешел в штабное звено и стал его ведомым. Но если потребует ситуация, меня переведут обратно в эскадрилью.

Капитан Баркгорн подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь, после чего состоялся следующий диалог:

– Ты умеешь летать?

– Так точно, герр гауптман!

– Сможешь удержаться за мной в воздухе?

– Так точно, герр гауптман!

– Ты готов умереть?

– Никак нет, герр гауптман!

В одном из первых своих вылетов вместе с Баркгорном Эвальд сопровождал пикировщики Ju-87.

«Пилоты «штук» уже начали выводить свои самолеты из пикирования, набирая высоту 1000 метров, чтобы перестроиться перед тем, как повернуть на северо-запад к своей базе. Наша задача была оставаться как можно ближе к ним, чтобы сопровождать бомбардировщики, поэтому я последовал за «штуками» во время пике. Скорость превысила 700 км/ч, и я вывел самолет, выполнив красивую петлю над гаванью Керчи, закончив ее на высоте около 1000 метров. Как только я выровнял свой самолет, я обнаружил, что нахожусь среди стаи русских истребителей Ла-5. «Эзау, кажется, ты крепко вляпался», – подумал я и толкнул ручку, чтобы уйти вниз и не врезаться в русских. Потом я дал полный газ, сделал иммельман и направился на ближайшего противника, который был на расстоянии 500 метров от меня. Я дал очередь из всех стволов, прежде чем отвалить в сторону. Эта дуэль была не такой рискованной, как моя первая победа, но если бы русский решил повернуть в ту же самую сторону, мы столкнулись бы. Все равно мы разминулись на минимальном расстоянии. Я немедленно бросил истребитель в крутое пике и во время снижения успел оглядеться. Сбоку я увидел серо-белый хвост дыма, который тянулся за подбитым Ла-5, который тоже шел вниз. Пока я смотрел, дым превратился в черный. Я начал подъем уже над своей территорией, проскочив сквозь плотную завесу зенитного огня. Ла-5 врезался в землю и взорвался к северу от Керчи.

Я думал, что это происшествие никто не заметил. Вскоре я присоединился к ведущему пары, чем радиопозывной был «Радецкий», и элегантно пристроился рядом с его крылом. В этот момент в моем шлемофоне раздался усталый голос командира: «Говорит Радецкий. Кто сбил этот самолет? Прием». Несколько смутившись, я ответил, что это моя работа. Последовала долгая пауза, а затем прозвучало громовое рычание: «Радецкий-2, если ты еще раз сломаешь строй и оставишь сопровождаемые самолеты, я догоню тебя и сам собью! Понял? Прием». – «Так точно!»

23 января 1944 года Эвальд сбил «аэрокобру», одержав девятую победу, и 7 марта 1944 года был награжден Железным крестом 1-го класса. Через две недели, 22 марта, он имел уже 21 победу и получил «Frontflugzeugspange fur jager in Gold» – Пряжку летчика-истребителя в золоте. (Кстати, довольно редкая награда, ее получили всего 49 человек.)

В это время унтер-офицер Гейнц Эвальд летал на Ме-109G-6, который, помимо стандартных обозначений штабного звена, имел личную эмблему ниже кабины – готическую букву «Е» и розового поросенка. (E-Sau – «поросенок» по-немецки.)

25 мая он был награжден Почетным кубком люфтваффе за особые достижения в воздушных боях.

В мае 1944 года Эвальд был переведен из штабного звена II/ JG-52 в 6-ю эскадрилью, которой командовал капитан Гельмут Липферт (203 победы). С этого дня его новым самолетом стал Ме-109G-6/R6 с обозначением «Желтый-11» и личной эмблемой в виде поросенка.

24 июня 1944 года лейтенант Гейнц Эвальд в составе группы участвовал в перехвате налета американских бомбардировщиков В-24 «Либерейтор» на центр нефтедобычи в Плоешти. В двух атаках Эзау сбил один бомбардировщик, который стал его тридцатой победой. Однако его самолет был поврежден ответным огнем, и пилот был вынужден прыгать с парашютом. Выбираясь из горящей машины, он получил тяжелое ранение и следующие три месяца провел в госпитале. В начале октября 1944 года Эвальд вернулся на фронт в Венгрию, и за следующие два месяца сбил 13 советских самолетов. Его счет вырос до 42 побед, и 30 ноября 1944 года он был награжден Немецким крестом в золоте.

Следующие 7 самолетов он сбил, сопровождая Не-111, которые сбрасывали снабжение осажденному Будапешту. К январю 1945 года воздушные бои над Венгрией стали более интенсивными, что позволило Эвальду сбить еще 18 советских самолетов. При этом 3 январля он сбил 5 самолетов, а еще 4 – 22 января. За первые четре дня февраля 1945 года он одержал еще 4 победы, и теперь его общий счет составил 70 сбитых самолетов. 17 февраля венгерское правительство наградило его Офицерским крестом с лавровыми листьями и мечами за уничтожение 42 вражеских самолетов в течение четырех месяцев. 1 марта Эвальд сбил над озером Балатон американский «мустанг», но сам был по ошибке сбит немецкими зенитчиками. Ему снова пришлось прыгать с парашютом, но на сей раз все обошлось благополучно.

16 апреля 1945 года над Брюнном (Брно) Эвальд сбил свой 84-й самолет, русский истребитель Як-9. Через четыре дня он получил Рыцарский крест. 8 мая 1945 года лейтенант Эвальд вместе с остальными летчиками II/JG-52 перелетел в Нойбиберг, чтобы сдаться американцам. Его освободили из плена 22 июня 1945 года. За свою военную карьеру он совершил не менее 296 боевых вылетов и сбил 84 самолета, в том числе 82 русских: 66 истребителей, 14 штурмовиков Ил-2, 2 бомбардировщика Дуглас «бостон». К ним нужно добавить два американских самолета: В-24 «Либерейтор» и Р-51 «Мустанг».

Герман Граф (830 вылетов, 212 побед)

100 побед

Происходящее произвело на лейтенанта Брюкмана неизгладимое впечатление. Третий вылет подряд – и снова сбитый самолет. 95-й и 96-й рухнули за землю, и он ясно это видел, находясь совсем рядом. Он следил за другой машиной, но уже с совершенно иными чувствами, чем несколько минут назад.

Наконец они столкнулись с группой разозленных «Рата», после того, как пара Штайнбатца повела пикировщики назад. Именно Граф додумался погнаться за уходящими русскими. Еще несколько секунд назад после свой последней победы он об этом даже не думал. Однако в этот момент И-16 зашел ему в хвост и дал несколько прицельных очередей.

Результат получился очевидный. Струя дыма, которая становилась все гуще, потянулась из мотора. Герман Граф, который только что передал свое обычное «Готов, дядя Отто!», не произнес ничего.

Брюкман считал это совершенно лишним по вполне понятным причинам. Русские принялись жалить его со всех сторон. Он бросился на противника, маневрировал, стрелял, одержимый единственной мыслью: не дать им добить ведущего!

Линия фронта приближалась, но до нее все равно оставалось километров двадцать. Дымящийся «Желтый-1» пошел вверх.

Бросившись вниз, Брюкман проскочил мимо изрешеченного Ме-109, в правом крыле которого зияла большая дыра, а из мотора било масло.

Еще один русский появился рядом, вираж, ручку на себя вверх. И-16 проскочил мимо. Но, что было еще хуже, в игру вступили русские зенитки. Засверкали трассы мелкокалиберных автоматов. Между ними ползла подстреленная птичка Графа, волочившая за собой хвост дыма.

Очередной русский подкрадывался сзади. Тревожный звонок не опоздал, и Брюкман успел увернуться с линии огня.

Во время следующего виража он с облегчением заметил, что они наконец-то проскочили линию фронта.

Веснушчатый ефрейтор Карлхен Мозер вытащил свое брюхо на солнышко. Похоже, у него появились какие-то новости.

– Ну и что там? – сонно поинтересовался Грапентин.

– Вы слышали что-нибудь о командире?

– Что там? – рассеянно спросил обер-ефрейтор, следивший за посадкой самолетов 7-й эскадрильи.

– Рейхсмаршал приказал запретить ему полеты, когда они наберет полную сотню.

– Слушай, ты, это очень старая шутка, – ответил Грапентин.

– Смешно, – ухмыльнулся толстяк. – Я слышал это раньше.

– Не имеет значения, – оборвал разговор Грапентин, потому что показались еще два Ме-109. Первым по летной полосе с грохотом промчался Штайнбатц. Два самолета приземлились и покатили на стоянки. Унтер-офицер не тронулся с места, потому что его одолело странное предчувствие. Через несколько минут подошел Штайнбатц, мокрый от пота, он устало сутулился, волосы тоже были мокры. Остановившись, он указал на восток.

– Вам нужно подождать немного лейтенанта. Он немного задерживается вместе с Брюкманом!

Грапентин кивнул, а потом сказал:

– Похоже, ему было мало дырок в машине после второго вылета.

Ефрейтор Мозер достал пачку сигарет, и они закурили, следя за восточным горизонтом. Небо снова стало пустым. Старший механик огляделся вокруг, а потом снова посмотрел на восток. Внезапно ефрейтор вскинул голову.

– Там!

Действительно, издалека послышалось гудение, а затем на горизонте показался «мессершмитт». Через несколько секунд появился и второй. Его мотор кашлял, точно смертельно больной. Первая машина промчалась мимо них, это был лейтенант Брюкман. За ней, отставая на несколько сотен метров, тащилась отчаянно дымящая вторая.

– Это он, – сказал Грапентин, опуская руку. – Боже мой, он весь изуродован. – Он сглотнул и отвернулся. – Надеюсь, он сумеет сесть на брюхо.

Герман Граф действительно думал об этом, и никто не осудил бы его за это. Но потом он увидел зеленую равнину посадочной полосы, находящиеся на стоянках самолеты и наконец посмотрел на стрелку альтиметра. Она все еще показывала 200 метров.

Он моментально надавил на кнопку выпуска шасси, уже приняв решение. Стойки вывалились из крыльев, и земля замелькала перед заляпанным маслом лобовым стеклом. Времени передумать и испугаться капотирования не осталось. Не было времени даже помолиться, что было бы кстати в такой ситуации. Колеса уже принялись наматывать на себя траву. Все шло нормально, но недолго. Неожиданно самолет потянуло влево. Меховой сапог пилота надавил правую педаль руля. В результате самолет начало швырять, и только привязные ремни удержали в кресле. Можно было больше не психовать, но едкий дым заставлял кашлять. Клочья зеленой травы разлетались вправо и влево. Сколько это еще продлится? Он весь напрягся перед тем, как расслабиться.

Кончилось!

К нему бросились несколько человек, на левое крыло вскочил сияющий Грапентин.

– Герр лейтенант… Герр лейтенант!..

Колпак фонаря откинулся в сторону, и чистый воздух хлынул в кабину, попав в измученные легкие. Крики, вопли и восторженные взгляды.

Ему показалось, что земля качается, а ноги стали просто ватными. Граф плохо соображал, что происходит, и со вздохом опустился на сиденье автомобиля. Вскоре его втащили в палатку, которая служила ему жильем. По старому обычаю почта была свалена на столе. Там же стояла фотография девушки, которая много для него значила. Но перед глазами все мутилось, а мысли путались, крутясь вокруг последнего полета. Он вспоминал свою стрельбу, попадания в свой самолет, густые клубы дыма над капотом, дым в кабине, стрельбу русских зениток. Невольно подумалось о том, что могло случиться, если бы он не перетянул за линию фронта… Но об этом было лучше не думать.

Он посмотрел на фотографию, на этот раз перед глазами не двоилось. Собравшиеся люди говорили о выпивке. Картина в памяти сложилась, и по худому лицу пробежала судорога. «… мне крепко прилетело. Но выкрутился!»

Терпеть дальше не получалось. Девушка сделала то, что оказалось не под силу русским. У человека, который собирался одержать сотую воздушную победу, на глазах появились слезы.

14 мая 1942 года, ровно через 6 часов. Старший механик с серым, измученным лицом вытянулся перед ним, слегка улыбаясь. Лежавший на походной кровати Граф поднял голову.

– Герр лейтенант, ваша машина снова исправна!

– Как ты сделал это?

– Кое-как, герр лейтенант.

Он пожал механику руку и выскочил наружу. Грапентин лежал под Ме-109 и спал. Вокруг валялись разбросанные инструменты. Обер-фельдфебель вышел следом. Фотография девушки осталась лежать на крошечном столике. На какое-то время она была забыта.

«Желтый-1» был в полном порядке, как в лучшие времена. Грапентин проследил за взлетом двух пар и снова улыбнулся, глядя вслед.

Когда солнце опустилось за горизонт, он чувствовал себя бодрым, как никогда в жизни. Это было не потому, что он сумел несколько раз подремать, а потому что смертельные игры происходили прямо над аэродромом. Это был день высшего пилотажа.

Еще несколько минут назад «Желтый-1» вместе с другими истребителями вынырнул из-за горизонта. Все уже стояли на земле, только Граф упрямо крутился в воздухе. Другого способа сделать это он не видел. Началось с набора высоты, затем он бросил самолет вниз. После этого были выполнены несколько аккуратных петель, а завершилось все несколькими бочками.

Сотни солдат смотрели в небо. И никто из них не знал, что командир 9-й эскадрильи только что одержал сотую победу, и не только ее одну!

Карлхен Мозер прыгал по траве, как танцующий медведь. Он уже надорвал горло и теперь вместо криков мог издавать жалкий писк. Грапентин больше не тер усталые глаза, а только постанывал.

Машина Графа устремилась к летной полосе, завывая мотором, но за посадочным Т вертикально взмыла вверх. Шасси выскочили из крыльев. Скользящей спиралью Ме-109 устремился к точке посадки, даже не убрав газ.

Затем началось то, что происходит на футбольном поле после финального свистка в победном матче. Все бросились к стоянке, радостно размахивая руками, а их вопли заглушили потрескивание остывающего мотора «Даймлер-Бенц».

Энергично размахивая руками, Грапентин растолкал всех и вспрыгнул на крыло. Граф все еще сидел в кабине. Его глаза были закрыты, и он улыбался.

Ночь спустилась на аэродром Рогани. Дневная суматоха улеглась, в небе тоже все было спокойно. Девятая эскадрилья сидела в одиночестве. Некоторое время назад прибыло пополнение, и молодые пилоты еще не могли опомниться от удивления. Оно во все глаза таращились на человека, который сбил восемь самолетов за один день. За последние несколько часов об этом мало говорили, прежде всего помалкивал сам Граф. Он рассказывал о другом – о скучных реалиях войны. Новички продолжали удивляться. Как может говорить об этом человек, который увеличил сегодня свой счет до 104 побед? Да, должно пройти какое-то время, прежде чем они начнут понимать такое отношение к событиям.

Штайнбатц поднял свой стакан повыше и проверил уровень водки. Граф молчал и смотрел на пламя свечи, отсветы которого играли на их лицах. Один из новичков задал вопрос, который заставил улыбку мелькнуть на худом лице с длинным кривым носом.

– А как вы стали летчиком-истребителем, герр лейтенант?

Он немного помолчал, а потом начал рассказывать.

15 июля 1939 года часовой у штаба авиабазы Нойбиберг увидел долговязого человека в выходном костюме. Он вежливо поздоровался с верзилой, но задумался: что же делать с визитером? Тот был унтер-офицером резерва и кандидатом на офицерское звание, да еще с удостоверением пилота в кармане. И конечно же с великими планами на будущее… Странно, но факт.

Было несколько вариантов продолжения карьеры летчика. Если бы он хотел стать пикировщиком или разведчиком, его приняли бы охотно. Однако тощий молодой мужчина из Энгена желал только одного: стать истребителем. Так как это было его горячее желание, он решил постучать в правую дверь. Однако она находилась в одном из коридоров штаба Мюнхенского воздушного округа. Так начался его роман с девушкой с глазами серны, о чем он пока сам не подозревал.

Однако сначала обер-фельдфебель принял его строго официально. Впрочем, коробка сигарет, странствуя по столу, сделала атмосферу более теплой и заставила задуматься человека с серебряными звездами на погонах. Но размышления не затянулись надолго. Он объяснил, что этот вопрос входит в компетенцию полковника, но, как в случае с любым большим начальником, сначала надо все рассказать девушке-секретарше. Если она согласится помочь тебе, успех почти гарантирован.

Визитер в пиджаке, из которого вырос, поблагодарил обер-фельфебеля, набрался мужества в ближайшем баре с помощью рюмки коньяка, купил шоколадку и еще одну пачку сигарет и отправился к даме. Это была брюнетка и красивыми оленьими глазами и изящными ножками. Похоже, она нашла тощего длинноногого парня с большим носом довольно приятным. «Чем могу служить?» Вскоре она знала, что посетитель – пилот резерва, который хочет стать летчиком-истребителем, и его будущее находится в ее прекрасных ручках. Он так и сказал. Шоколадка и сигареты смягчили ее, и она задумалась. Однако тут сразу возникло первое препятствие. Резервистов больше не зачисляли в истребительные соединения.

Проситель, которого звали Герман Граф из Энгена, рухнул на стул, и вместе с ним рухнули его надежды. Но горе на его лице тронуло девушку, а его выразительные глаза сразу запали ей в душу. Она задумалась, мурлыча какую-то песенку. Да, есть одна возможность. Нужно пройти второй и третий курс обучения резервистов, получить звание лейтенанта и попасть в эскадрилью первой линии.

Мрачная картина канцелярского стола в ратуше Энгена, заваленного папками с документами, улетучилась. Свою роль сыграл и коньяк, он ощутил прилив смелости. Так как девушка понимала безмолвный язык мужских глаз, она поняла, что должно случиться в ближайшем будущем, лучше всего в этот же день.

Девушка не просто была к этому готова. Она уже решила пожертвовать часть свободного времени общению с посетителем. Наконец отважный гражданский убыл, решив вернуться в 17.30.

Он уже бывал там, но сейчас суетился, как дебютант во время первого танца. Он пришел в дежурную часть, но после короткого разговора с обер-фельдфебелем появилась девушка из приемной полковника. Ее прелестные глаза блестели.

Она сказала: «Сердечно поздравляю! Это было трудно, но я добилась этого. Командир сделал для вас исключение и перевел вас к истребителям в Айблинген 31 июля 1939 года».

Некоторое время спустя он вышел на улицу. Он должен отправиться в Бад-Айблинген в группу «Серна» или I группу JG-51!

Это был один из самых сложных «вылетов», как он признавался позднее. Девушка из штаба 7-го воздушного округа с темными волосами, большими карими глазами, круглыми коленями и соблазнительными ножками открыла ему путь в истребительную авиацию.

Дубовые Листья и Мечи

Бои на Кекрченском полуострове завершились 20 мая 1942 года. 11-я армия генерал-оберста фон Манштейна победила, и противник капитулировал.

Лейтенант Герман Граф мог обратиться к нему из-за запрета на полеты, который наложил рейхсмаршал Геринг после 100-й победы. Но до 15 мая «Железный Герман» и остальные командиры, вплоть до уровня истребительной группы, не были готовы обсуждать отмену высочайшего указа.

Ничто не изменилось в ночь 24 мая. Одержимый мрачными предчувствиями Граф сидел в своей маленькой палатке, перед ним лежали дневник и телеграмма. Она пришла от человека, который приковал его к земле, и содержала всяческие похвалы, но никакого утешения. Это был главнокомандующий люфтваффе Герман Геринг.

«Дорогой лейтенант Граф. Мне только что сообщили, что вчера вы сбили в одиночку восемь самолетов, проявив исключительную отвагу. Вы одержали 104 воздушных победы. Ваши выдающиеся успехи как летчика-истребителя наполняют меня гордостью и восхищением. Мои благодарности и особая признательность, хочу пожелать вам, чтобы ваше солдатское счастье не оставило вас».

Мысль была понятной. Какое счастье может быть у солдата, которому запретили приближаться к врагу? Он отодвинул телеграмму и обратился к дневнику.

«В ответ на мой запрос запрет на полеты был вчера подтвержден. Вечером я сбил 105-й самолет. Люфтваффе должны действовать здесь и сейчас, чтобы помочь своим товарищам на земле. Но я командую своей эскадрильей, так сказать, по телефону. Хорошо еще разрешают хотя бы перегонять самолеты, но моя жизнь летчика-истребителя завершилась.

18 мая 1942 года

Вчера я получил Дубовые Листья. Командир вручил мне сделанные в мастерской из русской серебряной монеты. Когда он вручал мне копию Дубовых Листьев, то сказал: «Ты законченный простак, потому и получаешь этот мусор».

Сегодня мы прилетели в Константиновку. Там я улегся под своим самолетом. Неожиданно пришел обер-лейтенант и сказал, чтобы я поднимался, потому что прибыл генерал. Рядом шел кто-то в шортах, теннисных туфлях и гражданской рубашке, но зато в генеральской фуражке. Я вскакиваю, он подходит ко мне, обнимает и поздравляет. Это был генерал Курт Пфлюгбейль, командир IV авиакорпуса. Затем он жестом предложил остальным подойти поближе. Когда они приблизились, генерал сказал, что меня наградили Мечами к Дубовым Листьям. Дубовые Листья всего два дня назад, а сейчас еще и Мечи! Он захватил меня с собой. Я выглядел великолепно. Никакого мыла, никакого умывания. Но генерал выглядел не лучше. Мне даже выделили кровать на его командном пункте, однако ночью клопы просто заели.

21 мая

На следующий день эскадрилья перебазировалась на аэродром поближе к линии фронта. Я летел с обер-фельдфебелем Зюссом как частное лицо. По пути мы встретили русские бомбардировщики, которые атаковали немецкие войска. Согласно приказу я был должен следить, не смея сделать ничего. но затем я подумал о товарищах из пехоты. И атаковал! Поэтому вчера 20 мая в 17.27 моей 106-й жертвой стал бомбардировщик. Командир бушевал, но ничего не мог изменить. Пе-2 был сбит. Мы атаковали три самолета, остальные два сбил Эрнст Зюсс.

Затем я снова засел на земле и руководил воздушным боем по радио. Но затем мой командир майор фон Бонин отправил меня в привычное место – Рогань. Там я должен был добыть чего-нибудь выпить. Это было прекрасное оправдание. Для безопасности он дал мне ведомого. Так как никто не хотел облетать кругом опасные районы, нам предстояло пролететь минимум 7 километров над вражеской территорией. По случайному совпадению я стал свидетелем воздушного боя. Два Ме-109 гнались за русским, но не могли догнать. Вероятно, это были новички. Это становилось опасным, и мне пришлось вмешаться. Я сделал это и в результате сбил 107-й самолет. Командир опять дал мне большой втык.

23 мая

Кажется, сегодня майор фон Бонин нашел решение. Он отправил меня назад в Рогань, на этот раз с приказом открыть нечто вроде летной школы для семи наших новых пилотов. Этих семерых новичков он отдал мне прямо тут же. Но перед этим я должен был пообещать ему, что ни при каких обстоятельствах не ввяжусь в воздушный бой. По пути под черной тучей мы заметили несколько Ju-88, которые, вероятно, должны были бомбить мост. Но из тучи выскочили русские истребители, которые собирались заняться бомбардировщиками. Я чуть не схватился за голову. С одной стороны, я дал обещание командиру, с другой – мои товарищи оказались в опасности. Мои мальчишки вмешались, и мы открыли неприцельную стрельбу, чтобы отпугнуть противника разноцветными трассами. Но тогда я увидел, что один русский заходит в хвост моему подопечному. Пройдет всего пара секунд, и он полетит вниз. В следующее мгновение я догнал вражескую машину. Она немедленно упала. Остальные русские тут же исчезли. В Рогани новички пообещали помочь мне разобраться с командиром. Они сделали это. Так что сегодня в 16.28 я одержал 108-ю победу.

Завтра я должен лететь в Ставку фюрера, чтобы лично получить Дубовые Листья и Мечи».

Пришел Зюсс. Он обшарил все углы, похоже, в поисках какой-нибудь выпивки. Ничего не нашел. С мрачным выражением лица он шлепнулся на стул и задумался. Потом сказал:

«Если Адольф спросит тебя о русских, скажи ему, что ты их всех уже победил».

150 побед

Солнце медленно поднялось над горизонтом. Пилоты вылезли из своих палаток с помятыми, небритыми лицами, в теннисных туфлях, одетые лишь в трусы и майки. Граммофонная игла где-то со скрипом поползла по пластинке, и зазвучала песня «Карая из Малайи», которая дала эмблему эскадрилье 9./JG 52.

Эрнст Зюсс скривился и посмотрел на командный пункт. Там еще не до конца убрали бардак, последствия одной из мальчишеских шуток, скрашивавших тяжелую повседневную жизнь. Некоторое время назад он притащил на аэродром верблюда прямо к жилищу «Старика». Скотина засунула свою задницу внутрь и хорошо испортила воздух.

Громоподобный звук разбудил крепко спавших Графа и Генриха Фюлльграбе. Взбесившийся Фюлльграбе избил верблюда первой подвернувшейся палкой. В результате перепуганный верблюд пустился галопом и разгромил командный пункт. Но самым восхитительным в этой истории были глупые лица писарей, высунувшиеся из-под упавшей палатки.

На севере группа пикировщиков, ревя моторами, пролетела к Дону. Над ними промелькнул одиночный разведчик. На большой высоте сверкнула крыльями на солнце эскадрилья бомбардировщиков Ju-88.

Появился Фюлльграбе, одетый не лучше остальных. Все так привыкли к этому, что даже не стали вспоминать затертый лозунг: «Мыться и бриться только после победы».

Они молча пошли к самолету «Желтый-1», рядом с которым развлекался Граф. Рядом с ним крутились две его охотничьи собаки. К компании присоединился Аргус, его давний приятель. Вместе с ним была русская собака той же породы, получившая кличку Роланд II. Аргус прекрасно сошелся с ней, несмотря на различные национальности. Так как по ночам было холодно, они согревали ноги хозяина в дополнение к привычно намотанным газетам.

На киле машины Графа были нарисованы 149 «абшюсс-балок». Вчера во время одиночного полета над Сталинградом он добавил к своему счету еще три победы.

Он повернулся в сторону подошедших товарищей, посмотрел на Гриславского, который только что появился позади самолета, и объявил, что вскоре они взлетают.

Две истребителя Ме-109 промчались над летной полосой, шумно газуя. Они постепенно забирали выше и выше в безоблачное небо. Излучина Дона промелькнула под ними, и с этого момента они больше не нуждались в карте.

Черное облако дыма поднималось над промышленным районами Сталинграда на высоту почти три километра. Похоже, пикировщики подожгли большое бензохранилище. Колышущийся столб дыма стал ближе. Через несколько минут перед ними открылась фантастически прекрасная картина – струи горящего бензина плыли по воде вдоль берега Волги.

В шлемофоне заскрипели голоса. Южнее завода «Красные баррикады» напротив острова посреди реки начались обычные утренние переговоры с армейскими радиостанциями. Они трепались друг с другом, прикрываясь кодовыми позывными. Судя по переполоху, поднявшемуся у врага, русские знали о последних успехах обер-лейтенанта Графа не хуже штабных писарей эскадрильи. В течение нескольких минут шла болтовня между небом и землей. «Ястреб-8 Карае-1. Будет сегодня 150 сбитых?»

Короткий ответ, несколько простых шуток, затем другой знакомый голос перебил разговор. Это, несомненно, был немец, однако он работал с русской рации. Он затянул старую песню:

«Карая, откажись от бессмысленной борьбы…»

Любимое приветствие Гетца фон Берлихенгена на этот раз не прозвучало[1], хотя немцы не раз слышали его от русских.

Через несколько секунд прозвучал спешный вызов офицера наведения, и появились четыре советских истребителя. Шлемофоны умолкли. Похоже, даже советские пропагандисты ждали, что сейчас произойдет.

Его терпение нельзя было испытывать слишком долго. «Густав» Графа заложил крутой вираж и ушел в сторону солнца. Короткое движение ручкой управления, и капот мотора нацелился на русское звено. Похоже, они не замечали опасность, подкрадывающуюся сзади.

Тройка позади «Желтого-1» наверняка тоже затаила дыхание в эти минуты, потому что Герман тоже сделал это. «Яки» летели по прямой. Один из них, похоже, уже попал на светящиеся кольца прицела Ме-109, который был готов уничтожить его за считаные секунды.

Еще одна маленькая поправка, и заговорила пушка и пулеметы. Очередь буквально вспорола вражескую машину. Пламя лизнуло мотор, за хвостом потянулась струя черного дыма. Фонарь кабины отлетел прочь, коричневая фигура скользнула назад.

Пока русский летчик плыл на парашюте над Волгой, у Графа даже заболели уши. Десятки голосов ворвались в шлемофон, но русский, говоривший по-немецки, мрачно молчал. Сначала крики радости, потом шквал поздравлений. Немецкое звено полетело обратно на запад, постаравшись удержаться гораздо выше русских истребителей.

Герман Граф, второй пилот после Гордона Голлоба, одержал 150 побед в воздухе.

Желтая песчаная пустыня пролетела под самолетами. Они пересекли реку севернее Калача. Крылья «Желтого-1» качнулись над летной полосой. Механики на стоянках размахивали руками и кидали в воздух фуражки.

После посадки толпа людей вместе с двумя собаками со всех ног бросилась к самолету. Пропеллер замер, и началась невероятная суета.

Когда первые восторги утихли, оружейник полез проверить патронный ящик. Вытащив ленту, он с изумлением увидел, что израсходованы всего семь 20-мм патронов…

На пределе сил. 1943 год

1943 год начался с очередной ошибки командования люфтваффе, которое затеяло ротацию эскадрилий между фронтами, например, III/JG-54 была временно заменена I/JG-26. Но характер боев на Западе и Востоке резко различался, поэтому пилоты действовали не слишком уверенно и несли ненужные потери. Отметим, что JG-54 начала получать FW-190. Если учесть JG-51, имевшую эти самолеты, то их количество на фронте возросло до 200 самолетов, хотя и оставалось небольшим по сравнению с потребностями.

В этом году состоялись две битвы, в ходе которых происходили крупномасштабные и ожесточенные воздушные бои. Впрочем, немецкая история всерьез рассматривает лишь операцию «Цитадель» под Курском, для которой вермахт собрал буквально все имеющиеся силы и, тем не менее, потерпел поражение. Бои весной 1943 года на Кубани были и остаются незначительной тактической операцией по ликвидации небольшого русского плацдарма под Новороссийском. Русская история придает этому сражению непропорционально преувеличенное значение, что началось во времена их лидера Брежнева и сохраняется по сей день. Русские пишут, будто плацдарм в районе Мысхако атаковала вся немецкая 17-я армия генерала Руоффа, и поддерживали ее не менее 17 истребительных и бомбардировочных групп.

На Кубани действовали II и III группы JG-3 (как мы помним, I группа была отправлена в Африку) и все три группы JG-52, которой были приданы две иностранные эскадрильи 13.(Slov.)/JG-52 и 15.(Kroat.)/JG-52. Все вместе они насчитывали не более 180 истребителей Ме-109G. Те самолеты FW-190, с которыми столкнулись русские, были не истребителями, а штурмовиками FW-190А-5 из состава II/SchlG-1. Их поддерживали три группы StG-2 и одна группы StG-7, но уже в начале мая StG-2 убыла к Харькову, где немцы провели свое последнее успешное наступление. Многие немецкие авторы даже не упоминают пресловутую немецкую операцию «Нептун».

Наступление вел V корпус в составе трех дивизий, и его поддерживали самолеты I авиакорпуса – 2 истребительные, 2 пикировочные и 2 бомбардировочные группы. Атаки начались 17 апреля при поддержке пикировщиков и уже 20 апреля захлебнулись. 29 апреля Красная Армия предприняла первую попытку наступления на немецкий плацдарм (Gotenkopf Stellung), однако оно было отбито. Оборона плацдарма и последующая эвакуация войск были успешными, благодаря усилиям истребителей, которые не дали русской авиации разрушить понтонную переправу через Керченский пролив.

В то же самое время русские бросили против импровизированной воздушной группировки две воздушные армии, авиацию Черноморского флота. Изначально они имели двукратное превосходство в истребителях, а потом были подтянуты дополнительные силы, доведя это превосходство до четырехкратного. В общем, когда весной 1943 года Красная Армия начала наступление на Кавказе, ее авиация имела общее пятикратное превосходство над немцами, которые, тем не менее, удерживали контроль над воздухом в районе боев. Во всяком случае, русским истребителям ни разу не удалось отразить удары немецких пикировщиков и бомбардировщиков по своим войскам и тыловым целям. Русские пилоты претендовали на многочисленные победы, но в действительности потери немцев исчислялись единичными самолетами. Наиболее ожесточенный воздушный бой состоялся 20 апреля, когда JG-52 ценой потери всего трех Ме-109 уничтожила 91 русский самолет. О том, что русские не считались серьезным противником в этой «грандиозной битве», говорит тот факт, что 29 апреля с Кубани убыла I/JG-52, а через два дня – II/ JG-3.

Русские утверждают, что в ходе боев были уничтожены более 800 немецких самолетов, в том числе 500 истребителей. Еще якобы 300 самолетов немцы потеряли на земле. Действительные потери люфтваффе составили 42 Ме-109 уничтоженными и 58 поврежденными, погибли четыре командира эскадрилий. Добавим, что за апрель и май 1943 года на всем Восточном фронте люфтваффе потеряли 177 истребителей. Немцы претендуют на уничтожение 780 русских самолетов, но каковы действительные потери русских, можно только гадать.

Германские потери самолетов на фронтах (январь – ноябрь 1943 года)

Потери немецких истребителей 1943 года (количество самолетов)

Почему даже новые истребители не помогли русским? Дело в том, что и они страдали от массы недостатков, ухудшавших их летные и боевые качества. Мы говорим не про обычные детские болезни любой новой машины, это неизбежный этап развития. Нет, речь идет о низкой культуре проектирования, совершенно отсталых технологиях и низком технологическом уровне. Например, русским просто не приходило в голову герметизировать лючки и горловины. В результате подсос воздуха в имеющиеся щели снижал скорость самолета. Точно так же они не пытались изолировать моторный отсек от кабины пилота, поэтому в случае возгорания двигателя летчик часто просто сгорал заживо, потому что потоком воздуха пламя задувало в кабину. Системы управления двигателем на русских самолетах были примитивными и нерациональными. Автоматическая установка шага винта так и не появилась на русских самолетах, так как после войны авиация всего мира перешла на реактивные двигатели. Все параметры двигателя русскому пилоту приходилось регулировать отдельной рукоятью, штурвалом, кнопкой, тогда как у немцев все было выведено на единый сектор газа.

Широкое использование дерева и фанеры вело к утяжелению самолета, и в этом повинна слабая промышленная база России, не обеспечившая достаточного количества алюминия. Больным местом всех советских самолетов оставалась радиосвязь, точнее, ее полное отсутствие. На новых истребителях была предусмотрена установка радиостанций, но промышленность не могла обеспечить производство раций даже по минимуму. Планировалась установка раций на каждый третий самолет – вещь, совершенно неслыханная ни для немцев, ни для союзников! – однако даже к середине войны удавалось обеспечить рацией не более 10 % самолетов. Это означало, что управление в бою практически отсутствует, руководить действиями группы покачиванием крыльев и маханием рукой несерьезно. К тому же, даже имеющиеся рации советского производства были настолько отвратительного качества, что пользоваться ими летчики избегали. Недаром ведь все русские пилоты, которым привелось летать на «аэрокобрах» или «харрикейнах», восторгались их радиооборудованием. Более того, в воспоминаниях ряда немецких пилотов говорится, что в кабинах сбитых русских самолетов отсутствовали даже некоторые важнейшие навигационные приборы, вроде альтиметра. Тогда становится понятной принципиальная неспособность русских совершать слепые полеты.

Много проблем создавал русским пилотам фонарь кабины. Его крайне трудно было закрыть, а закрыв, открыть было уже просто невозможно. Поэтому они предпочитали летать с открытым фонарем, что заметно снижало скорость. К тому же русский плексиглас был такого отвратительного качества, что уже через месяц желтел, серьезно затрудняя обзор пилоту.

Следует также упомянуть относительно слабое вооружение советских самолетов. Русские ставили на свои истребители 20-мм пушку ШВАК, которая являлась переделкой 7,62-мм пулемета ШКАС. Но это означало, что на слабый пулеметный лафет поставлен пушечный ствол. Чтобы конструкция не развалилась, русские были вынуждены использовать легкий снаряд, который не обладал достаточным разрушительным действием. Немецкая пушка MG-151/20 тоже была переделкой пулемета, но 15-мм. Более прочная конструкция позволила использовать более тяжелый снаряд. То есть при формальном равенстве – одна 20-мм мотор-пушка – немецкие истребители превосходили противника в огневой мощи. Ничего подобного 30-мм пушке МК-103 союзники создать не сумели, их 37-мм пушки были слишком нескорострельными. Кроме того, немцы часто использовали подкрыльевые гондолы с дополнительными огневыми точками. Это ухудшало летные характеристики самолета, но при использовавшейся тактике внезапного удара и ухода повышение огневой мощи себя оправдывало. Немецкие пилоты не ввязывались в маневренный бой, если на их Ме-109 стояли две дополнительные пушки. Поэтому испытания трофейного пятиточечного Ме-109G-2/R6, которые провели русские, абсолютно неубедительны. Они доказали то, что изначально в доказательствах не нуждалось.

Однако русская промышленность не только была не в состоянии освоить многие передовые технологии, даже то, что она умела делать, делалось отвратительно. Меньше всего в этом следует винить подростков и женщин, заменивших на заводах ушедших на фронт мужчин. Он старались, как могли, но никакое старание не заменит многолетнего опыта и квалификации. Кроме того, русская промышленность всегда относилась с пренебрежением к технологической дисциплине. Выдерживать точные размеры и допуски, соблюдать температурные режимы, скрупулезно подбирать химический состав считалось вредительством. Ведь все это замедляло производственный процесс и было результатом явных происков врагов народа. В России был даже изобретен специальный термин – предельщик (predelschtschik), то есть человек, ставящий предел, не позволяющий токарному станку давать 1000 оборотов в минуту, если он рассчитан всего на 800.

Все это било по качеству выпускаемых самолетов, то есть по их летным характеристикам, что облегчало действия немецких пилотов. Наиболее показательными являются массовые случаи отслоения обшивки крыльев истребителей накануне Курской битвы. Сразу несколько полков Яков и Ла оказались небоеспособны. Причина простая – грубейшие нарушения режимов склейки и окраски, химического состава клея. Заметим, что для цельнометаллических самолетов такое невозможно в принципе.

После боев на Кубани последней крупной операцией, в которой участвовали люфтваффе, стала Курская битва или операция «Цитадель». В ней в последний раз немецкая авиация превратилась в придаток танковых дивизий. Напомним, что последние попытки наступления немецких танковых войск в Арденнах и у Балатона в 1945 году уже проводились без поддержки окончательно обескровленных люфтваффе.

Действительно крупные воздушные сражения разыгрались в ходе операции «Цитадель». Хотя немцы собрали все свободные силы для этого наступления, которое, как надеялся Гитлер, приведет к коренному перелому в ходе войны, можно лишь удивляться совершенно ничтожному количеству участвовавших истребителей. Наступление на южном фасе выступа прикрывала JG-52. Ей были приданы II и III группы JG-3, всего 153 истребителя Ме-109G. Правда, здесь нужно учесть самолеты I/SG-1–52 FW-190А-5. Парадокс, но на северном фасе люфтваффе фактически не имели ни одного чистого истребителя, там находились только истребители-бомбардировщики FW-190А-4 и А-5 из состава JG-51 и I/JG-54, всего 178 самолетов. Исключение составляют 18 – FW-190А-2 испанской эскадрильи 15.(Spahish)/JG-51. В это время на всем Восточном фронте имелись 244 – Ме-109 и 335 – FW-190А – ничтожные силы!

Вообще подготовка была совершенно неадекватной. Генерал Герман Плохер писал, что в июне 1943 года 6-й воздушный флот получил всего 5772 тонны бензина В4 при расходе 8634 тонны. С бензином С3, необходимым для самолетов FW-190, ситуация вообще обстояла катастрофически. Была получена всего 441 тонна при расходе 1079 тонн. Германия не смогла надлежащим образом подготовить решающее наступление, которое, как надеялся Гитлер, решит исход войны.

Операция «Цитадель» едва не началась для люфтваффе катастрофой. Зная о дате начала наступления, русское командование решило нанести упреждающий удар по аэродромам. Немцев спасла сиюминутная импровизация. Буквально накануне операции в район Харькова был переведен с юга schwere Flugmeldemeßzug z.b.V. – тяжелый авиапоезд особого назначения, переданный 38-му полку связи люфтваффе из состава VIII авиакорпуса. Это было любопытное изобретение инженеров люфтваффе: на одной из платформ устанавливался радар «Фрейя», слишком громоздкий для оперативной перевозки на автомобилях. Получив заблаговременное предупреждение, генерал Зайдеман поднял в воздух все имеющиеся истребители. В состоявшемся жестоком бою были уничтожены около 400 советских бомбардировщиков и штурмовиков ценой потери примерно 30 Ме-109.

Успешнее других действовал командир 5./JG-3 капитан Иоахим Киршнер, сбивший 9 русских самолетов. В этот день он достиг отметки 150 побед и был награжден Дубовыми Листьями. Интересна его дальнейшая судьба. В 1943 году он был переведен в Югославию и сражался там с американскими и британскими самолетами, доведя счет побед до 188. 17 декабря 1943 года он был сбит «тандерболтом» 57-й истребительной группы США, благополучно выпрыгнул с парашютом, но был схвачен югославскими партизанами из 29-й герцеговинской ударной дивизии и 20 декабря расстрелян. Официальное югославское издание «Hronologija oslobodilačke borba naroda jugoslavije 1941–1945» молчит об этом преступлении. В ответ немецкое командование приказало 5-му горному корпусу СС в ходе операции «Вальдрауш» «предпринять карательные меры в ответ на казнь кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями капитана Киршнера, которую учинили красные, с целью уничтожения как можно большего числа красных бандитов из вышеуказанной 29-й дивизии, которая находится в Герцеговине». В ходе операции были проведены показательные расстрелы схваченных бандитов Тито.

Германские потери в авиации в 1943 году (все типы)

Отразив удар советской авиации, немецкие истребители обеспечивали прикрытие бомбардировщикам и пикировщикам, атаковавшим советские оборонительные позиции. Два командира эскадрилий JG-52 сбили более 10 русских самолетов в это день. Это были Йоханнес Визе (12 самолетов) и Вальтер Крупински (11 самолетов). Но самым успешным пилотом оказался молодой австриец обер-фельдфебель Губерт Штрассль из 8./JG-51. На своем FW-190 (истребителе-бомбардировщике) в ходе четырех вылетов в этот день он сбил 15 самолетов, а на следующий день добавил к ним еще 4. Дальнейшее напоминало сказку с печальным концом. 7 июля Штрассль сбил еще 6 самолетов, 8 июля – еще 5. Всего за четыре дня он уничтожил 30 русских самолетов, доведя свой счет до 67. Увы, в тот же самый день 8 июля он был сбит истребителем ЛаГГ-3 на малой высоте. Пилот выпрыгнул из самолета, но парашют не успел раскрыться.

Кроме Штрассля погиб командир I/JG-54 майор Рейнхард Зайлер. Он уже имел 99 побед, и в тот момент, когда он сбил свой сотый самолет, его самого сбил русский истребитель. 11 июля над Понырями русские истребители сбили командира IV/JG-51 майора Рудольфа Реша, имевшего 94 победы.

Однако, несмотря на потери, ягдваффе сразу захватили господство в воздухе и удерживали его достаточно долго. В начале июля JG-52 перешла отметку 6000 побед, вскоре к ней присоединилась JG-51. Немецкие асы уверенно наращивали успехи, в 1944 году JG-51 и JG-54 уничтожили более 8000 русских самолетов, но самых больших успехов добилась JG-52, счет которой превысил 10 000 сбитых самолетов. Отметим интересный нюанс: имея под Курском в полтора раза меньше самолетов, немцы совершили в полтора раза больше вылетов, то есть один немецкий пилот действовал, как трое русских.

Такую физическую нагрузку может выдержать только отлично подготовленный человек. Это еще один фактор, который мало кто учитывает. Для летчика, особенно для летчика истребителя, требуется отменное здоровье и крепкое телосложение (kräftig gebaut). Это не означает, что пилот должен иметь гренадерский рост, как раз наоборот. Он должен быть невысоким человеком с отменным зрением и реакцией и отличной мускулатурой. В большинстве своем русские пилоты, особенно военного времени, этим не обладали. Разве может человек, питающийся только кашей и черным хлебом, нарастить мускулатуру? Разумеется, нет. Напомним, что в период напряженных боев немецкие летчики регулярно совершали по четыре вылета в день, а кое-кто, как Ханс-Ульрих Рудель или Герд Баркгорн – до шести вылетов. Ни один русский пилот на такое не был способен.

Германские потери истребителей в 1943 году

Более того, однообразное скудное питание, безусловно, ведет к ухудшению зрения. Поэтому есть подозрение, что медицинские стандарты, обычные для Германии, в России были заметно ниже. Понятно, что мы не говорим обо всех русских пилотах, исключения были по обе стороны линии фронта, но следует принять как факт, что средний русский летчик был физически слабее среднего немецкого. Как любопытный казус, можно упомянуть младшего брата Эриха Хартмана, которому близорукость не помешала летать стрелком на Ju-87.

Несмотря на все усилия люфтваффе, операция «Цитадель» закончилась провалом. И если истребители сумели расчистить небо от русских самолетов, то бомбардировщики свою задачу не выполнили и не проложили дорогу танкам. 10 июля союзники высадились в Сицилии, а 16 июля Гитлер отменил операцию «Цитадель», хотя бои продолжались с прежней интенсивностью.

Именно в последний день «Цитадели» погиб многообещающий молодой пилот лейтенант Гюнтер Шеель, который добился потрясающего результата – одержал больше побед, чем совершил боевых вылетов. В 70 вылетах он сбил 71 самолет, но последний бой стал для Шееля роковым. Крыло его FW-190 зацепило сбитый Як-9, и так как высота была минимальной, шансов на спасение у пилота не осталось.

Красные ВВС в этих боях показали себя более упорным противником, чем два года назад. Русская промышленность поставляла на фронт все больше самолетов, их характеристики постепенно улучшались, хотя качество производства по-прежнему оставалось в лучшем случае удовлетворительным. Теоретически Ла-5 и Ла-5ФН, появившийся под Курском, могли составить конкуренцию FW-190, однако на практике эти самолеты по-прежнему проигрывали немцам. То же самое следует сказать и про Як-9, который сменил Як-7. Этот самолет мог соперничать с Ме-109G на малых высотах, однако немецкие пилоты предпочитали не спускаться туда, сохраняя свое преимущество. Русские пилоты постепенно переходили на действия парами и четверками, хотя отсутствие радиосвязи резко снижало их эффективность.

Именно после окончания «Цитадели» началось стремительное восхождение к вершинам нескольких пилотов JG-52, что объясняется крайне просто. Сталин начал целую серию наступлений, нанося мощные удары на разных участках фронта. Русская авиация резко увеличила свою активность, поддерживая наступающие войска, немецким пилотам больше не приходилось разыскивать цели. Теперь они вели бои в более комфортных условиях над своими позициями, недалеко от собственных аэродромов. Вдобавок JG-52 осталась в одиночестве, прикрывая весь южный участок Восточного фронта. Собственно, вообще на весь Восточный фронт остались всего четыре эскадры – JG-3, JG-51, JG-52 и JG-54, причем не в полном составе; начиная с 1943 года, отдельные группы перебрасывались на Запад.

Эрих Хартман к окончанию операции «Цитадель» имел на своем счету всего 35 самолетов, но в сентябре разменял вторую сотню, а к концу года его результат увеличился до 160 побед. В августе произошел знаменитый эпизод с его побегом из кратковременного плена, а в конце этого же месяца его назначают командиром 9./JG-52, потому что командир эскадрильи лейтенант Бертольд Кортс, имевший 113 побед, пропал без вести.

Вообще следует сказать несколько слов о феномене Эриха Хартмана. Его итоговый результат поражает. 352 сбитых самолета – близко к такому не подошел ни один из асов, даже второй «трехсотник» – Герд Баркгорн, и тот отстал на 50 самолетов. Естественно, все пытаются понять, как летчик этого добился, и никто почему-то не думает, что этот результат легко мог быть превзойден другими немецкими пилотами. Часть причин лежит на поверхности, прежде всего, это огромное число боевых вылетов. Затем следует указать отличную подготовку немецких летчиков-истребителей и техническое превосходство люфтваффе над советскими ВВС в первой половине войны.

Однако почему-то никто не замечает главную причину первенства Хартмана – удачу. Даже, точнее, фантастическую удачу, причем эта удача была сочетанием нескольких совершенно разнородных факторов. Мы не говорим о некоем везении в воздушных боях, хотя этот элемент имел место, его можно поставить чуть ли не в самый конец списка. На Хартмана, как ни странно, работали даже его недостатки, как человека.

Самым первым и главным фактором оказались решения Гитлера. В 1942 году он лично запретил летать нескольким кавалерам Бриллиантов. В августе эту награду вместе с запретом на полеты получил Гордон Голлоб после того, как сбил 150 самолетов. В октябре то же самое произошло с Германом Графом после того, как он достиг отметки 200 сбитых самолетов. В этом же году запрет на полеты ударил еще по нескольким асам, имевшим на своем счету 150 самолетов; например, также запрет получил Вольф-Дитрих Вильке. Напомним, что в октябре 1942 года Эрих Хартман имел ноль сбитых самолетов. И если бы не запрет Гитлера, мы сейчас почти наверняка обсуждали бы фантастические результаты Голлоба или Графа, которые вполне могли иметь к концу войны 500, если не 600 сбитых самолетов. Просто вскоре положение Германии настолько ухудшилось, что немцам стало не до сбережения лучших асов, во всяком случае, больше ни один из них такого запрета не получал, сколько бы побед он ни имел на своем счету.

Далее следует упомянуть все-таки везение Хартмана и невезение остальных асов. Сам он потерял за войну 14 истребителей, но при этом ни разу не был ранен. Нельзя говорить, что его сбивали 14 раз, потому что много самолетов он потерял из-за своей привычки стрелять с минимальной дистанции. Его Ме-109 просто влетал в обломки взорвавшегося русского самолета с печальным для себя результатом. Однако это никак не было связано с действиями противника.

В то же самое время тяжелые ранения надолго вывели из строя Гюнтера Ралля и Герхарда Баркгорна, заметно превосходивших Хартмана и наверняка выигравших бы гонку, хотя для этих летчиков уже не следовало бы ждать результатов Голлоба и Графа. Хартман же непрерывно находился на фронте, если не считать пары кратковременных отпусков.

Помогли ему и отрицательные черты характера. Назовем вещи своими именами. Эрих Хартман был дурно воспитанным, достаточно легкомысленным молодым человеком невеликого ума. Это избавило его от продвижения по карьерной лестнице, сохранив в рядах действующих пилотов. Командир группы летает уже меньше, чем рядовые летчики, а для командира эскадры боевые вылеты – скорее исключение, чем правило, хотя даже они не сидели постоянно на земле. Потолком некомпетентности Хартмана была должность командира эскадрильи, кстати, не его одного. То, что в самом конце войны таких летчиков, как Хартман и Крупински, все-таки сделали командирами групп, говорит не об их достоинствах, а лишь о чудовищных потерях в командном составе. И не следует все списывать на молодость. Вальтер Новотны был всего на один год старше Хартмана, однако его назначили командиром первой эскадры реактивных истребителей люфтваффе, так что возраст здесь неважен.

В то же самое время следует указать, что способности Хартмана как летчика не были решающими, пусть даже он начал летать на планере с 14 лет. Во всяком случае, по всем воспоминаниям Баркгорн и Крупински пилотировали истребитель лучше Хартмана, Баркгорн и стрелял лучше него. Но зато у Хартмана был свой козырь: железное хладнокровие и расчетливость, редкие для летчика-истребителя. Внезапная атака и стрельба с минимальной дистанции давали убийственный результат. Обвинения в нечестной манере ведения боя следует отбросить как откровенную глупость, это война, а не боксерский турнир, где выравнивают все, даже вес противников.

Потери летчиков-истребителей в январе – августе 1943 года

Потери летчиков-истребителей в сентябре – декабре 1943 года

Вот эти факторы, вместе с набором объективным причин, о которых мы упоминали, и сделали Эриха Хартмана лучшим асом Второй мировой войны.

В том же сентябре 1943 года добился 200-й победы Вальтер Новотны, командир I/JG-54. В ноябре это удалось Герхарду Баркгорну. Однако их опередил Гюнтер Ралль, одержавший 200-ю победу 29 августа, а вскоре он уже имел 250 побед. Но если в 1942 году после подобных достижений Гитлер запрещал лучшим пилотам летать, теперь было уже не до таких предосторожностей. Немецкие асы начали работать на износ. Но вот что интересно – никто из отстраненных ранее в небо не вернулся. Правда, иногда они поднимались в небо и даже кого-то сбивали, но это происходило исключительно редко. Например, Герман Граф после награждения Бриллиантами осенью 1942 года до конца войны сбил всего 10 самолетов. Вольф-Дитрих Вильке после запрета в декабре 1942 года до конца войны увеличил свой счет всего на 7 самолетов. А вот Гордон Голлоб после 150-й победы не сбил вообще ни одного самолета.

Отличились еще несколько пилотов JG-54, воевавшей на северном участке фронта. При этом следует отметить одну интересную особенность. Обер-фельдфебель Отто Киттель получил Рыцарский крест лишь в конце октября 1943 года, одержав 120 побед. Офицерам для этого, как правило, требовалось вдвое меньше – пример традиционного социального неравенства.

3 ноября рекорд поставил другой пилот JG-54 – лейтенант Эмиль Ланг. За один день он сбил 18 самолетов в ходе трех вылетов. Интересно, что по меркам истребительной авиации Ланг был стариком – в 1943 году ему было уже 34 года. Вот что рассказывает о его боях лейтенант Норберт Ханниг:

«Советский штурм Киева начался с артиллерийского налета с севера и юга, одновременно появилось множество бомбардировщиков и штурмовиков, сопровождаемых ордами истребителей Ла-5 и Як-7. Куда бы вы ни глянули, вы видели советские самолеты, заполнившие небо, им не мешали ни немецкие истребители, ни зенитки. Они совершенно игнорировали то, что в этом районе действовали наши истребители, и добивались успехов. В одну из передышек лейтенант Ланг взлетел третий раз за день, он уже имел 9 побед за два утренних вылета. Он вместе с ведомым унтер-офицером Пашке исчез на западе. Волна за волной подходили советские Ил-2 и сбрасывали бомбы на позиции, окружающие Киев, после чего немедленно поворачивали на восток. Штурмовики, действуя с передовых аэродромов подскока на восточном берегу Днепра, которые находились всего в 15 километрах от нас, пролетали прямо над нами, выпустив шасси.

Через 60 минут после взлета Ланг и Пашке вернулись, чтобы сесть. Мы стояли у дверей ангара, следя за приближением очередной группы Ил-2 и их истребительного прикрытия. Внезапно мы увидели, как 2 FW-190 пикируют на них с востока. Ланг приблизился к одному Ла-5 сопровождения, дал короткую очередь с расстояния 50 метров, резко отвернул влево и сел на хвост второму Ла-5, обойдясь с ним точно так же. Оба самолета взорвались в воздухе, крыло одного и обломки второго упали на землю совсем недалеко от нас. Ни у одного из пилотов не было никаких шансов».

Рекорд Ланга едва не был перекрыт через три дня капитаном Эрихом Рудорффером, который за один вылет сбил 13 самолетов, причем всего за 17 минут. Однако на счету Рудорффера имеются и не столь приятные рекорды. Его сбивали 16 раз, видимо, больше, чем любого другого аса, и 9 раз он пользовался парашютом – вот это несомненный рекорд среди немецких летчиков.

1943 год завершился отступлением вермахта практически по всему фронту. Люфтваффе вели ожесточенные бои, однако ничего не могли сделать. 400 истребителей должны были остановить русские воздушные армады, превосходящие их по численности примерно в 15 раз. Это была совершенно невозможная задача.

Гюнтер Ралль (621 вылет, 275 побед)

С первого же дня войны 1 сентября 1939 года летчики-истребители люфтваффе громко заявили о себе. Вспарывая хмурые небеса и неся огромные потери, они, тем не менее, добились неслыханного числа воздушных побед. Лишь немногие из них пережили войну, однако три лучших немецких аса остались в живых, что говорит об их мастерстве, решительности и удаче.

Гюнтер Ралль воевал на Восточном и Западном фронтах, получил звание майора и стал командиром истребительной группы. Он закончил Вторую мировую войну, имея третий результат среди всех асов – 275 побед. В последние месяцы он служил в системе ПВО Рейха, и американский плен стал для него началом новой карьеры.

«Я родился 10 марта 1918 года в Гаггенау, это маленькая деревенька в Шварцвальде. Мой отец был торговцем, и когда я родился, он служил в армии в годы Первой мировой войны. Впервые он увидел меня, лишь когда вернулся домой. У меня есть сестра, которая все еще жива и живет в Штутгарте, который я считаю родным городом. Моя семья переехала туда, когда мне было три года, поэтому я вырос и получил образование в Штутгарте. Я кончил там начальную и среднюю школу, которую мы называли гимназией. Там я в течение 9 лет учил латынь и еще 5 лет – древнегреческий и азы английского. Основной упор делался на литературу и гуманитарные предметы, а не на математику и точные науки. Мы сдали последние экзамены, и в возрасте 18 лет я стал фенрихом в пехотном полку.

Я никогда всерьез не думал об авиации. Я был скаутом в Христианской организации молодых людей до того, как Гитлер разогнал ее и создал Гитлерюгенд. Я был местным чемпионом по спринтерскому бегу и прыжкам в длину. Я любил походы и отдых на природе. Когда Гитлер стал канцлером, безработица исчезла, наши враги покинули Рейнскую область и Саар, прекратилась выплата репараций, началось возрождение армии. Великая Депрессия для нас закончилась гораздо раньше, чем для остального мира. Наверное, все это и произвело на нас такое впечатление.

Когда начались его безумные речи о большевиках и евреях, я подумал, как и большинство остальных, что это всего лишь очередной политик, пытающийся завоевать внимание народа. Однако мы все-таки понимали, что коммунисты представляют колоссальную угрозу. Они затеяли революцию в Германии сразу после окончания Великой войны. Я несколько раз встречался с Гитлером за время войны, и каждый раз это была странная и необычная встреча. У нас была введена призывная система, и я начал военную службу в качестве кадета в пехоте в 1936 году, уже в звании обер-фенриха я учился в Дрезденском военном училище. Мы пришлось сдавать сложные экзамены, но, поговорив со своими друзьями, ушедшими в авиацию, я решил, что пехота – не совсем то, о чем я мечтаю. Летать показалось как-то лучше.

Я решил стать офицером люфтваффе. Я думаю, такая жизнь была лучше. Кроме того, мне требовалась работа. Моя летная подготовка началась в 1938 году. В это время началось какое-то безумие. На первое место вышла политика – зачистка штурмовиков, Хрустальная ночь – все это сбивало с толка. Лично я ничего не понимал.

Я начал полеты как обер-фенрих люфтваффе, за что должен быть благодарен пехоте, но в конце концов я сдал экзамены и получил звание лейтенанта. В то время люфтваффе просто не имело возможности готовить всех своих новичков, поэтому к нам приходили кадеты из армии и флота. Я стал летчиком и начал летать в 1938 году в Нойбиберге – пригороде Мюнхена. Мне все это очень понравилось. Командиром моего звена в это время был Гюнтер Лютцов. Позднее мне еще пришлось узнать о нем. После окончания обучения меня направили служить в II./JG-52.

Я начал патрульные полеты на границе с Францией еще до начала войны. Нам было запрещено пересекать границу и вторгаться в чужое воздушное пространство. Иногда германские пилоты перехватывали французские самолеты-разведчики, иногда наши разведчики залетали во Францию. Впрочем, со мной такое не случилось ни разу. Я оставался в районе Штутгарта с сентября 1939 до января 1940 года, когда мы перелетели в Страсбург, и меня перевели в 8-ю эскадрилью. Затем мы отправились в Мангейм, где и оказались к началу наступления во Франции.

В своем первом бою я побывал, когда мне уже был 21 год. Свою первую победу я одержал 12 мая 1940 года. Вы знаете, что практически всем летчикам-истребителям всех стран в годы войны было менее 30 лет. Многие наши летчики начали летать, когда им было по 18, кое-кто был даже моложе, когда началась война. Свою первую победу я одержал, потому что моему звену было приказано сопровождать разведывательный самолет, и мы увидели 12 истребителей «Кертисс» Р-36, намеревавшихся атаковать его. Это произошло на высоте 8000 метров над Диденхофеном. Первая победа придала мне уверенности, это очень важно для молодого пилота.

Мы передвигались на запад следом за наступающей армией и наконец оказались на французском побережье возле Кале. Там наши истребители приспособили для полетов над водой. Мы получили спасательные жилеты, ракетницы и надувные лодки, которые лежали в кабине на случай, если нас собьют. Я служил в одной части с Крупински, Баркгорном, Штайнхофом и некоторыми другими. Это был единственный раз, когда я встретился с Марселем, так как он тоже служил под командованием Штайнхофа. Он был симпатичным парнем, но имел отвратительную репутацию. Баркгорн знал Марселя еще по летной школе и предупреждал меня: «Держись от него подальше». Кончилось тем, что Штайнхоф отчислил Марселя, но это уже совсем другая история.

Позднее мы летали вместе на Балканах и в России, но Марселя отправили в Африку. Во Франции во время нескольких полетов мы столкнулись с Королевскими ВВС в боях над Ла-Маншем и южной частью Англии. Мы атаковали конвои и другие цели. Полеты были недалекими, так как нашим самолетам не хватало топлива, мы просто не могли залететь подальше.

Итак, начались бои над Англией. Это была уже настоящая война, и нам часто приходилось довольно туго. Англичане были великолепны. Их летчики были отлично подготовлены и великолепно мотивированы, они имели отличные самолеты, а моральный дух был высоким. Они дрались великолепно, часто мы думали, что деремся против самих себя. В то время наша эскадра еще не имела большого опыта, так как была сформирована относительно недавно. Мы учились в боях над Ла-Маншем и несли огромные потери от летчиков Королевских ВВС. Я очень их уважал.

К несчастью, нас заставили сопровождать пикировщики Ju-87В, которые были очень тихоходными. Мы летели на Ме-109Е в качестве непосредственного сопровождения и были вынуждены отказаться от своей скорости, чтобы не потерять их. Мы тащились вместе с бомбардировщиками через Ла-Манш навстречу «харрикейнам» и «спитфайрам», которые уже поджидали нас, и мы несли огромные потери. Я потерял своего командира группы капитана фон Хувальда, когда служил в III./JG-52. Буквально за две недели погибли адъютант группы и все три командира эскадрилий. В результате меня, молодого лейтенанта, имевшего всего 4 боевых вылета, назначили командиром 8-й эскадрильи или 8./JG-52. В результате я командовал ей три года за исключением 9 месяцев, когда я лечил поврежденную спину.

«Спитфайры» не уступали нашим истребителям, а «харрикейны» были немного хуже. Они были тихоходнее, но имели меньший радиус виража и неважное вооружение. Зато наше вооружение, особенно 20-мм пушки, было великолепным. Наши пилоты были великолепны, у нас приходился один офицер на пятерых унтеров и фельдфебелей. Одна группа люфтваффе примерно соответствовала авиакрылу Королевских ВВС, а три группы составляли эскадру. То же самое существует сегодня в Бундеслюфтваффе. Эскадра имеет 120 истребителей, группа – 40 истребителей, каждая группа состоит из 3 эскадрилий. Однако у нас никогда не имелось такого числа самолетов. Позднее в России 60 истребителей считались хорошим числом для эскадры.

Когда Гитлер отказался от вторжения в Англию, нас отозвали в Германию, и мы оказались недалеко от Берлина, где готовили новых пилотов и получали новые самолеты. Это была новая модель Ме-109Е, а потом нас отправили в Румынию. Мы должны были защищать нефтяные поля, гавани, заводы и мосты через Дунай, ведущие в Болгарию. Как ни странно, но Румыния до сих пор оставалась нейтральной страной. Мы базировались недалеко от столицы страны Бухареста. Но мы там пробыли совсем недолго, с декабря 1940 по март 1941 года. Мы много времени потратили на обучение румынских летчиков, которые также получили Ме-109.

Что самое интересное, мы жили в отеле, где также жили англичане, французы, русские и американцы, хотя мы в это время воевали с Англией и Францией. Вот что означает нейтралитет. Мы много говорили с ними. Мы знали, что Бухарест буквально кишит шпионами, поэтому нам приходилось быть осторожными. Мы все ходили в один ночной клуб. Когда нас перебросили в Болгарию, началась кампания в Югославии и Греции. Я также участвовал в боях над Критом в мае 1941 года. Мы остановились в Афинах, и мне очень понравилась Греция. Позднее нас перебросили на острова, где были построены аэродромы. Это сократило время полета до Крита, и мы получили запасные аэродромы на случай повреждения самолета. Также была создана спасательная служба, чтобы подбирать пилотов обеих сторон, которые сели на воду.

Там я еще раз встретился с Иоахимом Мюнхенбергом. Мы в Афинах жили в одной комнате. Он оказался умным и хорошо образованным человеком, и очень мне понравился. Некоторое время он командовал JG-77, но потом он погиб, и до конца войны в Африке эскадрой командовал Штайнхоф.

На Крите шли тяжелые бои, мы поддерживали наших парашютистов. Мы должны были сбрасывать контейнеры с оружием и припасами, каждый из них был маркирован немецким флагом. Парашютисты должны были указать занятые ими районы, чтобы мы не атаковали собственных солдат. Английские и южноафриканские пилоты были чертовски хороши, как и над Англией, они вели оборонительные бои. Мы снова летали, чтобы атаковать, это означало, что для боя у нас снова будет меньше топлива. Когда их сбивали, они не попадали в плен и могли летать снова, если не получали раны. Нам казалось, что они всегда ждут нас. Я вернулся со своей группой в Румынию, когда бои на Крите завершились. Там мы получили новый самолет Ме-109F, который был гораздо лучше старой модели.

Он имел закругленные законцовки крыльев и новый мотор Даймлер-Бенц DB-603; по моему мнению это была лучшая из моделей Ме-109. И тут в июне 1941 года началась война против России. Я остановился в цыганской дерене, и люди ко мне очень хорошо относились. На второй день войны нам приказали перебазироваться в Констанцу. За первую неделю мы сбили от 45 до 50 советских бомбардировщиков, пытавшихся атаковать цели в Румынии. В наше подразделение прибыл Ион Антонеску и лично поблагодарил нас. Простые румыны также нас благодарили. Затем нам пришлось перебазироваться на восток следом за наступающей армией, и мы действовали с аэродромов рядом с линией фронта на юге России и Украины.

Там мы узнали, что война не закончится за несколько недель, как обещал Гитлер. Настала зима. Я не могу передать, насколько было холодно, а у нас не было зимнего обмундирования. Мы жгли костры под истребителями, чтобы масло в моторах не замерзало.

Дела у меня шли хорошо, и я уже одержал более 30 побед, когда был сбит и едва не погиб. Это произошло 28 ноября 1941 года. Я летел между Таганрогом и Ростовом. В это время было очень холодно, температура опустилась до минус 40 градусов. Я со своим ведомым вылетел на свободную охоту во второй половине дня, и мы столкнулись с русскими истребителями И-16. В это время на земле шли упорные бои. Уже начало темнеть, когда я после схватки с русским сбил его, он загорелся и упал на землю. Но меня вдруг что-то на мгновение ослепило. Я был дурак и не обратил на это внимания, так как следил, как падает сбитый самолет. Но в этот момент ко мне сзади подкрался другой русский, и его очередь заклинила мой мотор. Я находился над русской территорией, поэтому понятно, что я сразу повернул назад, чтобы достичь немецких позиций. Сплошной линии фронта не было, однако я видел немецкие танки.

Чтобы не попасть в плен, я полетел на запад и решил садиться на брюхо. Однако в последний момент я увидел, что едва не влетел в небольшую лощину, протянувшуюся прямо поперек направления моего полета. Я коснулся земли на слишком большой скорости. Закрылки не слушались, поэтому я никак не мог снизить скорость. Истребитель после удара подбросило в воздух. Я ударился головой о приборную доску и прицел, перескочил лощину и снова толкнул ручку управления вперед. Самолет шлепнулся на землю по ту сторону лощины. Последнее, что я запомнил – высокую стену, несущуюся навстречу, я врезался в нее с ужасным грохотом. Окончание истории рассказал мой ведомый, который кружил надо мной и следил за происходящим.

Когда все стихло, выяснилось, что крылья истребителя оторвало, мотор отлетел в сторону, но, слава богу, самолет не загорелся. Я валялся среди обломков, но неподалеку оказался немецкий танк. Танкисты подбежали и вытащили меня из кабины. Я был без сознания и ничего не ощущал. Обо всем этом я узнал много позднее. Уже ночью меня доставили в полусгоревшую школу в Таганроге. Там был устроен перевязочный пункт, но не госпиталь. Во всяком случае, с таким тяжелым случаем, как мой, там ничего не могли сделать.

В результате я оказался на растяжке, а через неделю меня отправились на санитарном поезде через Румынию и Карпаты. После восьми дней путешествия ночью мы прибыли в Вену. Примчались доктора, которые обстукали и обнюхали мою грудь, чтобы выяснить, что со мной произошло. Мне повезло, после рентгена моей спины меня отправили к невропатологу, который заявил: «Летчик? Забудь об этом!» Моя спина оказалась сломана в трех местах, и врачи отправили меня домой. Там я встретил Герту. Она была врачом, работала там ортопедом. Я пробыл там до самого Рождества.

Меня положили в госпиталь, и Герта в качестве врача наблюдала за мной. Во время падения я сломал восьмой и девятый грудные позвонки и пятый поясничный. Долгое время у меня была парализована правая часть тела и правая нога. Я выбыл из войны на девять месяцев. Три месяца я провел в гипсе, а потом учился ходить заново. Процедуры отнимали почти все мое время. Как обычно, лечащий врач и и комиссия заявили, что о полетах не может быть и речи. Ну и что мне оставалось делать?

Герта знала о моем желании летать. Она проводила со мной много времени, массируя ноги и мышцы, чтобы они не ослабли. Постепенно мы поняли, что любим друг друга, и я предложил ей выйти за меня, прежде чем я выпишусь для возвращения в часть. Во время лечения выяснилось, что один из моих друзей командует летной школой. Он помог мне снова научиться летать на старом биплане после того, как я почти закончил курс терапии. Это помогло мне восстановить навыки и снова обрести уверенность. Меня перевели в армейский госпиталь, не госпиталь люфтваффе, поэтому я удивлялся тамошним правилам. Выяснилось, что требования не такие строгие. Врачи не знали требований люфтваффе, чем я и воспользовался. Лечащий доктор и Герта написали, что я пригоден к дальнейшей службе. Это не означало, что я могу летать, но я выздоровел. Этого было достаточно.

Когда я прибыл в JG-52 в Таганрог, мне устроили торжественный прием. Хотя это не был мой день рождения, вечеринку устроили славную. Точно так же праздновали возвращение каждого пилота, который мог разбиться, но все-таки уцелел. Он как бы переживал второе рождение. К концу сентября у меня были уже 60 побед. Я действительно вернулся.

Теперь я впервые встретился с Эрихом Хартманом. Он служил в 9-й эскадрилье, а я в 8-й. Позднее меня назначили командиром группы, а он стал командиром эскадрильи, как Фридрих Облезер и Крупински. Все они оказались у меня под командой. Интересно, что Облезер не верил в победы Хартмана и вызвался полететь с ним ведомым. В результате он поверил. Я знал большинство летчиков, так как мы служили вместе уже два года. Нужно прямо сказать, что сначала Эрих не произвел на меня впечатления. Он выглядел совсем как ребенок, и когда я начал летать с ним, он действовал довольно глупо. Эрих не был настоящим лидером, однако он был великолепным пилотом. Как и Марсель, он был волком-одиночкой. Однако ни один из его ведомых не погиб, что тоже говорит кое о чем.

Хартман имел множество учителей. Пауль Россман, Эрнст Зюсс, Альфред Гриславски и, разумеется, Крупински – все они работали с ним. Он действовал все лучше, и вскоре начал сбивать русских. Во время моего первого вылета с ним он уже возвращался, а я во главе звена летел на смену. Он передал мне по радио координаты и высоту восьми Р-39, я сбил их лидера, атаковав с высоты со стороны солнца. Те из наших радистов, кто знал русский, слушали русские радиоканалы, и мы получали ценную информацию. Русские говорили открытым текстом, не используя коды. Часто мы узнавали, кого именно сбили, так как вражеские пилоты в воздухе звали друг друга по именам.

Хартман услышал мое «Хорридо!» и поздравил после возвращения. Он привык взлетать рано утром, иногда с ведомым, иногда без. Когда ведомый летел вместе с ним, то подтверждал победу или две. У меня родились подозрения, как и у остальных. Однажды я спросил Хартмана, не могу ли я полететь вместе с ним на охоту. Не знаю, что он об этом подумал, но согласился, если я сохраню его секрет. Хартман летал в качестве ведомого с Гриславски, но тот наступил на мину и получил тяжелое ранение. Он должен был некоторое время отсутствовать, и Эриху пришлось согласиться.

Мы взлетели и направились к советскому аэродрому, о существовании которого я не подозревал. Это было нечто вроде ущелья, укрытого лесом. Увидеть его с воздуха было почти невозможно. Эрих сказал мне, что обнаружил аэродром совершенно случайно пару недель назад, когда преследовал поврежденный истребитель. Самолет приземлился, и Хартман увидел остальные. Он решил сохранить этот полигон для себя лично. Я назвал его жадным ублюдком, однако он в ответ рассмеялся. Мы нашли аэродром, и противник готовился к утреннему вылету. Вот почему Эрих предпочитал вылетать до рассвета.

Мы кружили в высоте, пока солнце поднималось, и атаковали четыре взлетающих самолета. Мы сбили всех. Это место я назвал рыбацкой лункой. Мы сделали еще несколько визитов туда. Я сдержал слово и никому ничего не сказал, однако каким-то образом правда выплыла наружу. Одной из проблем подсчета побед было то, что вы должны были указать координаты и высоту боя. Эрих не говорил об этих истребителях вообще, чтобы сохранить информацию в секрете.

Бои над Сталинградом были форменным безумием. Именно там в лидеры по победам вырвался Герман Граф. О Графе можно сказать следующее: он заслужил свои Бриллианты за победы над Сталинградом. Он был первым, кто одержал 200 побед до конца 1942 года. В сентябре он сбил 62 самолета, прежде чем я вернулся в эскадру. Все победы были подтверждены множеством пилотов, которые также имели победы. В воздухе было так много русских, что можно было кинуть камень вслепую, и наверняка в кого-нибудь попасть. К концу ноября я одержал сотую победу – вот как обстояли дела. Нужно было лично побывать там и все это видеть. Там я заслужил свои Дубовые Листья.

Самой большой проблемой было избежать столкновения с вражеским или своим истребителем. Именно тогда мы узнали, что русские используют женщин-летчиц. Мы считали это невозможным, пока одна из них не была захвачена JG-51. Нам передали информацию, и мы были потрясены. Мы никогда не позволили бы женщинам участвовать в воздушном бою.

Впервые я увидел Гитлера в ноябре 1942 года, когда получал Дубовые Листья. Тех, кто получал эту награду, лично представляли Гитлеру. Я был там вместе с капитаном Штайнхофом и другими летчиками, вроде Новотны, всего пять человек. На нас произвела впечатление Ставка фюрера в Восточной Пруссии – Вольфшанце. Когда мы вошли, но уже стоял там, после чего он вручил нам награды. Мы расселись вокруг камина, и Гитлер начал расспрашивать нас, кто из какой части, о наших боях и всем прочем. Все вопросы были совершенно нормальными.

Вскоре он начал свой собственный монолог, зная, что мы должны возвращаться в свои части, где перескажем все услышанное, добавив, какой он замечательный человек. Он начал рассказывать о создании системы ПВО и коммуникациях в России, железнодорожной системе и многом другом. Он говорил о ширине железнодорожной колеи, как ее нужно сделать соответствующей немецкому стандарту и распространить на всю территорию.

Он также рассказывал о расширении Третьего Рейха на Средний Восток, о строительстве городов и деревень. Все это были важные пункты программы, которую он задумал. Может, я был слишком смелым, но я осмелился прервать его и спросить: «Несмотря на все это, по-вашему, как долго будет продолжаться война? Потому что, когда мы попали в Россию, газеты обещали нам, что мы вернемся назад к первому снегу и с войной на востоке будет покончено. Вместо этого нам пришлось там хорошо померзнуть». На это Гитлер мне ответил: «Нет, я не могу этого сказать. Это может быть совершенно пустынная зона. Мы должны основать там свои поселения, и когда противник придет из глубины азиатских степей, мы защитим их. Как во времена Чингисхана». Я подумал, что он спятил, другие тоже.

Напомню, что все это происходило накануне катастрофы в Сталинграде и перед Эль-Аламейном. Он носился с этими идеями потому, что все еще намеревался разбить Советы, хотя к этому времени мы уже оказались в состоянии войны с Америкой и вообще со всем миром. Я думаю, он просто не понимал значения того, что происходит.

Новотны посмотрел на меня, потом Штайнхоф. Я понял, что они думают то же самое. Неужели он это всерьез? Действительно ли он верит в это? Знает ли он хоть что-то о реальном положении на фронте? Я оторопел, когда он сказал, что, получив еще 1000 истребителей, мы уничтожим советские ВВС. Новотны спросил: «Мой фюрер, откуда возьмутся эти истребители? У нас есть всего 500 самолетов в северном и центральном секторах, и половину из них нужно ремонтировать, хотя у нас нет запчастей. У нас не хватает боеприпасов и топлива».

Гитлер глубоко воздохнул и откинулся на спинку кожаного кресла. Он опустил глаза и пробормотал что-то вроде: «Я отдал приказ построить их и доставить на фронт к следующему лету». Затем Новотны сказал: «Это только восполнит наши потери. И неужели все они попадут в Россию? А как же Африка и запад?» Гитлера, похоже, немного рассердили эти вопросы, и он поспешил переменить тему. Теперь он начал говорить о наших успехах к этому моменту, об уничтоженных армиях и остальном. Он жил в прошлом. Он не мог ясно видеть будущее, но и никто из нас тоже не мог.

Затем Гитлер продолжил говорить о проблемах в Северной Африке, о том, что подводная война идет не столь удачно, как раньше, но все это его тоже беспокоит. Он также говорил, что вскоре военные получат новое, мощное оружие – танки, пушки и все такое. Он также сказал, что вскоре новая форма заменит старую цвета фельдграу. Также он упомянул, что формируются и приходят подготовку многочисленные новые дивизии. Я удивился, где только нашли людей для этого. Проведя несколько часов с Гитлером, мы освободились. Я с облегчением отправился, чтобы повидать Герту и мою мать. Затем меня снова ждал фронт.

8-я и 9-я эскадрильи перебазировались в Ростов, оставив свои самолеты II группе Храбака. К нам в Солдатскую вернулись несколько летчиков с Кавказа. Нам пришлось добираться на машине, а дорога оказалась просто ужасней. 7-я эскадрилья присоединилась к нам в феврале 1943 года, с ними был и Хартман. В это время я сбил свой 116-й самолет, который оказался 5000-м для JG-52, поэтому мы устроили большой праздник. Наша III группа за это время одержала более 2500 побед. Мы многое узнали за первый год войны в России. Мы захватили много советских истребителей. Большинство не имело раций и прицелов. У них на лобовом стекле было просто нарисовано кольцо. Многие истребители не имели альтиметров и указателей скорости. Невероятно.

1943 года стал для нас началом конца. В феврале мы потеряли 6-ю Армию и Сталинград, как чуть ранее Эль-Аламейн. В мае 1943 года мы потеряли Северную Африку. Затем последовала грандиозная битва в районе Курска, когда нам приходилось делать по четыре вылета в день. Мы воевали в Крыму, на Кубани, в Новороссийске, на Кавказе – повсюду. В Крупской я сбил свой первый русский «спитфайр». Насколько мы знали, в советских авиачастях в качестве советников были английские и французские офицеры. Вы никогда не знали, с кем вы сражаетесь – с европейцем или с русским.

Я вылетел вместе с Облезером в качестве ведомого. После приземления я заполнил отчет, он подтвердил мою победу и тип самолета. Я перепечатал рапорт и отдал его фон Бонину. Он прочил бумагу и рассмеялся. «Ралль, ты сошел с ума! «Спитфайры» в России! Ты точно спятил». Но Облезер подтвердил, что все так и было. Через два дня мы столкнулись с целой эскадрильей «спитфайров» с красными звездами и красными носами. Это была гвардейская часть, и они были хорошими летчиками. Я сбил один самолет, а всего мы одержали 7 побед, потеряв одного пилота. Я был отомщен.

Летчик, которого я сбил, оказался довольно интересным. При аварийной посадке у самолета отлетел хвост. Мы нашли летчика недалеко от нашего аэродрома, судя по всему, он был серьезно ранен. У нас служил переводчиком один житель Харькова. Я предложил пленному сигарету и чашку чая, но тот отказался, так как боялся, что его отравят. Я затянулся и сделал глоток, но русский все равно отказался. У него было несколько медалей.

Ладно, мы решили отправить его на Ju-52. Когда самолет приземлился, русский майор сумел каким-то образом выскользнуть и удрать. Мы разобрали его документы. Мы узнали, что он из Ленинграда. В письмах жены говорилось, что коммунистические чиновники хорошо питаются и живут, тогда как тысячи простых горожан ежедневно умирают от голода. Мне это показалось интересным.

В этот период моим ведомым летал Иоахим Биркнер. Нас атаковали на взлете, но мы сумели набрать высоту и через пять минут оказались в бою с огромной стаей Яков. Внезапно прямо у меня в кабине прогремел сильный взрыв. Фонарь кабины разлетелся вдребезги, и самолет почти потерял управление. Биркнер увидел огонь и посоветовал мне прыгать с парашютом. Я ответил «Нет», потому что летел на высоте всего 500 метров, и пошел на вынужденную. Взорвался кислородный баллон и разбил бронеспинку, слегка зацепив мне голову. Вся кабина оказалась залита кровью, однако я не получил серьезных ранений. Через несколько дней я снова был в воздухе.

6 июля 1943 года я был назначен командиром III./JG-52, как раз во время Курской битвы. Это была большая, но несколько сумасшедшая битва. Самым опасным эпизодом для меня оказалось столкновение в воздухе с русским истребителем. Во второй половине дня я летел с запада на восток вместе со своим адъютантом. Солнце уже начало опускаться у нас за спиной, а перед нами возникла огромная гряда кучевых облаков, поднимающаяся до высоты 6000 метров. К этому времени русские уже значительно превосходили нас в количестве самолетов. В 1941 году, после того, как значительная часть советских ВВС была уничтожена, это превосходство составляло 10: 1, к 1943 году оно увеличилось до 20: 1, а в 1944 году перешагнуло отметку 50: 1.

Мы заметили на горизонте две маленькие черные точки, хорошо различимые, потому что облака отражали солнечный свет. Сначала я видел только силуэты, но потом мы различили истребители с радиальными моторами. Это могли быть ЛаГГи или даже наши FW-190, сложно сказать. Я предупредил ведомого: «Это могут быть «Фоккеры», будь осторожен». Мы не хотели сбить своих же. Мы сближались с ними лоб в лоб, но я не стрелял, так как ни в чем не был уверен. Я взял ручку на себя и посмотрел вниз, когда они пролетали мимо.

Затем я увидел красные звезды. Я все еще набирал высоту, находясь прямо справа от них, поэтому я сделал переворот и пошел в пике, чтобы набрать скорость. Но когда я сделал это, ЛаГГ дернулся вверх, и мой пропеллер разрезал истребитель надвое у корня крыла. В свою очередь его пропеллер разрезал мой Ме-109 позади кабины. Русский спиралью пошел вниз и взорвался. Я еще летел, но самолет страшно трясло. Я подумал, что либо мотор оторвется, либо хвост отломится. Мой ведомый сбил русского, и я попросил посмотреть, что там случилось. Он ответил, что мой самолет закрутило винтом. Такая новость не обрадовала, и я на всякий случай подтянул лямки парашюта, вдруг мне придется прыгать.

Однако я как-то сумел приземлиться, сразу выпрыгнул из кабины и побежал смотреть повреждения. Пропеллер разрезал фюзеляж почти до конца. Уцелели только стальные балки, которые связывали хвост с бронеспинкой. Должен признаться, это была самая трудная из всех моих побед. Несколько пилотов слышали по радио, что произошло, и подошли полюбоваться на мой истребитель. Храбак обошел его кругом и сказал: «Тебе сильно повезло, дружище». Я ответил: «Да, много больше, чем другим». Я совершенно уверен, что русский таранил меня намеренно. Я видел раньше, как такое происходит, однако мы, немцы, не могли понять таких поступков.

Я помню, как падал Хартман после того, как его истребитель был поврежден обломками взорвавшейся жертвы. Все были подавлены, так как считали его своим младшим братишкой. Когда он все-таки появился на аэродроме, я вдруг подумал, что теперь настала моя очередь. Я вел бой и сбил два Яка, но другая пара подловила меня. Я сел в лесу совсем рядом с Днепром, но, насколько мне было известно, на нашей стороне. Вокруг я увидел русских солдат и сразу выпрыгнул из кабины, выхватив пистолет «вальтер». Первый парень, которого я увидел, был одет в кожаное пальто и фуражку с красной звездой. Я его едва не застрелил, но вовремя понял, что это один из чехов, сражавшихся на нашей стороне.

Однажды я участвовал в затяжном бою на Кавказе уже после того, как я оправился от ранения. Я гнался за этим парнем по ущельям вместе с Облезером, который был моим ведомым. Он был хорошим летчиком, а его Як оказался довольно быстрым. В конце концов я выпустил по нему очередь. Мы летели буквально в паре метров над землей. Я дал еще одну очередь и попал в него. Русский истребитель врезался в землю, но не взорвался. Он развалился, в воздух полетели обломки, и я пролетел прямо сквозь них. Хотя я вернулся назад, мне пришлось менять лобовое стекло и пропеллер.

В этот же период, когда я летел со своим адъютантом, мы встретились с новыми Р-39 «Аэрокобрами». Русские любили этот истребитель, на котором мотор стоял позади кабины, а в носовой части было установлено мощное вооружение. Я спикировал на него, и в этот момент он взорвался. Вспышка была очень яркой, и на минуту я ослеп. Я рванул ручку на себя, чтобы не врезаться в разлетающиеся обломки. Мой адъютант рассмеялся, потому что я проскочил буквально над головой русского летчика. Если бы я промедлил хоть секунду, то влетел бы в его парашют. Я увидел купол, лишь когда выровнял свой истребитель. Это было подтверждением победы.

Другой вылет остался в моей памяти потому, что мы летели прикрывать StG-2 «Иммельман» Руделя. Они как раз сменили свои пикировщики на противотанковый вариант Ju-87. Эти самолеты несли под крыльями 37-мм пушки, именно благодаря им Рудель и прославился. Он уничтожил более 500 танков, летая на нем. Мы должны были держаться выше, чтобы отгонять вражеские истребители, пока «юнкерсы» пикируют и атакуют вражеские танки.

Я увидел, как «штука» атаковала Т-34 и взорвала пару, когда вдруг появился Як и обстрелял ее. Но русский пилот стрелял плохо и промазал, однако он возвращался. Я услышал, как Хартман сказал: «Я им займусь». Но тут то же самое сказали Штайнхоф, Облезер, Храбак и остальные. Я ведь я тоже уже нацелился на этот самолет. Я сблизился с ним, когда он повернул влево, чтобы пристроиться сзади к «штуке». Я дал очередь с упреждением, и он взорвался. Не осталось даже обломков, чтобы упасть на землю. Я услышал, как остальные четверо закричали: «Хорридо!»

Пилот пикировщика и его стрелок помахали мне, когда я пролетал мимо. Я взглянул на их самолет, с ним все было в порядке. Я запомнил маркировку самолета и позднее выяснил, что это был сам Рудель. Мы с ним жили в одной комнате, когда оказались в плену в Англии. На следующий день мы получили радиограмму от Руделя, в которой он благодарил за свое спасение. Я не верю, чтобы они потеряли хоть один самолет после того, как мы прибыли. Затем я увидел, как Крупински уничтожил три Т-34. После этого мы сказали, что ему пора переходить на «штуку», там он больше пригодится.

Мы приземлились и попытались подсчитать, кто сколько самолетов сбил. Мы все вместе расстреляли Як, поэтому записали победу на группу, а не на кого-то лично. Мы не делили победы, как это делали союзники. Самое интересное, что большинство истребителей, с которыми мы сражались, были ЛаГГами. После 4 июля мы встретили лишь несколько Яков. Мы также захватили пару вражеских пилотов, которые успели выпрыгнуть с парашютом. Мы также захватили экипаж Ил-2. Мы любили разговаривать с этими людьми, если под рукой оказывался переводчик. Всегда интересно, как выглядит война с их стороны. Однако наши беседы проходили далеко не так дружески, как с англичанами или американцами. Большинство из них ненавидели нас, хотя почти все украинцы, с которыми мы встречались, ненавидели комиссаров еще сильнее.

Вам следует понять, что в таких боях обязательно нужен ведомый. Это потому, что ты сам просто не успеваешь следить за всем, ты целиком сосредоточен на том, что делаешь в данный момент. Ты словно смотришь в туннель, взгляд фокусируется на одной точке. Это крайне опасно, особенно если ты участвуешь в большом бою и вокруг много истребителей. Те из нас, кто успевал прицелиться и быстро дать очередь, сразу отваливали и уходили либо вверх, либо вниз, чтобы уйти от возможной опасности. Впрочем, довольно часто нас спасало одно везение.

Русские прилетали к нам почти каждую ночь и сбрасывали бомбы. Они стремились всего лишь помешать нам спать. Один полк мы называли ночными ведьмами, потому что в нем летали женщины. Однажды ночью мы с Крупински лежали у себя на койках, а рядом спал пилот транспортного самолета, который должен был улететь утром. Внезапно мы услышали над головой звук моторов, а потом засвистели бомбы. Одна разорвалась совсем рядом с нашей палаткой, которую просто сдуло. Точно так же исчезла пара деревьев, под которыми мы устроились. Пилот транспортника продолжал спать, и мы даже подумали, что он мертв. Мы разбудили его и обнаружили большой осколок бомбы, который пропорол его подушку прямо у него под головой. Нам пришлось поздравить его со вторым рождением. Вилли Батц спал в соседней палатке. Когда он увидел, что происходит, то сразу сбежал. Вовремя, потому что последовало продолжение, и его палатка получила прямое попадание. Если бы он остался внутри, то наверняка бы погиб. Повезло.

7 августа 1943 года я одержал свою 150-ю победу, и мне сказали, что я получу Мечи. Затем последовала 200-я победа 28 августа, а к октябрю 1943 года счет вырос до 240. Лишь Новотны за это время одержал больше побед, чем я. Однако все эти победы имели не слишком большое значение, они никак не уменьшали численного неравенства. На каждый сбитый нами самолет появлялись десять новых. Начиная с этого момента мы только отступали. Храбак сказал мне, что я совершенно вымотался, и он дает мне отпуск, чтобы я отдохнул дома. И мне в любом случае предстояло снова встретиться с Гитлером.

Это произошло через девять месяцев после вручения Дубовых Листьев, теперь я прибыл, чтобы получить из рук Гитлера Мечи. Он выглядел так, словно усох на несколько сантиметров. Мы выстроились перед ним, чтобы получить награды, потом последовал ужин, а затем Гитлер снова задавал вопросы. Он начал как обычно: как наши семьи, какова мораль наших подразделений, что требуется улучшить, ну и все такое.

Вы знаете, что в это время возникли большие проблемы с подводной войной, о чем он снова упомянул, а также о нашем новом оружии. Я снова подумал, что он сошел с ума, однако теперь это был другой Гитлер. Он больше не говорил о реальных фактах. Его речь звучала примерно так: «Я видел глубокую долину… Я видел свет на горизонте» и тому подобная чушь. Он говорил о волшебных источниках живой силы и каком-то фантастическом производстве. Мы ясно видели, что он не в себе. Хоть я и был счастлив получить награду, еще более счастливым я был, когда убрался оттуда. Я провел несколько дней с женой и семьей. И меня начали посещать мрачные мысли о будущем Германии и моем собственном, которыми я не стал делиться с близкими.

После этой встречи меня вызвали к Герингу, который обвинил мою жену в том, что она помогает врагам Рейха бежать из Германии. Это были те же самые обвинения, которые выдвигали идиоты из гестапо в России. Я уже спрашивал об этом Герту несколько месяцев назад. Она мне так ничего и не сказала. И лишь после войны она призналась мне, что занималась этим, начиная с 1936 года. Она имела очень много знакомых среди евреев – институтских преподавателей, а после Хрустальной ночи она помогала готовить документы и и связываться с нужными людьми. Она хотела, чтобы эти евреи бежали вместе со своими семьями. Она не могла знать, что чего докатится Гитлер в своей тупости, но понимала, что ничем хорошим это не кончится.

Геринг предложил мне сесть. Он поздравил меня с Мечами, но сказал, что у моей жены возникли серьезные проблемы. Он сказал мне, что гестапо намерено арестовать ее за то, что она делала, а возможно, и меня вместе с ней. Я спросил, имеются ли у них хоть какие-то доказательства. Он ответил: «Нет, однако они обвиняют ее». Я ответил, что когда появится хоть что-то похожее на доказательства, пусть меня известят. Иначе будет непросто объяснить арест жены национального героя и меня самого, не получив неприятных вопросов.

Вы должны понять, что я даже не подозревал о существовании концентрационных лагерей и о «Решении еврейского вопроса». Это хранилось в строжайшем секрете, и я думаю, что причины этого совершенно очевидны. Однако Герта обо всем этом подозревала, у нее была какая-то информация, и она говорила мне, что думает. Но я отвечал, что все это безумие, что никто такое не посмеет делать. Я сказал ей, что мне известен приказ Гитлера о комиссарах, и мы с пилотами часто его обсуждали. Это было нарушение Женевской конвенции. Если только схваченные люди не являются партизанами, их нельзя расстреливать сразу после захвата.

Геринг сказал мне, что обсуждал вопрос о Герте с Гейдрихом, который был начальником службы безопасности – СД. Гейдрих подчинялся Гиммлеру, который и утвердил начало расследования. Они заявился в нашу эскадру еще и потому, что подозревали двоих пилотов JG-52 в том, что они евреи. Я никогда не встречался с Гейдрихом, который был убит в 1942 году, но я встречался с Гиммлером. Я презирал его точно так же, как презирал Геринга. Он был очень странным человеком. Геринг сказал, что вопрос будет закрыт, как только я скажу жене, чтобы она прекратила это делать, на случай, если только она вообще что-то делала.

После войны я узнал об убийствах евреев, и это меня поразило. Позднее я смог поехать в Англию и даже в Америку, где жили спасшиеся люди. У них уже имелись дети и внуки, и нас часто приглашали на еврейские праздники. Это были прекрасные люди. Я думаю, что жена спасла перед войной не менее 50 человек и более 20 за годы войны. У нее было много хлопот.

После беседы с Герингом я хотел позвонить Герте, но решил, что телефон прослушивается. Однако у меня еще имелись несколько дней, и при встрече я пересказал ей все, что говорил Геринг. Она лишь улыбнулась и пообещала подумать обо всем этом. Сказать ей это лично было необходимо, так как телефоны прослушивались, а письма просматривались. После двух недель отпуска я вернулся в свою часть. Было очень здорово снова оказаться в воздухе, но когда я прибыл в Крым, мы получили приказ эвакуироваться. С этого момента и до 1944 года я сражался на юге России – на Кавказе, под Сталинградом, возле Днепропетровска – памятные имена. Это была динамичная война, резко отличавшаяся от статичного фронта на севере России. Южный участок фронта в России вообще был очень опасным местом.

Храбак передал мне полученный приказ. Я получил звание майора и должен был отправиться к новому месту службы. Весной мне пришлось вернуться в Германию – меня перевели в систему ПВО Рейха, высотные истребители которой сражались с американской 8-й воздушной армией. Это были тяжелые бомбардировщики в сопровождении Р-51 «Мустангов», Р-38 «Лайтнингов» и Р-47 «Тандерболтов». Мы несколько раз сталкивались даже со «спитфайрами», но это происходило очень редко.

Я летал на Ме-109 практически всех моделей – E, F, G, K – и, разумеется, на FW-190, но Ме-109 нравился мне больше, так как я к нему привык. Из всех вариантов FW-190 я летал только на длинноносой модели D, это было уже в самом конце войны. Я также совершил несколько полетов на Ме-262, но в боях на нем не участвовал.

Я должен сказать, что все люди, с которыми я сталкивался, были моими хорошими друзьями – Йоханнес Штайнхоф, Адольф Галланд, Ханнес Траутлофт, Вернер Мёльдерс и Дитер Храбак. Храбак одно время командовал эскадрой, в которой я служил, он и теперь остается одним из самых близких моих друзей. Я уважал его и как командира, и как человека. Во время войны на Восточном фронте я служил только в составе JG-52. Штайнхоф и Крупински занимают отдельное место в моей памяти, так же, как Хартман и Баркгорн.

Вернер Мёльдерс был выдающимся человеком и командиром, а также ревностным католиком. В те дни он жил по своим собственным правилам. Он был гением, который создал новую тактику истребителей, возглавлял своих летчиков в бою, заботился о них и опекал в воздухе и на земле. Это был, я думаю, настоящий Вернер Мёльдерс. Несмотря на молодость, все звали его «Папа Мёльдерс». Это прозвище он заслужил за свой боевой опыт еще в Испании и свои действия в качестве командира.

Я встречался практически со всеми шишками и НСДАП. Я не слишком часто вспомнил Гитлера или Гиммлера. Можно было не любить Геринга, но до войны он был способным командиром. Он был великим организатором и помог создать люфтваффе после Первой мировой войны. В Первую мировую войну он был отличным летчиком-истребителем. Как все знают, в 1923 году во время гитлеровского путча в Мюнхене он был ранен, и рана оказалась очень болезненной. В качестве обезболивающего Геринг принимал морфин и пристрастился к нему. Это могло повлиять на его характер.

Когда я с ним познакомился, то относился к нему равнодушно. Он был большим, толстым и очень напыщенным человеком. Не только я, но и мои товарищи видели, что он оторвался от реальности. Его откровенно перестали уважать, как командующего люфтваффе. В действительности он вообще не командовал ВВС, это мог быть кто угодно, только не Геринг. Геринг мог сказать какую-нибудь глупость Гитлеру. Тот говорил: «Ты командуешь люфтваффе», а Геринг делал длинный доклад относительно Битвы за Англию, из которого следовало, что он одержал триумфальную победу над Королевскими ВВС. Это было совершенной неправдой, мы понесли чудовищные потери в истребителях, от которых так и не оправились до конца войны. Геринг говорил: «Мы поддержим окруженную в Сталинграде армию, люфтваффе с этим справятся», но сделать это не удалось. Такие заявления стоили нам очень дорого.

Геринг часто приглашал своих пилотов участвовать в охотах, которые он устраивал в Каринхалле. Это было великолепное поместье. Он присвоили себе множество пышных титулов, вроде Мастера охоты, потому что любил это. Геринг считал себя несравненных охотником и героем Первой мировой. Я не знаю ни одного человека, который действительно любил бы его.

У Геринга имелись свои любимчики, которые делали вид, что любят его или, по крайней мере, соглашаются с ним. Если ты с ним не соглашался, что сразу становился его врагом. Спросите об этом Галланда. Геринг особенно заботился об Эрихе Хартмане, но, скорее всего, потому что Хартман ему никак не мог угрожать. Он был всего лишь молодым пилотом, не имевшим никаких связей с верхушкой Рейха. Он также выделял Ханса-Ульриха Руделя, Гордона Голлоба, Вернера Баумбаха и Дитриха Пельца. Но соперничать с Герингом было опасно. Он был решительным и злопамятным человеком.

В третий раз я видел Гитлера 12 января 1944 года, когда должен был получить грамоты на награждения Дубовыми Листьями и Мечами. Они были с тиснением, позолотой, в великолепно оформленных папках и все такое. Некоторые из них сохранились и сегодня, только не мои. Позднее их похитили в Вене, скорее всего русские. Свои я отдал жене и сказал спрятать в подвале дома в Вене. Когда после войны мы туда наведались, все документы пропали.

В тот день на приеме присутствовали шестнадцать человек особо отличившихся летчиков. Из них Гельмут Лент и Вальтер Новотны, которые получили Бриллианты, погибли еще во время войны. Вальтер Эзау, Дитрих Пельц, Гейнц Бэр, Вальтер Новотны, Адольф Галланд, Густав Рёдель, Гейнц-Вольфганг Шнауффер, Эгон Майер, Эмиль Ланг, Тони Хакль, Герберт Илефельд, принц цу Зайн-Виттгенштейн, Хартман и я прибыли на встречу с Гитлером, который и вручил грамоты. Затем последовал неизменный ужин. Он говорил об отражении высадки союзников. После этого меня официально перевели на Западный фронт, где я 19 апреля временно принял командование JG-11 в системе ПВО Рейха. Там оказался Крупински и еще кое-кто.

Позднее мне пришлось еще раз увидеть Гитлера, там был и Геринг тоже. Это произошло в апреле 1944 года, когда я встретился с командирами истребительных частей Западного фронта и ПВО Рейха. Там были Галланд, Вальтер Эзау, Йозеф Приллер, Гюнтер Лютцов, Гейнц Бэр, Эдуард Нойман, Густав Рёдель, Ханнес Траутлофт, Герберт Илефельд и мой старый друг Штайнхоф. Все они сейчас находились или на штабной работе, или летали в составе упомянутых командований. Все ожидали вторжения союзников через Ла-Манш, и гадали, когда и где именно это произойдет. В то же самое время Гитлер носился с собственными идеями, и можно было легко видеть, что он плохо понимает, что именно происходит. Он казался рассеянным и погруженным в собственные мысли.

Для него одна вещь была типичной – он всегда заявлял, что у англичан постоянные проблемы с оппозицией: лейбористами, профсоюзами и тому подобным. Он также утверждал, что вскоре англичане и американцы поймут, какую угрозу представляет Сталин, и переменят сторону. Мне было совершенно понятно, что этот человек слегка спятил. Гитлер не имел ясного и детального представления о ситуации. Какими бы ни были проблемы англичан, они остались с союзниками до конца войны.

Наконец мы перешли к обсуждению наших проблем: дислокации и количеству истребителей, подготовке новых пилотов и другим вопросам, связанным с техникой. Это произошло вскоре после того, как Галланд назначал Траутлофта инспектором дневных истребителей, потому что никто не следил и не контролировал эти детали.

Во время своего последнего вылета я одержал победу, и мне отстрелили палец. Тогда я служил командиром II/JG-11, которая входила в систему ПВО Рейха и защищала его от налетов американской 8-й Воздушной армии. Это произошло 12 мая, во время вылета я сумел сбить два «тандерболта» из 56-й истребительной группы. И мне отстрелили большой палец.

Этот вылет был просто ужасным. Мы подняли 75 истребителей, примерно 50 FW-190, а остальные Ме-109. 8-я воздушная армия отправила в налет около 800 бомбардировщиков и 1000 истребителей. А у нас было всего семьдесят пять истребителей. Я вел одну группу, а Тони Хакль – другую. Мы поднялись на 11 000 метров и там было адски холодно. Ме-109 не имел гермокабины. Там мы ввязались в «собачью свалку». Я сбил три Р-47, но смог подтвердить лишь одну победу, прежде чем меня самого подбили и ранили.

Мой большой палец левой руки просто исчез, а истребитель повело в сторону. Я сумел его выровнять и начал набирать высоту, зная, что «тандерболты» за мной не последуют. Я шел вверх, пока самолет не встал, тогда я его перевернул, сбросил фонарь и вывалился наружу. Я очень боялся, что меня ударит киль, как это произошло с многими пилотами, включая Ханса-Иоахима Марселя. Я также опасался, что скажутся все мои старые раны и аварийные посадки. Я все-таки сумел стабилизировать свое падение и раскрыл парашют, в результате чего приземлился на дерево чуть севернее Франкфурта. Я начал спускаться, но сорвался и шлепнулся с высоты три метра. Я хорошо приложился, но в остальном обошлось, если не считать сильного кровотечения из того места, где раньше был палец.

Во время операции «Боденплатте» – 1 января 1945 года – я снова оказался в госпитале, так как открылись старые раны, и я занес туда инфекцию. Я услышал об операции в штабе. У нас не было пенициллина, который имели союзники, и потому мы потеряли много солдат от простой инфекции.

Герта прибыла, чтобы находиться рядом со мной, она следила за всеми медицинскими процедурами. Моя мать очень волновалась, но ведь таковы все матери. Я очень боялся, что мне ампутируют руку, если инфекция распространится дальше.

Во время операции «Боденплатте» мы потеряли много командиров, и эти потери невозможно было восполнить. Погибли 3 командира эскадр, 5 командиров групп и 14 командиров эскадрилий, это были самые большие потери командиров за один день за всю войну. Это были самые опытные командиры люфтваффе, отлично подготовленные, с огромным боевым опытом. На время излечения меня назначили начальником школы командного состава истребительной авиации. Мы с Галландом переговорили после операции «Боденплатте». Он был крайне зол на то, как все это провели. Самого Галланда не привлекли к планированию, потому что Геринг ненавидел его.

Когда я выздоровел, то некоторое время служил в штабе Галланда. Около четырех месяцев я служил начальником школы командного состава истребительной авиации. Там я снова встретился с Новотны, который руководил школой, пока меня не было. К этому времени мы сформировали эскадрилью из захваченных вражеских самолетов и облетали их – Р-38, Р-47, Р-51, а также «спитфайры». Там был также В-17, который мог летать, что было очень полезно для нас. Мы сумели изучить этот бомбардировщик в деталях.

Некоторые из этих самолетов совершали вылеты с нашими опознавательными знаками во время секретных операций. Лично я в них не участвовал, но другие летали. Моя левая рука все еще была в повязках, но я все-таки летал на этих самолетах, потому что очень хотел с ними познакомиться. На меня произвел очень большое впечатление Р-51 «Мустанг», который имел потрясающий мотор. Когда мы получили эти самолеты, мы налетали на них около 300 часов. Выяснилось, что ранее мы даже не представляли, как они летают, их характеристики и все остальное.

На Р-51 не было течей масла и охлаждающей жидкости, то же самое можно сказать о Р-47. Это была одна из многих деталей, которые меня заинтересовали, но также крайне любопытной была система электрозапуска мотора, которой не было на Ме-109. Мы испытывали большие трудности с запуском моторов зимой в России, когда были вынуждены использовать инерционный стартер. Кабины этих самолетов также были гораздо более удобными. Вы не могли лететь на Ме-109 семь часов, кабина была слишком тесной и узкой. Кабина Р-51 напоминала большую комнату, просто фантастика какая-то. Р-38 с его двумя моторами тоже был хорош, но я полагаю, что лучшим был Р-51.

«Спитфайр» тоже был великолепным, однако он не имел такой дальности полета, как Р-51, я думаю, это было решающим фактором. Р-51 мог держаться в воздухе 7 часов, а наш Ме-109 – всего 1 час 20 минут. По сравнению с «мустангами» они были слишком вертлявыми. Вы должны были искать ближайший аэродром и садиться из-за нехватки топлива, тогда как у противника еще оставался бензин на 3 часа полета. Обычно американцы вертелись вокруг наших авиабаз. В это же время я тренировался на Ме-262.

В первый раз, когда я сел в его кабину, то поразился полной тишине. Когда вы сидите в обычном истребителе с поршневым мотором, в вашем шлемофоне поднимается адский шум – рев мотора, статические разряды и все прочее. Ничего подобного на Ме-262, практически полная тишина. По радио с помощью команд с земли они контролируют полет. Они отдают приказы вроде: «Увеличьте обороты двигателей до стольки-то оборотов в минуту». Все отлично слышно. Другая вещь, которую вам следует помнить: сектора газа следует двигать очень медленно. Если двинуть их слишком резко, мотор может перегреться и вспыхнуть.

Итак, когда вы наберете 8000 об/мин или около того, вы отпускаете тормоза и начинаете рулежку. В отличии от Ме-109, который не имеет носового колеса, у Ме-262 было велосипедное шасси. Это была просто сенсация – такой отличный обзор вперед. Вы могли катить по летной полосе и видеть ее всю. Однако в этом заключалась и небольшая слабость Ме-262. Самолет был довольно вялым во время взлета и посадки, но вел себя прекрасно, как только набирал скорость. Он буквально во всем превосходил старые самолеты.

Я не сделал ни одного выстрела на Ме-262, хотя провел в полете 15 или 20 часов. Я покинул JG-11, когда меня назначили командиром JG-300 в конце февраля или начале марта 1945 года. В это время эта эскадра летала на Ме-109. Я сделал несколько тренировочных полетов на реактивном самолете, но никогда не участвовал в боях. От JG-300 к этому времени остались жалкие обломки, так как одна из трех групп находилась на севере. Эскадра должна иметь три группы, чтобы оставаться эскадрой.

JG-300 была сформирована в июле 1943 года Хайо Херманом как соединение ночных истребителей в системе «Вильде Зау». Так было вначале, но все меняется. Теперь она была соединением перехвата дневных бомбардировщиков. Она действовала неважно. Но теперь нам поручили обычные дневные вылеты на перехват. Впрочем, в феврале 1945 года «нормальных» вылетов истребителей уже не осталось. Мы просто искали первую попавшуюся цель. Мы не представляли, где окажется противник в следующий раз. Мы буквально блуждали в потемках.

Тем временем американцы подошли к реке Эльбе, отрезав северную группу JG-300, и не все сумели проскочить на юг. У меня остались всего две неполные группы, и к тому времени такое положение было типичным. Когда я приехал, чтобы принять эскадру, мне пришлось путешествовать на автомобиле, так как у меня не было самолета. Когда я еще командовал школой командиров истребительных соединений, за мной прислали машину и сообщили: «Вы должны прибыть в Платтлинг в Баварии и принять командование JG-300». Когда я подъехал к базу, то увидел, что несколько самолетов стоят на площадке перед ангаром. Мой шофер сказал: «Ого, нас атакуют!» Мы притормозили и съехали с дороги. Базу атаковали Р-38 «Лайтнинги», и когда я прибыл на аэродром, 15 самолетов горели.

Таким оказалось мое знакомство с новой эскадрой. На следующий день нас перебросили на юг, где не было никакого обеспечения операций. У нас не было ни радаров, ни системы наблюдения. Имелся лишь сомнительный контакт с командиром дивизии, поэтому нас вскоре перевели еще дальше – на юг от Мюнхена. По пути в Зальцбург я распустил эскадру, так как война закончилась, и сказал командирам групп: «Все кончено, и вам лучше отправляться по домам». Пилоты раздали все, что имели, включая продукты, летчикам и наземному персоналу. Затем последовало торжественное прощание, и все отправились кто куда.

Как нетрудно представить, в это время уже не было правильной войны. Даже высшие командиры приходили в мой штаб и спрашивали, не могут ли они задержаться здесь, пока все не закончится. Мы могли передвигаться лишь пешком. Времена наступили крайне тяжелые, и мы просто не могли нормально планировать и организовывать вылеты. Основную борьбу мы вели за бензин для наших истребителей. Без него, разумеется, мы просто не могли летать. Каждый день мы слышали, что такая-то эскадра расформирован, так как база захвачена американцами. В конце концов, мы остались совершенно один, предоставленные самим себе.

За годы войны все переменилось. В начале войны мы летали на небольшие расстояния и встречались со «спитфайрами», которые были лучше. Не следует забывать и «харрикейны». Я думаю, что сначала Супермарин «спитфайр» был самым опасным. Я сам летал на «спитфайре» и нашел, что это очень хороший самолет. Он был маневренным и обладал хорошей скороподъемностью. Первые самолеты, которые мы встретили в России, были устаревшими. Но со временем и русские машины стали лучше.

Русские потеряли около 7000 самолетов за первые три или четыре месяца войны, однако они быстро учились и начали строить хорошие самолеты – МиГи, Яки и Ла-5. Ла-5, созданный Семеном Лавочкиным и Михаилом Гудковым на базе неудачного ЛаГГ-3, вместо мотора водного охлаждения имел звезды воздушного охлаждения. Он начал поступать на фронт в 1943 году. Это был мощный, великолепный самолет, он послужил основой для еще более лучших Ла-5ФН и Ла-7.

Советы имели хорошие истребители, вроде Ла-5, Ла-7 и Яков. Ла-7 был великолепным. Я помню, как однажды долго гнался за Лавочкиным на полной сокрости, но так и не смог догнать его. Он был чертовски быстрым. Затем начала поступать иностранная помощь, в основном с юга вокруг Кавказа, где я сражался. Они получили «спитфайры» и Р-39 «Эйркобры». Я знаю, что русские любили этот самолет, однако он уступал Ме-109, потому что его мотор стоял позади кабины летчика.

Большой проблемой для ПВО Рейха стал Р-51. Р-51 был чертовски хорошим самолетом, он имел невероятную дальность полета, что было для нас совершенным потрясением. Р-47, который сбил меня, мы уважали из-за его невероятной скорости пикирования. «Тандерболт» мог развить 1400 км/ч, тогда как Ме-109 – всего лишь 1000 км/ч. (Поршневой истребитель не может развить сверхзвуковую скорость.) Конструкция Р-47 была намного прочнее. Он имел 8 тяжелых пулеметов, что давало ему огромную огневую мощь, но я считаю Р-51 лучшей рабочей лошадкой среди истребителей сопровождения.

Я был в Айнринге недалеко от Зальцбурга, когда закончилась война. Я сказал своим командирам групп разобрать все, что только можно, и отправляться сдаваться американцам. Я поехал вместе со своим штабом. Мы путешествовали по ночам, направляясь к американцам, которые не обращали на нас внимания. Создавалось впечатление, что мы им просто неинтересны. Тогда мы решили отправиться домой. Мы добрались до озера Чимзее, где нас все-таки взяли в плен. Американцы отправили меня в Зальцбург и поместили в тюрьму, где мной занялась контрразведка. Они знали обо мне и сказали, что намерены собрать всех офицеров люфтваффе, после чего меня начали допрашивать. Семерых из нас отправили в Англию.

Там оказались сотни летчиков, и часто звучали знакомые имена. Ралль, Бэр, Штайнхоф, Крупински и остальные, но многие из тех, кого вызывали, были уже мертвы. Они составили список всех, кто летал на Ме-262. Вот с ними эти парни хотели побеседовать обстоятельно. Это была операция «Пейперклипс», о чем мы не знали. Они собрали вместе пилотов реактивных и ракетных самолетов, ученых, технических экспертов прежде, чем до них добрались русские.

Нас увезли в Гейдельберг, который находился в британской зоне, где кормили свежими овощами, мясом, настоящим кофе, было даже пиво. Потом нас отправили в Висбаден, а оттуда в Англию. Я оказался в лагере Бовингтон № 7 вместе с Галландом, Бэром, Крупински, Баркгорном и другими пилотами, которые летали на реактивных истребителях. Я жил вместе с Руделем, который был не совсем нормальным. Я несколько раз на истребителе сопровождал его группу. После войны я в качестве пленника был вместе с ним во Франции, а позднее гостем в Америке.

Нас с Руделем отправили в Тангмер в такой же лагерь, позднее нас перехватили Королевские ВВС. Меня послали в школу летчиков-истребителей в Тангмер. Здесь начались допросы, которые длились три недели. Я снова оказался вместе с Руделем, мы спали в одной комнате. Если живешь рядом, то лучше узнаешь человека, ты начинаешь понимать, что он думает, хотя я был знаком с ним и раньше. Я был поражен его эгоцентризмом. По его мнению, он был наивеличайшим летчиком. Это меня слегка разочаровало.

Там случилось происшествие, которое я никогда не забуду. Там был мистер Рид, по крайней мере, этот офицер контрразведки представлялся именно так. Он знал все о моей жизни и службе. Я был удивлен. Когда он вызвал меня, то спросил: «Майор, как я знаю, вы летали на Ме-262». Я ответил: «Да, летал». Рид знал обо мне все и больше, чем я сам. Он поинтересовался: «Не хотите ли вы помочь нам создать реактивные ВВС?» Так как война уже закончилась, я не стал отказываться. Рид также хотел узнать, не против ли я перебраться в Англию, а потом в Америку. Его последним вопросом стало: «Не хотите ли вы летать и драться против японцев?» Понятно, что я категорически отказался. Он спросил меня почему, я сказал, что японцы наши бывшие союзники, и я не могу так поступить.

Когда я был в Тангмере, то смог встретиться с многими британскими асами. Нас приветствовал подполковник Роберт Стэнфорд Так. Отдав честь, он спросил: «Господа, у вас был ленч?» Я сказал: «Последние три месяца нет». Он сказал: «Мы сейчас это исправим. Следуйте за мной». Это было неожиданно. Потом последовал ленч с пивом, баня и чистые простыни на кроватях.

Меня поселили вместе с Руделем. Ему уделяли много внимания из-за его наград – Золотых Дубовых Листьев. Хотя англичане отправили нас в тюрьму, на самом деле это были бараки, двери которых не запирались, а часовые отсутствовали. Я подумал, что это очень странно, но Рудель сказал, что это добрый знак. Я ответил ему, что они просто знают, что нам некуда бежать. В Тангмере я подружился с Бобом Таком, Дугласом Бадером и многими другими. Нас также посетили много старших американских офицеров. Так как они были пилотами, им было очень интересно побеседовать с бывшими противниками. Мы встречались с офицером британской разведки, который нас допрашивал. Он был очень вежлив, и после войны мы подружились с ним и его женой. Когда они закончили с нами работать, то отправили на корабле во Францию.

Мы прибыли во Францию вместе с моим другом Вальтером Крупински, когда неожиданно французский солдат сорвал с Крупински его Рыцарский крест с Дубовыми Листьями. Другой французский солдат ударил его прикладом винтовки по голове. Мы с остальными немцами бросились было на французов. Британский офицер и караул, которые сопровождали нас, навели винтовки на своих союзников и приказали им отойти. Крупински унесли, и я не видел его следующие несколько лет.

Мы были не слишком здоровыми, и я рассказал английскому доктору о своих ранах и болезнях. Меня сбивали восемь раз. Мне часто везло, но я все-таки получил три серьезные раны. В первый раз я получил рану в спину. Затем меня сбили и ранили в лицо и руку. В третий раз я выпрыгнул с парашютом, но я рассказывал об этом случае.

Я спросил, могу ли я отправиться домой вместе с Гертой, которая была доктором. Доктор согласился и подписал нужные бумаги. Наконец я отправился домой. Мне требовалось провести какое-то время с Гертой. Она была беременна четыре раза, но потеряла всех детей во время бомбежек союзников, которые ее страшно пугали. Мы встретились в Вене и начали новую жизнь с нуля. Это было перед тем, как пришли русские и оккупировали город. Наконец она рассказала мне всю правду о своей деятельности, и в 1948 году мы отправились в Англию и провели Рождество и Хануку с ее друзьями, среди которых были и спасенные ею. Меня это очень тронуло. Остальные члены их семей, оставшиеся в Европе, бесследно пропали»[2].

Йоханнес Штайнхоф (993 вылета, 176 побед)

«В апреле 1943 года я впервые столкнулся с американскими четырехмоторными тяжелыми бомбардировщиками В-17. После смерти Иоахима Мюнхенберга меня назначили командиром JG-77, и я служил там до декабря. К этому времени мы знали, что Северная Африка уже потеряна. Мы только защищались, истребители прикрывали плацдарм у мыса Бон на северо-востоке Туниса. Это был последний клочок Африки, куда были загнаны немецкий Африканский корпус и итальянская армия. Вскоре они капитулировали.

После схватки со «спитфайрами» мы приготовились садиться, когда увидели огромную армаду бомбардировщиков. Мы ранее с такой ни разу не сталкивались. Мы ясно видели их в небе, так как светило солнце, и не было ни единого облачка. У нас не было времени взлететь, чтобы перехватить их. Мы знали, что это американские тяжелые бомбардировщики, но до сих пор не сталкивались с ними, в России их просто не было.

После изматывающих боев на Кавказе и в Крыму мне удалось немного отдохнуть. Я приехал в Мюнхен и провел некоторое время с Урсулой, когда получил вызов от Адольфа Галланда. Он предложил мне выбор: командовать во Франции или в Северной Африке. Разумеется, говорила моя жена, я сделал глупость: выбрал Африку. Я там никогда не был, и меня одолела тяга к приключениям. Вскоре я был в Риме, где получил приказ, оттуда отправился в Сицилию и Тунис, чтобы присоединиться к JG-77. Это произошло в конце марта 1943 года.

Я прибыл в свою новую часть и начал знакомиться с людьми, которые сражались в пустыне уже более года при большом численном превосходстве противника. Вдобавок многие пилоты были из нового пополнения. Найти летчика, которому исполнилось более 21 года, было сложно, поэтому многие лица напоминали мне Марселя, который был уже мертв. Вообще большинство «стариков» либо погибли, либо попали в плен, в лучшем случае – в госпиталя.

Летчики JG-77 обожали Иоахима Мюнхенберга. Я знал его, он был великим пилотом, хорошим человеком, имел чувство юмора и был истинным джентльменом. Летчики его любили. И вот я оказался новым папашей в сплоченной семье, поэтому ко мне отнеслись с большим подозрением. Я сам бывал в такой ситуации, поэтому понимал людей. Большинство летчиков не воевало на других фронтах, это была единственная война, которую они знали. Я достаточно быстро узнал, насколько хороши англичане, когда «спитфайр» прострелил мне радиатор, и я был вынужден идти на вынужденную посадку в пустыне.

Да, они уже наступали нам на пятки. Затем я получил приказ эвакуировать JG-77 в Трапани на Сицилию, где уже находилась JG-2, туда направилась также JG-53 и почти вся JG-27. В результате все истребительные части покинули Африку. Мы знали, что союзники планируют высадку в Сицилии. Это было прелестное место, на заднем фоне маячила гора Эриче, белый песок пляжей был любимым местом отдыха туристов. Море было теплым, как ванна. Нужно было видеть этих людей – ветераны Ливии, Туниса, кое-кто из России. У нас не было более дисциплинированных солдат. Половина состава ходила в сандалиях и шортах, многие щеголяли без рубашек, пока не пришел приказ прекратить безобразие. Следовало избегать солнечных ожогов.

Первый бой, который я увидел, была стычка с В-25 «Митчеллами», но я в нем не участвовал. Нас подняли по тревоге, когда они были на подлете. Там было около 60 бомбардировщиков, а значит, следовало ждать и истребители. Обычно к бомбардировщикам по пути присоединялись Р-40 и «спитфайры» из Африки. У нас пропал один пилот, еще один был сбит, но выпрыгнул с парашютом, мы сбили один бомбардировщик и несколько повредили. Обычно мы узнавали о налете, когда открывали огонь зенитки. У нас не было радаров и хорошей наземной системы ВНОС.

Мы консолидировали свои силы и готовились к неизбежному вторжению, о чем знали все, кроме Берлина. Вскоре после перебазирования в Сицилию нас посетили несколько важных персон. Фельдмаршал Кессельринг прибыл через несколько минут после завершения вражеского налета на наш аэродром. Его самолет приземлился, и шины тут же разлетелись в клочья от осколков, усеявших поле. Он совершал инспекционную поездку, встречался с пилотами, говорил с командирами. Мы называли его «Смеющийся Альберт» из-за неизменно веселого выражения лица.

Надо сказать, что к этому времени у нас царило курортное настроение. Из-за страшной жары никто не соблюдал уставную форму одежды. Мы носили тропические хлопковые рубашки и шорты. Многие ходили в сандалиях, платочках и панамках, носили зонтики и валялись на шезлонгах, загорая. Вот что увидел Кессельринг, приземлившись. Я вскочил и скомандовал построение, что люди выполнили довольно вяло. Кое-кто был пьян, другие попросту не проснулись толком, так как вражеские налеты по ночам не давали спать. Кесельринг не слишком удивился.

«Штайнхоф, ваши люди знают, что идет война?» – спросил он. Я сделал тупое лицо и ответил: «Так точно, герр фельдмаршал! Мы воюем уже почти четыре года». На этот раз Альберт не улыбнулся. «Скажите своим людям, чтобы они хотя бы походили на немецких солдат. Это позор. Что было бы, если бы рейхсмаршал это увидел?»

Я ответил неожиданно для самого себя, ляпнув первое, что пришло в голову: «У нас нет кресла, которое выдержит его вес». Все вокруг расхохотались, а кое-кто даже упал на землю, сломав строй. Но я даже не улыбнулся, я был очень серьезен. Кессельринг завопил: «Смирно!» Однако понадобилось время, чтобы люди успокоились.

После этого он начал задавать конкретные вопросы, и я на все дал прямые ответы: «Нет, эскадра не боеготова. Нет, у нас не хватает самолетов и боеприпасов. Да, мои люди утомлены и нуждаются в отдыхе. Нет, я не доверяю Берлину и не думаю, что хоть кто-то там представляет, что здесь происходит, так как они думают жопой вместо головы».

Когда Кессельринг выслушал все это, он обратился к другим. Я никогда не забуду, как ему ответил один из моих младших офицеров. Он сказал: «Если великий фюрер так хочет сохранить Сицилию, почему он не дал нам, что требовалось в Тунисе? Тогда мы не оказались бы здесь». Я рассмеялся, услышав это, но Кессельринг, хоть и не был отъявленным нацистом, был возмущен этим ответом. «Просто выполняйте свои приказы», – буркнул он. Он отказался выделить мне летчиков и самолеты, хотя мы выдержали несколько месяцев тяжелых боев.

Когда Кессельринг уже садился в машину, чтобы уехать, он подозвал меня и сказал, рассмеявшись: «Штайнхоф, я сумел сдержаться, но то, что вы сказали про Геринга, едва не заставило меня обоссаться. Это чертовски смешно, однако вокруг было слишком много народа. Поберегитесь». После этого он укатил, а я вернулся к своим летчикам, когда все еще смеялись. Однако я подумал, что хотя бы дал им возможность немного расслабиться.

В конце июня нас навестил командующий истребительной авиацией (генерал истребителей) Галланд вместе с Лютцовом, Нойманом и Рёделем. Рядом с нами базировалась эскадрилья JG-53. Гитлер хотел иметь побольше войск в Сицилии. Я провел некоторое время с летчиками JG-27, которых помнил по прошлой службе. Я знал Франца Штиглера и Вернера Шроера. Всех командиров собрали на совещание, и Галланд с Лютцовом прочитали нам лекции по боям на Западе и действиям против тяжелых бомбардировщиков. Мы все понимали, что Сицилию удержать не удастся, мы не были дураками. Угроза вражеских тяжелых бомбардировщиков и растущее количество истребителей сопровождения – вот почему он прибыл к нам.

Когда Галланд был у нас, он также проинспектировал систему ПВО аэродрома, укрытия, летные полосы и все, что необходимо для нормальной работы авиабазы. В это время мы еще оборудовали аэродромы по всей Сицилии. Мы получили некоторое количество легких зенитных орудий для защиты аэродромов. Тяжелые 88-мм зенитки принадлежали зенитным дивизиям, не зависевшим от нас. Эти парни уже получали радары и могли помочь нам обнаруживать приближающиеся самолеты противника. Теперь мы могли заранее узнать о воздушном налете. Так как помешать налетам тяжелых бомбардировщиков было исключительно важно, я изучил рапорт Эгона Майера.

Я знал его с самых первых дней в летной школе. Я несколько раз встречал Георга-Петера Эдера, с которым познакомился лучше в JG-7. Они разработали тактику лобовых атак четырехмоторных бомбардировщиков. Я знал, что они работают над этим проектом. Эдер руководил летной школой во Франции после нового тяжелого ранения. Один из его курсантов был мой друг Илефельд, который успешно сбивал «гигантов», как он их называл.

Правила были очень простыми. Проблема заключалась в том, что когда крылья бомбардировщика заполняли прицел, стрелять было бесполезно, потому что цель находилась еще слишком далеко. Вам требовалось находиться в три раза ближе к бомбардировщику, чтобы добиться решающего попадания. Нас учили «никогда не стрелять слишком рано», «дождитесь, пока на перекрестие ляжет центроплан, а не консоли», «помните, что при атаке сзади у вас 50 процентов вероятности быть сбитым». Я также выяснил, что при атаке сбоку вероятность погибнуть немногим ниже.

Я начал обсуждать варианты лобовой атаки, которую хотел попробовать. Лобовая атака значительно снижала шансы противника на попадание. Однако в то же самое время снижались и наши шансы на успех, потому что оставалось меньше времени на обстрел цели. У вас было не более двух секунд, после чего следовало отвернуть. Всего две секунды. Я попробовал и понял, что такой метод не для меня.

Требовалось иметь стальные нервы, чтобы прицелиться и открыть огонь во время сближения, обычно при пикировании спереди-сверху. Вы превращали высоту в скорость, чтобы проскочить через заградительный огонь. Галланд наслаждался беседой. Он любил бывать среди пилотов вдалеке от Берлина. Он сказал мне, что снова чувствует себя молодым и беззаботным среди летчиков. Он совершенно не желал возвращаться в Берлин и признался, что предпочел бы быть разжалованным и снова получить эскадрилью. Ирония судьбы заключается в том, что через два года он получил под командование эскадрилью реактивных самолетов. И я попал к нему.

Во время визита вокруг Галланда собралось столько кавалеров Рыцарского креста, что это походило на слет. На этот раз я сумел поговорить с людьми, которые летали вместе с Марселем и знали его гораздо лучше, чем я. Мы сидели, пили, они рассказывали разные истории, мы смеялись до упада. Я даже не понимаю, как это я остался жив.

Галланд разработал наставления, учебные пособия, схемы и инструкции по атакам четырехмоторных бомбардировщиков. Он приказал сделать деревянную модель В-17, на которой с помощью спиц и проволоки были показаны сектора обстрела пулеметов. Модель показывала радиус действия оружия, уязвимые точки и слепые зоны самолета. В это время В-17 и В-24 не имели курсовых пулеметов, поэтому лобовая атака была эффективной. Позднее это изменилось, вместо атаки в лоб нам пришлось атаковать спереди-сверху в пике с еще большей скоростью сближения. В этом случае нас могли обстреливать лишь верхние турели.

Я помню, как все развеселились, когда Рёдель спросил Галланда: «А где на этой модели туалет? Вы же знаете, что после такой атаки всегда хочется поссать». Смеялись все, кроме Галланда. Он лишь улыбнулся и сказал, что по расчетам Эдера лучше атаковать звеньями, причем все четыре самолета идут колонной. По крайней мере один или два истребителя нанесут бомбардировщику достаточно повреждений, чтобы он упал. Затем он начал объяснять, каким способом лучше выходить из атаки. Мне очень хотелось испробовать все это. Я не был самоубийцей, но это был новый подход к решению старой проблемы.

Некоторые основные методы атаки бомбардировщиков были разработаны, но не опробованы в воздухе. Вот они:

1. Попытаться расколоть строй. Одиночные самолеты легче сбивать.

2. Если вы сумеете сосредоточить группу истребителей и повести ее в лобовую атаку на строй бомбардировщиков, он наверняка расколется.

3. Держите свои истребители вместе на минимальном расстоянии и открывайте огонь с самого малого расстояния, но тогда стреляйте из всех стволов.

Некоторые пилоты ранее дрались с тяжелыми бомбардировщиками, и они признали, что совершали ошибку, открывая огонь слишком рано. Мишень заполняла весь прицел, и они автоматически нажимали гашетку. Но, как я сказал, размах крыльев бомбардировщика был гораздо больше, чем у истребителя, поэтому снаряды не долетали до цели. Зато это настораживало экипажи бомбардировщиков, которые понимали, что им предстоит веселый день. Когда первый или второй истребитель завершал атаку, остальные понимали, что теперь американцы начеку. В результате наши потери росли.

Секрет заключался в том, что при атаке сзади следовало дождаться, пока крылья выйдут за пределы прицела. Однако при атаке в лобовую, когда крылья заполняют прицел и вы определили дистанцию до цели, вы должны были начать считать. Если вы идете прямо на бомбардировщик и дистанция составляет 1000 метров, начинайте считать: один, два, три… А затем идите вверх или пикируйте. Все это изменилось после появления курсовых пулеметов и верхних турелей.

Некоторые пилоты предпочитали уходить вверх и были готовы отвернуть в сторону и атаковать сверху. Другие предпочитали пикировать, чтобы потом пойти вверх, но при этом подставлялись под огонь нижних шаровых турелей и хвостовых стрелков, в отличие от тех, кто уходил наверх. Недостаток заключался в том, что нужно было набрать некоторый запас высоты, чтобы превратить его в скорость. Плюс заключался в том, что если истребители сопровождения погонятся за вами, ваш истребитель в пикировании набирает скорость для отрыва. Плохим вариантом был тот, когда противник имел прикрытие сверху, уже ожидавшее вас.

Нашей целью было сбить или хотя бы повредить бомбардировщики. По крайней мере нам следовало заставить их нарушить строй, так как все вместе они могли эффективно отражать атаки. Но зато оторвавшиеся самолеты становились нашей добычей. Одиночный бомбардировщик сбить гораздо больше, чем летящий в сомкнутом строю из-за плотного заградительного огня. Мы называли такой строй «летучей стеной» из-за огромного количества пулеметов, стрелявших по нам.

Разумеется, атака бомбардировщиков удавалась только если они не имели истребительного прикрытия, или нам сначала приходилось прорываться мимо истребителей. Но даже после прорыва нам приходилось следить за ними, так как они старались перехватить нас после атаки бомбардировщиков. Если твой самолет получал повреждения при проходе через строй бомбардировщиков, ты оказывался в очень сложном положении. Именно так мы потеряли множество летчиков – не от огня бомбардировщиков, а от атак истребителей на наши поврежденные самолеты.

Атака бомбардировщиков была делом очень опасным. Они летели в сомкнутом строю, который облегчал оборону. Соединение имело множество тяжелых 12,7-мм пулеметов, которые перекрывали все возможные сектора обстрела. Это была очень сложная цель. Несколько моих друзей во Франции сталкивались с тяжелыми бомбардировщиками, и я имел возможность переговорить с ними. В конце концов мы перешли к лобовым атакам, что предложили Майер и Эдер, но лишь немногие эксперты могли выполнить ее. Для этого требовались по-настоящему стальные нервы.

Скорость сближения была огромной, она достигала 900 км/ч или даже больше. Все происходило стремительно. При этом вдобавок вам приходилось лететь сквозь огонь собственных зениток. Выпрыгнуть с парашютом в таких условиях было форменным самоубийством. Ближе к концу войны пилоты реактивных самолетов использовали другие методы атаки. Мы предпочитали, если это возможно, посадить поврежденный реактивный истребитель. Быть расстрелянным, вися на парашюте, – крайне неприятно, а с пилотами реактивных самолетов это происходило довольно часто.

Нужно сказать, что как только я принял командование JG-77, то был сбит в первом же вылете при атаке соединения В-24 «Либерейторов». В этот день я четко понял, что война стала совсем иной, чем в 1940 году. Я летел с горсткой пилотов атаковать огромное соединение, вероятно, около сотни бомбардировщиков, не имевших истребительного сопровождения. Я подумал: «Это будет легко». И я сильно ошибся. Я помнил, что следует атаковать спереди, и занимал отличную позицию – прямо на 12 часов чуть выше, расстояние составляло около 2000 метров.

Я опустил нос истребителя и перешел в пике под углом 45 градусов. Я помню, как мое сердце забилось сильнее по мере сближения. Бомбардировщик, на который я нацелился, быстро рос на прицеле. Я даже не видел, куда попадают мои снаряды, и потянул ручку на себя. Оглянувшись, я не увидел ни дыма, ни огня. Мой ведомый передал, что подбит и выходит из боя. Я перевернул самолет через крыло, чтобы подготовиться к новой атаке, но буквально через минуту услышал глухие удары по моему истребителю. Мотор заглох, повалил дым, я почувствовал запах бензина. Теперь я понял, что лечу на бомбе, готовой взорваться. И тут истребитель перевернулся и превратился в тяжелый кирпич, фонарь полетел брызгами, когда по нему ударили еще несколько пуль.

Огонь бортстрелков буквально разнес на куски мой истребитель. Я сумел сбросить разбитый фонарь и затянул ремни парашюта, которые я всегда держал ослабленными, чтобы они не мешали двигаться. Ме-109 перешел в пике, поэтому я потянул ручку на себя. Самолет сохранил управление, поэтому я сумел выровнять его. Когда я отстегнул привязные ремни, истребитель перешел в плоский штопор, бросив меня обратно на сиденье. Я снова попытался встать, оттолкнувшись обеими ногами. Меня выбросило, как пробку из бутылки шампанского. Я начал падать к земле и, посмотрев вниз, увидел, что мой истребитель продолжает вращаться.

Я выпрямился и приготовился дернуть кольцо. Но когда я сделал это, ничего не произошло. Я подумал: «Ну, вот все и кончилось, парашют не вышел». Но тут я понял, что не полностью выдернул тросик, и дернул еще раз. На этот раз мне показалось, что моя спина треснула. Открывшийся парашют тряхнул меня так, что зубы лязгнули, а перед глазами замелькали цветные звездочки. Шея заболела так, словно ее обдали крутым кипятком. Я еще несколько недель не мог нормально повернуть голову, а вдобавок при открытии парашюта я вывихнул левое плечо. Но когда я приземлился, от удара сустав встал на место. Затем я понял, что у меня есть несколько порезов на правом плече и рваная рана на левом бедре.

Уже позднее я мог сказать, что после того, как мой самолет потерял управление, я первый и последний раз воспользовался парашютом. Я полагаю, что я либо многому научился, либо просто оказался везучим дураком. Бои против русских резко отличались от боев с англичанами и американцами, хотя численное превосходство русских было гораздо более значительным. Западные союзники совершенствовали свою и без того хорошую технику. Мы дрались на больших высотах, так как у русских не было тяжелых бомбардировщиков.

Также нужно сказать, что западные союзники действовали очень гибко, они меняли свою тактику в зависимости от ситуации и очень умело управляли атаками. Русские были заскорузлыми, они слишком медленно учились на собственных ошибках. Я выяснил, что лобовая атака помогает расколоть строй бомбардировщиков. Даже пленные летчики говорили, что они опасались лобовых атак больше всего. Хвостовой стрелок сказал мне, что его лобовые атаки не волновали.

Мы также узнали, что некоторые наши подразделения во Франции и Германии начали подвешивать под крыльями ракеты, чтобы атаковать бомбардировщики. Другие сбрасывали сверху мелкие бомбы с часовым взрывателем, чтобы нарушить строй. Мне это показалось безумием. Любое дополнительное вооружение снижало скорость и маневренность перед встречей с истребителями сопровождения, но приносило слишком мало успехов. Из-за ограниченного радиуса действия вражеских истребителей эти тяжелые немецкие истребители базировались в глубине территории Рейха, куда истребители сопровождения не залетали. Когда они поворачивали назад, появлялись наши тяжелые истребители. Позднее вражеские истребители начали летать над всей территорией Рейха, когда на фронте появились «мустанги». После высадки союзников во Франции они получили новые базы, что еще больше облегчило их действия. Но наше командование упрямо цеплялось за старую тактику атаки бомбардировщиков. По-моему, это была глупость.

Мы имели около 120 истребителей, подготовленных к предстоящим битвам. Самыми сильными были JG-77 и JG-27, присутствовали и несколько самолетов JG-53. В это время американская XII Воздушная армия действовала из Северной Африки и постоянно бомбила Сицилию, подготавливая вторжение. 25 июня 1943 года во время визита Галланда наши радары в Италии сообщили, что приближается соединение вражеских бомбардировщиков, которое находится на полпути между Сицилией и Сардинией, направляясь, видимо, к Неаполю.

Судя по всему, на этот раз целью окажемся мы. Нас бомбили и раньше, но теперь американцы решили взяться за нас всерьез. Мы слышали высоко над головой гул моторов, направлявшихся к горе Эриче, но уже было слишком поздно взлетать. Вскоре начали сыпаться бомбы. Я вместе с другими побежал спасаться и прыгнул головой вперед в щель-укрытие глубиной около двух метров. Мы копали их как раз для таких случаев.

Бомбы рвались так часто и с такой силой, что меня несколько раз подбрасывало в воздух, едва не выкидывая из траншеи. Я мог видеть разрывы, небо и даже бомбардировщики В-26 над головой, прежде чем сила тяжести возвращала меня назад кому-то на спину. Я упал прямо на Францля Ларсена. Я буквально вышиб из него дух при падении. Однажды мы подлетели вверх вместе. Это было даже смешно. Но мы набили себе массу синяков, стукаясь друг о друга. Все вокруг заволокло поднятой пылью. Мы ничего не видели, лишь мелькали какие-то неясные силуэты.

Мы слышали стоны раненых даже сквозь грохот разрывов. Посыльные метались туда и сюда, несмотря на взрывы, и старались собрать людей. Поврежденные и горящие истребители взрывались, когда воспламенялись топливо и боеприпасы. Я подумал, что у меня повредило барабанные перепонки. У меня несколько раз звенело в ушах, причем так сильно, что я чуть не ослеп. Мои уши и глаза были забиты пылью. Нас всех засыпало мусором. А потом все закончилось.

Ларсен выбрался из щели, кашляя от пыли, за ним последовали другие и я тоже. Мы уселись на краю траншеи, не уверенные, что нам не придется прыгать обратно. Разрушения были огромными. Ларсен заметил: «Теперь я понимаю, что чувствуют пехотинцы». Я согласился с ним, но смог лишь молча кивнуть. Я не мог говорить, так как в горле было полно пыли. Дышал я с большим трудом. Я приказал собрать все моторы, пушки и вообще все, что еще можно было спасти. Мы разбирали поврежденные истребители, чтобы привести в исправность остальные, пока не получим замену. Я рассказал Галланду обо всем этом, когда он прибыл. Нам требовалась более совершенная система ВНОС.

Я уже направился было на перевязочный пункт, чтобы посмотреть на своих раненых и убитых, как меня позвал мой ординарец. Так как телефонная связь была нарушена, прикатил «кюбельваген», в котором сидел адъютант Галланда. Генерал потребовал, чтобы я прибыл к нему как можно быстрее. Он хотел услышать отчет о потерях и повреждениях и не хотел ждать, пока исправят телефон. Он также извинился за то, что нас не предупредили о налете. Бомбардировщики шли на малой высоте, и радар не засек их. В результате налет оказался неожиданным буквально для всех. Но мне от извинений лучше не стало. Я был разочарован и пошел обратно к своим людям. Мне кажется, я даже плакал, когда увидел, в каком они состоянии. Молодые парни не заслуживали этого. Телефон наконец зазвонил. Это был генерал, который сообщил, что вскоре состоится новый налет, теперь уже тяжелых бомбардировщиков. Предполагалось, что целью будет Неаполь.

Но я в этом сомневался, так как там не было никаких серьезных военных объектов, если только они не хотели атаковать порт. Он сказал, что у нас нет способа перехватить их по пути к цели, но мы можем поймать их на обратном пути. Тогда я спросил, знает ли он, какой путь выберет противник. Он ответил, что не знает, но нас наведут на вражеский строй, когда мы взлетим. И как только мы закрыли кабины, нам передали по радио, что целью стали корабли в Мессинском проливе. Я был отмщен.

Это была наша морская линия перевозок, по ней поступали нужные нам топливо, солдаты, боеприпасы. Разумеется, выбор противника был вполне логичен. Я знал, что у бомбардировщиков будет лишь один обратный маршрут в Ливию. Я отметил его на своей карте. Когда мы поднялись в воздух, соединение бомбардировщиков уже возвращалось в Северную Африку. Мы знали, что они вылетели либо из Алжира, либо из Бенгази. Чтобы укрыться от наших радаров, они опустились к самой воде, намереваясь атаковать корабли с бреющего полета. На обратном пути они тоже оставались на минимальной высоте. Самолеты летели менее чем в 10 метрах над волнами. Мы получали донесения от кораблей и береговых наблюдателей.

У меня в шлемофоне затрещали сообщения. Союзники атаковали порт Мессины, и по радио объявили общую тревогу. Я подтвердил и переключился на канал связи со своими летчиками. Я отдал приказ взлетать. Оглядевшись, я увидел дымящиеся, горящие и разбитые истребители, палатки импровизированного госпиталя и подумал о письмах, которые придется писать женам, матерям и детям погибших. На минуту я забылся, но потом увидел зеленую ракеты и резко двинул сектор газа.

Я отпустил тормоза и начал набирать скорость, затем оторвался от земли и увидел, как мои ведомые Штраден и Бахман тоже взлетели. Я заметил, как они пристраиваются ко мне сзади и взлетают остальные истребители. Я попытался прикинуть, сколько же человек погибнет. Но затем я отогнал эти мысли и сосредоточился на задании. У меня по-прежнему болело все тело, после бомбежки оно превратилось в один огромный синяк. Тогда Ларсен сломал ребро, а Бахман получил сотрясение. Смогли взлететь лишь около 20 истребителей моей эскадры, а всего в Сицилии находились около сотни. Нас направили в район между Сицилией и Сардинией. Остальные группы тоже взлетели на перехват, поэтому в воздухе оказались около 80 истребителей. Мы пролетели над горой Эриче.

До вылета я сказал своим пилотам, что атаковать будем шеренгой, фалангой звеньев. Это позволит сосредоточить максимум сил, а замыкающие смогут атаковать отставших. Таков был предварительный план. Но тут меня по радио вызвал генерал, который дал наводку на цель по координатной сетке. Мой позывной был «Одиссей», что звучало нехорошо, учитывая его бесконечные странствия. Я передал координаты своим пилотам и приказал следовать за мной.

Примерно через 10 минут полета мы их увидели. По моим прикидкам там было более сотни истребителей. Для этого мне пришлось положить самолет на крыло, так как мы летели на высоте около 3000 метров. Мне передали, что я должен командовать общей атакой всех поднятых истребителей. Противник шел на высоте около 5000 метров. Я приказал летчикам соблюдать радиомолчание. К этому времени мой подвесной бак был почти пуст, и мне пришлось переключиться на внутренние баки.

Прошел примерно час, но никого не было видно. Я уже начал надеяться, что мы проскочим мимо бомбардировщиков, так как у нас не было службы спасения на море, а мы летели на одномоторных истребителях. Видимость была не самой лучшей из-за плотной дымки, и я не мог видеть всех своих летчиков. Я видел звено обер-лейтенанта Фрейбурга и никого более. Я снизился до 3000 метров, чтобы попытаться увидеть хоть что-то, но не рискнул пользоваться радио. Они все были где-то там, в дымке.

Как раз в тот момент, когда я взял микрофон, чтобы приказать пилотам возвращаться, потому что кончается топливо, я увидел бомбардировщики. Это были чертовски большие ублюдки. Поэтому вместо приказа возвращаться я приказал пилотам перестроиться и приготовиться к атаке бомбардировщиков. Мы должны были атаковать их несколькими волнами. Внезапно в наушниках затрещало – все начали докладывать о бомбардировщиках. Одной из самых серьезных проблем немецких летчиков-истребителей была бездумная болтовня по радио. Армин Цолер вопил так громко, что я подумал, будто он ранен. Я приказал ему заткнуться.

В-17 летели в разомкнутом строю всего в нескольких метрах над морем. Группа была такой большой, что невозможно было различить, где начинается, а где заканчивается строй. Они были окрашены в песчаный цвет, как и наши истребители сверху, поэтому мы отчетливо видели их на фоне сине-зеленой воды, от которой отражалось солнце. Картина была прекрасной.

Я передал по радио, что атакую. Я видел нос бомбардировщика, солнце играло на остеклении, когда я открыл огонь. Я сближался так быстро, что не увидел результатов атаки, я со свистом пронесся над строем и переворотом пошел вверх. Оглянувшись, я увидел огромный столб воды в том месте, где упал мой бомбардировщик. Этот столб имел высоту не менее 10 метров. После выхода на горизонталь я продолжил набор высоты, так как не хотел попасть под огонь этих проклятых 12,7-мм пулеметов.

В то время у нас не было опыта атак самолетов, летящих над самой водой, поэтому провести нормально атаку не получалось. Когда я проскочил над бомбардировщиками, снова ожило радио. Все пилоты начали сообщать, что у них кончается топливо, и запрашивать координаты у Трапани. Я приказал им заткнуться и лечь на курс 130 градусов. Мы приземлялись с сухими баками, у некоторых истребителей даже заглохли моторы.

Я еле завершил пробежку, как мне на крыло вспрыгнул Штаден, подтвердил мою победу и добавил, что едва не влетел в тот фонтан, который поднял упавший бомбардировщик. Я даже не подозревал, что он летит прямо за мной, когда стрелял. Его истребитель был слегка поврежден обломками взорвавшегося бомбардировщика. При этом был немного помят пропеллер, который разбалансировался. Он добрался до базы с пустыми баками и виляющими лопастями.

В целом вылет был катастрофой. Мы сбили всего один самолет, а когда замигали лампочки, сигнализирующие о нехватке топлива, все соединение ударилось в панику, так как летело над водой. Большинство пилотов пришлось наводить на базу с помощью радара. Мы потеряли шесть самолетов от заградительного огня, у многих кончилось топливо, и они приземлялись где попало. Я сказал Штадену, чтобы он немедленно собрал у меня командиров звеньев для разбора операции. Едва я вылез из кабины, как мне сообщили, что на проводе наш генерал.

Я подошел к телефону, и он потребовал отчет. Я сказал ему, что еще не опросил пилотов, но мы имеем одну победу, так как когда был замечен противник, у нас почти не осталось топлива. Нам пришлось расходовать неприкосновенный запас. Но тут, видимо, вмешался сам бог, избавив меня от дальнейших расспросов, – начался новый воздушный налет. Я швырнул трубку и побежал к щели, перепрыгнув по дороге через Ларсена. Опять я нырнул в траншею головой вперед и шлепнулся на песок. В тот же момент на меня шлепнулся еще кто-то, так что я не мог даже вздохнуть.

После налета я собрал летчиков, чтобы провести опрос. Мы уселись кружком и начали выяснять, что же пошло не так. Все мнения совпали – остаться без топлива над водой – это далеко не лучший вариант. Если бы не это, мы могли бы нанести бомбардировщикам более серьезные потери, так как они не имели истребительного сопротивления. Позднее меня вызвал к себе Галланд. Он уже знал о том, что случилось. Мы побеседовали, и я заметил, что он разочаровался во мне. Он сказал, что обсудит все это со мной позднее, и ушел.

На следующий день рано утром зазвонил телефон, наверное, где-то около трех часов. Галланд только получил телеграмму от самого Геринга, и мы были ошарашены. Он зачитал мне эту телеграмму по телефону. Геринг приказал, чтобы с помощью жребия был выбран один пилот из каждой эскадрильи нашей эскадры, участвовавшей в бою с бомбардировщиками, и отдан под трибунал за трусость и дезертирство перед лицом врага. По законам военного времени это означало смертную казнь. Галланд успокоил меня, пообещав лично вмешаться. Однако не беспокоиться было просто невозможно.

Я прождал целый день, размышляя над тем, как же сказать об этом пилотам. Уже после обеда, убедившись, что все поели, я собрал летчиков. Им следовало рассказать все, хотя мне этого совершенно не хотелось. Мне еще нужно было закончить письма семьям погибших пилотов, но я не мог сосредоточиться на этом. В результате я прямо сказал летчикам, чего Геринг потребовал от Галланда. Я услышал глухое ворчание. Это был Фрайбург, который заявил: «Какого черта, я пойду добровольно. Мне все равно положен отпуск». Тут заворчали остальные. Я слышал приглушенные голоса, висельные шуточки. Внезапно вырубился свет, но меня осенило.

Я сказал им то, что Галланд пообещал мне вмешаться. И это несколько снизило градус напряжения. Затем последовал новый воздушный налет, почти точная копия предыдущего. Нас снова бомбили «веллингтоны», и мы снова разбежались по траншеям, едва задребезжали стекла. К счастью, никто не был ранен, и я начал осматриваться. Я едва удержался от нервного смеха, когда увидел Фрайбурга, вылезающего из траншеи с бутылкой вина в руке. Он вылетел из здания, сжимая ее, и пробежал к траншее мимо меня, сжимая бутылку.

Мы снова собрались в помещении для дежурных экипажей, которое чудом уцелело, и Фрайбург передал мне бутылку. Он сказал, что все командиры добровольно готовы идти под трибунал. Они решили, что лучше попытать счастья в суде, где они могут все изложить людям, ничего не знающим о действиях истребительной авиации. В результате в список были внесены имена всех командиров эскадрилий и групп, включая мое. Нас либо всех расстреляют, либо всех оправдают.

Пришедший из Берлина ответ был подобен землетрясению. Геринг никак не смог бы объяснить германскому народу, почему более 20 старших офицеров, многие из которых были награждены Рыцарским крестом и одержали множество побед за несколько лет боев, вдруг разом превратились в трусов, бегущих от врага. Это была еще одна причина, по которой я возненавидел этого ублюдка. От Галланда я услышал, что вмешался лично Гитлер. Затем к нам прибыли гестаповцы, чтобы переговорить с летчиками обо всем этом. Они пытались собрать хоть какие-то доказательства, чтобы найти козла отпущения.

Я всегда ненавидел их. Они вызывали по несколько пилотов из каждой эскадрильи. Когда дошел черед до нашей, я потребовал, чтобы меня допустили на допросы. Гестаповцам эта идея совершенно не понравилась. Видимо, они полагали, что их уговоры и угрозы будут лучше действовать, если меня не будет. Но я поддерживал своих пилотов. Это продолжалось два дня. Но до завершения было еще далеко.

Однажды мне позвонил лейтенант Вилли Кинч, который также вызвал Вернера Шроера из JG-27. Шроер посоветовал ему вызвать меня. Там было гестапо, и он хотел предупредить меня, так как я полагал, что они убрались из Сицилии. Я помчался туда на машине, так как знал, что Эду Нойман убыл в Рим для встречи с Галландом, забрав с собой Рёделя. В результате я остался старшим командиром, а потому хотел видеть, что затеяли эти типы.

Гестапо уже допросило нескольких пилотов, задавая все те же надоевшие вопросы о неудачном перехвате бомбардировщиков. Почему мы не сбили бомбардировщики? Каковы были приказы? И все остальное в таком роде. Затем они укатили. Однако эти два гестаповца были не теми, кто посетил наш аэродром пару дней назад. У них было совсем другое задание. Мне стало очень интересно.

Затем мне сообщили, что они вызвали Франца Штиглера, которого я знал не слишком хорошо. Однако мы несколько раз общались с ним несколько лет назад, когда он был летчиком-инструктором, и он мне нравился. Он был с нами, когда Галланд прибыл со своим штабом в Трапани. Он был славным парнем, несколько старше, чем средний летчик-истребитель, вроде меня, бывшим инструктором, и я не хотел, чтобы гестапо цеплялось к нему. Поэтому я поехал туда, хотя совершенно не представлял, что происходит.

Когда я вошел в комнату, два гестаповских клоуна спросили, кто я такой и почему я здесь. Я сказал им то же самое, что и предыдущим визитерам. Я нахожусь здесь как старший офицер, хотя имею звание всего лишь майора. Они напомнили мне, что это JG-27, а не JG-77, поэтому мне не следует соваться. Я ответил им, что не уйду, так как здесь не Королевские ВВС. Они допрашивают офицера люфтваффе, а его командир временно отсутствует, поэтому я должен защищать его интересы.

Один из гестаповцев вытащил свои документы. Они были в штатском, и он представился гауптштурфюрером, другой был просто обычным агентом гестапо. Однако они поняли, что на меня это не произвело впечатления. Старший гестаповец сказал, что это неофициальная беседа, и я должен уйти. Я напомнил ему, что в конце концов я майор, а он всего лишь капитан, неважно, СС или гестапо. Я также добавил, что человек двести военнослужащих люфтваффе слушают все это, и намекнул, что их всего лишь двое. Он злобно уставился на меня. Он был явно зол, но меня это не волновало. Я скрестил руки на груди и оперся на стену позади Штиглера, после чего заявил: «Убирайтесь отсюда. У меня без вас много дел».

Они расспрашивали Штиглера о брате, который летал на бомбардировщике и погиб. Его брат имел контакты с группой «Белая Роза», если не вообще входил в нее. Это была группа студентов-католиков в Мюнхене. Их поймали и казнили, но гестапо закинуло широкую сеть. Штиглера обвиняли в связях с ними, если не хуже. Он сказал гестаповцам, что не имеет понятия, о чем они говорят, не знает, что делал и чего не делал его брат, и кого он знал. В конце концов, он сам находился в Северной Африке и не имел никакой связи с братом, даже в день его гибели.

Гауптштурмфюрер спросил его о некоторых католических высших священниках и других священнослужителях, которые не симпатизируют нацистам. Штиглер предположил, что он знает о заявлениях епископа (позднее кардинала) графа Клеменса Августа фон Галена, Дитриха Бонхофера и других. Штиглеру напомнили, что по закону полагается смертная казнь за письменную связь или разговоры с теми, кто дейстует против Германии. Мы все об этом знали. Гестаповцы, похоже, удовлетворились его ответами, потому что ушли. Я сказал, что мы легко отделались, когда все закончилось. Я отправился обратно на свой аэродром, пожав на прощание руку Штиглеру. Я посоветовал ему не держаться особняком и если что – вызывать меня. Позднее мы вместе с ним летали в JV-44 Галланда.

Вскоре мы начали сражаться с новыми «спитфайрами», которые были очень опасными самолетами и больше не страдали от проблем при пикировании. У них пока еще не было впрыска топлива в цилиндры, но у них имелся двухступенчатый нагнетатель. Я был сбит одним таким самолетом и сел на брюхо, повредив при этом спину. «Спитфайр» подловил меня на крутом вираже и врезал мне. Меня спас только бронезаголовник кресла, иначе я был бы мертв. Я осмотрел самолеты и обнаружил, что некоторые пилоты снимают эту броневую пластину. Она уменьшала видимость назад примерно на 20 процентов, но я приказал установить их обратно, пригрозив трибуналом тем, кто не исполнит приказ. Еще трое моих пилотов имели подобный опыт, поэтому все остальные поверили.

После того как союзники высадились в Сицилии, мы отчаянно сражались целый месяц, но были оттеснены на север. Мы были совершенно измотаны и часто просто не держались на ногах. Затем мы получили приказ перебросить самолеты и личный состав в Италию. Мы сняли броню и рации, засунули по два или три человека в фюзеляж и перелетели через Мессинский пролив. Нам просто не хватало транспортных самолетов, чтобы эвакуировать всех. Наши ресурсы были крайне ограничены, и, как мрачно пошутил Фрайбург перед тем, как исчезнуть, нам пришлось перевернуть монахов вверх ногами и потрясти, чтобы добыть несколько медяков.

Вскоре после этого мы потеряли Сицилию, все бежали через пролив, а мы расположились в Фодже. Не оставалось никаких сомнений, что вскоре союзники придут и сюда. Самое лучшее, что мы могли сделать, – сбить побольше самолетов. Это была наша работа. Однако их становилось все больше и больше, а нас все меньше и меньше.

Затем нам пришлось драться с дальними истребителями сопровождения, которые еще больше осложнили нам жизнь, пока мы не получили реактивные истребители Ме-262 с четырьмя 30-мм пушками и 24 ракетами R4M. Тогда у нас появилась возможность пробивать большие бреши в строю бомбардировщиков, не подходя на дальность заградительного огня. Мы наносили повреждения, затем разворачивались и добивали подранков пушечным огнем. Наши реактивные истребители было трудно сбить, если только они не ввязывались в «собачью свалку» с вражескими истребителями или не нарывались на заградительный огонь группы бомбардировщиков. Нам больше приходилось опасаться огня собственных зениток, особенно во время посадки или взлета. Но это было уже в самом конце войны.

Пока мы находились в Италии, у нас было множество боев, а наши аэродромы постоянно бомбили. Нас атаковали с аэродромов захваченной противником Сицилии, а потом и с южной Италии. Теперь воздушная война стала по-настоящему опасной. Временами противник имел по сто самолетов на один наш. Это были дни великих приключений. Я помню, как впервые услышал об американских неграх-пилотах и был страшно заинтригован. Я никогда не воспринимал всерьез рассуждения о расовом превосходстве. Ни один умный человек на это не способен, но меня заинтересовали параллели между расовой сегрегацией в Америке и Германии.

Вот почему мы были удивлены, когда услышали об американских неграх-истребителях. Потом мы сообразили, в какой части они воевали, и я понял, что часто сражался с этими истребителями, имеющими красные хвосты. Они не были идиотами. Один из них даже сумел сбить меня практически сразу после взлета. Я сумел вернуться на аэродром, но мотор разлетелся на куски. Хорошие пилоты. Смелые. Позднее мы с Галландом несколько раз говорили с Нойманом и Рёделем, командирами истребительных эскадр в Италии, об этих черных пилотах.

У нас было много возможностей сразиться с новыми американскими истребителями. Мы сражались с Р-40, которые представляли опасность только в случае лобовой атаки. То же самое можно сказать о Р-38. Он имел мощное вооружение, впрочем, как и остальные американские истребители. Однако лишь «мустанг» представлял проблему в маневренном бою, и многие наши пилоты стали жертвами этого истребителя. Я сумел встретиться с несколькими пленными пилотами, которые летали на этих истребителях. Должен сказать, что Р-37 тоже представлял собой зверя, с которым лучше было не встречаться. Он имел страшную батарею из восьми 12,7-мм пулеметов и мог нанести больше повреждений, чем любой истребитель. Разумеется, воздушные налеты продолжались непрерывно.

Однажды я совершал испытательный полет на Ме-109G вместе со своим адъютантом с нашей базы в Фодже. Я только что получил новый истребитель с мощным мотором. На нем даже краска не успела обсохнуть. Это был прекрасный истребитель. Произошло это, когда меня выгнали из Германии, сделав командиром JG-77. Нас на малой высоте атаковало группа Р-38 «Лайтнингов». Их было около сотни, а нас всего двое, так почему бы не атаковать? Мы только что взлетели. Мы повернули навстречу, и я врезался в их строй, успев атаковать пару на встречных курсах. Я всадил длинную очередь в Р-38, его пилот перевернул самолет и выбросился с парашютом. Я снял это на фотопулемет.

Наши солдаты схватили американца, и он стал пленным. Я пригласил его в свою палатку на выпивку и обед, и мы просидели всю ночь. Нам принесли местного вина, и мы пили, пили, пили… Я подумал про себя: «И что мне теперь делать с этим парнем?» В итоге далеко за полночь мы улеглись спать в палатке, и я вытянул ноги так, чтобы коснуться его. Он приподнялся и сказал: «Не беспокойтесь, я не убегу. Я дал вам слово офицера и джентльмена. Кроме того, я слишком пьян». Мы уснули, и он сдержал свое слово. Я не стал приставлять к нему часовых. Это сработало надежно. Он оказался отличным парнем, и я был горд, что одержал эту победу. Но я сказал, что был бы еще более рад, если бы он остался цел.

Меня попросили написать отчет о вражеских истребителях. Союзники, особенно американцы, имели много отличных истребителей. «Лайтнинг» был скоростным фантастическим истребителем и представлял реальную угрозу, если имел преимущество по высоте. Он был уязвим, если вы находились сзади и чуть ниже него и быстро сближались, или вам удавалось втянуть его на вираж. Но в атаке это был великолепный самолет. Один такой сбил меня в 1944 году, дав очередь с дальней дистанции. Он имел 12,7-мм пулеметы и 20-мм пушку, и никто из нас не рисковал идти на него в лобовую атаку. Р-51 «Мустанг» был смертоносным оружием, имел огромную дальность и великолепную маневренность, мог действовать с любой авиабазы в Европе. Это сильно осложнило нам жизнь, особенно позднее, когда мы перешли на реактивные истребители. «Мустанги» крутились вокруг наших аэродромов, подстерегая нас на взлете и посадке.

«Тандерболт» был крайне опасен. В пикировании он обходил любой самолет, кроме реактивных, скороподъемность тоже была неплохой, но уступала Me-109G и FW-190D. Он имел такую же прочность, как бомбардировщик. Я говорил с двумя пилотами, которые расстреляли весь боезапас, но «тандерболты» продолжали каким-то чудом лететь. Его пилот был отлично защищен, вокруг кабины была установлена броня. У нас на одном аэродроме были собраны трофейные вражеские самолеты, чтобы мы могли познакомиться с ними. Ралль, Вальтер Даль, Гейнц Бэр, Антон Хакль и я облетали некоторые из них в 1944 году. Они были отличными самолетами и прекрасно построены. Американские истребители имели в три раза больше приборов, чем наши. Количество органов управления поражало. И еще одно нужно отметить – я удивился огромному боезапасу американских истребителей. Особенно выделялся этим Р-47.

После очередной встречи с Галландом и другими я провел всего несколько дней в «Коммандо Новотны», обучаясь летать на Ме-262, как вдруг мне сообщили, что я должен принять командование 1-й эскадрильей, а потом временно и 1-й группой, хотя я был подполковником, а командиром – Новотны, имевший звание майора. Возникли некоторые споры, почему командиром назначили офицеры в невысоком звании. Кто-то считал, что это сделали, потому что он имел Бриллианты, что звучало разумно. Другие утверждали, что причиной было то, что он австриец, как и Гитлер, и это было способом убедить фюрера начать производство реактивных истребителей.

Я был старше по званию, однако у него был больше налет на реактивных самолетах и больше побед, и я должен был пока лишь учиться, а не командовать. Мы работали вместе во время моих первых тренировок, которые продолжались всего 3 дня. Я толком с ним не познакомился, потому что он погиб через пару дней после моего прибытия. После окончания обучения мне пришлось вернуться в Италию. Новотны был моложе меня, ему исполнилось всего 23 года. Я думаю, он был действительно великим летчиком-истребителем и хорошим человеком»[3].

Вильгельм Батц (445 вылетов, 237 побед)

Майор Вильгельм Батц был противоречивой фигурой, даже где-то очень противоречивой. Его служба в люфтваффе началась еще до войны, однако свою первую победу он одержал только 11 марта 1943 года. В течение следующих 15 месяцев он одержал еще 15 побед, что для люфтваффе было, мягко говоря, маловато. Однако войну он закончил, имея 237 побед (шестое место среди лучших немецких асов) и был награжден Дубовыми Листьями и Мечами.

Батц начал службу в люфтваффе в 1935 году, однако обстоятельства сложились так, что с 1937 по 1942 год он служил летчиком-инструктором, и на фронт попал лишь в связи с острой нехваткой опытных летчиков на Восточном фронте. Главной причиной этой задержки была плохая стрельба, и с учетом этого просто странно, что Батц все-таки сумел добиться выдающихся результатов.

В декабре 1942 года он прибыл в JG-52 и сначала служил адъютантом Штайнхофа. Жить ему пришлось в одной комнате со своим командиром, и Батц жаловался, что храп Штайнхофа может разбудить даже мертвого. Однажды выведенный из терпения Батц взял Рыцарский крест Штайнхофа и положил ему на лоб, прикрепив табличку «За выдающийся храп». Штайнхоф оценил шутку и хладнокровно заметил: «Сегодня утром густой туман, поэтому я вздремну еще часок».

Вилли Батц совершил множество вылетов, совершенствуя свое мастерство. «Я расстрелял сотни тысяч патронов в воздух, хотя целился во вражеские самолеты», – говорит он об этом периоде. После четырех месяцев беспорядочной пальбы и почти непрерывных полетов Батц так и не сумел сбить свой первый самолет. Обозленный и разочаровавшийся в самом себе, он попросил о переводе на бомбардировщик.

Ему отказали, и 11 марта 1943 года он наконец-то одержал свою первую победу. Вот как это произошло. Батц вылетел к Керченскому проливу в качестве ведомого командира 5./JG-52 лейтенанта Хаберды. Утро было ясным, и истребители приблизились к району патрулирования, когда вдруг Батц заметил несколько серебристых точек на большом расстоянии. Точки быстро росли, и Батц сообщил об этом командиру. Хаберда ответил, что они пойдут на сближение, держась выше вражеских самолетов.

Немецкие летчики опознали противника, как 4 штурмовика Ил-2, которые намеревались атаковать немецкие паромы в проливе. К этому времени Батц уже хорошо знал тактику русских.

«Я атакую головного. Ты берешь замыкающего», – радировал Хаберда.

«Понял», – ответил Батц.

Батц толкнул вперед сектор газа и чуть опустил нос своего Ме-109. Он почувствовал, как самолет начало потряхивать. Два истребителя быстро оказались в 1000 метрах выше штурмовиков. Русские продолжали лететь по прямой и, похоже, не подозревали о присутствии противника.

Батц ощутил необычное волнение: настало время применить на практике все, чему он научился. Он заложил вираж и увидел, как Хаберда сделал то же самое. Теперь немецкие истребители оказались позади штурмовиков и летели тем же курсом. Ме-109 быстро нагоняли Илы, и пилоты, набрав скорость в пикировании, пристроились к намеченным целям. Батц увидел, как Ил-2 совершенно заполнил прицел.

Перед тем, как открыть огонь, Батц успел увидеть вспышки выстрелов командира эскадрильи. Затем он нажал гашетку, и ожили 20-мм пушка и оба пулемета. На боках Ила замелькали искры, там где пули и снаряды отскакивали от брони. Батц опустился ниже и увидел, как жертва Хаберды загорелась, плоским штопором пошла вниз и взорвалась на земле.

Батц погнался за своим самолетом, который отвернул в сторону и снова занял удобную позицию для стрельбы. Приближаясь снизу и сзади, он дал длинную очередь по маслорадиатору Ил-2. Русский самолет вспыхнул и метеором полетел к земле. Инстинктивно отвернув в сторону, Батц уклонился от хлещущей струи масла. Однако русский пилот сумел выровнять штурмовик. Батц выполнил новый заход и дал еще одну очередь. Ил взорвался в воздухе.

«Оглянись! Сзади!» – внезапно крикнул Хаберда.

Батц заложил крутой вираж, в последнюю секунду увернувшись от очереди вражеского самолета, который тут же был сбит лейтенантом Хабердой. Четвертый Ил-2 тем временем повернулся назад и удрал на базу. Попытка русских атаковать переправу была сорвана. Через час время патрулирования закончилось, и истребители полетели домой. Впервые Вильгельм Батц покачал крыльями в знак победы, пролетая над аэродромом. Механики встретили его радостными криками и поздравлениями. Они помогли снять парашют и начали пожимать руку.

«Ваш первый, герр лейтенант! Удачной охоты и дальше!»

«Спасибо, Хиллерс», – ответил Батц, пожимая руку механику. Затем подошел приземлившийся первым Хаберда.

«Ваш первый заход был прямо по учебнику, Вильгельм. Дальше будет больше».

«Благодарю, что прикрыли меня», – ответил Батц.

Во время разбора полета командир группы капитан Штайнхоф тоже поздравил Батца с первой победой. После этого карман его кителя украсил Железный крест 2-го класса – первая военная награда.

С 1 апреля по 7 мая Батц сбил еще три самолета, за что получил Железный крест 1-го класса. Он был очень горд наградой, так как победы дались ему тяжело. 8 мая был сбит лейтенант Хаберда, и на следующий день Батца сделали командиром 6-й эскадрильи. Вероятно, он был единственным командиром эскадрильи на всем Восточном фронте, который не был асом, – странное решение командования люфтваффе. Однако сам Батц не придавал этому особого значения.

«Я получил назначение не потому, что был хорошим летчиком-истребителем, а просто потому что был старше остальных. Мне исполнилось 27 лет – многовато для летчика-истребителя. Большинству пилотов было около 21 года, и я выглядел стариком среди них. Я был хорошим адъютантом, но плохим истребителем, и мой командир прямо сказал мне это. Я согласился с ним».

К июню 1943 года Батц в роли командира эскадрильи имел всего одну победу. В этом месяце он сбил второй самолет, однако к июню 1944 года на его счету было всего 15 побед. Его моральный дух упал до предела. Уверенность, необходимая для успеха, покинула его. Проведя 18 месяцев на фронте, над которым кипели бои, один из самых умелых пилотажников люфтваффе сбивал менее чем по одному самолету в месяц. В американских ВВС это называли «охотничьей лихорадкой», и Батц страдал ей в тяжелой форме. «Я страдал от сильнейшего комплекса неполноценности», – признавал он.

Однажды утром в конце августа 1943 года над Анапой появились восемь пикировщиков Пе-2. Они пролетели над аэродромом на малой высоте, обстреливая из пулеметов все, что попадалось на глаза, чтобы помешать немецким истребителям взлететь. Все опрометью бросились к траншеям, чтобы укрыться. После первого захода русских самолетов несколько истребителей вспыхнули. Облетев базу, русские вернулись, чтобы теперь сбросить свои бомбы.

Обер-лейтенант Батц со своим звеном сумел взлететь в промежутке между налетами. Однако они не сумели помешать второму заходу, и лишь когда русские повернули обратно, Ме-109 были готовы спикировать на них. Аэродром пострадал, несколько самолетов горели, две палатки были снесены взрывами; к счастью, они были пусты.

Четыре Ме-109 Батца погнались за бомбардировщиками. Они сократили дистанцию, а потом спикировали, набирая скорость. Вильгельм Батц приблизился на расстояние 120 метров к выбранной жертве, которая летела на правом фланге строя. Он открыл огонь, и русский бомбардировщик загорелся. Но его пилот продолжал упрямо тянуть к своим линиям, надеясь посадить самолет. Батц развернулся и зашел второй раз, дав еще одну очередь. Правое крыло Пе-2 отломилось от фюзеляжа, и самолет взорвался.

В это время сам Батц попал под огонь с земли. Несколько обломков фюзеляжа Пе-2 ударили по его истребителю. Один из летчиков Батца сбил второй пикировщик. Еще два горели. Когда истребители приземлились, на аэродроме кипела работа, все старались исправить повреждения, нанесенные русскими.

Баркгорн поздравил Батца с успехом и сказал: «Я уверен, что вскоре ты догонишь и перегонишь лучших летчиков эскадры. Никто не может сравниться с тобой в мастерстве пилота».

«Но это чертовски долгий путь», – с гримасой ответил Батц.

«Я уверен, не пройдет и года, как ты будешь среди лучших», – заверил Баркгорн.

Теперь требовалось нанести ответный визит. Баркгорн переговорил с командирами эскадрилий и выбрал два штабных звена. На следующий день на рассвете 10 истребителей поднялись в воздух. Они набрали высоту 3500 метров и незаметно пересекли линию фронта, чтобы атаковать аэродром, с которого прилетели Пе-2. Он был обнаружен фоторазведчиками.

Баркгорн приказал атаковать. Первым спикировал Батц, набрав большую скорость. Заметив выстроенные по линейке Пе-2, он подправил курс и дал длинную очередь по вражеским бомбардировщикам. Промчавшись над последним из них, Батц свечой пошел в небо. Самолеты загорелись, и тут на них обрушились остальные истребители звена.

Баркгорн и два его ведомых спикировали на позиции зениток. Русские артиллеристы пали под градом пуль, ящики с боеприпасами начали взрываться. А через несколько секунд очередной Ме-109 поджег бензоцистерну.

Когда истребители построились, чтобы лететь домой, на аэродроме царил хаос. Внезапной атакой были уничтожены 11 Пе-2, и больше русские не рисковали атаковать позиции гнемцев.

Но тут последовала пауза, которая резко изменила судьбу Батца. В феврале он заболел и провел на земле две недели. Он получил возможность следить за воздушными боями с земли, не испытывая перегрузок от ежедневных полетов. Полученный опыт немного приободрил его.

Вернувшись к полетам, он почувствовал, что больше не будет ошибаться. В течение лета 1944 года он ежедневно сбивал по 3–4 самолета, как говорит Журнал боевых действий JG-52. Батц поставил несколько рекордов по количеству побед за один день, включая 15 самолетов, сбитых 30 мая 1944 года во время 7 вылетов. В августе он сбил в Румынии 16 самолетов за один день. В результате с марта 1944 года и до конца войны Батц сбил 222 самолета фактически за один год. Вероятно, это рекорд. Во всяком случае найти что-то лучше пока никто не сумел. Ближайшим конкурентом является Герман Граф, сбивший 200 самолетов за 13 месяцев.

В мае 1944 года Батц принял командование III/JG-52 у Гюнтера Ралля. Там подобралась хорошая компания – Эрих Хартман, Фриц Облесер и Вальтер Вольфрум были среди самых молодых пилотов, которые стремительно наращивали свои счета. Соревнование по количеству побед считалось престижным и подстегивало пилотов делать все, на что они были способны.

Он командовал III/JG-52 до января 1945 года, когда его перевели в Венгрию в II/JG-52. В этом Батцу очень повезло, так как после войны он сумел вывести свою группу из Венгрии в Австрию и вернуться в Германию, избежав советского плена, куда угодили две остальные группы и штаб эскадры.

Русские сделали по крайней мере одну попытку покончить с Вилли Батцем в то время, когда он сеял опустошения среди красных ВВС. Немецкие пилоты на Восточном фронте использовали кодовые имена вместо подлинных фамилий, и Батц долгое время фигурировал как «Рабицки». Вот что рассказывает он сам:

«Предполагалось, что я буду менять позывной каждый месяц, но мне подумалось, что Рабицки неплохая фамилия, и я решил сохранить ее. Русские вскоре узнали, что Рабицки это я, и что я сбил десятки их самолетов. Поэтому известный русский ас Иванов решил устроить мне ловушку.

Я летел на высоте примерно 6000 метров, когда со стороны солнца на меня внезапно обрушилась четверка русских истребителей. Я сделал крутой полупереворот и повернул назад. После того, как я выровнялся, еще 8 русских истребителей попытались атаковать меня снизу. Это была тактика, которую любил Иванов.

Мне пришлось полупереворотом уходить вниз, а затем выжимать из своего самолета все, что он только мог дать при пикировании. Самой большой отметкой на скоростемере самолета были 740 км/ч. Стрелка уперлась в ограничитель, мотор ревел и визжал, весь самолет трясся.

У меня не было другого шанса спастись. Иванов возглавлял первую группу истребителей на высоте 7000 метров, когда я летел на 6000 метров. Когда я выровнялся, уйдя полупереворотом от Иванова, вторая группа уже была готова атаковать меня. Идея заключалась в том, что пилот, уйдя от первой группы, почувствует себя в безопасности и ослабит внимание, а это позволит второй группе прикончить его.

Я никогда не забуду эту стычку. После нее мой самолет пришлось списать. От нагрузок у него деформировались крылья и фюзеляж».

Вынужденная посадка за линией фронта была самым худшим вариантом для немецкого пилота на Восточном фронте, хуже гибели в бою. Если русские застрелят его, как только увидят, можно сказать, что ему повезло. Летчика-истребителя на русской территории ждали вещи пострашнее смерти. Эта перспектива пугала немецких летчиков гораздо сильнее, чем русские истребители. Один молодой немецкий пилот, лейтенант Ханс Штрелов, которому исполнился всего 21 год, застрелился после вынужденной посадки на русской территории 22 мая 1942 года. Он был командиром эскадрильи и уже одержал 68 побед и заслужил Дубовые Листья. За такими офицерами с высокими наградами русские особенно охотились.

Вилли Батц тоже однажды едва не совершил вынужденную посадку на русской территории, что стало одним из незабываемых приключений.

«Меня послали вместе с Гердом Баркгорном на разведку за линию фронта. Мы искали базы русских истребителей. Расстояния от этих аэродромов до линии фронта составляло от 200 до 250 километров. Мы находились на максимальном расстоянии – примерно в 250 километрах за линией фронта и летели на высоте 6000 метров, когда у меня заглох мотор. В голове промелькнули ужасы советского плена и тюрьмы. Я испытал настоящий приступ ужаса, когда мой самолет начал медленно планировать вниз.

На высоте 2000 метров я посмотрел вниз и обнаружил, что электрический бензонасос отключился. Я ударил по выключателю. Примерно через 5 секунд двигатель ожил. Для меня это стало возвращением к жизни! На малой высоте я взял курс на свой аэродром. Я даже не представлял, что можно испытывать такое облегчение».

В Крыму у него было не менее опасное приключение.

«Где-то в Черном море находился русский корабль, который немецкое командование хотело обнаружить и уничтожить. Бомбардировщики и фоторазведчики не сумели найти его, поэтому в качестве последнего средства было решено отправить в полет над морем истребители. Никто, совершенно никто не любил летать над морем на одномоторном Ме-109.

Я опросил свою эскадрилью, не найдутся ли добровольцы, но все дружно отказались. Поэтому я полетел сам со своим молодым ведомым. Мы уже минуту как потеряли из вида землю, как к моему разочарованию у меня вдруг резко подскочило давление масла. Возвращаться и садиться? Положение было отчаянным, никому неохота приводняться и хлебать морскую воду. Я решил продолжать полет еще 5 минут, а потом поворачивать назад.

Решение оказалось удачным. Через 5 минут мы заметили русский корабль. Мы обстреляли его и израсходовали боекомплект, но корабль отстреливался. Мы помчались назад к берегу, обрадованные тем, что обнаружили пропавший корабль. Но вскоре я пожалел об этом.

«У тебя из-под фюзеляжа черный хвост», – сообщил ведомый.

Русский корабль прострелил мне маслорадиатор, и мое масло быстро вытекало. Теперь я понял, что у меня снова проблемы с давлением масла. Обратный полет вымотал мне все нервы и завершился аварийной посадкой».

Как и большинство немецких асов на Восточном фронте, Батц совершил несколько вынужденных посадок. Четыре раза он садился в результате боевых повреждений, а две посадки стали результатом стечения обстоятельств.

«В одном случае в начале моей службы в России каждый пилот должен был трижды облететь вокруг аэродрома, чтобы наземный персонал мог осмотреть самолет на предмет боевых повреждений или разбитого шасси. Я так и сделал, получил «добро» на посадку, едва я коснулся земли, как мое шасси подломилось».

Второй случай будет представлять интерес для тех, кто изучает историю Ме-109.

«В Австрии уже перед самым концом войны мы действовали с аэродрома, имевшего асфальтовое покрытие. Просто роскошь! Несколько лет мы летали с фронтовых аэродромов с травяным покрытием. Отсутствие опыта полетов с аэродромов с жестким покрытием сыграло злую шутку с моей группой. Из 42 самолетов 39 сломали шасси на посадке потому, что Ме-109 очень чутко реагировал на тормоза, а пилоты не привыкли к рулежке по твердой полосе. Лишь первые три самолета сели благополучно. Эта полоса причинила нам больше вреда, чем все Красные ВВС вместе взятые».

Вилли Батц совершил 445 боевых вылетов, в которых одержал 237 побед – потрясающее достижение. Он стал 145-м немецким солдатом, получившим Мечи. Рыцарский крест он получил 6 апреля 1944 года, Дубовые Листья – 26 июля 1944 года, Мечи – 21 апреля 1945 года.

Он был ранен три раза. В одном случае в лобовой атаке Ил-2 всадил в его истребитель очередь, которая разбила приборную панель и засыпала глаза стеклянными осколками. Батц неосторожно поднял летные очки на лоб. В другом случае он получил легкую рану в ногу. В третьем случае близкий разрыв зенитного снаряда обдал истребитель осколками, и Батц получил несколько кусков стали в лицо. По крайней мере один осколок так и остался в челюсти по сей день.

Вальтер Новотны (442 вылета, 258 побед)

Кривая побед Вальтера шла вверх все круче и круче. 9 сентября 1943 года, всего через четыре дня после награждения Дубовыми Листьями, он одержал двухсотую победу!

15 сентября после того, как он одержал 12 побед за два дня, была достигнута отметка 215.

20 сентября счет вырос до 218.

С середины сентября он обогнал всех своих соперников в гонке за звание лучшего аса. Обер-лейтенант Вальтер Новотны стал лучшим немецким летчиком-истребителем.

Предыдущими рекордсменами были майор Филип – 203 победы, майор Граф – 202 победы, капитан Ралль – 200 побед.

* * *

Сохранилась хроника этих волнующих событий, написанная военным корреспондентом обер-лейтенантом Куртом Хюбнером – «От 203-й до 215-й воздушной победы».

«В течение двух дней ничего не происходило. Командир, похоже, оказался среди лучших летчиков-истребителей, сбив 203 вражеских самолета. Все гордились им, никто не мог остаться равнодушным, и всех мучил жгучий вопрос: «Добьется ли обер-лейтенант Новотны наибольшего количества побед среди наших отважных пилотов?» Однако ни один большевик не попался навстречу. Ясная холодная осень обеспечивала великолепную видимость, но перед глазами мелькала лишь унылая осенняя равнина. Командир совершал вылеты вместе с остальными летчиками, но никаких большевиков в небе среди белых облачных башен над пожелтевший травой не было видно. Так прошли два дня.

Во второй половине дня стала слышна отчаянная пальба зениток. К нашему аэродрому прилетела большая группа бомбардировщиков противника в сопровождении такого же количества истребителей. Наши истребители начали взлетать, но без командира, так как он сопровождал группу пикировщиков. Но в любом случае настал час обер-лейтенанта Новотны. В полдень он повел свое звено на свободную охоту. На «Голубом лугу», как прозвал чистое небо великий летчик-истребитель Марсель, не было ни единого облачка. «Внимание», – долетел ясный голос командира. Эти слова из динамика словно током ударили всех на командном пункте.

«Сейчас большевики получат», – сказал радист, и в воздухе повисло напряженное молчание. Все ждали. Как ни странно, никто не боялся за командира, хотя мы редко имели численное превосходство. Но преимущество далеко не всегда измеряется численностью, и мы услышали «Внимание!» Это командир крикнул своему ведомому, чтобы проследил за подбитым большевиком и подтвердил победу.

Обер-лейтенант Новотны сбил 204-й. Вскоре за ним последовал 205-й, 206-й и 207-й…

Обер-лейтенант Новотны вырвался в лидеры среди летчиков-истребителей. Когда он приземлился, никто его не поздравил, просто не было времени. Большевики не прекращали воздушные атаки, прилетела новая большая группа самолетов. Командир поменял машину и сразу снова взлетел.

32 большевистских бомбардировщика направлялись к аэродрому. Их истребители сопровождения вертелись вокруг, чувствуя себя спокойно. Все, кто оставался на земле, могли наблюдать за ожесточенным воздушным боем из укрытий и щелей. Нервные взгляды были прикованы к наспех сброшенным бомбам. Люди торопливо ныряли в траншеи и снова высовывались, когда бомба безвредно рвалась вдали. Наши истребители гнались за русскими в сторону линии фронта. От горящих самолетов отделились черные точки и плыли вниз на белых куполах парашютов. Рев моторов почти заглушал грохот выстрелов зениток, которые выплевывали снаряды вдогонку удирающим самолетам. Солнце уже начало тускнеть, укрываясь за вечерними тучами, когда вернулись торжествующие победители.

Командир сбил 208-й и 209-й самолеты, а вся группа в этот день одержала 26 побед. Остальные истребительные группы добились примерно таких же результатов. Потери большевиков были колоссальными.

Следующая ночь прошла беспокойно. Большевики продолжали свои воздушные налеты. Обер-лейтенант Новотны со своими людьми помог потушить загоревшийся самолет, это был единственный успех большевиков.

Утром на следующий день большевики снова попытались атаковать наш аэродром. Однако теперь они даже не смогли подобраться к нему, наши истребители отогнали их. Обер-лейтенант Новотны вернулся с новыми победами. 215-я победа едва не обернулась несчастьем. У него заклинило мотор, и он сел с остановившимся пропеллером, но все-таки стал лучшим немецким истребителем».

После возвращения из Ставки фюрера, где он получил Мечи к своим Дубовым Листьям, Новотны увеличил свой счет с 220 до 235 побед. Кстати, его уже произвели в капитаны.

Снова обратимся к Курту Хюбнеру.

«Вчера вечером внезапно вернулся командир. Никто не ожидал его так рано. Предполагалось, что капитан Новотны проведет отпуск дома после получения награды. Он сказал, что пробыл в Вене два дня и решил, что этого достаточно.

Все думали: «Как это здорово, что «Старик» вернулся, но все-таки было бы лучше, если бы он подольше пожил дома». Однако командир с этим не согласился и чувствовал себя довольным и счастливым.

Тем временем из отпуска вернулся «Квакс», его старый ведомый. Он услышал по радио о серии последних успешных атак командира и страшно испугался, предположив, что командир будет сбивать русских без него. Но, в конце концов, не стоит вешать нос, если твой командир стал самым успешным летчиком-истребителем в мире. Поэтому фельдфебель Шнёррер по прозвищу «Квакс» не стал делать секрета из своей радости. Поэтому оставим их там, отдохнувших и жаждущих действия. «Я скоро напишу обо всем, что говорили дома. Может, вы услышите обо мне по радио раньше, чем получите письмо. Значит, со мной все в порядке!» Вот так капитан распрощался со всеми дома. Другими словами, все это случилось раньше, чем кто-нибудь мог ожидать.

День после его возвращения был просто чудесным. После многих хмурых дней осенняя погода разгулялась. Вражеская авиация проявляет повышенную активность в районе боев к югу от Великих Лук. Наши истребители летят на большой высоте к охотничьим угодьям у линии фронта. Парадная форма спрятана подальше, снова надета старая летная одежка, которую он носил в России. «Счастливые штаны» уже имели несколько больших заплат, и со временем они вытирались все сильнее, став блекло-серыми. С момента первой победы, за которую пришлось заплатить тремя днями в надувной лодке возле Эзеля, командир не расставался со своим «талисманом», хотя они сейчас больше напоминали музейный экспонат.

Утром все предчувствовали, что сегодняшний день станет памятным, и предчувствия оправдались. Командир трижды качнул крыльями над аэродромом. Он встретил группу из 14 «аэрокобр», летевшую на 1000 метров ниже него встречным курсом. Он сразу расстрелял головную машину. Квакс сказал, что первый большевик пошел вниз крутой спиралью с высоты 4000 метров, а потом на земле поднялся огненный столб, который держался несколько минут, подтверждая падение. Практически сразу были сбиты второй и третий самолеты. Квакс говорит, что потом он сам смог сбить один. После этого осталось всего 10 «аэрокобр», а им пришлось возвращаться, так как они залетели слишком далеко на вражескую территорию.

Следующий день оказался повторением предыдущего, словно написанный под копирку. Как и вчера, вражеские эскадрильи появились в голубом небе, и те же ожидания охватили всех, когда командир взлетел навстречу противнику.

Может быть, это были те «аэрокобры», которые уцелели вчера. Как только он пошел на перехват, шесть самолетов этого типа поспешно повернули назад на восток, словно за ними гнался дьявол. Два из них сумели удрать, но четверым не повезло.

Все говорили, что командир стреляет без промаха. Если он вступил в бой и не стреляет, это может значить лишь одно – оружие заклинило. Днем он встретил группу легких бомбардировщиков большевиков. Они держались в сомкнутом строю, и бортстрелки отчаянно палили из пулеметов. Командир сбил два, остальные поспешно удрали.

«Да, это был прекрасный день», – согласился капитан Новотны, который, похоже, был более счастлив, чем показывал. Он очень добросовестный офицер и серьезно относится к своим обязанностям командира. Вечером его будут ждать служебные обязанности, но, тем не менее, потом можно будет посидеть с друзьями и порадоваться.

Отличная погода все еще держалась. Иногда над линией фронта проплывают перистые облачка, однако они никому серьезно не мешают. Когда утром командир взлетел, чтобы поучаствовать в бою, у него возникли проблемы с заряжанием. Днем он захотел повторил вылет, однако оказалось, что самолет не готов. В общем, день закончился ничем.

Зато на следующий день в течение 9 минут – с 14.20 до 14.29 – он сбил четыре самолет: «Кертисс» Р-40, «аэрокобру» (может, одну из тех, что удрали от него?), ЛаГГ-3 и второй Р-40. Общий счет увеличился до 235, он сбил 15 самолетов за четыре дня.

Вечером, когда стемнело, мы собрались вместе с неплохо посидели. Все согласились с Кваксом, когда тот сказал: «Либо это у вас есть, либо его нет. У меня это тоже есть, но, к сожалению, немного. (У Шнёррера было 28 побед.) Что касается командира, похоже, он получил свое от тех, кто плохо учился».

Через несколько дней после того, как была написана эта заметка, и через шесть недель после вручения Дубовых Листьев, 20 октября 1943 года немецкое радио торжественно сообщило:

«19 октября фюрер наградил капитана Вальтера Новотны, командира группы истребительной эскадры Дубовыми Листьями с Мечами и Бриллиантами за 250 воздушных побед. Он стал восьмым солдатом вермахта, получившим Бриллианты.

Капитан Вальтер Новотны стал шестым летчиком-истребителем, получившим высшую награду за храбрость. Имея 250 побед, он является лучшим немецким летчиком-истребителем».

* * *

Волнующие события перед 250-й победой тоже были описаны военным корреспондентом Куртом Хюбнером:

«С тех пор не прошло и дня, чтобы у нас не появилась возможность поздравить капитана с новым успехом. Он сбивал большевиков так часто, что можно было подумать, будто они нарочно подставляются ему. Но реальность не столь романтична. Воздушные победы не сыплются сами в руки истребителя, они редки, и не следует надеяться на везение. Здесь речь не идет о случайности, все объясняется летным мастерством и агрессивностью в бою.

Во многих случаях эти 250 побед капитана были результатом неосторожности противника. Например, когда наши пикировщики были атакованы вражескими истребителями, охранение их отогнало, и ни один из пикировщиков не пострадал. Во время боя капитан заметил, что «Кертисс» Р-40 пристраивается в хвост Ju-87. Он подкрался к нему и нажал гашетку. Р-40 взорвался одновременно с бомбами пикировщика, упавшими на землю. Он пошел вверх, чтобы найти новую цель.

Он погнался за большевиком, но его скорость была недостаточной, чтобы перехватить его немедленно, ведь его самолет набирал высоту. При этом он не заметил, что другой «Кертисс» Р-40 сел ему на хвост. Он узнал об этом только после предупреждения ведомого. Это его взбесило.

В ситуации, когда большевик пытается атаковать сзади, капитан сумел перекрутить его на виражах и сбить. Пикировщики к этому времени вернулись к линии фронта и все видели.

Капитан, который немного отстал, заметил несколько вражеских истребителей, которые летели на малой высоте перед нашими позициями, и немедленно атаковал их. В последовавшей схватке он сбил четвертый самолет за этот вылет и достиг отметки 246 побед.

Когда на следующий день истребители большевиков попытались перехватить наш разведчик, капитан Новотны сбил 247-й, 248-й и 249-й самолеты.

После того, как он зачистил воздух над линией фронта, то обнаружил одиночный самолет. Этот «Кертисс» Р-40 оказался упорным противником, и дуэль длилась около 10 минут. Но затем 250-й самолет рухнул на землю.

На аэродроме началось большое ликование. Командир зенитной батареи, прикрывавшей аэродром, устроил настоящий фейерверк из сигнальных ракет, приветствуя возвращающегося пилота и самого успешного летчика-истребителя. Он добился потрясающего успеха и превзошел достижения всех летчиков, как Первой, так и этой мировой войны».

* * *

Вот что рассказывает Квакс, который был свидетелем всего происходящего:

«Все, кто только мог, примчались поздравлять Нови. Штабс-арцт (капитан медицинской службы) встретил нас перед самолетами с бутылкой шампанского и отрубил ей горлышко мечом пилота. Нам не оставалось ничего иного, как похватать стаканы и хлебнуть благородного искрящегося напитка.

Нови был страшно возбужден, он обратился к собравшейся аэродромной команде: «Ребята, жизнь прекрасна, но поздравьте также моего Квакса, без которого это мое достижение было бы невозможно!» Я постарался скромно отойти в сторону. Если я и был как-то причастен к его успехам, то следует помнить, что мы спасали друг другу жизнь сотни раз. Поэтому я был гораздо больше обязан Нови, чем он мне.

После этой по-солдатски короткой речи начались шумные поздравления. Но тут Нови вызвали к телефону, звонил наш папочка генерал фон Грайм, который первым из командования поздравил его. Вскоре после этого Нови отозвал меня в сторону и сказал: «Квакс, я давно решил, что когда добьюсь 250-й победы, отпраздную это так, что чертям тошно станет. У меня слишком давно не было нормальной женщины. Сегодня я наделал много шума и полечу в Вильнюс на связном самолете к бабам. Полетели со мной».

Мои друзья Тони, Руди и Ханс обступили меня и начали упрашивать взять с собой хотя бы одного из них, чтобы тоже повеселиться. Я не думал долго, прикинув, как отнесутся ко мне друзья, если я смоюсь. Поэтому я сказал Нови, что останусь на аэродроме.

«Хорошо, тогда командуй здесь!» – ответил он и сбежал.

Он даже не стал мыться, а сразу уселся в Ме-108 вместе с врачом и улетел. Так как я остался за командира, то пошел к начальнику продовольственной службы нашей эскадрильи и конфисковал практически весь имевшийся запас спиртного, предложив выставить счет Нови. Каждая эскадрилья имела подобные запасы на случай таких празднований. Еда тоже была приличной, и через несколько часов, которые мы провели в казино, уже никто ничего не помнил.

Неожиданно прибежал посыльный и потребовал Нови к телефону. Генерал фон Грайм хотел видеть его. Я как раз оказался рядом, и меня затрясло, бросая то в жар, то в холод. Я знал, где Нови, но что я мог сказать генералу?

Я взял трубку и только и сумел пролепетать: «Герр генерал…» Вряд ли он разобрал это сквозь общий шум и гам. В результате он заорал на меня: «Ты что, пьян, свинья поганая?!»

Я послушно ответил: «Так точно!»

Генерал фон Грайм был старым летчиком, летал во время Первой мировой войны, поэтому прекрасно понимал, чего хотят и чем живут летчики.

«Черт побери, Квакс, соберись и скажи мне, где находится Новотны. Фюрер желает поздравить его и вручить Бриллианты».

Меня словно молния ударила. Алкоголь моментально испарился из головы. «Герр генерал, Нови засел в баре «Риа» в Вильнюсе и хочет хорошо оттянуться».

«Ладно, что имеем, то имеем. Пусть связисты люфтваффе покажут, на что способны. Но завтра к 08.00 вы должны быть готовы. Ты полетишь вместе с Нови в Ставку фюрера».

Я положил трубку и поспешил к своим друзьям. Несмотря на мое «командирское звание», расслышать что-либо в этой безумной атмосфере было сложно. Когда я сообщил, о чем говорил генерал, последовал новый взрыв радости. Однако самые трезвые из нас испугались, они не думали, что связисты смогут дозвониться до бара «Риа» в Вильнюсе.

То, что случилось дальше, наверное, было наверняка уникальным явлением в истории войны. Связисты сумели! Потом Нови рассказал, что они делали в Вильнюсе, что они сидели в кабаке, когда рано утром его позвали к телефону. Он услышал сухой голос адъютанта: «Я соединяю вас с фюрером». Нови сразу поверил, и ему захотелось провалиться сквозь землю, потому что ситуация получилась постыдная для него. Он сидел в литовском баре в компании полураздетых дам, вокруг шум, гам, бурное веселье, короче, дым коромыслом… А с ним говорит Верховный главнокомандующий вооруженных сил Германии из своей Ставки в Восточной Пруссии. Он сообщает, что наградил летчика высшим немецким военным орденом, и желает вручить его лично.

«Если бы Адольф знал, где я нахожусь, он поступил бы иначе с этими Бриллиантами», – честно признался Нови позднее.

На следующее утро Не-111 фон Грайма прилетел в Витебск, чтобы забрать меня, и вылетел в Вильнюс. Перед тем, как полететь в Ставку, мы сначала бросились в ванную, а потом надели свои лучшие мундиры. Через четыре часа мы приземлились в Лётцене. Автомобиль доставил нас в штаб люфтваффе. Сам Геринг отсутствовал, поэтому нас встретил адъютант, который должен был сопровождать нас повсюду и представить Гитлеру. Огромный «Ммрседес» привез нас в Ставку фюрера, и мы прошли три кольца охранения. В приемной нам предложил кофе и бутерброды. Голова у меня все еще трещала, и мне хотелось умереть, а не стоять навытяжку перед Гитлером. Мы согласились, что Нови пойдет к фюреру, а сопровождающий может остаться.

Я смог полюбоваться на себя в зеркало. Мое лицо было белым, словно сыр, усталым и помятым. Можно было подумать, что это я веселился в Вильнюсе, а не Нови. Он вернулся через час. Его лицо сияло, мне показалось, что он помолодел и посвежел, стал более предприимчивым, чем когда-либо. На шее у него сверкали Бриллианты.

Когда мы уезжали, Гитлер стоял перед бункером. Он погрузился в раздумья и держал на поводке свою знаменитую овчарку. Единственное, что мог сделать Новотны – это представить меня, когда мы проходили мимо».

* * *

«День вручения моему брату высшей награды за отвагу был одним из самых памятных в моей жизни. Кроме того, я очень хотел увидеть Вальтера спустя несколько лет. Во время случайной командировки в Белград я улучил возможность посмотреть кинофильм. После его окончания был показан репортаж с Восточного фронта, где садился Не-111. Поворот камеры захватил гостей, ожидающих на аэродроме Асперн, и я почувствовал, что меня бросило в жар и холод одновременно. Я увидел своего седоволосого отца в знакомой шляпе, рядом с ним стояла моя мать. Затем камера показала подруливающий самолет, и появился Вальтер, бриллианты на его новеньком ордене сверкали. Диктор сообщил, что капитан Новотны собирается провести дома длительный отпуск.

Вернувшись в часть этим же вечером, я попросил трехдневный отпуск, чтобы отправиться в Вену и повидать брата. Мне его предоставили. К несчастью, когда я 19 часов спустя прибыл в дом на Шёнерер-штрассе, выяснилось, что Вальтер совсем недавно убыл. Поэтому мне оставалось только выслушать рассказы родителей и полюбоваться грамотой и потрясающей наградой, которую Вальтер оставил отцу для лучшей сохранности.

Суматоха поднялась просто невероятная, у меня сохранилась статья из газеты «Винер Цайтунг», описывающая эти события.

«Дом номер 32 на Шёнерер-штрассе вчера стал объектом всеобщего внимания. В пятницу вечером в Вену прибыл капитан Вальтер Новотны, лучший в мире летчик-истребитель, несколько дней назад получивший высшую награду за отвагу – Бриллианты к Рыцарскому кресту.

Давайте подойдем к двери вместе с первой группой детей, несущих букеты цветов. Дверь не знает отдыха, открываясь и закрываясь за посетителями, постоянно кто-то звонит или стучит. Приходят друзья, спрашивают Вальтера, приносят груды писем, посылки и подарки. Молодого летчика нет дома, и визитеров принимают его родители.

Отец Вальтера сохраняет завидное спокойствие, лихорадочная суета разбивается о него, словно прибой о скалу. Сотню раз подряд он повторяет один и тот же рассказ, прежде чем получает возможность передохнуть пару минут перед следующим посетителем. На письменном столе стоят фотографии трех его сыновей. 26-летний Хуберт пропал без вести под Сталинградом, 31-летний Рудольф в звании лейтенанта воюет на Юго-Западном фронте. На столе также стоит большая фотография всех троих сыновей в детстве. 4-летний Вальтер стоит, раздвинув ноги и вытянув вперед сжатый кулак, словно ожидает нападения.

«Он уже тогда был таким, всегда готов постоять за себя», – говорит старший Новотны».

Когда Вальтер уезжал, началось нечто, напоминающее старые празднования именин императора.

«Вчера утром дом на Шёнерер-штрассе, где живут родители кавалера Бриллиантов капитана Новотны, стал местом паломничества великого множества людей, которые хотели увидеть молодого офицера прежде, чем он отправится обратно на фронт. Перед домом собрались школьники со всего района. Каждый ребенок держал в руке флажок, и они выстроились вдоль улицы, которая вела от этого дома к памятнику адмиралу Тегетгоффу. Там капитана Новотны ожидал автомобиль, чтобы доставить на аэродром.

В девять утра молодой капитан вышел вместе с родителями. Толпа восторженно взревела, взрослые и дети от радости кричали так громко, что разобрать слова было просто невозможно. Мать выдающегося офицера узнала, что он теперь принадлежит всему обществу. Так как энтузиасты не знали родителей, их быстро оттерли от сына, и они не могли к нему пробиться.

Когда эта процессия с капитаном во главе двинулась вперед, оказалось, что на площади Пратер тоже выстроились люди. Вокруг автомобиля капитана Новотны столпилось столько людей, что лишь с большим трудом удалось открыть дверь и забраться в него. Автомобиль двинулся под оглушительные крики молодежи. Любовь и благодарность жителей Вены капитану и его родителям за эти несколько дней иногда перехлестывали через край. Однако они останутся незабываемыми на всю оставшуюся жизнь».

Одно необходимое уточнение: в момент награждения Бриллиантами Вальтер одержал 250 подтвержденных побед в воздухе, совершив всего 442 вылета, что, несомненно, является уникальным и неповторимым достижением. Более 50 побед остались без подтверждения. Новотны был увлекающимся охотником и часто залетал далеко на русскую территорию, где успешно завершил много схваток. Однако не было свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

Сумерки асов. 1944–1945 годы

К 1944 году происходит окончательная расстановка приоритетов ягдваффе. Именно Запад становится главной ареной борьбы с союзниками, Восток остается просто очень большим фронтом. На Западе для отражения налетов союзников создаются «линия Каммхубера», разрабатываются системы «Вильде Зау» и «Цаме Зау», создаются специальные самолеты FW-190A-8/ R8 «Sturmbok», формируются специальные ударные эскадрильи «Gefechtsverband», вроде JG-300. Разработку реактивного Ме-262 также вызвала необходимость бороться с тяжелыми бомбардировщиками. А на Востоке все остается по-прежнему, разве что на фронт поступает все меньше самолетов и летчиков, и появляется очередная модернизация заслуженного ветерана – Ме-109К.

Следует отметить, что в 1944 году производство боевых самолетов в Германии достигло своего пика – 36 000, только в сентябре было произведено около 3000 истребителей, из которых две трети были Ме-109, и треть – FW-190. Однако это не привело к увеличению численности ягдваффе. К тому же Ме-109 показали себя совершенно беспомощными в борьбе против тяжелых бомбардировщиков союзников.

Теперь весь Восточный фронт прикрывают менее чем 500 истребителей – примерно 300 – FW-190A и 170 – Ме-109G. Первые размазаны по всему фронту. На севере это JG-54, на центральном участке – около десятка самолетов Stab./JG-51, а остальные FW-190A – это различные модели штурмовиков на центральном и южном участках Восточного фронта. Ме-109G также разбросаны по всему фронту. В Норвегии находятся около двух десятков истребителей JG-5, на центральном участке – две группы JG-51, на юге – три группы JG-52 и одна группа JG-53 под общим командованием Дитриха Храбака. Как мы видим, немцам по-прежнему не удается сохранить единство эскадр. При этом из JG-52 даже изъяли несколько эскадрилий, отправив их на Запад для борьбы с американскими бомбардировщиками. Ягдваффе вынуждены сражаться против неприятеля, который сильнее в 30 раз. Ведь русские к этому времени сформировали 16 воздушных армий, не считая множества отдельные авиаполков и авиадивизий.

При этом создается впечатление, что люфтваффе ведут некую собственную войну, слабо связанную с тем, что происходит на земле. Лучшие асы озабочены лишь одним – как можно быстрее увеличить свой счет. Вот статистика некоторых лучших асов Восточного фронта за 1944 год. Герхард Баркгорн – 61 самолет, из них всего 14 бомбардировщиков и штурмовиков; Вильгельм Батц – 149 самолетов, 21 бомбардировщик и штурмовик; Гельмут Липферт – 87 самолетов, 13 бомбардировщиков и штурмовиков. И уже совершенным уникумом смотрится Эрих Хартман – 172 самолета и всего 5 бомбардировщиков и штурмовиков! Гордых асов люфтваффе совершенно не волнует судьба несчастной пехоты. Белой вороной среди них оказался Отто Киттель – 137 самолетов, из них 62 бомбардировщика и штурмовика. Недаром его считали главным специалистом по уничтожению штурмовиков Ил-2.

Тем временем трое командиров эскадрилий JG-51 дошли до отметки 150 побед. Это были обер-лейтенант Иоахим Брендель, лейтенант Гюнтер Йостен и лейтенант Гюнтер Шак. Всех опередил Эрих Хартман, который 2 августа одержал свою 302-ю победу, однако мы только что указали на немного сомнительную ценность этого достижения. Почему это немцы продолжали одерживать победы?

Потери немецких самолетов по полугодиям

Потери пилотов в январе – мае 1944 года

Мы уже указывали, что русские пилоты обладали очень слабой профессиональной подготовкой. Постоянная нехватка бензина и стремление избежать аварий в процессе обучения приводили к резкому ограничению летной практики курсантов. Совершенно типичными были случаи, когда молодые пилоты попадали на фронт, имея всего лишь по 20–40 часов налета. Сравнивать эту цифру с примерно 400 часами налета немецких пилотов в первой половине войны даже не стоит. Просто цена аварии в летной школе была слишком разной в Германии и России. Немцы просто списывали разбитый самолет, а вот русские затевали судебное расследование, которое вполне могло закончиться печально для начальника школы. Поэтому они и перестраховывались, не желая объясняться с НКВД. Видя это, совершенно не удивляешься тому, что молодой русский пилот впервые садился в кабину истребителя, только попав на фронт, в летных школах имелись лишь учебные самолеты. Ну а если учесть, что русские командиры не жалели неопытных летчиков, осваивать незнакомый самолет ему приходилось уже в бою. Это вело к ужасающим потерям. Впрочем, то же самое происходило в люфтваффе, начиная с конца 1944 года.

Подтверждением этого служит тот факт, что примерно 85 % пилотов истребителей Ла-5, сбитых в июле и августе 1943 года, были выпускниками летных школ в звании младшего лейтенанта. Например, 5 июля 1943 года 286-я ИАД потеряла 12 – Ла-5, причем все их пилотировали младшие лейтенанты. В этот день JG-51 претендовала на уничтожение 26 – ЛаГГ-5, а JG-54 – еще 18. Главными специалистами по уничтожению Ла-5 следует считать Вальтера Новотны (49 побед), Эмиля Ланга (45 побед), Отто Киттеля (31 победа).

Кроме того, подавляющее большинство русских пилотов не обладало необходимыми психологическими качествами. Исконная психология русского общества, корни которой находятся в крестьянской общине (Landgemeinde), характерна полным отсутствием инициативы и предприимчивости. «Делай, как все» – вот ее девиз. Мы процитируем столь любимого русскими Карла Маркса, работу «Может ли Европа разоружиться?»

«Система всеобщей воинской повинности предполагает определенный уровень экономического и духовного развития; там, где этого нет, данная система приносит больше вреда, чем пользы. И именно так, видимо, обстоит дело в России.

Во-первых, для того, чтобы из русского новобранца средних способностей сделать обученного солдата, требуется вообще довольно много времени. Русский солдат, несомненно, очень храбр. Пока тактическая задача решалась наступлением пехотных масс, действовавших сомкнутым строем, русский солдат был в своей стихии. Весь его жизненный опыт приучил его крепко держаться своих товарищей. В деревне – еще полукоммунистическая община, в городе – кооперированный труд артели, повсюду – krugovaja poruka, то есть взаимная ответственность товарищей друг за друга; словом, сам общественный уклад наглядно показывает, с одной стороны, что в сплоченности все спасенье, а с другой стороны, что обособленный, предоставленный своей собственной инициативе индивидуум обречен на полную беспомощность. Эта черта сохраняется у русского и в военном деле; объединенные в батальоны массы русских почти невозможно разорвать; чем серьезнее опасность, тем плотнее смыкаются они в единое компактное целое. Но эта инстинктивная тяга к сплочению, которая во времена наполеоновских походов была еще неоценимым достоинством и перевешивала многие другие, менее ценные качества русского солдата, – эта инстинктивная тяга стала теперь для него прямой опасностью. В настоящее время сомкнутые массы исчезли с поля боя; речь идет теперь о поддержании контакта между рассеянными стрелковыми цепями, когда войска самых различных воинских частей разбросаны вперемешку друг с другом и командование часто и довольно быстро переходит к офицерам, совершенно не знакомым большинству рядовых; теперь каждый солдат должен уметь самостоятельно сделать то, что требует момент, не теряя при этом связи со всем подразделением. Это такая связь, которая становится возможной не благодаря примитивному стадному инстинкту русского солдата, а лишь в результате умственного развития каждого человека в отдельности; предпосылки для этого мы встречаем только на ступени более высокого «индивидуалистического» развития, как это имеет место у капиталистических наций Запада. То качество, которое составляло до сих пор величайшую силу русской армии, было превращено малокалиберным магазинным ружьем, заряжающимся с казенной части, и бездымным порохом в одну из ее величайших слабостей. Следовательно, при нынешних условиях для превращения русского новобранца в боеспособного солдата потребуется еще больше времени, чем прежде; с солдатами же Запада он уже больше не может сравниться.

А во-вторых: где взять офицеров для организации всей этой массы людей в новые формирования военного времени? Если даже Франции трудно находить достаточное количество офицеров, то как же с этим справиться России? России, где образованная часть населения, из которой только и можно получить пригодных офицеров, составляет такой несоразмерно низкий процент общего числа жителей и где к тому же для солдат, даже обученных, требуется больший процент офицеров, чем в любой другой армии?»

Замените в этом отрывке «солдата» на «пилота», и рассуждения Маркса станут еще более верными. Сталинская России в этом отношении была даже хуже, чем царская, о которой писал Маркс. Если ранее инициатива грозила лишь остракизмом, то теперь наказанием стала смерть в тюрьме НКВД. Именно поэтому, как отмечают в своих воспоминаниях практически все немецкие асы, стоило сбить лидера русской группы, как она немедленно превращалась в неорганизованное стадо овец. Средний русский пилот был безынициативен по определению. Россия совершенно не меняется, и в XXI веке она поразительно напоминает самое себя XVII века.

Из слов Маркса следует еще один вывод, подтвержденный словами великого Гельмута Мольтке. Низкий образовательный уровень мешал русским пилотам эффективно пользоваться сложной техникой, которой буквально нашпигован самолет. Как может парень из деревни работать с рацией, если он впервые ее увидел?! До войны в России личный радиоприемник был такой же редкостью, как бриллиантовое колье. Вообще процент малограмотных и просто неграмотных призывников в русскую армию поражает. Если у немцев возникали проблемы с диалектами – берлинец с трудом поймет баварца, – то призывники из Азии вообще не знали русского языка. Мольтке правильно заметил: «Франко-прусскую войну выиграл немецкий учитель».

Ну и главным фактором, который обеспечил немецким асам огромное количество побед, было неравенство сил. На Восточном фронте люфтваффе имели не более 800 истребителей, причем количество исправных машин постоянно сокращалось и временами опускалось до двух третей общей численности, зато количество русских самолетов непрерывно росло. Производство самолетов в Германии и России сначала росло примерно одинаковыми темпами. Однако если русские ВВС оправились от сокрушительного поражения 1941 года и нарастили свою численность, то люфтваффе, а особенно ягдваффе, этого сделать не сумели. Да, количество немецких самолетов на фронте выросло, однако совсем непропорционально росту производства, отстав от него раза в три, если не больше. При этом и производство самолетов отставало от России в несколько раз. Впрочем, рассказы о том, что русские превосходили немцев в 50 раз, следует отнести к безусловным выдумкам. Нигде и никогда на Восточном фронте превосходство русских не было более чем десятикратным.

Здесь мы сталкиваемся с интересным парадоксом. Столкнулись две неправильные стратегии комплектования личного состава, что и обеспечило немцам блестящие личные результаты и проигрыш воздушной войны в целом. Люфтваффе упрямо стояли на том, что воздушная война ведется относительно небольшим числом отлично подготовленных летчиков. Разумеется, не следует понимать это как то, что немцы собирались вести войну горсткой самолетов с элитными пилотами (этот совершенно тупиковый вариант избрали японцы), просто они не считали невозможным обеспечить должный уровень подготовки для большого числа летчиков. Зато командование русских ВВС бросало в топку массы зеленых юнцов, применяя в воздухе ту же тактику человеческих волн, что и пехотные генералы на земле. В результате русские летчики гибли тысячами, но немецким асам от этого легче не становилось. Работал закон больших чисел, и рано или поздно любой, самый лучший пилот попадал кому-то на прицел. Вот небольшая статистика по асам люфтваффе:

Два человека сбили более 300 самолетов;

Три человека сбили более 250 самолетов, из них погибли двое;

Десять человек сбили более 200 самолетов, из них погибли трое;

Двадцать человек сбили более 150 самолетов, из них погибли десять;

Семьдесят человек сбили более 100 самолетов, из них погибли тридцать девять.

То есть нетрудно заметить, что, несмотря на ошеломляющее количество побед, погибла половина лучших асов Германии, в том числе треть топ-асов, каждый из которых сбил более 200 самолетов. Примерно половина погибших была сбита на Восточном фронте.

Оптимальным представляется путь, выбранный американцами. Они готовили большое количество пилотов чуть выше среднего уровня. Американские летчики в принципе не могли претендовать на титулы лучших асов, но их подготовка была вполне достаточной, чтобы не стать жертвой даже топ-аса люфтваффе. Вдобавок им помогало отличное качество самолетов (Р-51D «Мустанг» по праву считается лучшим истребителем Второй мировой войны) и великолепное обеспечение боевой деятельности. Не следует также забывать о постоянной ротации летчиков, которая помогала избежать усталости и психологических срывов. Ни в каких других ВВС не существовало понятия «оперативный цикл». Американский пилот, совершив определенное количество боевых вылетов, отправлялся в отпуск, получая необходимый отдых и разгрузку.

Наступление русских на севере отбросило JG-54 на аэродромы Курляндии, и без того сложные проблемы снабжения после изоляции полуострова стали болезненными. При этом эскадра понесла потери, самой тяжелой из которых стала гибель 6 августа ее командира майора Хорста Адемайта, имевшего 166 побед. Однако он был не единственным из топ-асов, погибших на Восточном фронте. Численное преимущество русских неумолимо перемалывало их одного за другим. 17 октября погиб командир 10./JG-51 обер-лейтенант Антон Хафнер, имевший 204 победы, в том числе 55 сбитых штурмовиков Ил-2. 31 августа был сбит обер-лейтенант Отто Фённекольд – 136 побед.

Здесь просто необходимо сказать несколько слов об Отто Киттеле. Это был еще один выдающийся ас, которого обстоятельства убрали с пути Хартмана к титулу лучшего аса люфтваффе. Он начал воевать в феврале 1941 года в составе 2./JG-54, в мае ему пришлось прыгать с парашютом из-за поломки мотора. Хотя свой первый самолет на Восточном фронте он сбил уже 22 июня, как у многих других асов, старт Киттеля получился медленным. До конца 1942 года он одержал всего 21 победу. В июне 1942 года он женился, причем новобрачные не стали ездить в Германию, и церемония совершилась в Красногвардейске, невеста специально приехала к нему на фронт. Интересно, что пастором на свадьбе был другой знаменитый ас – Ханс Филипп (206 побед).

15 марта 1943 года Киттель был сбит в 60 километрах за линией фронта, но каким-то чудом сумел выбраться, хотя для этого ему пришлось даже пересечь по льду озеро Ильмень. Рыцарский крест обер-фельдфебель Киттель получил только 29 октября 1943 года, одержав 123-ю победу, гораздо позже любого офицера. С ноября 1943 по январь 1944 года он служил инструктором EJGr.Ost в Биаррице, Франция. Когда Киттель вернулся на фронт, командир группы сказал: «Если бы вы не отсутствовали три месяца, то наверняка достигли бы сегодня уже 300 побед».

25 ноября 1944 года Киттель сбил свой 264-й самолет. После возвращения на аэродром его вызвали в штаб эскадры и сообщили, что Гитлер наградил его Мечами. Он стал четвертым асом Рейха, уступая только Хартману, Баркгорну и Раллю.

14 февраля он вылетел на перехват группы штурмовиков Ил-2 с аэродрома в Друксте. Товарищи сообщили, что он спикировал на группу из восьми самолетов и обстрелял один, однако тот не упал. Он загорелся и все-таки сумел уйти за линию фронта. Но тут пара Ил-2 увлекла Киттеля к другой группе примерно из восьми самолетов. В этот момент самолет немецкого аса был подбит и вспыхнул. Так как высота была минимальной, не более 150 метров, летчик ничего не успел сделать. Его самолет врезался в землю и взорвался примерно шести километрах от Друксте. Свидетели боя сообщают, что он все-таки сумел сбить один штурмовик до своей гибели. Отношение к Киттелю характеризует легенда, родившаяся после его смерти. Мол, солдаты группы армий «Курляндия» говорили: «Киттель погиб, теперь мы все пропали».

Добавим, что к концу войны JG54 имела на своем счету более 9600 побед. После капитуляции Германии 8 мая 1945 года самолеты группы улетели из Курляндии во Фленсбург, причем по дороге обер-лейтенант Герхард Тибен сбил разведчик Пе-2. Наземный персонал тоже сумел выскочить из котла на корабле и прибыл во Фленсбург. Этим судьба ее личного состава резко отличалась от судьбы прославленной и злосчастной JG-52.

Еще одним доказательством развала люфтваффе стал пресловутый «Бунт истребителей», состоявшийся в январе 1944 года. Дело в том, что ситуация на Западном фронте привела к острому конфликту между Герингом и Галландом. Летом 1943 года американские истребители впервые появились в небе Германии, сопровождая свои бомбардировщики. И без того тяжелая задача борьбы с вражеской авиацией становилась почти безнадежной. Галланд предложил ряд мер по улучшению ситуации, но Геринг предпочел обвинить его в пораженчестве. Он считал, что вражеские истребители просто не способны на такое. Они-де поднимаются на большую высоту, а потом, израсходовав топливо, просто планируют. Вместе с Мильхом Галланд попытался добиться увеличения производства истребителей, но Геринг настаивал на производстве бомбардировщиков, чтобы поддерживать запланированные наступления.

Потери немецких самолетов по полугодиям

Потери немецких истребителей по полугодиям

Следующая вспышка конфликта имела место в октябре 1943 года, когда Геринг потребовал вооружить крупнокалиберной пушкой истребитель Ме-410 и использовать его для уничтожения вражеских бомбардировщиков. Галланд возражал, утверждая, что это просто невозможно технически. В результате Геринг снова обвинил его, теперь уже в трусости. Галланд в ответ потребовал снять себя с поста генерала истребителей, потому что трус не имеет права занимать такой пост. Геринг не посмел пойти на такое.

Бомба взорвалась в конце 1944 года, когда стало ясно, что Германия полностью проиграла войну в воздухе. Геринг обвинил уже всю истребительную авиацию в трусости и в том, что они допускают бомбардировки городов Германии. Командиры всех эскадр сообщили об этом Галланду, и тот потребовал встречи с Герингом и Гитлером. Встреча состоялась, но Галланда на нее не пригласили, хотя Ханнес Траутлофт обо всем ему рассказал.

Группа лучших летчиков-истребителей Германии, имеющих все высшие награды Рейха, предъявила Герингу ряд требований, которые, как они считали, еще могли спасти положение. Возглавлял эту группу Гюнтер Лютцов (110 побед). Самым главным было требование отставки Геринга. Вообще-то странным было то, что эти люди в январе 1945 года всерьез думали, будто что-то еще можно исправить и спасти.

Результат был предсказуемым. Галланда сняли с его поста, остальные участники бунта отделались, в общем, легким испугом. Их просто отправили на фронт, как будто они не оттуда прибыли. Правда, Геринг пообещал расстрелять Лютцова, но как-то обошлось. Галланду разрешили сформировать эскадрилью экспертов «Jagdverband 44» (JV-44), которая летала на Ме-262. Это была единственная в истории эскадрилья, которой командовал генерал-лейтенант. Подробнее всего об этом рассказывает в своих воспоминаниях Йоханнес Штайнхоф.

Точку на усилиях ягдваффе поставило создание в 1945 году Специальной команды Эльбе (Sonderkommando Elbe), укомплектованной молодыми пилотами, едва умевшими летать. Это были немецкие камикадзе. Летчики должны были взлететь и таранить американские бомбардировщики. В апреле была попытка провести такую атаку, но о ее результатах ничего толком не известно.

На Восточном фронте была создана аналогичная эскадрилья Леонидас (Staffel Leonidas). Потом ее выделили из состава KG-200, создав две SO gruppe – группы самоубийц (Selbstaufopferer) в составе 1-й зенитной дивизии генерал-майора Фухса. Когда в середине началось наступление русских на Берлин, перед этими SO группами была поставлена задача атаковать и уничтожить мосты через Одер. Для операции были отобраны примерно 40 добровольцев. Вечером 15 апреля генерал Фухс изложил задачу SO группе А, и в сумерках самолеты поднялись в небо в аэродрома в Ютеборге. Расчистить дорогу самоубийцам должна была III/JG-3, цель – понтонные мосты возле Кюстрина и Франкфурта.

Численность немецкой авиации (1942–1944)

Численность немецкой авиации (1942–1944)

Уже на стадии планирования немецкое командование допустило грубейшую ошибку. Понтонный мост – это не та цель, которая заслуживает столь радикальных средств. Он не слишком прочен, однако и восстановить его можно за считаные часы. По донесениям авиаразведки, «в одном из мостов образовался разрыв около 80 метров». 19 апреля вылет был повторен, теперь в нем участвовали 36 самолетов. Большинство из них было уничтожено русскими истребителями и зенитками, после чего командование отменило дальнейшие операции.

24 апреля Красная Армия подошла к Ютеборгу, и 13 последних пилотов SO групп А и В получили приказ перелететь на аэродром Куммер-ам-Зее и присоединиться к II/SG-2 «Иммельман» полковника Руделя. Так началась и закончилась короткая и бесславная история германских камикадзе.

Таким же жестом отчаяния выглядит попытка сформировать специальные противотанковые эскадрильи из спешно переделанных учебных самолетов Bü-181. 1 апреля 1945 года на аэродроме Магдебург-Зюд появилась отдельная 8.Panzerjagd-Staffel, укомплектованная бывшими летчиками-истребителями. Тихоходный и уязвимый учебный самолет спешно вооружили 4 ракетами «Панцерфауст», по две под каждым крылом. Выпускать ракеты требовалось на расстоянии не более 50 метров от цели, в результате чего по самолету стреляло вообще все, что могло стрелять. Потери оказались колоссальными, а вопрос о количестве уничтоженных русских танков не прояснен даже сегодня.

Йоханнес Штайнхоф

«Когда я вернулся в JG-77, то снова получил вызов от Галланда. Мне пришлось лететь в Берлин, чтобы встретиться с ним, и я взял свой Ме-109. После нескольких остановок для дозаправки самолета и самого себя я приземлился на аэродроме Темпельгоф и позвонил Галланду. Он направлялся на совещание, которое было страшно секретным. Он сказал, что мне следует отправляться в Ваннзее. У Траутлофта там был дом, который он превратил в свой штаб. Это все происходило в конце ноября. Я прибыл, куда было приказано. Я вошел в здание и столкнулся со знакомыми людьми – Эду Нойманом, Гюнтером Лютцовом, Траутлофтом, Рёделем, Илефельдом и другими.

Атмосфера была мрачной и зловещей. Галланд закрыл дверь и поставил снаружи караульного. Затем он спросил меня, говорил ли я с Герингом и что я услышал от него. Я с ним не встречался, о чем и сказал. Галланд сказал, что вскоре это произойдет. Затем он предложил мне садиться. Он сообщил другим, что Геринг узнал о неграх-летчиках. Как нам сказали, в плен попали один или два человека. Затем он сказал, что Геринг собирается передать всех негров СС, а не отправить их в лагеря военнопленных люфтваффе. Я спросил почему, Галланд сделал жест кистью, изображая пистолет. «Он хочет, чтобы они исчезли».

Я не мог поверить своим ушам. Я помнил расследование гестапо, которое заподозрило двух пилотов JG-52 в том, что они евреи. Расследование закончилось ничем. Я сказал Галланду: «Мы не можем просто так убивать пленных». Он согласился и спросил меня: «А если вы, Штайнхоф, получите этот приказ, что вы будете делать?» я, не колеблясь, ответил: «Это толстый ублюдок окончательно спятил. Я никогда не отдам такой приказ». Галланд улыбнулся и сказал: «Я тоже так думаю. Я сказал ему, что как командующий истребительной авиацией никогда не отдам такой приказ».

Но я чувствовал неловкость во время всей этой беседы. Вмешался Нойман: «А почему он вообще думает, что мы способны сделать это?» Прежде чем кто-либо успел открыть рот, ответил Рёдель: «Потому что он истинный нацистский выродок, вот почему. Я знаю, что сейчас происходит. И подозревал это давно. Я слышал это от Марселя. Вот так, полковник Нойман». Эду Нойман кивнул и сказал: «Да, это так. Он мне тоже сказал, когда вернулся со встречи с Гитлером в 1942 году. Он слышал, как несколько генералов СС рассуждают о концлагерях в Польше. Марсель рассказал об этом нескольким друзьям. Это объясняет, почему он так защищал своего друга Матиаса. Я думаю, вы слышали об этой истории». Мы все кивнули, это действительно была громкая история.

Галланд налил всем нам вина, я думаю, рислинга, и мы уселись за стол. Он сказал: «Смотри, Ханнес, здесь больше информации, чем ты когда-либо имел». Он внимательно посмотрел на Траутлофта. Я знал Траутлофта дольше, чем кого-либо, за исключением самого Галланда. Он всегда был честным человеком и отличным офицером. Он также был надежным другом, поэтому я очень хотел услышать, что он скажет.

Траутлофт поднялся и осушил свой бокал одним глотком. Я понял, что дело серьезно, потому что практически не пил. Он сказал, что последние две недели провел в инспекционных поездках, проверяя заводы, работавшие на люфтваффе (парашюты, одежду, боеприпасы), которые подвергались налетам союзников. Он доложил обо всем Галланду. Траутлофт побывал в Руре, Рейнланде и Веймаре. В Веймаре он направился на завод, который пока не бомбили. Он приказал шоферу остановить машину, когда увидел большой лагерь.

Он подошел к воротам, и часовой-эсэсовец остановил его, спросив, зачем он здесь. Трайтлофт сказал, что направлен генералом истребителей подготовить рапорт рейхсмаршалу о проблемах со снабжением для люфтваффе. Были получены сведения, что из-за бомбежек часть заводов остановилась. Затем он рассказал нам, что увидел этих людей. Сотни были облачены в тюремные робы, однако он не подозревал, что здесь находится тюрьма. Траутлофт знал, что это не может быть лагерь военнопленных, по крайней мере он не принадлежал люфтваффе. Он повернулся, чтобы уйти, но кто-то окликнул его по-немецки. Он снова повернулся, это был американский летчик.

Пленный сказал, что в лагере находится около ста летчиков и эсэсовцы собираются их расстрелять. Траутлофт подошел ближе и заговорил с ним, потом подошли еще трое пленных, однако они не говорили по-немецки. Один из караульных закричал на пленных и, угрожая винтовкой, приказал им отойти. Это был экипаж бомбардировщика. Пленный сказал, что их сбили, а потом они были схвачены людьми под руководством эсэсовцев.

Траутлофт записал кое-какую информацию, но потом летчик указал на высокие трубы и сказал, что там убивают людей. Траутлофт захотел переговорить с комендантом лагеря. Подошел офицер, и Траутлофт спросил его об американцах, и вообще, что тут происходит? Комендант ответил, что они преступники, а не военнопленные. Он добавил, что в крематории сжигают умерших, поэтому болезни не являются проблемой. В этом имелись свои резоны, но американец сказал, что они убивают пленных, а затем сжигают, и что большинство пленных это евреи.

Обычно экипажи союзных бомбардировщиков называли Terrorflieger, или летчики-террористы, Траутлофт сказал, что он процитировал Женевскую конвенцию и добавил, что все летчики принадлежат люфтваффе. Эсэсовский офицер ответил, что ничего об этом не знает. Траутлофт заставил пропустить себя, и они пошли в кабинет коменданта. Там он взял телефон и позвонил Галланду, рассказав о том, что обнаружил. Галланд приказал ему немедленно убираться оттуда и поскорее возвращаться в Берлин, но записать имена и звания пленных. Мы кое-что слышали о том, что делают с вражескими летчиками, если они попадают в руки гражданских. Ничего хорошего. Но здесь было нечто иное.

Траутлофт сказал коменданту, что он еще вернутся и надеется, что с этими пленными ничего не произойдет, или гауптштурмфюреру не поздоровится. Я не помню точно его слов, но это заставило нас усмехнуться. На следующий день Траутлофт вместе с Галландом отправился к фельдмаршалу Мильху рассказать о том, что обнаружил Траутлофт. Галланд сказал, что хотел бы перевести этих людей в лагерь люфтваффе. Мильх ответил, что может лишь позвонить и подождать, что получится.

Траутлофт сказал нам, что отправил одного из офицеров проследить за переводом, и ему сообщили по телефону, что пленные, общим числом около ста человек, отправлены в нужный лагерь, хотя он не запомнил, в какой именно. Траутлофт добавил, что позвонил в лагерь и убедился, что пленные прибыли туда. Мильх сдержал свое обещание. Они обсудили, что произойдет с немецкими летчиками во вражеских лагерях, если обо всем этом станет известно. Оставалось лишь надеяться на гуманность противника.

Теперь мы знали, что творят в лагерях СС и гестапо, и это было ужасно. Это позорило всех честных немцев, которые сражались за свою родину.

Но был еще один сложный момент, когда Галланд перешел к цели нашего сегодняшнего собрания. Он намеревался добиться отстранения Геринга от командования люфтваффе. В комнате воцарилась тишина. Он сказал: «У нас есть выбор, фон Шлейх или фон Грайм. Мы все знаем их. Они хорошие немцы и ненавидят партию. Они недовольны Герингом и Гитлером. Ну, и кого мы выберем?»

После этого Лютцов спросил: «А почему бы нам просто не пристрелить ублюдка? Что, Гитлер съест нас? Это будет самым лучшим выходом». А сейчас нужно напомнить, что это происходило через четыре месяца после покушения Штауффенберга на Гитлера. Я промолчал, так как не знал, что обо всем этом думать. Эсэсовцы продолжали аресты и бросали людей в лагеря или расстреливали их, особенно семьи тех, кого подозревали в участии в заговоре.

Я сказал Фальку об этом, так как Штауффенберг приходился двоюродным братом его жене. Он занервничал. Одно дело было спорить с Герингом о чем-либо, и совсем другое – прямо выступить против него. Это грозило расстрелом. Нойман предложил Шлейха, но Галланд отказался, так как предпочитал фон Грайма. Оба были антинацистами и не скрывали этого, хотя Шлейх гораздо меньше занимался политикой, чем фон Грайм. Грайм хорошо в ней разбирался, что было серьезным плюсом, по крайней мере Галланд так думал. Гитлер хорошо относился к обоим, что также было важно. Хорошо, мы приступили к голосованию, и прошел фон Грайм.

В декабре я получил приказ отправиться в Ахмер, где находилось «Коммандо Новотны», переименованное в JG-7. Я был назначен временным командиром эскадры. Это продолжалось всего месяц, а затем прибыл Тео Вейссенбергер из JG-5. У нас собралось много отличных летчиков: Вальтер Шук, Генрих Эрлер и Тео Вейссенбергер с «Северного полюса», как мы называли JG-5 «Айсмеер», Эрих Рудорффер, Георг-Петер Эдер, который был отличным охотником за бомбардировщиками, Руди Зиннер, Гейнц Бэр, Йоханнес Науман, Эрих Хохаген, Герман Бухнер, Вольфганг Шпате, Карл Шноррер, Рудольф Радемахер и другие.

Это были агрессивные и талантливые парни, большинство были летчиками-истребителями в высоких званиях и с множеством побед и высоких наград. Галланд попытался заманить к нам Хартмана, но тот решил остаться в доброй старой JG-52. Потом Галланд попытался заманить его в JV-44, однако Хартман снова отказался. Я уважал его решение, которое потом дорого ему обошлось. Мне тоже досталось, но я принял случившееся.

В декабре 1944 года после смерти Новотны я принял командование JG-7, после чего реактивные истребители были разбросаны по разным группам. Мы едва успели похоронить Новотны, как командиров эскадр вызвали к Герингу. Все это затеял Галланд, как генерал истребителей, который намеревался собрать самых авторитетных командиров, имевших высшие награды, чтобы показать наше единство в щекотливом вопросе. Там присутствовали несколько старших командиров: Нойман, я сам, Рёдель, Траутлофт, Лютцов и другие – в основном те, кто сражался с американскими бомбардировщиками и истребителями.

Галланд собирался убедить Геринга в некоторых деталях. Первое: требовались реактивные истребители, а не бомбардировщики, так как мы сражались с американскими бомбардировщиками, а блицкриг остался в далеком прошлом. Второе: сокращать время подготовки истребителей – это самоубийство, Галланд оставил вопрос их участия в боях на усмотрение командиров эскадр.

Командиры имели право отправить в бой зеленого мальчишку, но большинство предпочитали не делать этого, пока тот не наберет часы налета. Это обозлило Геринга. Он хотел иметь как можно больше летчиков, не обращая внимания на качество подготовки. Третье: Галланд хотел добиться прекращения производства Ме-109. Нужно было строить FW-190D, но основные усилия сосредоточить на производстве Ме-262. Четвертое: не позволять СС лезть в наши дела, так как они шныряли вокруг и цеплялись к Галланду. К нему даже приставили телохранителя, как я помню.

На совещании присутствовали и бомбардировщики: Пельц, Баумбах, Хайо Херман, который в прошлом году создал систему «Вильде Зау». Он активно нас поддерживал. Как обычно, Геринг пытался определить ход совещания. Он начал говорить, перечисляя наши провалы, обвиняя нас во вражеских бомбежках, называл пилотов трусами, недостойными своих званий и орденов. Галланд высказал несколько своих замечаний, но на это Геринг ответил, что все это слова Гитлера. Тогда Галланд поднялся и прямо заявил, что Геринг врет. Он сам разговаривал с Гитлером несколько дней назад, и что фюрер говорил ему прямо противоположное.

Геринга несколько раз ловили на вранье. Люди ерзали на стульях, понимая, что взрыватель запущен. Галланд не остановился, он сказал, что Геринг должен уйти в отставку для блага люфтваффе и всей Германии. «Это так?» – спросил Геринг нас. Все летчики-истребители дружно кивнули. Тогда Геринг опросил каждого лично, и каждый ответил: «Да».

Лично я сказал: «Герр рейхсмаршал, мы теряем слишком много молодых пилотов, у которых нет шанса выжить. У нас нет достаточного количества истребителей и Ме-262, чтобы сделать то, о чем вы просите. Не имея опытных летчиков и истребителей, мы можем лишь кое-как отбиваться». В общем, совещание прошло достаточно нервно.

Когда я вернулся в JG-7, я выбрал нескольких командиров эскадрилий, таких как Рудорффер, Баркгорн, Бэр и других. Мы реорганизовали эскадру, чтобы она действовала более эффективно. Мы наладили доставку топлива и боеприпасов и ротацию механиков, которые готовили Ме-262 к полетам. График работ был рассчитан поминутно. Затем выяснилось, что я должен присутствовать еще на одном совещании у Геринга, теперь в декабре. Я полетел туда, Галланд в это время был в Ваннзее.

Когда я прибыл, валил снег, и было холоднее, чем в аду. Я посадил свой истребитель и покатил с аэродрома в штаб, который был весьма приятным местечком. Когда я вошел, меня приветствовал Траутлофт, и я увидел всю старую шайку – Галланда, Илефельда, Генри фон Мальтцана, Эду Ноймана, Густава Рёделя и Гюнтера Лютцова. Мы обсудили, что нам следует делать. Галланд сказал, что Геринг не желает присутствовать на этом совещании, о чем сообщил по телефону. Вот так действовал Толстяк Номер Один.

Ладно, мы решили действовать, как раньше договорились и стали выбирать, кто пойдет к Гитлеру и потребует сместить Геринга. Нам требовалось выбрать того, кого уважают и люфтваффе, и Гитлер. Нам также требовалось найти человека, который не поддастся влиянию Гитлера. И мы все твердо решили, что этот человек не должен симпатизировать нацистам. Мы все знали, что наш выбор должен понравиться немецкому народу. До войны многие люди в той или иной степени поддерживали Гитлера и нацистов, но теперь их число заметно сократилось. Мы также знали, что средний немец все еще уважает старых аристократов, и это тоже следовало учесть.

Наше мнение раньше разделилось между фон Граймом и фон Шлейхом. Шлейх, баварский ас Первой мировой, выглядел предпочтительнее, потому что все время служил вдалеке от Берлина и имел орден «Pour le Merité». Он был хорошим, честным человеком. То же самое можно было сказать о и фон Грайме, но бродили слухи, что у него не все ладно со здоровьем. Поэтому мы решили сначала обратиться к Шлейху. Если он откажется по какой-либо причине, тогда мы пойдем к Грайму. Рёдель сказал: «Меня не слишком волнует, кто заменит толстого ублюдка. Вообще у нас в эскадре живет медведь, который лучше него ориентируется в сегодняшней ситуации. По крайней мере, он никогда не кусает руку, которая его кормит». Мы рассмеялись, а Нойман заметил: «Это действительно так». И мы засмеялись еще громче.

Некоторые из нас давно планировали переворот, чтобы свергнуть Геринга, но нам следовало быть осторожными. Мы знали, что рискуем сами и подвергаем риску свои семьи. Я почти ничего не говорил своей жене, потому что чем меньше она будет знать, тем безопаснее будет для нее. Я был одним из немногих женатых заговорщиков, а это означало, что я могу потерь очень много. После завершения подготовки плана я вместе с Галландом, Лютцовом, Траутлофтом, Остеркампом, Рёделем, Нойманом и другими отправился в Берлин, чтобы встретиться с генерал-оберстом Робертом фон Граймом, фон Шлейхом и даже фон Рихтгофеном, чтобы заставить Геринга уйти. Но ничего не получилось.

В январе 1945 года на новой встрече буквально перед самым бунтом фон Грайм сказал нам, что поздно что-то делать, Адольф Гитлер никогда не снимет своего самого старого и самого верного друга. Мы повторили то, что сделали на предыдущей встрече с Герингом в ноябре. Мы постарались объяснить ему все его ошибки, глупость попыток превратить Ме-262 в бомбардировщик и еще большую глупость сокращения времени подготовки пилотов.

Я не мог поверить тому, что услышал, и я не один. Наш командующий заявил, что нам не нужны реактивные самолеты, так как бомбардировщики должны наносить удары по аэродромам и уничтожать их авиацию на земле. Он также с порога отмел возражение, что молодым пилотам нужно больше 30 часов налета перед тем, как вступить в бой. Он имел меньше опыта в годы Первой мировой войны, но тогда самолеты и тактика были много проще.

Я помню, что возразил ему: «Герр рейхсмаршал, эта война очень отличается от предыдущей, мы сражаемся с огромным числом противников, самолеты более совершенные и на них сложно летать. Даже Остеркамп и фон Шлейх говорят это. Пилотам требуется более интенсивная подготовка, чем в прошлом». Однако Геринг не желал слышать все это. Я и так не любил его, а теперь просто возненавидел. Если бы я был один и от меня никто не зависел, я бы просто застрелил его и решил таким образом все проблемы.

Все это привело в конечном итоге к Бунту истребителей против Геринга в январе 1945 года. С нами был даже Тео Остеркамп, который служил инспектором наземных служб люфтваффе. Он встретился с Герингом один на один и попросил выслушать нас. Геринг обругал его, как и в декабре. Остеркамп рассказал мне, что произошло. Он заявил: «Я лучше уйду в отставку с честью, чем последую за вами к катастрофе». Это был настоящий лидер, и он говорил, что думает.

Когда я вернулся в JG-7 и все подготовил, в день Нового года я передал командование Вейссенбергеру. В этот день была проведена операция «Боденплатте», в которой я не участвовал. Я попрощался со своими летчиками. Нужно понимать, что у нас была не совсем обычная часть люфтваффе, поэтому требования дисциплины были не столь строгими. Эти парни знали свое дело, и вместо того, чтобы заставлять их надраивать сапоги, я предпочитал, чтобы они осваивали технику и оттачивали тактику.

После операции «Боденплатте» я вернулся в Италию, а еще через пару недель получил вызов от Мильха, который приказал мне немедленно вернуться в Берлин, прихватив с собой Ноймана и Рёделя. Я передал им вызов. Обычно мы получали такие приказы по телеграфу, но сейчас это был просто телефонный звонок. Для этого были причины, и я заранее начал нервничать.

Снова мы собрались все вместе. Я спросил их, что происходит, и Галланд ответил, что состоится еще одна встреча с Герингом, которую приказал провести Гитлер, чтобы решить все вопросы. Галланд поделился с нами некоторой информацией. Он сказал много такого, от чего у меня закружилась голова. Он сказал, что Геринг прослушивает его телефонные разговоры и даже попытался убить его, подстроив все как несчастный случай. Я все-таки спросил, откуда все это известно.

Оказалось, что Галланд поддерживает хорошие отношения с высокопоставленными чинами армии и флота. Моряки восхищались тем, как он организовал в 1942 году прорыв линкоров через Ла-Манш. Группенфюрер Феликс Штайнер всегда уважал Галланда, именно он подтвердил сведения Альберта Шпеера о том, что Геринг прослушивает телефон Галланда. Штайнер также сказал, что он в курсе попыток организовать убийство. Штайнер даже предложил приставить к Галланду в качестве телохранителя одного из своих людей.

Очевидно, что Штайнер ненавидел Геринга не меньше, чем мы. Его солдаты ваффен СС испытывали серьезные проблемы, когда им приказывали удерживать позиции, и они полностью зависели от грузов, сбрасываемых самолетами люфтваффе. Снабжение так и не поступало, поэтому 5-я дивизия СС Штайнера была вынуждена отступать и понесла тяжелые потери, вырываясь из окружения. Геринг много обещал, но не выполнил свои обещания. Штайнер получил приказ провести массовые расстрелы, но, переговорив с обергруппенфюрером Биттрихом, отказался исполнять приказ. Они ненавидели Гиммлера даже больше, чем Геринга. Позднее я узнал, что они знали о заговоре против Гитлера, если вообще не участвовали в нем. Это было безумное время.

В общем, бунт истребителей начался даже без Галланда. На следующий день мы снова встретились с Герингом, и эта встреча оказалась такой же бесполезной. Говорить должны были Траутлофт и Лютцов. Галланд сидел на телефоне где-то в другом месте, и Траутлофт должен был информировать его о ходе переговоров.

Геринг разрешил Лютцову начать совещание. Я не знаю, что Геринг думал об этой встрече, однако он быстро сообразил, что ему наговорят массу неприятностей. Лютцов начал обсуждать нехватку самолетов и пилотов, затем перешел к топливу и боеприпасам. Геринг Поднял руку и сказал, что знает обо всем этом. Лютцов заявил, что если его будут прерывать и начинать бессмысленную дискуссию, это будет пустая трата времени. Летчики-истребители хотят, чтобы их выслушали, а не читали им лекции.

Затем Лютцов начал перечислять ошибочные выводы и решения Геринга и других. Он также заявил, что глупо делать козлом отпущения истребителей. Лютцов заявил, что ради пользы люфтваффе Геринг должен уйти. Ну, дело было сделано. Геринг посмотрел на меня и спросил, согласен ли я. Я сказал, что согласен, и добавил, что он не только должен уйти, но и что именно мы должны выбрать его преемника. Лицо Геринга сначала покраснело, потом стало малиновым и наконец черным. Я молча молился, чтобы его не хватил удар. Пот крупными каплями катился по толстым щекам и капал на стол, изо рта показалась пена.

Он завопил, что расстреляет Лютцова и заодно Галланда. Затем повернулся ко мне и сказал, что расстреляет и меня, если я буду упорствовать. В качестве наказания он отослал меня из Германии обратно в Италию. Я был счастлив оказаться там и некоторое время наслаждался изгнанием. Как вы знаете, Геринга в итоге сняли лишь в самом конце войны и заменили (ирония судьбы!) фон Граймом. Геринг угрожал мне трибуналом, а Лютцова пообещал расстрелять за измену.

Гитлер приказал мне ради моей же безопасности оставаться в Италии вместе с Лютцовом, а Траутлофта отослал на восток. Галланда в качестве генерала истребителей заменили полковником Гордоном Голлобом, который был хорошим летчиком и командиром, однако при этом верным сторонником Гитлера и подлецом, которого ненавидели практически все, в том числе и я. Нет нужды говорить, что никому из командиров эскадр эта замена не понравилась, и мы отказались принять ее. Все командиры остались верны Галланду и не прерывали связи с ним, что бесило Геринга и Голлоба. Старшие командиры истребительной авиации показали, что намерены все делать по-своему.

Когда меня отправили в Италию, мне пришлось оставить работу с реактивными самолетами в Ахмере. Когда Галланд получил личное разрешение Гитлера сформировать личную «Эскадрилью экспертов», с разрешения Гитлера Галланд дал мне всю власть набирать в нее самых лучших летчиков. Я отправился по кабакам и санаториям, посетил госпиталя и фронтовые части, пока не набрал 17 человек. Позднее должны были прибыть новые добровольцы. Список получился впечатляющим, среди летчиков была пара человек, которые уже летали на реактивных истребителях. Я слышал, что Герингу даже не сообщили обо всем этом.

Геринг был хорошим, блестящим лидером в начале войны. Он был одним из лучших асов прошлой войны, в 1930-х годах показал себя энергичным и умелым организатором, когда создавал люфтваффе. Однако уже в ходе Битвы за Англию он превратился в лентяя. Геринг начал собирать произведения искусства, бриллианты и драгоценные камни, и больше не интересовался действиями люфтваффе. К концу войны он превратился в полное ничтожество, и я его возненавидел. Многие пилоты бессмысленно погибли из-за него, не научившись толком летать.

Должен сказать, что JV-44 была уникальной. Большинство из нас имело множество побед. Девять человек имели более 100 побед, Бэр – более 200, а Баркгорн вообще 300. Все пилоты, кроме пары человек, имели Рыцарский крест или более высокие награды. Большинство было старшими офицерами, командовали эскадрильями или даже группами, а эскадрильей командовал генерал-лейтенант. Я полагаю, больше такой эскадрильи никогда не будет.

Следует сказать, что JV-44 и JG-7 были во многом похожи. Единственной разницей было то, что в JV-44 нам предстояло выработать свою тактику, чтобы отразить новую угрозу. В обычном соединении нам пришлось бы ждать утверждения тактики начальством, что означало потерю драгоценного времени. Мы обнаружили, что при атаке с фланга, обстреляв противника ракетами, можно получить хорошие результаты. Это было все равно, что стрелять гусей из дробовика.

Атака сзади тоже подходила, хотя в этом случае самолет представлял собой не столь заметную цель. При атаке с фланга, выпустив ракеты, мы отворачивали для атаки сзади, используя 30-мм пушки. Такой снаряд мог оторвать бомбардировщику крыло или взорвать бомбы. Чтобы сбить истребитель, хватало одного снаряда этой пушки.

Однако ракеты доставляли нам постоянные неприятности. Если они работали, то работали прекрасно. Однако они могли отказать, а это означало сотни килограммов лишнего груза на самолете, которые снижали скорость и ухудшали маневренность. Я говорил об этом с Галландом, и он согласился, как и пилоты JV-44 и JG-7.

После пуска ракет мы приобретали от 80 до 100 км/ч дополнительно, что было дополнительной страховкой от американских истребителей сопровождения. Однако если эти чертовы штуки не вылетали, ты не мог просто сбросить их, как бомбу, поэтому они висели у тебя гирей на ногах. Сразу вспоминается один из вылетов для атаки тяжелых бомбардировщиков.

Я занял идеальную позицию для атаки в три четверти, лег на боевой курс, помня, что снизу ко мне подкрадываются «мустанги». Я знал, что когда выпущу ракеты, то добьюсь попадания или вообще уничтожу противника, после этого мне следовало набрать скорость и уйти вверх. Но ничего не произошло. Я летел так быстро, что просто не успел дать очередь из пушек. Теперь требовалось развернуться для новой атаки. Это было плохо, так как теперь они знали, что я рядом, знали о моих намерениях и знали, с какого направления следует ждать атаки. Я повторил атаку, хотя мне пришлось пройти сквозь шквал 12,7-мм пуль стрелков бомбардировщиков. Несмотря на подобные происшествия, я все-таки одержал 7 побед на реактивном самолете, прежде чем война для меня закончилась.

Если бы мы даже построили большое количество Ме-262, у нас все равно не было достаточного количества подготовленных пилотов, чтобы полностью использовать преимущества самолета. Он появился слишком поздно, когда мы уже не могли победить. Если бы мы только получили реактивные самолеты в 1943 году, все могло повернуться иначе, я уверен. Но что было, то было. Следовало использовать реактивный самолет как истребитель, а не как «блицбомбер», как того желал Гитлер.

Разумеется, Гиммлер отдал приказ, чтобы программу развития реактивной авиации контролировали СС. Это была безумная идея, форменный бред. Требовалось время на обучение, а личного состава не хватало. Были задействованы Гюнтер Лютцов, Галланд, Таутлофт и я, а также многие другие. Мы возмутились, потому что люфтваффе раздергивали по кускам. Моральный дух падал, Галланд сражался в одиночку против всего этого, но влияние истребителей уменьшалось из-за подавляющего превосходства союзников. Наступали тяжелые времена.

За время войны меня сбивали 12 раз, но лишь однажды я воспользовался парашютом. Я никогда не доверял парашютам и всегда предпочитал посадить поврежденный истребитель, надеясь на лучшее. Я получал лишь легкие ранения, пока не случилась серьезная авария – мое тринадцатое ЧП, когда я едва не погиб, разбившись на взлете.

Многие авторы описывали эту катастрофу, но почему-то никто из них не расспросил меня, исключая Толивера и Констебля. Поэтому вот моя история. 18 апреля 1945 года я должен был взлететь в составе группы, вместе с Гердом Баркгорном, Клаусом Нойманом, Крупински, Эдуардом Шалльмозером, Эрнстом Фарманом и другими. Наша группа должна была атаковать американские бомбардировщики.

Несколько дней назад наш аэродром бомбили, и он заметно пострадал. Когда мой истребитель набирал скорость, его левое колесо попало в плохо заделанную воронку. Я потерял управление, и самолет подскочил в воздух примерно на метр, поэтому я попытался убрать шасси. Но я просто не успел набрать взлетную скорость. Я знал, что скоро будет конец летной полосы, и я упаду.

Ме-262 рухнул со страшным грохотом, в кабине появилось пламя, пока самолет скользил по земле. Я попытался отстегнуть ремни, но взрыв подбросил самолет, и я почувствовал нестерпимый жар. Это взорвались 24 ракеты R4M, и вспыхнуло топливо. Я горел заживо. Я помню, что сбросил фонарь и выскочил наружу, весь охваченный огнем. Я упал и начал кататься по земле. Взрывы продолжались, грохот был ужасным, меня бросило на землю, когда я попытался отбежать. Я не могу описать боль. Я еще помню, что меня начали поливать холодной водой, но потом я потерял сознание.

Я помню, что лежал на земле, мечтая, чтобы кто-нибудь добил меня. Затем Баркгорн зашептал мне в ухо, что я должен жить ради Урсулы и детей. Он сказал, что я сильный человек, что я буду жить, и они поддержат меня. Я также слышал, как что-то сказал Пунски, но не помню, что именно. Они думали, что я умру. Даже врачи не верили, что я выживу, но я обманул всех.

После войны пластический хирург в Англии восстановил мне веки, взяв кожу с предплечья. С момента катастрофы я не мог закрыть глаза, и был вынужден носить черные очки, чтобы предохранять их. За несколько лет я прошел через множество операций, можно сказать, что меня собрали из запасных частей.

У нас никогда не было плохих командиров истребителей, просто некоторые были гораздо лучше других. Вы не получите это место, сели не покажете себя в боях. С некоторыми из них я летал, других знал только по рассказам, например Храбака или Ноймана. Это были великолепные организаторы и пилоты. Иоахим Мюнхенберг был просто непревзойденным. Он был очень успешным командиром. Мюнхенберг погиб, когда его Ме-109 потерял крыло в бою с американцами в Тунисе. Я принял его эскадру, в которой сам раньше служил.

Когда Галланда сняли и заменили Голлобом, для истребителей наступили черные дни. Под его командованием потери быстро росли. Он назначал командиров частей не по их профессиональным качествах, а из-за верности нацистам, что было редкостью в ягдваффе.

Галланд был энергичным человеком и отличным командиром, великим пилотом, успешным, верным своим подчиненным, уважаемым и честным, хотя при этом гулякой. Он не боялся Гитлера и не заискивал перед Герингом, всегда прямо отвечал на их вопросы, не задумываясь, насколько это им будет приятно. Галланд прекрасно понимал изменения в ходе воздушной войны и хотел перестроить истребительную авиацию, однако в споре пилотов с Герингом он поддержал летчиков, и Гитлер сместил его, совершив большую ошибку.

Ко моменту своей катастрофы я имел 176 побед, в том числе 7 на реактивном самолете. Я никогда не думал, что снова надену военный мундир. После аварии я провел два года в госпиталях и все еще лежал в постели, когда ко мне пришел Траутлофт вместе с остальными. Они убедили меня, что на свободе я сделаю больше, чем в госпитале, поэтому я решил снова надеть мундир. Коммунистическая угроза оставалась крайне опасной во время Холодной войны, и горячая стояла буквально за дверью.

Мне хочется сказать молодым людям: любите свою страну и сражайтесь за нее. Верьте в правду – и этого достаточно».

Эрих Хартман (1404 вылета, 352 победы)

«Я родился 19 апреля 1922 года в Вейссахе недалеко от Вюртемберга. Мой отец был уважаемым врачом и служил в армии военным медиком в Первую мировую войну, моя мать была лицензированным пилотом. Мой отец никогда не рассказывал о войне. Я знаю, что он видел ужасные вещи, и когда Гитлер снова пришел к власти, он был страшно возмущен тем, что немцы оказались такими непроходимо тупыми. Мой брат после войны тоже стал доктором.

Двоюродный брат отца был дипломатом, консулом в германском посольстве в Китае, и он убедил отца переехать туда, так как экономическое положение Германии в то время было далеко не лучшим. Страна голодала, и врачам было нелегко выжить. Денег не было ни у кого, а системы здравоохранения просто не существовало. Заработки были ничтожными. Вот поэтому мы сначала переехали из Вейссаха в Штутгарт, так как в большом городе было больше возможностей.

Мы жили в провинции Чанша, я был совсем маленьким, а Альфред еще на два года моложе. Все, что я помню – это рассказы отца и матери. Отец уехал на пару месяцев раньше, чтобы подготовить дом, завести практику, а мы последовали за ним, когда получили телеграмму, что все готово. У нас была няня, мы говорили на немецком и немного на китайском, но я плохо помню все это. Мы жили в 400 милях вверх по течению Янцзы. Насколько я помню, это было довольно приятное место.

Но потом дела для иностранцев пошли гораздо хуже. Нескольких человек убили, в том числе доктора-англичанина, друга отца. Им отрубили головы и насадили на столбы изгородей. Последовали вспышки насилия против иностранцев, которые организовали коммунисты, которые начали воевать против своих бывших союзников гоминьдановцев. Они несли плакаты на разных языках с надписями «Вон иностранных дьяволов!» и «Смерть иностранным дьяволам!»

Это были националисты, которые ненавидели европейцев, особенно англичан, французов и бельгийцев – представителей основных колониальных держав. Напомню, что после Первой мировой войны Германия потеряла все свои колониальные владения и потому больше не входила в эту группу. В Шанхае в 1927 году разыгралась большая битва между националистами и коммунистами. Это была последняя соломинка, и мой отец отослал нас домой. Моя мать нашла помещение для его практики, поэтому, когда он вернулся домой, то сразу приступил к работе.

Я стал пилотом, вероятно, по той же самой причине, как и большинство мальчишек, восхищенных славой асов Первой мировой. Ну и кроме того, моя мать была лицензированным пилотом. Она начала летать, когда мы вернулись домой, и уже имела лицензию на управление легкомоторными самолетами. Моя мать на паях вместе с другом семьи купила небольшой самолет. Они летали из аэропорта Бад-Боблинген. В 1930 году, когда Великая депрессия поразила Германию, им пришлось продать самолет. Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, примерно через год они снова начали летать.

Моя мать использовала любую возможность, чтобы научить меня и Альфреда всему этому. Мой отец не одобрял это, но слишком уважал ее. Отец полагал, что я либо шалопай, либо идиот. Но я очень хотел летать, как и Альфред, хотя отцу все это не нравилось. В первые годы режима Гитлера нельзя было летать на самолетах из-за ограничений Версальского договора. Союзники разрешили обучение гражданских пилотов, но с массой ограничений. Но Гитлер все изменил. Он настоял, чтобы в каждом городе и каждой деревне был организован планерный клуб. Это было частью программы Гитлерюгенда, поэтому мне не оставалось ничего иного, как формально вступить в гитлерюгенд.

Я стал лицензированным планеристом в 14 лет. Мы даже построили дома неплохой планер. Его затаскивали на довольно крутой холм с уклоном около 40 градусов. В качестве толкателя использовалась толстая резиновая лента. Когда пилот садился в кабину, за оба конца хватались около десяти человек и натягивали ее, как рогатку. Она запускала планер в воздух на высоту от двух до трех метров, затем, скользя вдоль склона, он набирал высоту. Мы считали буквально каждую секунду наших полетов, стараясь продержаться в воздухе подольше.

Эти полеты дали мне ощущение воздуха и управления машиной, что позднее пригодилось во время посадок без мотора. Позднее уже в люфтваффе мы тоже тренировались на планерах, поэтому те из нас, кто уже имел этот опыт, оказались лучшими. Мы были просто счастливы, когда ловили встречный ветер, и он поднимал нас, словно лифт, продлевая полет. Мне не удалось поставить рекорд продолжительности полета, но у меня был один, который длился около 20 секунд. В среднем же полет был около 10 секунд.

Мальчишки из планерного клуба имели проблемы с другой группой, бандой, точнее сказать. Это звучит глупо, но мы были планерным клубом. Наши противники были шайкой велосипедистов. Иногда мы дрались, но все это была ерунда. Однако однажды ночью прибежал один из планеристов и сказал, что велосипедисты захватили моего брата и еще одного мальчишку. Они заперли их в амбаре неподалеку и намеревались крепко избить. Мы понеслись так быстро, как только могли. Это было недалеко. Мы примчались, я схватил монтировку для шин и бросился в атаку. Там было около десятка велосипедистов, но все они разбежались. Больше они нас не беспокоили.

Я совершил множество полетов на планерах, и в 15 лет уже стал инструктором. Альфред стал бортстрелком на «штуке», воевал в Северной Африке и попал в плен в Тунисе. Ему повезло, так как это, вероятно, спасло ему жизнь. Мой отец был недоволен, что я хочу стать пилотом, он желал, чтобы мы оба стали врачами. Это было и моей мечтой, но ей не суждено было сбыться. Затем я встретили Уши.

Я был типичным немецким мальчиком, как и мой брат Альфред. У нас были некоторые проблемы из-за наших шалостей, но ничего серьезного, хотя однажды мы утопили байдарку. Мы катались на ней по небольшому водопаду в соседнем озере. Нам это нравилось. Но однажды мне вздумалось попробовать более высокий перекат, и я на что-то налетел. Может быть, гвоздь в подводной коряге пропорол борт, и байдарка разошлась посередине. Меня вынесло на берег. В другом случае я попытался прыгать на лыжах во время соревнований. Проблема была в том, что раньше я вообще ни разу не стоял на лыжах. Я прыгнул, но отец назвал меня клоуном. Потом я сделал дома маленький планер из прутьев и брезента и прыгнул на нем с крыши. Планер не полетел, но я не пострадал.

Мы с Уши учились в одной школе, и однажды я решил познакомиться. Я встретил ее с подругой, остановил свой велосипед и представился. Я знал, что она моя, хотя мне тогда было всего семнадцать, а она была на два года моложе. Наши родители были несколько шокированы этим, скажу честно, однако потом они поменяли свое отношение. В это время Уши имела еще одного поклонника. Я совершил большую ошибку, однажды потеряв счет времени. Я пригласил ее в кино, но мы вернулись слишком поздно. В результате родители на три месяца перевели ее на казарменное положение – только в школу и обратно. Она не должна была встречаться со мной, так как я дурно на нее влиял.

Уши хотела научиться танцевать, поэтому она пошла в студию. Ее туда водили отец или мать. Я обычно ждал за углом, пока они уйдут, после чего я мог войти. Так мы продолжали встречаться. Учитель наконец устал от моих постоянных визитов и попросил меня уйти. Поэтому я заплатил и сам записался в танцевальный класс! Мы называли себя Ромео и Джульеттой, однако Уши сказала, что не собирается убивать себя из-за меня, поэтому я могу забыть обо всем таком. Я сказал, что не позволю произойти ничему подобному. Она была любовью всей моей жизни. Мы были еще подростками, но мы уже тогда знали, что всегда будем вместе.

Уши рассказала мне об этом мальчике в школе. Он постоянно искал ее, приходил к ней домой. Она его не любила. Я встретился и переговорил с ним, сказал, чтобы он держался подальше от моей подруги. Он продолжал свое, и через неделю я снова с ним встретился. Он был на два года старше и дольно крупным парнем. Он посмотрел на меня сверху вниз и рассмеялся. Я ударил его два раза, и он согласился оставить Уши в покое.

Мы с Уши были просто предназначены друг для друга. Это была судьба. После войны она очень долго ждала меня. Мы поженились в 1944 году, когда я получил Бриллианты. Свидетелями были Герд Баркгорн, Вилли Батц и Крупи. Однако нам дали слишком мало времени, чтобы побыть вместе. Мы не смогли венчаться в церкви, это пришлось отложить до 1956 года, когда я вернулся из советских лагерей. Нам пришлось ограничиться церемонией в городской ратуше.

Я начал военную подготовку в Восточной Пруссии в октябре 1940 года. Она продолжалась до января 1942 года, когда меня перевели в Ангальт-Цербст. В марте 1942 года я получил звание лейтенанта. Позднее меня направили в школу стрелковой подготовки и школу повышенной летной подготовки в Берлин-Гатове, где у меня случились небольшие неприятности. Я слегка зарвался с пилотажем и перепутал аэродром, за что попал под домашний арест. На три месяца меня оштрафовали на две трети жалованья. Закончив школу, я получил назначение в действующую армию.

Именно в этой школе меня «сбили» в первый раз, когда мы только пересели на Ме-109. Мы должны были лететь звеном (все пилоты – курсанты) и выполнить предписанную программу. В нее входили взлет, набор высоты 4000 метров. Потом нам следовало спикировать и приземлиться. Все это требовалось проделать за отпущенное время. Мне пришлось повторить задание, так как я отстал. Я был последним, кто сделал это. Я взлетел, набрал высоту, выполнил боевой разворот, и вдруг раздался сильный удар, и в кабину хлынул поток холодного воздуха. Самолет вошел в штопор, я сбросил фонарь и каким-то образом выпрыгнул. Затем я почувствовал, как раскрылся парашют и благополучно приземлился. Это была механическая поломка, а не моя ошибка, поэтому мои отметки не ухудшились.

Я прибыл в Россию, и меня направили в JG-52 после небольшого происшествия. Ну, я бы не сказал, что это была катастрофа, потому что просто не успел оторваться от земли. Нам предложили перегнать пикировщики в Мариуполь, но когда я начал разбег, то сообразил, что «штука» не имеет тормозов и вообще ведет себя совсем иначе, чем Ме-109. Так как я не мог остановиться, то врезался в хижину управления полетами, а другой летчик поставил свой Ju-87 на нос. После этого нас решили отправить на Ju-52, так как это было более безопасно и для нас, и для самолетов.

Дитер Храбак стал моим хорошим другом на долгие годы, как и его чудесная жена Марианна. Дитер был внимательным, но очень дисциплинированным командиром, его опыт постоянно сказывался. Как только я прибыл, меня сразу вызвали в его блиндаж, это было в районе Майкопа. Он дал мне те же самые наставления, которые я позднее получил от Пауля Россмана. Он объяснил, как мы здесь сражаемся, и что молодые пилоты должны полагаться на ветеранов. В воздухе я буду получать приказы от людей много ниже меня по званию. В воздухе главным был боевой опыт. Звания следовало оставить на земле.

Храбак учил нас не только летать и сражаться, но также работать командой и оставаться в живых. Это был самый выдающийся его дар. Он совершенно открыто обсуждал свои собственные ошибки и выводы, которые он из них сделал, надеясь, что мы учтем его опыт. Храбак направил меня в III/JG-52, которой командовал майор Губертус фон Бонин – старый орел, ветеран боев в Испании и Битвы за Англию. Мы многому научились у него.

Мой новый командир эскадры разговаривал со мной, когда на аэродром сел дымящийся истребитель, который тут же перевернулся и взорвался. Кто-то заметил: «Это Крупински». Вскоре из густого дыма показался человек в слегка закопченной форме, но в остальном совершенно целый. Улыбаясь, он рассказал, что напоролся на зенитки над Кавказом, но при этом его лицо не выражало никакого удивления. Такой была моя первая встреча с «Графом». При приземлении он врезался в штабель бомб. К моему изумлению, «Крупи» тут же потребовал новый самолет, взлетел, одержал победу, сам был сбит, и его привезли на аэродром на машине. Он снова взлетел, сбил еще два самолета, вернулся и отправился обедать. Все это вызвало у него не больше эмоций, чем партия в карты. Батц посмотрел на меня и проворчал: «Это же Граф Крупински, у него не все в порядке с головой».

Еще нужно добавить, что сегодня Крупи один из лучших моих друзей и самый яркий плейбой, какого я когда-либо знал. Этот парень везде находил себе девочек. Я думаю, где бы он ни приземлился, его тут же будет встречать девчонка, и я никак не могу понять – как же он этого добился. Когда я встретил Уши, он сразу сказал, что она ему очень нравится, и поинтересовался, нет ли у нее сестры. Он до сих пор остается клоуном, хотя и немного остепенился после женитьбы.

Мой первый боевой вылет состоялся 14 октября 1942 года. Я летел ведомым фельдфебеля Эдуарда «Пауля» Россмана, и он передал мне по радио, что видит вражеские самолеты далеко внизу. Он был закаленным ветераном. Храбак сказал мне: «Сегодня ты полетишь вместе с Россманом, он хороший лидер и никогда не терял ведомого. Он будет учить тебя». Это очень важно для новичка. Я сам прошел через это и, став командиром, поступал точно так же.

Чтобы стать летчиком-истребителем, нужна уверенность во всем. Если у вас нет ее, нет охотничьего инстинкта, вам следует пересесть на бомбардировщик. Например, даже Адольф Галланд потерял довольно много ведомых, причем пара из них погибла, потому что он слишком увлекался охотой или из-за его невезения. Ханс-Иоахим Марсель, с которым я лично не встречался, позднее в Северной Африке заработал такую же репутацию. До этого он тоже потерял нескольких ведомых. В бою я должен немедленно отрываться от противника, если я потерял из виду своего ведомого или он не отвечает по радио. Для меня было самым важным сохранить звено как единое целое. Этому я научился на собственном опыте. Я совсем не горжусь тем, что случилось во время моего первого полета с Россманом. Я был идиотом.

Мы летели на высоте 3500 метров, и противник оказался снизу. Я ничего не видел, однако последовал вниз за Россманом, а затем мы их атаковали. Я знал, что я должен одержать свою первую победу, поэтому я двинул сектор газа вперед и оторвался от Россмана, чтобы атаковать русского. Моя очередь прошла мимо, я с ним едва не столкнулся и был вынужден отвернуть в сторону. Внезапно я обнаружил, что окружен русскими, и мне пришлось нырнуть в облако, чтобы скрыться от них. Все это время Россман продолжал говорить со мной, но тут у меня замигал указатель топлива. Затем мотор заглох, и мне пришлось садиться на брюхо, уничтожив истребитель. Я нарушил буквально все наставления командира и ожидал, что меня выкинут из эскадрильи.

Но майор фон Бонин наказал меня, оставив на три дня без полетов и отправив помогать механикам. У меня появилось время подумать о том, что я натворил. Мне повезло. Меня могли отправить под трибунал. То, чему меня научили Россман и позднее Крупински, я сам передавал молодым летчикам, когда стал командиром. Я узнал, что быть хорошим командиром важнее, чем быть успешным летчиком-истребителем и иметь множество побед.

После этого инцидента мы с Россманом имели долгую беседу. Он подошел и козырнул – я был старше по званию, – и я почувствовал себя школьником, который забыл сделать домашнюю работу. Мы называли друг друга по именам. Он был хорошим человеком и постоянно заботился о молодых пилотах. Храбак раньше сказал мне: «Летайте не мускулами, а головой», и сейчас Россман тоже сказал умную вещь: «Нет необходимости бросаться на врага, как только его увидишь. Посмотри на их строй, на их тактику. Посмотри, нет ли кого отставшего от строя. Может, у него какие-то проблемы, а может, ему не хватает опыта. Сбейте его первым. Это окажет психологическое воздействие. Поддавшийся эмоциям летчик-истребитель уже проиграл бой. Пилот, который сохранил холодную голову и мозги, победил».

Я никогда не забывал этого. Я помнил это, когда одержал свою первую победу и все остальные. Сначала я практически не уважал советских пилотов из-за их манеры боя и их примитивной техники. Я осмотрел несколько советских самолетов. Они не имели настоящих прицелов, просто кольцо, нарисованное на лобовом стекле. Однако позднее я научился их уважать.

День, когда я одержал свою первую победу, я никогда не забуду. Это произошло 5 ноября 1942 года. Это был штурмовик Ил-2, самолет, который очень трудно сбить из-за толстой брони. Нужно было прострелить маслорадиатор внизу под фюзеляжем, иначе он не упадет. Я узнал от Крупински, что следует дождаться, пока не подойдешь на 100 метров к цели, и лишь тогда открывать огонь. Сближаться следует как можно быстрее. Угол атаки не так важен, как твое расстояние до цели. Некоторые пилоты сбрасывают скорость, выпускают закрылки, чтобы подстроиться под скорость противника. Я понимаю, как это делал Марсель. Это опасно. Некоторые неопытные пилоты сначала сближаются, а потом пугаются опасности столкновения. Однако этого не произойдет, если вы будете соблюдать основные правила. Я всегда набирал скорость, сближался, стрелял и отваливал. Я не желал попасть под разлетающиеся обломки, однако это происходило несколько раз, и в этом конкретном случае тоже.

В этот день имела место моя вторая вынужденная посадка, так как я влетел в обломки взорвавшегося самолета. Я получил сразу два урока. Нужно сблизиться, обстрелять и сразу отвалить в сторону. Мы летели большой группой: Ралль, Штайнхоф и все остальные. Сразу после этого вылета Ралль и Штайнхоф отправились получать заработанные ими Дубовые Листья. Свою следующую победу я одержал в феврале следующего года. Когда мы перебазировались на Тамань, моим командиром эскадрильи стал Крупинский. Он сменил капитана Вилли Батца, который был великолепным истребителем, хорошим командиром и настоящим джентльменом. Я многому научился у него.

Моя первая зима в России и на Украине хорошо запомнилась. Я думал, что замерзну до смерти. Мы жили в палатках рядом с выкопанными блиндажами и щелями, как бойскауты. Штайнхоф, Храбак и другие, которые уже зимовали в России, сказали мне, что зима 1941 года была самой жестокой в истории, и рассказывали мне всяческие ужасы. В то время они находились на Северном Кавказе, и температура упала до минус 50 градусов. Иногда было даже холоднее. Люди замерзали насмерть, моторы глохли. Я не мог представить себе такой кошмар, пока сам не попал в ГУЛАГ.

Первая моя зима была чертовски холодной, и у нас была масса проблем с моторами. Мы привыкли к тому, что механики запускают их каждый час примерно на 10 минут круглыми сутками. Лишь так можно было сохранить их в рабочем состоянии. Однако нам повезло. У нас оказался пленный, который не был поклонником Сталина и коммунистов. Он научил нас запускать моторы при низких температурах, подмешивая бензин к смазочному маслу. Я подумал, что это безумие. Ни о чем подобном мы не слышали и были уверены, что истребитель взорвется. Однако прием сработал. Бензин развел загустевшее масло и испарился после запуска стартера. Это было чудесно. Другой парень показал нам, как разводить костер под капотом, чтобы согреть смазку и охлаждающую жидкость, после чего можно было запускать мотор, – еще одна полезная уловка. Этот же парень научил нас, как держать пулеметы в рабочем состоянии. Их следовало погрузить в кипящую воду, чтобы смыть загустевшую смазку.

Без масла пулеметы прекрасно работали в любой мороз. Мне было жаль этих пленных, к которым все относились нормально, ведь они должны были участвовать в этой войне против собственной воли. Мы заботились о них так долго, как это было возможно, пока не пришлось передать их тыловой администрации, которая отправила их в лагерь военнопленных. Украинец сказал нам, что русские приходили дважды и разграбили его ферму, забрав все зерно, которое он вырастил. И так они поступали с каждым. В первый раз он это произошло в 1920-х годах, когда он был мальчиком, я полагаю, подростком. Его отец заспорил с чиновником и был застрелен на месте. За несколько лет до войны русские пришли опять, и снова забрали все, что могли.

Мы знали, что миллионы украинцев умерли от голода. Сталин потребовал их продовольствие для русских, а остатки продал за границу. Сталину требовалась валюта. Украинцы и многие другие были арестованы и посланы в шахты и трудовые лагеря. Мы, немцы, имели плохую репутацию из-за обращения с евреями, и это было заслуженно, как мне кажется. Однако мы никогда не слышали о Советах, их преступлениях, ГУЛАГе, убийствах собственного народа, массовых казнях, которые они начали в Европе после окончания войны.

Гюнтер Ралль серьезно пострадал во время аварии в ноябре 1941 года, то есть год назад. Единственным положительным моментом стало то, что он женился на враче, который помог ему оправиться. Герта была потрясающей женщиной. Ралль вернулся к полетам в JG-52 и сменил фон Бонина в качестве командира группы, когда я познакомился с ним. Это стало началом нашей дружбы. В августе 1943 года Ралль сделал меня командиром 9-й эскадрильи, которой раньше командовал Герман Граф. Тогда я некоторое время летал вместе с Крупи. Примерно в это время я узнал, что мой брат Альфред попал в плен в Тунисе. В результате я не видел его более десяти лет.

Нам приходилось сражаться буквально со всеми типами самолетов, какие только существовали. Мы сражались с Р-40, Яками, МиГами, Пе, Илами, даже с «харрикейнами», «спитфайрами» и «Аэрокобрами». По моему мнению, лишь «спитфайр», с которым мы встречались очень редко, и Як представляли реальную опасность в бою, если Ме-109 пилотировал неопытный летчик. ЛаГГ был скоростным, однако не маневренным, хотя мог догнать тебя, особенно если атаковал с высоты. В шутку мы называли его летающим гробом, потому что он был сделан из дерева, а внутри уже находился мертвец. Планер самолета был деревянным и довольно легким, а мотор был мощным, плюс мощное вооружение. Самолет был очень опасным.

Однако наша тактика давала нам преимущества, как и средства связи. Многие вражеские самолеты не имели раций или прицелов, если исключить английские и американские самолеты. Однако их пилотировали настоящие клоуны. Исключением были гвардейские части. Благодаря нашему превосходству в подготовке, технике, связи, тактике и командовании, мы сбивали множество самолетов. Можно даже не говорить, что противник каждый раз превосходил нас в десять, а то и в двадцать раз. У нас было множество целей.

Мы узнали, что Соединенные Штаты послали Советскому Союзу около 10 тысяч самолетов. Советские пилоты любили «аэрокобру» и «кинг кобру», которые всегда уступали нам в схватке истребителей, однако они были чертовски хороши в качестве штурмовиков. Русские часто использовали свои самолеты как летающую артиллерию. Вооружение Р-39 было впечатляющим – пушка и несколько пулеметов, мотор водяного охлаждения стоял позади кабины. Мы очень часто сталкивались с ними в 1942 и 1943 годах. Наши солдаты и танкисты ненавидели этот самолет почти так же, как Ил-2.

Р-40 «Уорхок» также уступал нашему Ме-109. Это был хороший штурмовик, вооруженный 6 пулеметами, однако он не мог сражаться с нами. Эти парни всегда гибли в схватке. Интересно, что когда я в октябре 1942 года впервые прибыл на фронт, в нашем секторе южного фронта мы редко встречались с вражескими самолетами. Помимо поставок вооружения из Соединенных Штатов, противник вскоре начал получать также и собственные самолеты улучшенных моделей. Як-7 и Як-9, а также ЛаГГ-5 и ЛаГГ-7 были самолетами, заслуживающими уважения. МиГ-3 был лучше МиГ-1. Эти самолеты, особенно новейшие Яки, могли маневрировать и пикировать не хуже Ме-109, однако по скороподъемности они уступали «Густаву». Это было особенно заметно при использовании форсажа.

До 1943 года мы видели мало машин и грузовиков, но потом они, а также танки Т-34, а изредка американские «Шерманы» начали попадаться все чаще. В 1943 году все переменилось. Теперь мы видели множество бьюиков, студебеккеров и джипов и, разумеется, самолеты. Их было так много, что сосчитать было просто невозможно. Русские делали хорошую технику. Однако их методы атаки были очень странными. Я видел это сам, когда мы сражались в районе Сталинграда. В этом районе они атаковали волнами по пять или шесть рядов. Первая волна пехоты была вооружена, но остальные не имели ничего. У них не было даже танков поддержки. Они должны были подбирать оружие убитых и раненых, наступавших впереди. Следующая волна делала то же самое, и так далее. Для нас это было невероятно. Так легко губить людей.

Я хорошо запомнил день 1 августа 1943 года. У нас состоялся большой бой с русскими. Кто-то сообщал, что видит Яки, которых я не видел, зато я схватился с девяткой ЛаГГов. Я сбил 5 из них, потому что сумел атаковать сверху, сразу сбив 2 самолета. Затем я пошел вверх и сбил еще один. Оставшаяся пара из этой группы попыталась меня догнать, но у меня была более высокая скорость. Я расстрелял один ЛаГГ, который развалился на части, и пилот выпрыгнул с парашютом, а потом пошел за второым. И тут случилось форменное безумие.

Этот парень выпустил шасси и сбросил обороты. Он буквально остановился в воздухе, и я едва не врезался в него сзади. Я толкнул ручку управления и полупереворотом обошел его, по-прежнему набирая высоту. Я не хотел получить очередь в спину, поэтому взял ручку на себя до отказа, оторвался и выровнял истребитель. Затем я посмотрел направо. Он потерял скорость и падал вниз, перевернувшись брюхом вверх. Я последовал за ним, намереваясь стрелять, но потом передумал. Русский так и врезался в землю в перевернутом положении и сгорел.

Все это время по радио я слышал крики «Хорридо!» и знал, что наши добились больших успехов. Я думал, что знаю, где находится эскадрилья Баркгорна, поэтому полетел туда. Когда я примчался туда, то услышал, как кто-то кричит, что сбил Як, затем я услышал, что Герд говорит о том же. Я посмотрел вверх и увидел этот Як, который, дымя, пробил тучи. Ме-109 Баркгорна преследовал его. Эту победу подтвердить было очень просто.

Затем 5 августа мы узнали, что некоторые наши победы поставлены под сомнение. Всплыло мое имя, а также имена Графа, Ралля, Баркгорна, Штайнхофа и Гриславски. Геринг не верил, что теперь можно одерживать столько же побед, сколько в 1941 году. В 1943 году мы сняли с небес огромное количество противников. Но в нашей группе был летчик Фриц Облессер, который сомневался в моих победах.

Первым вопросы начал задавать унтер-офицер Карл Юнгер, а потом по эскадрилье поползли шепотки, что я заявляю больше побед, чем имею на самом деле. Сплетники даже не потрудились поговорить с пилотами, которые летали вместе со мной и которые подтверждали эти победы. Я разозлился. Позднее Юнгер стал моим ведомым и видел мой метод. Мы с Облессером знали друг друга еще по летной школе и вместе прилетели на Ju-52. Он отправился в 8-ю эскадрилью, а я был в 7-й. Он был хорошим пилотом и добивался успехов, но я не считал его отличным стрелком. Я сам на это не претендовал и предпочитал нападать из засады. Но Облессер оспаривал мои победы.

Поэтому я переговорил с Храбаком, который лучше знал ситуацию, а затем попросил Ралля перевести Облессера из 8-й эскадрильи в 9-ю и сделать моим ведомым. Облессер много раз летал ведомым Ралля и подтвердил многие из его 275 побед. Он летал со своей парой в составе моего звена и сам мог все видеть. Ралль был в госпитале, поэтому я и обошел его по количеству побед. То же самое сделал и Баркгорн. Облессер после нескольких вылетов начал верить мне и сам засвидетельствовал несколько моих побед. После этого мы стали друзьями.

Иногда я летал вместе с Крупински, Графом, Гриславски, Штайнхофом, Раллем и, конечно, Баркгорном. Все эти люди были великими летчиками-истребителями – лучшими из лучших. Добиться подтвержденной победы непросто. Если у тебя не было свидетелей в воздухе, нужно найти свидетеля на земле. Если свидетелей нет, нужно найти место падения самолета. В России у нас почти не было фотопулеметов, которые могли помочь подтвердить победу, если самолет падал на русской территории, а свидетелей в воздухе не было. Вы также должны были указать высоту, тип атакованного самолета, время и место вашей победы.

Затем эта информация шла в штаб эскадры, оттуда в Верховное командование люфтваффе, а потом в Имперское министерство авиации. Иногда требовались несколько месяцев, чтобы подтвердить победу, даже если мы рисовали «абшюсс-балки» на руле направления самолета. Документы группы и эскадры, конечно, сохранялись. На их основе командиры делали представления к наградам и новым званиям, которые потом направлялись вверх по инстанциям. Я знаю, что Герда Баркгорна представили к Бриллиантам, и награждение было утверждено, однако процесс слишком затянулся. В результате он так и не получил награды до окончания войны и вообще оказался в госпитале после аварии на реактивном истребителе.

Взаимодействие с Крупински сначала было непростым, но постепенно мы сработались. Крупи первым поверило в мои возможности, а также в мою сверхъестественную способность чуять неполадки в самолете. Я не могу объяснить как, но я чуял проблему задолго до того, как приборы сообщали мне о ней. Я получил новый Ме-109G, ну или почти новый, однако он не был опробован в бою. Мой механик Биммель Мертенс хотел, как это положено, проверить все досконально, опробовать мотор, оружие и все остальное. Однако я сказал ему, что это не требуется, так как самолет прибыл на аэродром этим утром.

Лететь должны были Ралль, Крупи, Герд и я, так как Граф получил приказ не подниматься в воздух. К этому времени Макки Штайнхоф убыл в JG-77. Мы услышали, что его наградили Мечами, и послали ему телеграмму с поздравлениями. Кстати, до конца этого месяца у нас были великолепные бифштексы. Один из пилотов случайно подстрелил корову рядом с аэродромом. Некоторые из нас увлекались охотой. Это было неспортивно – подстрелить корову, зато мы получили свежее мясо.

С помощью Биммеля я запустил мотор и вырулил на травяное летное поле. Как только я оторвался от земли, я повернул штурвал триммеров, чтобы облегчить руль, и взял ручку на себя. Казалось, все идет нормально, но я почувствовал вибрацию – что-то было не в порядке. Я вернулся, чтобы заставить Биммеля проверить самолет. Я чувствовал, что я прав. Я приземлился и, как только открыл фонарь, подошел Храбак и спросил, в чем дело. Я сказал ему, что самолет неисправен. Он не что чтобы мне не поверил, скорее решил, что я ошибаюсь. Поэтому Храбак решил лично взлететь и проверить самолет в воздухе. Рядом стоял Крупи со своим фотоаппаратом. Он сделал несколько снимков для своего альбома.

Храбак быстро взлетел, убрал шасси и начал набирать высоту. Однако едва он поднялся на пять километров, как мы все услышали громкий удар, а затем из-под капота повалил дым. Храбак немедленно развернулся и пошел на посадку. Ме-109 еще продолжал катить по земле, как он выпрыгнул, выключив зажигание и подачу топлива. Позднее мы узнали от Биммеля, что разлетелся один из поршней, разворотив мотор. Вибрация, которую я почувствовал, означала, что этот поршень заклинило, и в результате возникли напряжения в блоке цилиндров. После этого уже никто не сомневался, что я нюхом чую неполадки в самолете.

Я расскажу вам одну историю, про которую Храбак, как я думаю, не слышал. Ему требовались еще несколько побед, чтобы получить Дубовые Листья, поэтому лучшие пилоты договорились помочь ему: прикрывать во время атаки и создать условия для увеличения счета. Во время одного из таких вылетов, когда Крупи столкнулся с русским, Храбака атаковали два Яка. Я подумал, что он готов, но Герд сбил одного, а я атаковал второго. Храбак так и не знал, что его едва не сбили! Мы хотели, чтобы он получил Дубовые Листья.

Для нас он был кем-то вроде отца, хотя был всего на восемь или десять лет старше. Но это было уже много для летчика-истребителя. В любом случае, мы все хотели, чтобы он получил Дубовые Листья, и отгоняли от него противника, чтобы создать ему возможность для атаки. Я узнал, что позднее те же самые парни так же негласно помогали Баркгорну и мне, когда мы оба подошли к отметке 300 побед. Это было особым способом выказать уважение летчику-истребителю, причем так, чтобы это не выглядело благотворительностью. Я тоже поступал так же, помогая многим, в том числе Хансу-Иоахиму Биркнеру.

Мы говорили, что если командир хороший, нужно держаться с ним и прикрывать его спину. Однако если командир плохой, оставьте его, и пусть он даже не вернется. Это звучит жестоко, но я знаю, как именно Гордон Голлоб заработал свои награды. Никто не любил его в JG-3 и JG-54, а когда он перешел в JG-77, то последнюю победу одержал в 1942 году. Гитлер отстранил его от полетов. Прошел слух, что кавалерам Бриллиантов запретят летать, но я думаю, что это произошло потому, что слишком многие требовали убрать Голлоба из очередной эскадрильи. Это позволило ему спасти лицо. Я верю, что дело обстояло именно так.

Мы все имеем свои сильные стороны и слабости, с которыми приходится справляться. Это действует. Кроме того, я уверен, что он вернулся домой к своим многочисленным подругам, которые всегда ожидали его. Я получил Железный крест 2-го класса, летая вместе с Крупи. Одно из правил, которые я узнал от него, звучало так: самое плохое, что только можно сделать, это потерять ведомого. Победы не так важны, как выживание. Я потерял только одного ведомого, Гюнтера Капито, бывшего пилота бомбардировщика, но это произошло потому, что он плохо владел истребителем. К тому же он остался жив.

Я видел, как едва не погиб Ралль. Мы дрались в районе Днепра, и нашу базу атаковали чуть ли не ежедневно. Мы все взлетели на перехват вражеских истребителей. Ралль летел с Биркнером в качестве ведомого, и примерно через пять минут я увидел самолет Ралля. ЛаГГ обстрелял его, атаковав сверху. Последовал взрыв, дым заволок кабину, и самолет совершил вынужденную посадку. Я по радио сообщил об этом, и Биркнер сообщил, что тоже подбит, но пока держится в воздухе. Кислородный баллон Ралля получил попадание пушечного снаряда и взорвался, раскроив ему голову. Вся кабина была залита кровью. Однако через пару дней он оправился и снова летал. Я сбил ЛаГГ.

Я знаю, что некоторые мои товарищи беспокоились за меня. Почти в каждом вылете я имел контакт с противником или бой. Наибольших успехов я добивался, когда летел в составе пары или звена. Противник думал: «Только два или четыре самолета, мы их прикончим». Не получалось. Я имел секрет, которому научился во время патрулирований с Юнгером. Мы нашли хорошо замаскированную базу возле Никополя, которую непросто было обнаружить. Я знал о ней, потому что однажды увидел, как туда садится русский истребитель. Это место стало моим охотничьим заповедником.

Судя по всему, остальные тоже хотели узнать, где я нахожу эти самолеты. Пошли разные слухи, начались расспросы о моих победах. Я предпочитал взлетать до восхода солнца, чтобы к рассвету оказаться возле Никополя. Русские обычно взлетали на рассвете, и я мог атаковать их сверху. Однажды вечером ко мне подошел Ралль и спросил, куда я исчезаю по утрам. Он хотел полететь со мной. Мы взлетели, и я снова взял курс на юг. Он включил радио и спросил, почему я туда повернул. Он собирался со своим ведомым лететь на север и там поохотиться. Однако он сразу повернул за мной, как только я сообщил, что вижу Пе-2 и два ЛаГГа. Юнгер тоже увидел их, и я сообщил Раллю, что намерен дать бой, и он может присоединиться к спектаклю.

Ралль закричал, чтобы я подождал, – он боялся опоздать к началу. Но я уже сбил Пе-2 и дал очередь по ЛаГГу, который загорелся. Ралль видел обе победы, а Юнгер сбил третий самолет. Я посмеялся над всем этим. Ралль только сказал: «Так вот где ты охотился, скрытный ублюдок». Ралль пообещал сохранить все в секрете, если мы будем летать вместе, и он тоже сможет одержать несколько побед. Я согласился, но его ведомому тоже придется держать рот на замке. Все согласились, и это место стало нашим общим охотничьим заповедником.

Вскоре после этого я возвращался из вылета. Я одержал три победы, но израсходовал все боеприпасы. Я услышал Ралля по радио и направил его в тот район, который только что покинул. Я сбил три самолета, но там еще оставались восемь «аэрокобр», и я знал, что у них кончается топливо. Ралль поблагодарил меня и взял с собой Иоахима Биркнера. Потом я узнал, что он одержал несколько побед, подтвердить которые было просто. Мы слушали русских по радио и слышали, как командир вызывал летчиков, сбитых Ме-109. Это было достаточно надежно.

У меня было много добрых друзей, многие из которых живы и сегодня, но самые тесные отношения у меня завязались с Гейнцем «Биммелем» Мертенсом, моим старшим механиком. Вы можете полагаться на своего ведомого, который прикроет вас в воздухе, на своих товарищей в бою, но человек, который содержит ваш самолет в исправности, обеспечивая безопасность полетов, самый важный из всех. Даже в самую лютую зиму, когда наши механики прятались в домах, чтобы согреться, Биммель ухаживал за моим истребителем, стремясь довести его до совершенной исправности. Он никому не позволял дотрагиваться до мотора. Мы стали неразлучными друзьями, и ни одна из моих побед не была бы возможной, если бы не Мертенс.

Когда я получал продуктовые посылки из дома или какие-то иные вещи, я всегда делился с Биммелем. Он заботился обо мне, о моих самолетах. Я не могу объяснить почему. Он был моим братом. Когда я пропал во время одного вылета и меня захватили в плен, Мертенс взял винтовку и отправился на поиски. Такую верность вы найдете только в армии, и нигде больше.

Однажды, когда я на несколько недель отправился в отпуск, Герд Баркгорн решил забрать Мертенса из-за его высочайшей квалификации как механика и большого личного авторитета. Герд хотел сделать его своим личным механиком. Он был старше меня по званию, но Биммелю это совершенно не понравилось. Он начал делать все неправильно и глупо, что на него совсем не походило, Баркгорн сразу это заметил и обругал Биммеля. Когда я вернулся, Герд сказал, что Биммеля нужно отдать под суд за саботаж, и что он крайне возмущен. Я пообещал ему разобраться. Я переговорил с Мартенсом и выяснил, что он хочет вернуться на мне, и ничего более. Он был лучшим механиком, какого я когда-либо знал.

В тот день, когда меня сбили, рано утром русские начали наступление в нашем районе. Мы получили приказ прикрывать бомбардировщики, а также атаковать русские колонны на открытой местности, чтобы помешать им прорвать немецкую оборону. Это произошло 23 августа 1943 года, мы взлетели на рассвете, примерно в 04.00. Нашей задачей было поддержать атаку пикировщиков Ханса-Ульриха Руделя. Они вылетели на противотанковых «штуках», имея под крылом пушки, а не бомбы. Они охотились за танками. Руделя я уважал, однако он был, как бы это помягче сказать, сумасшедшим. Вероятно, он был самым смелым человеком из всех, кого я знал, но в бою все равно следует использовать здравый смысл. Судя по всему, он был невероятным везунчиком, потому что остался жив. Мне кажется, его совершенно не заботила собственная безопасность.

Пикировщики начали свою атаку, обстреливая танки, несколько Т-34 загорелись. Вражеские самолеты держались на малой высоте, вероятно, одна или две тысячи метров. Мы кружили над ними. Мы погнались за одним Яком, который уже дымил, и он врезался в землю и взорвался. В воздухе также находились Ил-2, нам казалось, что против нас собрались все красные ВВС. Некоторые вражеские самолеты падали вниз. Затем все переменилось. Красные летчики начали бомбить немецкие позиции, чтобы поддержать наступление своих войск. Поэтому моя группа из 8 истребителей собралась и атаковала примерно 40 Яков и ЛаГГов, которые прикрывали 40 штурмовиков.

Я приблизился к одному Ил-2 и выпустил около 10 снарядов. Он полетел вниз, дымясь, левое крыло горело. Я отвернул и пошел вверх, когда увидел остальные. Я дал полный газ и пристроился к другому, заходя с шести часов снизу. Ил-2 начал дымить, а потом взорвался. Я сбил два штурмовика, а потом какой-то осколок ударил по моему самолету. Я подумал, что это обломки сбитого самолета, но потом выяснилось, что это была зенитка. Осколок разворотил радиатор, мотор перегрелся, и его заклинило. Я знал, что мое положение опасно, так как я находился в 20 или 30 километрах за линией фронта. Позднее я узнал, что приземлился все-таки на ничейной территории между позициями противников. Но русские быстро наступали, и я оказался у них.

Я приготовился к вынужденной посадке – отключил зажигание и подачу топлива. Перед самой посадкой я выпустил закрылки, а потом резко убрал, чтобы скользить по земле, как планер. После идеальной посадки меня схватили советские солдаты. Я притворился раненым, схватившись за спину, когда они приблизились, но я при этом успел уничтожить часы с приборной панели. На этот счет у нас был приказ даже в случае вынужденной посадки. Один человек взобрался на крыло и попытался меня вытащить, но я закричал, как от боли. Это была хитрость, так как я не пострадал. Человек отпустил меня и слез на землю.

Затем через несколько минут другой закричал: «Камрад! Камрад!» Я слегка ошалел от такого приветствия. Я ожидал, что меня застрелят или забьют насмерть. Вероятно, я сумел их обмануть, притворившись раненым. Они положили меня на землю – очень аккуратно, следует признать. Затем они взяли брезент, положили меня на него и понесли. Затем меня подняли на грузовик, и мы поехали. Они совершенно мне доверяли и принесли в штаб, где уложили на большой стол, доктор меня осмотрел, но также мне поверил. Он пытался заговорить со мной, однако он знал лишь несколько немецких слов, а я не говорил по-русски. Я дергался, когда он ощупывал мою спину, словно испытывал страшную боль. Доктор что-то записал и повесил мне на шею бирку. Я решил, что сумел обмануть его.

Затем русские принесли мне немного еды – яблоки, другие фрукты и немного хлеба. Я не притронулся к еде. От своего отца, который был доктором, я знал, что люди с внутренними повреждениями не могут есть. Я продолжал игру в загадки. Через два часа солдаты пришли и снова положили меня на брезент и донесли до открытого грузовика с носилками. Это была немецкая машина с нарисованной красной звездой. Все это время я размышлял, как же мне вывернуться. Я знал, что чем дольше я буду тянуть, тем дальше на восток меня увезут, и шансы на спасение тают с каждой минутой.

Мне повезло, что они думали, будто я повредил спину, – это часто случается при вынужденных посадках. В деревню меня принесли человек десять, но теперь со мной остались только часовой и шофер, которые не обращали на меня внимания. Тут словно бог шепнул мне: «Вот твой шанс. Давай». Грузовик катил по разбитой грунтовой дороге, подскакивая и трясясь. Я подумал, что если я не выпрыгну из машины, то действительно сломаю себе спину. Солдат, сидевший рядом со мной, беспокоился, когда мое тело подлетало в воздух и падало обратно. Я притворился, что вообще прощаюсь с жизнью, и он даже отложил винтовку. Затем минут через десять часовой занервничал, так как «штуки» атаковали цель неподалеку. Я был уверен, что они обратят внимание на наш грузовик. Я не собирался погибать таким образом. Я думал об Уши, моей семье и друзьях. Я намеревался сбежать во что бы то ни стало.

Затем божьим попущением мы поехали через поле подсолнухов высотой около трех метров – настоящий лес. Я подумал о вещах, которые у меня отобрали. Я был совершенно уверен, что часовой забрал мои часы, медали, пистолет, карту и все остальное, включая фотографию Уши. Я решил забрать их после того, как ударю часового, но потом решил, что дорога каждая секунда. И я сделал свой ход. Когда часовой отвернулся, я ударил его по голове – он не носил шлема. Часовой упал и стукнулся о ветровое стекло, я решил, что он потерял сознание. Шофер поступил так, как если бы часовой был застрелен. Он решил, что «штуки» атаковали нас сзади. Мне повезло, что у него не было оружия.

Грузовик резко остановился. Часовой полетел вперед, и я тоже упал на спину, но тут же выпрыгнул из машины. Не думаю, что я когда-либо в жизни бегал так быстро. Я оказался в дебрях подсолнухов, среди которых старался укрыться во время побега. Солнце стояло на востоке, и я прикинул, что сейчас около девяти утра. Я бежал по полю около десяти минут, а потом очутился в лесу недалеко от маленькой деревни.

Деревня была занята русскими, я видел их меховые шапки и мундиры. Я подумал, что носить мех в такую жару безумие. Я определил, что они будут осматривать западную сторону, и решил вернуться туда, откуда бежал, и там дождаться ночи. Когда я двинулся туда, то услышал шум. Оглянувшись, я увидел, что все эти люди роют траншеи, это означало, что фронт совсем недалеко. Я снова пожалел, что русские отобрали у меня карту. Как раз в это время Мертенс, который говорил по-русски, собрался и отправился искать меня, так как беспокоился, потому что я не вернулся. Он вооружился винтовкой и захватил с собой флягу с водой. Биммель снял немецкий мундир и ходил по окрестностям, сталкиваясь с разными людьми, даже с партизанами и русскими солдатами. Он расспрашивал всех, но никто даже не слышал о пленном немецком летчике.

Я продолжал идти и удивлялся, как тихо стало вокруг. Никакой стрельбы, шума боя и звука моторов самолетов. Я добрался до безопасного места на окраине поля подсолнухов, окаймленного высокими деревьями на берегу реки. Я собрал вокруг себя камни и деревяшки, соорудив невысокую стенку, замаскировал его травой и просто упал. Я был страшно измучен. Нервотрепка была ужасная, но когда она закончилась, и возбуждение ушло, осталась одна усталость. Кроме того, я не ел со вчерашнего дня. Ближе к вечеру я проснулся, а когда стемнело, я снова двинулся на запад. Я запомнил, что на западе видел высокий холм, он и стал моим ориентиром.

Я шел примерно час, а потом услышал звяканье металла о металл, как будто кто-то передернул затвор винтовки. Ночью, когда кругом стоит тишина, звук летит дальше. Я остановился и прижался к земле среди подсолнухов, вслушиваясь. Я слышал, что приближаются несколько человек, слышал их бормотание, но не видел их. Наконец русский патруль прошел мимо меня, их было человек десять, я думаю, они были примерно в ста метрах от меня. Я решил последовать за ними. Хотя я не мог их видеть, слышал я их хорошо, я шел следом за качающимися подсолнухами. Я знал, что они направляются на запад, и предположил, что они ищут меня. Впрочем, это могла быть разведывательная группа. Я решил следовать за ними, так как они не могли этого ожидать.

Яркий лунный свет облегчал ходьбу, но внезапно они вышли из подсолнухов на открытую равнину, где я не мог укрыться. Я видел, как эти люди идут к двум домам вдали, а я прятался в подсолнухах и пока только следил. Они скрылись за домами, я подождал еще немного, а потом бросился бегом к одному из домов и укрылся под ним. Русские прошли мимо домов и направились к холму, который был моей целью, а затем пропали за маленьким холмиком.

Примерно через 10 минут я услышал жаркую перестрелку из винтовок и пулеметов. Русские натолкнулись на немецкие позиции. Это было вполне вероятно, так как возвышенности использовались наблюдателями и артиллерийскими корректировщиками. Как только началась стрельба, я услышал, как русские, крича и ругаясь, бегут вниз по холму, направляясь ко мне. К счастью, они пробежали мимо, не остановившись для осмотра домов.

Я знал, что где-то впереди немецкие позиции, так как русские поспешно убежали. Я подождал еще часа полтора, пока все успокоилось и противник исчез, и двинулся дальше. Я видел стреляные гильзы и примятую траву, причем следы вели в обе стороны. Я перешел на другую сторону холма и не увидел вообще ничего. Я понял, что там не было немецких окопов. Судя по всему, русские натолкнулись на немецкий патруль, который успел первым открыть огонь.

Я медленно шел по долине, окруженной невысокими холмами, около двух часов, стараясь двигаться как можно тише. Я перешагнул через какую-то канаву, когда примерно в 20 метрах впереди меня возникла тень и раздался оклик: «Хальт!» Понятно, что я остановился, но тут раздался винтовочный выстрел, и рядом просвистела пуля, перепугав меня. Я почувствовал, как она пробила мне брюки. Я даже ощутил ее жар. Я обозлился. Встретить немецкого часового, который сразу выстрелил в меня и едва не ранил… Но я понял, что этот человек насмерть перепуган. Я заорал на него: «Проклятый дурак! Не стреляй по своим!»

Он продолжал твердить мне, чтобы я остановился, а я доказывал ему, что я немецкий летчик. В конце концов я поднял руки, как он требовал, однако он продолжал трястись. Винтовка моталась из стороны в сторону, так он боялся. Я понял, что этот парень мне не поможет. Он был либо идиотом, либо совсем спятил от страха, поэтому я начал кричать все громче, надеясь привлечь чье-нибудь внимание. Я считал, что он не один. Поэтому я орал: «Я немецкий летчик, которого сбили. Позвольте мне пройти». Чей-то голос приказал солдату привести меня, и часовой провел меня в свое расположение. Однако ствол его винтовки продолжал упираться мне в спину. Я поднялся на холм, потом спустился и увидел, что там окопался и отлично замаскировался взвод СС.

В конце концов они затащили меня в блиндаж, и командир взвода унтер-штурмфюрер СС начал меня допрашивать. У меня не осталось никаких документов, так как мою солдатскую книжку и другие вещи забрали русские. Я назвал им свою часть, ее расположение, имя командира, где и когда я был сбит и все такое. Я попросил их позвонить в штаб моей эскадры, чтобы проверить информацию, а потом отправить меня назад. Затем меня расспросили о деревне, мимо которой я проходил, о количестве солдат и техники. Унтер-штурмфюрер объяснил, зачем им нужна эта информация.

Мне сказали, что к нам проникла группа русских, бегло говорившая по-немецки. Они заявили, что бежали из плена, а когда их привели в тыл, они выхватили автоматы и убили несколько человек. Поэтому нервы у всех были напряжены до предела. Разумеется, они сразу заподозрили меня, так как у меня не было документов. Увы, у меня отобрали буквально все, в том числе и награды.

Я остался с пехотинцами на ночь, поел и сумел немного поспать. Но примерно в 04.00 меня разбудили и отправили в траншею, где стоял пулемет MG-42. Фельдфебель приложил палец к губам и жестом предложил следовать за ним. Я не мог ничего различить, но слышал, как приближаются русские. Они пели. Наконец я сумел их различить, их было человек двести. Это было невероятное зрелище. Унтер-штурмфюрер приказал своим солдатам не стрелять, пока они не подойдут поближе, и открывать огонь только по приказу.

Затем к нашим траншеям пошла еще одна группа русских, похоже, пьяных. Потом появились новые группы, и вскоре они оказались довольно близко. Унтер-штурмфюрер приказал стрелять, когда они подойдут на 20 метров. Пулеметы буквально разрывали из на куски, крики и стоны раненых долетали со стороны холма. Они все были уничтожены. Стрельба продолжалась около 30 минут, так как многие русские начали отстреливаться, и немецким пехотинцам пришлось уничтожать их.

Я только подумал: «Вот так дерется пехота. И ты мог сюда попасть». Несколько человек пошли проверить тела, и я услышал новые выстрелы. Я решил, что они добивают раненых. Затем убийства закончились, и они уселись завтракать. Я подумал, что эти эсэсовцы совершенно бесчувственные, их ничто не может смутить. Позднее, в советских лагерях, эсэсовцы и парашютисты показали себя самыми стойкими. У них был совсем иной склад ума. Я решил, что эти бои на земле создали совершенно новый тип человека.

Я спросил командира, который имел чин оберштурмфюрера – он имел Рыцарский крест, нагрудный знак «За ближний бой», знак «За ранение», – зачем они убивают раненых, ведь это нарушение Женевской конвенции. Мы в воздухе никогда так не поступаем, а с пленными обращаемся, как с гостями.

Он посмотрел прямо на меня и ответил: «Вы можете позволить себе эту роскошь. Нам придется их кормить, охранять, перевозить в тыл, и все это подвергает моих солдат риску. Русские убивают своих пленных. Мы разведывательный взвод. Мы собираем информацию. Мы видели, что именно они делают с нашими, кто попал к ним в плен. Тебе повезло, что ты выжил. Перекуси. Мы выходим перед рассветом. Мы слишком нашумели». Я все понял в этот момент. Мне стало жаль, что мы все-таки вынуждены убивать, и это все еще является частью нашего существования. Я не мог осуждать этих людей. Они ненавидели врага. У меня такого чувства не было, но их война отличалась от моей. Я научился ненавидеть позднее и справляться с этой ненавистью своим собственным способом.

Наконец после двухчасового перехода, примерно в 06.00, мы прибыли на командный пункт роты СС в районе Донца. Командир, очень серьезный гауптштурмфюрер, который имел те же самые награды, связался с Храбаком по полевому телефону. Он описал меня и назвал мое имя. Для надежности они спросили, как зовут моего механика, я ответил, что его зовут Биммель, и все было улажено. За мной прислали машину, и после трех дней странствий меня встретил Крупи, который только что вернулся из госпиталя после очередного ранения. Я услышал, что натворил Биммель, и был очень встревожен. Но на следующий день Биммель вернулся, и мы встретились. После этого мы отпраздновали «второе рождение». Это был маленький праздник в честь пилота, который выжил в ситуации, где проще было погибнуть. Нам обоим это грозило.

К 29 октября 1943 года на моем счету было 148 побед. Я считал, что меня не спешат награждать Рыцарским крестом. Было много летчиков, которые добились более чем 50 побед, но не получили Рыцарский крест, что я считал несправедливым. Я также считаю, что пилоты, одержавшие более 200 побед, такие как Ралль, Баркгорн, Отто Киттель, Гейнц Бэр, Вальтер Шук и Эрих Рудоррфер, не получили высшей награды – Бриллиантов. Они заслужили их потому, что Галланд, Вернер Мёльдерс, Ханс-Иоахим Марсель имели меньше побед. Следует сказать, что русские в большинстве случаев знали нас по именам. Мы тоже знали многих их пилотов. Я знал Кожедуба, Покрышкина, Морозова, Литвяк и других. Я полагаю, что Литвяк была сбита в бою, в котором участвовали мы с Баркгорном. Дата соответствует, и место тоже.

Я получил сообщение, что меня представили к Дубовым Листьям, как Крупи и Йоханнеса Визе. Все дальнейшее было странным. Прежде всего, мы надрались. Мы полетели на Ju-52 в Пруссию, а из-за плохой погоды далее поехали поездом. Герд Баркгорн, Вальтер Крупински, Йоханнес Визе и я прибыли в Берхтесгаден. Все, кроме Герда, получали Дубовые Листья, а он – Мечи. Когда мы добрались до места, то попытались протрезветь. Потом Вальтер говорил, что нам приходилось поддерживать друг друга. Честно говоря, я помню все это отрывочно.

Мы пили коньяк и шампанское – смертоносная комбинация, если перед этим ты пару дней не ел. Первым, кого мы встретили возле поезда, был адъютант Гитлера от люфтваффе майор фон Белов. Я думаю, он был потрясен нашим состоянием. Мы должны были встретиться с Гитлером через пару часов, но едва держались на ногах. Это происходило в марте 1944 года, и в горах еще лежало много снега, хотя, несмотря на это, было уже довольно тепло. Мы только что покинули Украину. Я не мог найти свою фуражку, и перед глазами все плыло из-за коньяка. Поэтому я схватил какую-то фуражку с вешалки и нацепил ее, хотя она оказалась велика. Я даже понял, что это не моя.

Белов возмутился и сказал, что это фуражка Гитлера и ее нужно повесить обратно. Смеялись все, кроме Белова. Я пошутил, что Гитлер имеет большую голову, которая выросла в процессе работы, и смех стал еще громче. Я также напомнил, как ведет себя Гитлер, когда произносит свои эмоциональные речи, сопровождая их энергичными жестами. Все ржали как сумасшедшие.

Ладно, мы получили свои награды, пожали руки, какие там имелись. Кисть у Гитлера была слабой, почти женской, никак не мужской. Нас пригласили посидеть за столом, где была сервирована полученная трапеза. Мы все имели Рыцарские кресты и начали приделывать к ним Дубовые Листья. Герд, который их уже имел, заменил их на Дубовые Листья с Мечами. Гитлер начал говорить о своих планах в отношении героев войны. Он сказал, что кавалеры Дубовых Листьев получат поместья на завоеванных территориях. Специально для нас построят дома, чтобы мы могли перевезти туда семьи. Я сказал, что предпочел бы остаться в Германии, и это ему понравилось.

Мы с Крупи продолжали подшучивать друг над другом. Крупи слегка огорчил меня, напомнив, как меня поймали с фуражкой Гитлера. Я в ответ сказал, что его переведут на «штуки», потому что вместо воздушных боев он предпочитает гоняться за танками. Крупи действительно часто атаковал Т-34, которые попадались повсюду. Они несли на задней части корпуса бочки с топливом. Крупи уничтожил несколько штук, однако каждый раз возвращался на дырявом самолете. Я тоже попытался сделать такое и даже сжег один танк, но при этом летел слишком низко. Когда танк взорвался, его обломки ударили в брюхо моему Ме-109. Самолет Крупински каждый раз страдал таким же образом.

Мы сидели и обедали, а потом произошло нечто странное. Я знал, что Крупи и Герд курят, причем Крупи дымит как паровоз. И вот он достал свой портсигар и посмотрел на меня. Я помотал головой, но тут Гитлер, которого вроде бы совершенно не интересовало происходящее, пристально посмотрел на него. Гитлер, как известно, совершенно не пил и не курил. Он также не любил мяса и был вегетарианцем. Он приказал Крупински кончать с этой дурной привычкой. Герд, сидевший рядом со мной, замеялся. Он уже бывал у Гитлера и знал, что тот не разрешает курить. Однако никто не предупредил об этом Крупински. Визе тоже громко рассмеялся.

Мы говорили о войне, это был легкий треп. Гитлер рассуждал о рытье огромных траншей, глубоких и широких, вдоль всей линии обороны, как это делали русские под Курском. Затем принесли еще вина, но я уже не мог пить спиртное. Я был готов и потому перешел на кофе. Гитлер спросил Герда, сколько времени прошло с их последней встречи. Затем он заговорил о реактивных самолетах и новых ракетах, о всяком вундерфаффе, которое мы скоро получим. Перед ним маячили картины нашей окончательной победы. Герд предупреждал нас об этом.

Интересно отметить, что Герд и Крупи уже слышали о реактивных самолетах и заинтересовались ими. В конце войны они вместе со Штайнхофом служили у Галланда в JV-44 и летали на Ме-262. Гитлер расспрашивал о фронте и упомянул некоторые сражения, рассказал, как мы разгромим врага. Я был уверен, что он или спятил, или его крепко дезинформируют.

Я нашел все это разочаровывающим, хотя фюрер был неплохо информирован о событиях на фронте. Однако он имел тенденцию вдаваться в мелочи, что было утомительно. Он трепался о том, как мы бьем русских, что для нас не было новостью, надо признаться. Затем он рассказал, что союзники угрожают Италии, с их бомбардировщиками не борются надлежащим образом и все такое. Все это было любопытно, но не убеждало. Я также понял, что он мало знает о воздушной войне на востоке. Разумеется, Восточный фронт интересовал его больше всего, но лишь наземные бои. Это было очевидно. Гитлер выслушал людей с Западного фронта и заверил их, что производство оружия и истребителей будет увеличено. История доказала, что это было бы правильно.

Обед наконец закончился, и мы перешли в гостиную, где расселись. В огромном камине горел огонь, и в комнате было тепло. Пришли еще несколько высокопоставленных офицеров, и завязалась интересная беседа. Еще через пару часов нас отпустили. Мы получили несколько дней отпуска перед возвращением на фронт, и я отправился повидать семью и Уши.

Через два месяца нам пришлось эвакуировать Крым. Мы улетели 9 мая 1944 года, и это был первый раз, когда мы засунули своих механиков в фюзеляжи истребителей, чтобы вывезти их до подхода русских. Мы отступали на запад по Украине. Потом последовали новые встречи с врагом и новые победы. Одной из причин, по которой у нас было так много летчиков с большим числом побед, было то, что успешные лидеры часто позволяли своим ведомым атаковать и сбивать врага. Это придавало им уверенности в себе и давало дополнительную практику.

Однажды я приземлился, и мне сказали, что меня наградили Мечами (семьдесят пятым). Это произошло в июне 1944 года. Но мне пришлось совершить довольно много боевых вылетов, прежде чем отправиться к Гитлеру за Мечами. Я прибыл в его Ставку вместе с другими летчиками. Гейнц-Вольфганг Шнауфер, Фридрих Ланг и я получали Мечи, Адольф Глунц, Хорст Каубиш, Эдуард Скрипек – Дубовые Листья. Мы обсуждали ход войны, разрушения наших городов от вражеских бомбардировок. В результате кое-кто уже потерял семьи или друзей.

Я знал, что американцы бомбят промышленные предприятия, которые были военными объектами. Уши работала на заводе Хейнкеля, который выпускал авиационные моторы. Однако она проработала там всего два месяца, а потом жила с моей семьей. Сразу после ее ухода завод был разбомблен, это было очень плохо. Дом моей матери был все-таки безопаснее. Уши рассказывала, что она проводила ночи в подвале, опасаясь бомб, но, к счастью, все обошлось.

Я вернулся в свою часть и снова принялся сбивать самолеты. В результате мне передали приказ снова отправиться к Гитлеру. Мы узнали, что взрыв бомбы 20 июля чуть не убил его, это стало потрясением для эскадры. Я читал письмо Уши, когда по радио было объявлено об этом. Мы также слышали о последних налетах английских и американских бомбардировщиков, что города страдали все больше, и я думал об Уши и родителях.

Гитлер собирался вручить мне Бриллианты, и приказ исходил от Германа Графа. Я прибыл в Ставку 3 августа 1944 года, чтобы посетить Гитлера вместе с 10 офицерами люфтваффе. Гитлер вошел вместе с группенфюрером Германом Фегелейном, теперь это был другой человек, не тот, которого я видел дважды.

Это произошло почти сразу после взрыва бомбы. Его правая рука тряслась, и он был измучен. Он шел, согнувшись, и все время поворачивался левым ухом, чтобы слышать говорившего, так как оглох на правое после взрыва. Гитлер говорил о предателях, едва не погубивших его, и критиковал всех генералов, за исключением немногих. Он заявил, что его спас сам бог, чтобы не допустить уничтожения Германии, и что западные союзники будут неминуемо разгромлены. Хотя меня все это удивило, я быстро устал, и захотел поскорее убраться, чтобы встретиться с Уши.

Гитлер заговорил о подводной войне, о том, что мы должны уничтожить морские перевозки союзников. Я решил, что он окончательно оторвался от реальности. Затем он перешел к нам, кто летал на Восточном фронте. Его очень интересовали рассказы о том, насколько лучше стали русские пилоты и самолеты. Он заявил, что если бы не военная помощь англичан и американцев Сталину, мы бы уже выиграли эту войну.

Я сразу не согласился с ним. Я сказал, что они действительно много помогают, но русские переместили свою промышленность за пределы досягаемости наших бомбардировщиков. Я также добавил, что подавляющее превосходство русских в живой силе начинает сказываться. Я добавил, что если мы сможем опознать и сбить командира группы, то сама группа становится легкой добычей. Это происходит потому, что русские не приучены думать самостоятельно.

Однако в гвардейских полках все обстоит иначе. Вероятно, они такое же хорошие летчики, как англичане и американцы, и это не только мое мнение. Даже после войны, когда мы говорили об этом, с нами соглашались летчики, воевавшие на обоих фронтах. Самый тяжелый мой бой был именно против гвардейцев. Эти летчики были лучшим, что имели Советы.

Я рассказал Гитлеру о своем опыте, что когда я летал с черным тюльпаном на капоте, то испытывал трудности с поиском противников. Я стал известен по имени. Русские предупреждали своих летчиков, когда я был в воздухе. Я сказал, что мне нужен обычный камуфляж, чтобы добиться новых побед, и перестал летать на приметном самолете.

Я также рассказал про сложности со снабжением, которые мешали операциям. Мы редко жили в домах, почти все время в палатках. Самым скверным были вши, с которыми почти невозможно было бороться, разве что держать белье над огнем и слушать, как они лопаются. Мы пользовались порошком ДДТ и ходили в баню, когда только могли. Болезни, особенно пневмония и «траншейная стопа» (некроз кожи и пальцев стоп, который может развиться из-за длительного пребывания ног в холодной воде или одновременного воздействия на них сырости и холода), были широко распространены среди наземного персонала. Мы так часто отступали, что просто не имели возможности нормально оборудовать аэродром, что также затрудняло полеты.

Я объяснил, что мы почти все время летали с грунтовых аэродромов, которые часто бомбили. Их было легко ремонтировать, однако каждый взлет и посадка превращались в испытание. Иногда истребители ломали шасси или зарывались носом в землю. Обслуживание самолетов превращалось в кошмар, так как было сложно получить снабжение и запасные части, особенно потому, что мы все время перемещались. Несмотря на эти проблемы, летая из Крыма в 1943 и 1944 годах, мы добились больших успехов.

Я рассказал Гитлеру об одном случае, когда в течение 10 минут сражался с тремя гвардейским истребителями. Два из них довольно быстро отвалили, не знаю почему, может, у них кончалось топливо. Зато третий остался со мной, и он оказался упорным. Я привык наносить удар и сразу уходить, и не был настоящим пилотажником. Мне пришлось использовать все свои возможности, даже вызвать по радио помощь. Я ощутил пару попаданий в свой истребитель, но реальных повреждений не было. Мы с этим Яком долго кружили в небе, пытаясь сделать вираж как можно круче и зайти противнику в хвост. Проклятый пилот Яка был чертовски хорош, а его самолет был превосходен, должен признаться. Я никогда ранее не боялся за исход боя, но сейчас совершенно не был уверен в победе.

Я видел, как мимо пролетают пушечные очереди. Я заложил крутой левый вираж и увидел, что у меня кончается бензин. Я надавил на правую педаль и рванул ручку на себя, делая петлю, чтобы оказаться позади него. Когда я летел вверх ногами, заканчивая петлю, я посмотрел вниз и увидел, что это парень повторяет мой маневр, он все еще идет вертикально вверх, хотя я уже пошел вниз. Он летел совсем рядом с моим правым крылом и продолжал набирать высоту, когда я уже снижался. Это означало, что у него будет преимущество по высоте. Неважная ситуация.

Я понимал, что обогнать его не удастся, поэтому продолжал тянуть ручку на себя. У меня в глазах потемнело, я не видел приборной доски. Но я пошел на вторую петлю, когда внезапный взрыв встряхнул мой Ме-109. Я увидел яркую вспышку, и вокруг замелькали обломки. Я был оглушен и не понимал, что происходит.

Затем по радио я услышал голос Герда Баркгорна: «С ним кончено, Эрих. Ты должен мне выпивку». Мой комбинезон промок насквозь от пота, но я услышал, как трое переговариваются по радио. Судя по всему, они держались выше, видели все это и смеялись. Они позволили мне драться с этим парнем, дожидаясь, что именно произойдет, но всегда были готовы прийти на помощь. Я был сильно зол на них, и когда мы приземлились, то сказал, что они сволочи, так как заставили меня вымотаться. Герд заметил: «Тебе следует поучиться маневренному бою». Остальные, в том числе Крупи и Ханс Эвальд, рассмеялись. Когда Герд уже уходил, он оглянулся и спросил: «Ты ведь подтвердишь мою победу, не так ли?» Я рассказал об этом Гитлеру, и он посмеялся вместе со мной.

Я не помню, чтобы кто-то говорил о поражении, но помню, что мы упоминали великих пилотов, которые уже погибли, и говорили, что американские «мустанги» залетают все дальше на территорию Германии. Гитлера это очень беспокоило. Некоторые из сражавшихся на Востоке имели опыт боев с американцами, но никто из моей эскадрильи. Впрочем, многие ветераны JG-52 в свое время дрались с англичанами. Кое-кто сталкивался с американцами в Северной Африке, и их мнение было интересно. После встречи я на несколько дней отправился домой к семье и Уши, что для меня было важнее наград.

Я вернулся на войну, и бои стали еще более напряженными. После возвращения я за месяц сбил 35 самолетов и в 24 августа 1944 года достиг отметки 300 побед. Я был первым пилотом, которому это удалось. Когда я приземлился, все собрались вокруг меня с теплым шампанским и плакатом «Поздравляем с 300 победами». Новость быстро разлетелась, и меня поздравил по телефону Адольф Галланд.

В тот день я закончил летать, так как очень устал. Я добился 11 побед в 3 вылетах. Когда я шел от самолета, чтобы заполнить формуляр, меня вызвали в центр управления полетами. Он находился в маленькой деревянной хижине, которая могла рухнуть от любого толчка. Мне сказали, что на следующее утро я должен лететь для новой встречи с Гитлером. На этот раз меня наградили Бриллиантами. Я стал вторым пилотом JG-52, получившим их, первым был Граф. Дитер Храбак и остальные устроили большую вечеринку перед тем, как я убыл. Меня накачали так, что на следующий день я не мог стоять. Все это выглядит так, словно мы были алкоголиками, но только не в этом случае. Мы жили и играли по-крупному. Никто не знал, что принесет завтрашний день.

Я сказал Герду и остальным, что когда я вернусь, то не желаю обнаружить, что Биммеля снова кто-то украл. Я напомнил, что у него есть винтовка. В Инстербург я полетел на своем Ме-109, и JG-52 обеспечила мне эскорт. Я полагаю, они просто хотели убедиться, что я долетел после такой пьянки. Я приземлился и поставил истребитель недалеко от Ju-52 Гитлера. Меня встретил водитель, и я прыгнул в машину. Когда я прибыл в Вольфсшанце, мир переменился. Гитлер уже начал казнить тех, кто участвовал в заговоре Штауффенберга, теперь любой был под подозрением. Вам приходилось пройти через несколько зон безопасности, и в последнюю никому не разрешалось проносить оружие.

Я сказал командиру охраны Гитлера обер-штурмбаннфюреру Отто Гюнше передать Гитлеру, что я не буду получать Бриллианты, если мне не доверяют и не оставят мой «вальтер». Он посмотрел на меня так, словно я только что женился на его матери. Гюнше отправился разговаривать с фон Беловым, который тогда был полковником. Белов вышел ко мне и сказал, что все в порядке. Так как остальные повиновались без вопросов, я решил не выделяться и повесил фуражку и ремень с кобурой рядом с остальными. Пришел Гитлер и заявил: «Я хотел бы иметь побольше таких, как ты и Рудель». Он вручил мне Бриллианты, которые были наложены на серебряные Мечи и Дубовые Листья. Затем он передал мне диплом, сопровождавший награду. Он был очень красивым – серебряная рамка, подпись фюрера. Я прикинул, смогу ли разместить его в кабине истребителя, не повредив остекление.

Дальше были кофе и ленч, и он ошарашил меня, сказав, что война проиграна, и что мне следует об этом знать. Он ждет, что потом западные союзники и Советский Союз сцепятся между собой. Он также говорил о проблеме партизан, и спросил меня о моих встречах с партизанами на фронте. Я ответил, что JG-52 не имела реальных неприятностей с партизанами, потому что мы часто меняли аэродромы, отступая почти каждую неделю. Партизаны просто не успевали найти нас. Судя по выражению лица, ему это не показалось смешным.

Гитлер спросил мое мнение относительно тактики американских и английских бомбардировщиков. Так как у меня не было такого опыта, я просто пересказал то, что слышал от других летчиков, которые действительно сражались с ними. Я добавил, что мое суждение основано лишь на рассказах, но приказ Геринга сражаться с американцами и предписанная тактика ошибочны. Фюрер сказал: «Галланд и другие говорят то же самое».

Я также сообщил ему о недостатках подготовки пилотов. Понапрасну гибнет слишком много летчиков, имеющих недостаточную подготовку. Эти молодые летчики имеют в лучшем случае 60 часов налета. Мы получаем новичков, которые имеют 20 часов основной подготовки на бипланах Не-51, потом еще около 10 часов на учебном «Арадо» и около 20 часов на Ме-109. После этого их отправляют на фронт. Я сказал, что пропагандистские заявления, которые мы слышим, просто нелепы, потому что утверждают, будто молодым летчикам для победы нужен только несгибаемый национал-социалистический дух.

Это форменное безумие. Я сказал Гитлеру об этом и добавил, что гибнут даже лучшие ветераны. Молодые летчики имеют не более 60 часов налета, а некоторые всего 30 или около того. У меня было 200 часов налета, прежде чем меня отправили на фронт, и еще около 30, прежде чем меня пустили в бой. Мы просто убиваем молодежь, и многие командиры отказываются пускать их в воздух, пока они не приобретут побольше опыта. Я также сказал фюреру, что если бы я командовал эскадрой, то не позволил бы вступать в бой летчикам, имеющим менее 100 часов налета, а потом – лишь при помощи ветеранов.

Нас настолько превосходили в числе, что неопытные летчики не имели ни малейшего шанса. Их посылали на смерть, и это не приносило никакой пользы. В любом случае Ме-109 непрост в пилотировании. Взлет на нем довольно сложен из-за крутящего момента винта. Многие молодые летчики ломали самолет прямо на земле, потому что не знали этой особенности. Если вы дадите слишком большие обороты, истребитель на взлете просто развернет на 90 градусов, если только не рвануть ручку в противоположную сторону.

Посадка тоже составляет проблему, так как колея шасси довольно узкая. Заход на слишком большой скорости, если не убавите мощность мотора, или полностью выпустите закрылки, вас может просто перевернуть на спину. А если слишком резко убрать обороты, мотор может заглохнуть. У этой лошадки был тяжелый норов. Этого не было на FW-190, который имел широкую колею и более прочную конструкцию, что облегчало действия с плохо подготовленных аэродромов. Рекордсменом по заносам в сторону на Ме-109 был Храбак. Очень легко было ошибиться на раскисшем грязном поле. В конце войны нам приходилось летать с бетонных полос, к чему мы не привыкли, и тогда мы начали ломать свои истребители. Мы привыкли садиться на мягкую землю, и эти привычки въелись пилотам в кровь.

Мы с Галландом обсуждали эти проблемы и когда в 1944 году мы встретились с Галландом в Берлине. Это произошло, когда он еще был генералом истребителей. Он сказал, что подготовка пилотов была основной причиной, по которой он и командиры эскадр хотели переговорить с Герингом. Он и Штайнхоф уже говорили с фельдмаршалом Мильхом, и эти разговоры шли повсюду. Их встреча закончилась плохо для ее участников.

Геринг спросил меня о партизанах. Он знал, что мы потеряли около 200 истребителей (Ме-109 и FW-190) из двух групп на базе в Карпатах. Комендантом базы был генерал, не принадлежавший к люфтваффе, он игнорировал наши требования рассредоточить и замаскировать истребители. Это было потому, что американские истребители и бомбардировщики совершали налеты почти ежедневно. Гитлер также спрашивал меня об этом, и я ответил.

В один прекрасный день появились «мустанги» и «тандерболты» и уничтожили более половины истребителей, находившихся на базе. Генерал решил прикрыть свою задницу и в рапорте в Берлин свалил все на партизан. Гитлер спросил об этом и поинтересовался, насколько серьезна проблема партизан. Я сказал ему, что рапорт был ложью. Я был там, и мы не имели проблем с партизанами в Румынии. Гитлер сказал, что генералы постоянно жалуются на партизан, и что он уверен – его генералы лгут ему.

Когда мы с Гитлером говорили о воздушной войне, он сказал, что Геринг отдал приказ, согласно которому все истребители, дневные и ночные, должны взлетать на перехват вражеских бомбардировщиков, как только те появятся, даже ночью и в плохую погоду. Я сказал Гитлеру, что это невозможно. Для этого нужно вернуть пилотов обратно в летные школы и научить летать по приборам, что потребует целый год. Иначе это будет самоубийство.

Я сказал ему, что пилоты ночных истребителей, бомбардировщиков и разведчиков имеют нужный опыт. Мы потеряли много истребителей, которые пытались взлететь в условиях плохой видимости, чтобы перехватить бомбардировщики, летевшие к Ютеборгу. Высота туч было около 300 метров, а видимость просто отвратительной. В результате мы потеряли 40 истребителей. Гитлер также заговорил о новом оружии и тактике, после этого мы пожали друг другу руки и расстались. Это было 25 августа 1944 года – моя последняя встреча с Гитлером. Затем последовал приказ о 10-дневном отпуске, и я смог жениться на Уши.

Мы устроили дома большой праздник. Мои фотографии были во всех газетах, и в спортивном дворце Вайля устроили торжественный обед. Там присутствовали все. Было множество подарков. Прибыл мэр и вручил мне документ. Они собирались построить для нас прелестный домик. Этого не произошло, так как война закончилась, и я вернулся домой только 10 лет спустя.

Я получил 10 дней отпуска, но когда прошли 8 из них, мне приказали явиться к генералу истребителей генерал-лейтенанту Галланду. Вместе с ним мы обсудили положение с Ме-262. Он собирался направить меня на учебные курсы. Я улетел на фронт, но в сентябре вернулся, чтобы жениться на Уши, вот единственное, что меня интересовало. Мы устроили мальчишник, который в Германии называют «Эльфийской ночью». На следующий день мы поженились и остановились в санатории истребительной авиации, где оказался наш друг доктор Россбах, который также был врачом JG-53.

На свадьбе присутствовали Герд, Вилли Батц, Крупи, Гейнц Эвальд, Эрхард Рихтер, Людвиг Францишкейт и все, кто мог. Все было чудесно, хотя нам пришлось посетить мэрию. Мы не венчались в церкви, так как мы были протестантами, а единственная церковь в деревне была католической. Повторную свадьбу мы сыграли в церкви после моего возвращения из русских лагерей в 1956 году. Нас поженил мой дядя, брат отца, который был мэром. Интересно, что мы с Францишкейтом знали друг друга еще по полетной школе, и он летал вместе с Марселем.

Я был изрядно пьян, когда начались свадебные празднества. Мы выпили столько шампанского, что просто страшно. На следующий день мы с Уши упаковали вещи и отправились в свадебное путешествие. Когда мне предъявили счет на 4000 марок, меня едва не хватил удар. Но чиновник указал на мои Бриллианты и сказал, что национальный герой не должен ни за что платить. Он подписал счет, и получилось, что за мою свадьбу заплатило правительство. Я решил, что это очень здорово, и поблагодарил его. Он захотел мой автограф, и я охотно расписался.

Я не мог видеть Уши и семью так часто, как мне хотелось бы. После свадьбы мы устроили еще один праздник в доме моих родителей. Потом мне пришлось возвращаться, и я одолжил Физелер «Шторх», чтобы лететь в Краков. Я получил новый Ме-109 и полетел в Брюнн. Я не видел Уши до 31 декабря, а затем только в марте 1945 года, когда я перевез Уши вместе с нашими друзьями, семьей Вандеркамп, в их замок. Мне снова дали отпуск на 10 дней, и я отправился домой после того, как полетал на Ме-262 в Лехфельде, где находились Галланд и Траутлофт в конце сентября и начале октября.

Лехфельд был отличной авиабазой, в то время вполне современной. Летная полоса была асфальтовой, и реактивные самолеты были выстроены по обе стороны от нее. Один из механиков подвел меня к самолету. Я взобрался в кабину, механик взобрался на крыло и детально рассказал мне о запуске двигателей, рулежке, взлете и посадке. Он был очень серьезен, предупредил, что сектор газа следует двигать вперед очень аккуратно, и сказал почему. Он посоветовал дождаться, пока указатель скорости покажет 190 км/ч, а затем потянуть ручку на себя, после чего ты будешь предоставлен сам себе. Он объяснил, что посадка происходит на более высокой скорости, чем на Ме-109, сначала выпустить закрылки до половины, аккуратно сбросить скорость, но быстрее, чем при взлете. Не нажимать на тормоза, пока скорость не упадет до 30 км/ч, или их может зажать. Я сказал «Хорошо» и пошел на взлет.

Взлет был спокойным и ровным, почти как на планере, но я чувствовал мощь двигателей. Я держал связь по радио с центром управления, в наушниках было тихо – никакого треска и разрядов, как на Ме-109. Я набрал высоту и заложил вираж. Радиус разворота меня совсем не впечатлил, однако скороподъемность была потрясающей. Посадка на самолете с носовым колесом была совершенно новым опытом. Позднее в этот же день я совершил второй полет. На следующий день я выполнил еще два экзаменационных полета. Прежде чем покинуть Лейхфельд, я набрал 7 часов на реактивном самолете во время 10 полетов. Самолет имел четыре тяжелые пушки и мог прекрасно действовать против бомбардировщиков.

Там я встретил Гейнца Бэра, одного из лучших пилотов. Мы стали друзьями после моего возвращения из русских лагерей, однако он погиб в авиакатастрофе в 1957 году. Это было очень печально, я думаю, он сумел бы многого добиться в новых ВВС. Он был настоящим истребителем и хорошим человеком, я знаю, что его подчиненные любили Бэра. Он рассказал мне историю о бое с тяжелыми бомбардировщиками. Он сбил В-17, и почти весь экипаж выпрыгнул с парашютами. Бэр увидел место, где разбился самолет, и передал по радио координаты, поэтому все летчики были быстро захвачены в плен. Это случилось всего в паре километров от нашего аэродрома. Солдаты повели четверых летчиков к аэродрому, но вокруг собралась толпа разозленных гражданских, которая хотела убить американцев. Город только что подвергся бомбардировке и много людей погибло.

Бэр взял с собой другого пилота и пролетел над толпой. Там собралось около сотни людей. Некоторые несли с собой лопаты и вилы, кое-кто имел ружья. Бэр на аэродроме схватил автомобиль и примчался на место. Люди увидели его Рыцарский крест, Дубовые Листья и Мечи и остановились. «Это солдаты, они сражаются в войне, которую начали не они. Они делали свое дело. Они военные и находятся под моей защитой. С ними нужно обращаться согласно Женевской конвенции». Однако это подействовало не на всех, и несколько человек начали подбираться к американцам. Бэр вытащил пистолет, передернул затвор и направил на главаря. Он сказал, что у него всего несколько пуль, однако он знает, кого следует застрелить первым, если они не оставят американцев в покое. После этого случая я покинул Лехфельд.

По пути я отвез Уши в Шёнгау. Галланд попросил меня перейти в JV-44, но я отказался. В январе он разругался с Герингом, который снял его с поста генерала истребителей. Однако Гитлер дал ему разрешение летать и создать свое собственное подразделение, чем Галланд и воспользовался. Я также получил телеграмму от Макки Штайнхофа, который сообщал, что перешел к Галланду вместе с Крупински, и я должен присоединиться к ним. Потом мне позвонил Баркгорн и сказал, что тоже переходит туда. Я знал, что Макки служит в JG-7, летающей на реактивных самолетах. Траутлофт тоже обучался полетам на Ме-262, хотя служил инспектором истребителей.

Галланд отобрал лучших пилотов, каких только мог найти. Он отправил Макки обшаривать госпиталя и санатории, чтобы найти людей, которые пока лечились и не могли летать. Макки сказал, что легче было выцарапать человека из госпиталя, чем из фронтовой эскадрильи. Для таких переводов требовался приказ, но Галланд теперь не имел прежней власти, хотя все еще оставался генералом. Впрочем, имея официальную власть или нет, он пользовался огромным авторитетом в люфтваффе, которые презирали Голлоба, сменившего его.

Галланд усадил меня и просто сказал, что он хотел бы закончить, имея у себя самых лучших пилотов, чтобы доказать Герингу, что тот ошибается насчет боевого духа летчиков-истребителей, и что Гитлер ошибается, пытаясь превратить реактивные самолеты в бомбардировщики. Споры об этом шли уже два года. Было множество закулисных факторов, о которых я не знал тогда и узнал лишь много лет спустя. Я оказался слишком далек от всех интриг, находясь на фронте. Галланд и командиры эскадр в них участвовали, однако не распространялись насчет своих замыслов. И я не был уверен, что Галланду удастся создать эффективное подразделение.

Я должен напомнить, что в Лехфельде в полдень, как по расписанию, нас ежедневно атаковали американцы. Прилетали группы до 30 «лайтнингов», «мустангов» или «тандерболтов», которые сбрасывали бомбы и обстреливали все, что видели. Они старались разрушить летную полосу и уничтожить самолеты и аэродромные сооружения. Так они делали каждый день и сумели уничтожить два реактивных самолета. Там находилась эскадрилья FW-190D и несколько Ме-109. Они должны были взлетать раньше реактивных самолетов и отгонять вражеские истребители, если те появятся. Они прикрывали реактивные самолеты на взлете и посадке, когда те были особенно уязвимы.

Галланду не хватало самолетов, топлива, боеприпасов, обслуживающего персонала, механиков, вообще всего. Только с пилотами у него не было проблемы. Вдобавок я знал, что хотя я был уже старшим офицером и опытным пилотом, я был много моложе этих стариков. Вдобавок в JG-52 я чувствовал себя, как дома. Исключая короткое время, проведенное в JG-53, эта эскадра была моим единственным домом, все мои друзья служили там, исключая тех, кто погиб или был переведен в другую часть.

Я пробыл в Лехфельде три недели, пока не закончил подготовку. Моя эскадра снова была переведена в Румынию, а потом одна группа была отослана в Чехословакию, где мы летали с аэродромов с твердым покрытием. В результате мы оказались между русскими и американцами. Однако после четырех дней отпуска я получил телеграмму с приказом лететь в Кёнигсберг. Уши в это время была на шестом месяцем. Полагаю, это случилось во время нашего медового месяца.

Нашим врачом был доктор Россбах, который также лечил Герда и Кристи Баркгорн. Кристи также забеременела во время их медового месяца, позднее у них родилась дочь. К сожалению, после войны они оба погибли в автокатастрофе. Это было ужасно – пережить войну, бомбежки, глупость нацистов и погибнуть по-глупому.

1 апреля я вернулся в свою часть, но продолжал беспокоиться об Уши и ребенке. Я думаю, она должна была родить на первой неделе июня. Я знал, что бомбежки были для нее проблемой. Герта Ралль потеряла четверых детей, после бомбежек у нее случались выкидыши. Последний произошел, когда она была уже на шестом месяце. Я не хотел, чтобы такое же произошло с Уши. Но при бомбежках существовал риск погибнуть. Я уже был в плену, когда наш сын родился на два месяца раньше срока 21 мая 1945 года. Я узнал об этом лишь 10 лет спустя.

Мне дали два дня отдыха после того, как меня снова подбили зенитки. Я это время мы находились вблизи Будапешта. У меня было достаточно времени, чтобы добраться до Вены, и я отправил Уши телеграмму с предложением встретиться. Это было невозможно, так как железнодорожная линия была разрушена бомбежкой, поэтому я взял с собой Биммеля. Мы сели на поезд, они имели отдельные вагоны для офицеров и рядовых, но я хотел, чтобы он был вместе со мной. Когда я отправлялся в туалет, он караулил багаж. Кондуктор проверил билеты, что вызвало проблемы, так как Биммель был рядовым. Но когда кондуктор увидел мои Бриллианты, он сразу замолчал, а потом принес коньяк и сигары. Все уладилось.

Я боялся попасть в плен в России, а это была вполне реальная опасность. Бомбежки наших городов также беспокоили нас, так как семьи были дороги всем нам. Мне кажется, что больше всего я опасался, что Уши меня не дождется, поэтому я пытался увидеть ее во время каждого своего отпуска. Ордена означали отпуск и лишь потому были привлекательны. Если бы у меня был выбор потерять ее или отказаться от всех наград, я отослал бы все ордена назад. Она была любовью всей моей жизни.

Позднее я узнал, что русские точно знали, кто я, и что Сталин назначил награду в 10 000 рублей за мою голову. Позднее ее увеличили до 100 000 рублей. Мы с Руделем стали самыми драгоценными призами, разве что за исключением самого Гитлера и еще нескольких человек из нацистской верхушки. Каждый раз, когда я взлетал, то знал, что кто-то разыскивает меня. Я вспоминал американские вестерны, где лучший ганфайтер выходит на улицу и ждет соперника, превращаясь в мишень. Я тоже чувствовал себя мишенью, поэтому начал менять самолеты случайным образом.

Нашей эскадре временно придали венгерскую эскадрилью, а также эскадрилью хорватов и эскадрилью словаков. Я хорошо знал Иона Добран. Он был очень мягким и интеллигентным человеком и хорошим пилотом. Говоря честно, мы передавали им далеко не лучшие самолеты. Если бы им дали новые истребители, а не потрепанное старье, они действовали бы много лучше. Они были хорошими летчиками и бесстрашными людьми, хотя немного сумасшедшими. У нас было больше контактов с другими нашими союзниками, например с румынами, расквартированными неподалеку, как это было, когда мы дрались с русскими и американцами. Это было очень трудное время. Румыны заставляли меня нервничать. У меня были всякие опасения касательно их летчиков, их общей эффективности, хотя надо признать, что среди них попадались хорошие пилоты. В России мы сражались при соотношении 20: 1, в Румынии оно изменилось на 30: 1, а позднее стало еще хуже.

Я не назову уход из России эвакуацией, это было настоящее бегство. Мы обнаружили, что если снять с самолета рацию, броню и переборки, то в фюзеляж можно запихнуть двух человек, а еще одного посадить позади пилота. Самолет становился очень тяжелым и управлять им было невероятно сложно, но правильная центровка кое-что исправляла. Мотор был достаточно мощным, и если бы позволяло пространство, я запихнул бы в истребитель и семь человек. Для разбега на взлете требовалось лишь чуть больше места, а вот при посадке следовало быть особенно аккуратным из-за хрупкого шасси. Но в целом проблема оказалась решаемой.

Таким образом нам удалось спасти от плена много солдат из ценного наземного персонала. Гитлер отдавал идиотские приказы стоять до последнего человека и ни шагу назад. Я понимал, что это полное безумие. Я никогда не был стратегом, но я полагаю, что если вы отойдете, перегруппируетесь и подготовите хорошую оборону, даже контратаку, это будет более действенно. Храбак и другие командиры никогда не исполняли эти глупые приказы. И я не исполнял. Мы не были фанатичными нацистами.

Интересно, что Храбак также нарушил приказ улетать на запад. Вместо этого он совершил несколько рейсов, набив в истребитель как можно больше людей. Мне кажется, он даже поставил мировой рекорд. Когда я узнал об этом, то пошутил: он открыл свою личную гражданскую авиалинию в зоне военных действий. Он заливал лишь четверть бака, чтобы сэкономить вес для перевозки людей. Он взлетал, садился, выгружал пассажиров, летел назад, и это повторялось несколько раз. Когда он совершил четвертый перелет, его истребитель отказался заводиться, однако он спас всех, кого мог. Вот это был настоящий командир.

Надо сказать, что многие летчики в нашей группе находили национал-социалистическую идеологию глупой. Мы вышучивали Гитлера, Геринга, Геббельса и остальных. Во многих отношениях они были слишком смешны, чтобы воспринимать их всерьез. Храбак сразу говорил молодым летчикам, что если они прибыли сражаться за национал-социализм и фюрера, то пусть немедленно переводятся в ваффен СС. У него не было времени на политическую болтовню. Он сражался с упорным и умелым противником, а не занимался политическими митингами.

Я думаю, такое отношение сильно повредило Храбаку в глазах Геринга и других, однако он был настоящим человеком, и единственное, что его волновало, это состояние его подчиненных. Ханнес Траутлофт, Макки Штайнхоф, Гюнтер Ралль… все поступали так же, беря пример с Галланда. Надо сказать, что имелось и исключение – Гордон Голлоб. Я вообще не хочу о нем говорить.

Есть одна история, которую я хочу рассказать. В 1943 году Вилли Батц, Герд Баркгорн и я нашли одного парня, которого очень хотели сохранить. Это был сапожник, кожевенник, механик, оружейник и вообще мастер на все руки. Он был механиком в русском истребительном полку, но перебежал к нам, так как был украинцем. По профессии он был часовщиком, непризнанным изобретателем и ученым-самоучкой. Он сумел соорудить перегонный аппарат для получения водки из картофеля и проросшего зерна. Он даже получал алкоголь из подсолнухов. Эта водка имела странный вкус, но интересный. Йоханнес Визе хотел выкупить его у нас, но мы с Гердом заявили, что он не раб и все может решить самостоятельно. В результате начался аукцион.

Этому человеку было около 40 лет, и я не видел более счастливого человека. Он не был солдатом, не был летчиком, а просто человеком, который бросил свою часть и пошел на запад. Он шел и шел, пока не натолкнулся на наших часовых. Его привели на допрос. Сразу выяснилось, что он не представляет никакого интереса, потому что военных секретов не знает. Однако у него было множество талантов, и он мне понравился. Позднее его все-таки забрали и поместили в лагерь военнопленных. Я больше его не видел, однако он сделал мне пару великолепных летных ботинок на овечьем меху.

Они были очень теплыми, подошвы были вырезаны из шины толщиной около 15 мм и подшиты войлоком. Великолепно. Ралль, Баркгорн и другие тоже получили по паре и нашли их весьма теплыми. Летом я иногда летал в теннисных туфлях и шортах. Это было нарушением устава, но в кабине было чертовски жарко. Раскаленное солнце превращало кабину в настоящую печку, поэтому нам приходилось открывать вентиляцию, но этого было недостаточно. Нам хотелось чувствовать себя удобно и двигаться по кабине, несмотря на лямки парашюта. Я предпочитал ослаблять ремни, мне вообще не нравилась идея покидать самолет.

Я вел бой с Як-9, который пилотировал один из гвардейцев, хороший пилот и совершенно безумный. Раз за разом он пытался зайти мне в хвост, но каждый раз, когда он был готов открыть огонь, я уходил в сторону, и очередь пролетала мимо. Затем он сделал петлю, и мы пошли навстречу друг другу, но оба промазали. Мы проделали это дважды. Наконец я резко бросил самолет вниз с отрицательным ускорением, уходя с его прицела, дал максимальные обороты и пошел вверх. Я атаковал его снизу и поджег. В результате у меня на плечах остались синяки от привязных ремней, которые удержали меня на месте. После это я начал немного ослаблять ремни.

Русский пилот выпрыгнул с парашютом и был захвачен в плен. Я встретился и поговорил с ним. Это был вполне дружелюбный парень в звании капитана. Мы накормили его и даже позволили ходить по аэродрому после того, как он дал слово не пытаться убежать. Он был очень счастлив, что остался в живых, но в то же время совершенно сбит с толку. Его начальники постоянно повторяли, что мы немедленно расстреливаем пленных летчиков. Я думаю, что после возвращения домой он рассказал своим соотечественникам правду о нас, а не ту пропаганду, которая потоком хлестала во время войны и после нее. Хотя надо признать, что некоторые ужасные вещи действительно имели место.

Однажды я атаковал звено из 4 Ил-2 и обстрелял один, затем второй. Я добился попаданий во все самолеты, но гарантированная победа была только одна. Все четверо попытались виражом уйти от меня на малой высоте, и все четверо дружно врезались в землю, не сумев справиться с управлением, так как бомбовая нагрузка резко снижала маневренность. Это были мои самые легкие четыре победы. Однако я помню долину, в которой советские пехота, танки и казаки атаковали окруженную немецкую часть. На земле лежали более 20 000 трупов, и это зрелище – даже с большой высоты – было поистине страшным впечатлением. Он запомнилось мне на всю жизнь, даже сегодня я закрываю глаза, но эта картина всплывает передо мной. Я помню, что плакал, пролетая над этим местом. Я просто не верил собственным глазам.

Еще одним запомнившимся боем была дуэль с Як-7. Этот пилот был лучшим из всех, с кем я встречался, хотя и не принадлежал к гвардейской части. Во всяком случае гвардейского значка я не видел. В качестве ведомого со мной летел Юнгер. Я предупредил его, и мы вошли в пике, чтобы оторваться. Русский последовал за нами и открыл огонь.

Я всегда считал, что пилот, стреляющий с большого расстояния, – новичок. Но этот парень знал свое дело и подбил Юнгера. Он остался цел, и так как мы были всего в 10 минутах лета от аэродрома, я приказал ему возвращаться. Як был один, и я намеревался поймать его. Юнгер отвалил в сторону, а я заложил крутой правый вираж, чтобы догнать Як. Я знал, что теперь Юнгер в безопасности. Як пошел вверх, я понял, что он старается набрать высоту, выполнить переворот, атаковать меня, дать очередь и уйти пикированием. Это была нормальная тактика. Но я надавил на левую педаль и рванул ручку на себя, последовав за ним вверх.

Як имел хорошую скороподъемность, однако у Ме-109G она была лучше. Я включил систему впрыска закиси азота. Теперь русский мог пикировать и крутить виражи, как хотел, но на вертикали мой истребитель обходил его. В руках хорошего пилота «Густав» был исключительно опасной машиной. Русский пилот не был глупцом, он догадался, что я делаю, сделал вираж, а потом обратный иммельман. Он захватил меня врасплох и оказался у меня на хвосте. Русский уже набрал достаточную скорость, поэтому я выпустил закрылки и сбросил обороты, чуть дернув нос истребителя вверх.

У русского был выбор: проскочить снизу или сверху. Он не сделали ни того, ни другого, а поступил точно так же, как я, то есть выпустил закрылки и снизил скорость, оставаясь позади меня. Мы оба едва держались в воздухе. Но тут я дал полный газ, убрал закрылки, заложил левый вираж, потом бочку. Так как он повторил все это, то в результате едва не сорвался в штопор. Русский начал терять высоту, я воспользовался этим, проскочил сверху и дал короткую очередь, от которой его мотор задымился. Затем фонарь открылся, пилот вывалился наружу и вскоре раскрыл парашют. Я покачал крыльями на прощание и полетел назад. Свидетелей боя не было, поэтому победу не засчитали, однако это меня не волновало. За шесть минут боя я постарел на целый год. Вообще-то, это я должен был болтаться на парашюте.

Меня могли убить много раз и даже должны были убить. То же самое можно сказать про всех нас. Посмотрите на Крупи, Макки и остальных. Однако я не желал думать о бесполезной смерти, хотя любая смерть, даже на войне, не есть хорошо. При этом я всегда старался вдолбить пилотам, которых обучал, простую мысль: никогда, никогда не возвращайся назад без ведомого. За время войны у меня были сбиты два ведомых, хотя оба остались живы и продолжили летать. Я был живым доказательством того, что неопытный ведомый – это самый страшный враг самому себе. Ведь именно так я потерял истребитель во время моего первого боевого вылета.

Мне становилось нехорошо каждый раз, когда я терял кого-либо из друзей. Один случай был особенно тяжелым, когда погиб молодой летчик, которого я лично готовил, и который много раз летал со мной ведомым. Ханс-Иоахим Биркнер уже сам одержал много побед перед тем, как погибнуть. Летая в составе JG-52, он сбил 117 самолетов и был награжден Рыцарским крестом, совершив всего 284 вылета – наилучшее соотношение за всю войну. В качестве моего ведомого он совершил много вылетов в 9-й эскадрилье, которую потом принял в качестве командира. Он погиб при посадке, когда его самолет разбился после отказа мотора недалеко от Кракова.

Если не считать эффектного приземления Крупински в день моего прибытия в JG-52, произошел еще один комичный эпизод.

Моим ведомым во многих вылетах был Карл Юнгер, который сначала оспаривал мои победы. Он пошел на посадку, так как у него кончилось топливо, но на пути самолета оказался польский крестьянин на телеге с лошадью. Юнгер врезался в него, убив лошадь и разнеся телегу, однако при этом истребитель тоже превратился в кучу исковерканных обломков. Мы увидели это и уже начали думать о похоронах, как внезапно обломки зашевелились, и Юнгер вылез наружу без единой царапины. Даже его летные очки не пострадали. Он был готов снова лететь. Невероятно!

А затем появились «мустанги», которых мы ждали и опасались. Мы знали, что этот самолет гораздо лучше наших – новее, быстрее, с огромным радиусом действия. Мы знали, что он имеет мотор жидкостного охлаждения, который может создать проблемы, если пробит радиатор. Он был вооружен шестью 12,7-мм пулеметами, мощными и опасными. «Мустанги» с баз во Франции, Англии, Бельгии и Италии летали над всей Европой.

Когда я прибыл в Румынию, мы прикрывали нефтяные вышки Плоешти, и Вилли Батц сразу сделал меня командиром эскадрильи. Мы всегда состязались с Баркгорном, так как мы трое были лучшими асами после того, как Ралль отправился на запад, и я всегда побеждал. Это происходило потому, что Батц был штабным офицером и его обязанности постоянно держали его на земле, а Герд был ранен несколько раз и временно прекращал летать. Затем Герд отправился на запад и пересел на FW-190, а потом на реактивные самолеты, поэтому я летал больше него. Я привык поднимать пальцы после удачного вылета, чтобы показать свои победы и немного позлить его.

Баркгорн мог иметь гораздо больше побед, но когда возникал вопрос, кто именно сбил самолет, он всегда отдавал победу другому пилоту. Батц действовал примерно так же. Он добился больших успехов и сбил 237 самолетов, получил Мечи, но в феврале 1945 года его перевели в Венгрию. В России Батц одержал 14 побед за один день, поэтому он постоянно напоминал мне, что хотя у меня больше побед, он сбил больше самолетов за один день. Это было так, но я указал ему на свои Бриллианты и спросил: «А где твои?» Но мы и сегодня остаемся добрыми друзьями.

На бумаге меня произвели в майоры, но пока не подтвердили новое звание, и я командовал базой в Яссах. JG-52 снова разделили, часть дралась против русских, а часть – против американских тяжелых бомбардировщиков. Храбак убыл командовать JG-54, а командиром JG-52 был назначен Граф. Именно в Румынии я едва не потерял своего первого ведомого. Мы патрулировали над Яссами, и я ни о чем не думал, любуясь на фотографию моей Уши, которую прикрепил над альтиметром. Мне доставляло удовольствие мимоходом глянуть на нее. Но внезапно меня одолели дурные предчувствия, словно что-то укололо в шею. Можете назвать это шестым чувством. Я оглянулся на своего ведомого, совсем зеленого новичка, и увидел, как вражеский истребитель стремительно заходит на него. Я крикнул ему, чтобы он немедленно отваливал вправо, что парень и сделал, показав незаурядную реакцию. Пушечная очередь пролетела мимо. Я понимал, что противник явно не один, пожтому немедленно выполнил переворот. Этот русский оказался очень агрессивным, нельзя было позволить ему уйти. Я сел противнику на хвост и приказал ведомому перейти в пологое пике, чтобы заставить русского подумать, будто перед ним легкая добыча. Русский полностью сосредоточил внимание на цели, поэтому я легко сбил его, приказав ведомому следить, к чему приводит такое поведение. Затем я объяснил ему, что происходит, если ты не следишь за своим хвостом. Как ни странно, русский все-таки оказался один, без ведомого. Нам повезло, но до конца полета мы были настороже. Я сказал себе, что могу посмотреть на фотографию Уши попозже, никуда она не денется.

В Румынии мы могли сравнить русских и американских пилотов. Мы взлетели, чтобы перехватить русские бомбардировщики, атаковавшие Прагу, и встретили множество самолетов американского производства с красными звездами. Американцы поставляли их по ленд-лизу. Но там также оказались и американские истребители. Мы находились примерно на 1000 метров выше. Судя по всему, русские и американцы пытались разобраться, кто есть кто, и не подозревали о нашем присутствии. Я приказал идти вниз, сначала атаковав «мустанги», а потом русских, а потом прорываться мимо бомбардировщиков, выполнив только одну атаку. Затем мы должны были убраться оттуда как можно быстрее, так как нас было всего четверо – одно звено.

Я во время пике обстрелял два Р-51 – один пошел вниз – а затем русский бомбардировщик «бостон». Я добился нескольких попаданий, но не сбил его. Вторая пара также успешно атаковала «мустанги», и с нами было все в порядке. Но затем случилось неожиданное. Советские и американские истребители начали обстреливать друг друга, замешательство сработало на нас. Они не поняли, что всю бучу затеяло звено немецких истребителей! Русские бомбардировщики в панике покидали бомбы и повернули назад. Я увидел, что были сбиты три Яка и поврежден «мустанг». Он уходил, волоча хвост белого дыма.

Все это происходило при защите Плоешти и Бухареста, а также над Венгрией. Бомбардировщики там прилетали обязательно в сопровождении сильного прикрытия. В-17 наносили удары по железнодорожным узлам, и нас отправляли на перехват. Во время одного такого вылета мы не заметили «мустангов» и приготовились атаковать бомбардировщики. Но внезапно впереди и чуть ниже мелькнули четыре американских истребителя. Я приказал атаковать их. Я сблизился с одним и открыл огонь, истребитель разлетелся на куски, и один обломок зацепил мое крыло. Но я уже сидел на хвосте у второго, который после моей очереди вспыхнул и переворотом пошел вниз.

Мое второе звено сбило еще два истребителя. Но потом мы увидели новые самолеты и атаковали их. Я сбил еще один «мустанг» и заметил, что лидер не сбрасывает подвесной бак. Я сблизился с ним и сбил его. Вскоре после этого меня отозвали, чтобы назначить командиром I/JG-52, это произошло 23 июня 1944 года. Я получил возможность еще раз схватиться с «мустангами», которые прследовали звено Ме-109. Я попытался предупредить своих по радио, но они не слышали.

Я спикировал, зашел на «мустанг», обстреливающий Ме-109, и взорвал его. Но повторить успех не получилось, так как американцы не позволили больше внезапно атаковать себя. Они хорошо прикрывали бомбардировщики, и нам никогда не удавалось подлететь к тем достаточно близко, чтобы нанести удар. Я с облегчением заметил, что пилот успел раскрыть парашют. У меня к этому времени кончились боеприпасы. Как только это произошло, ведомый сообщил, что несколько противников заходят мне в хвост. Я бросил самолет к земле, а восемь разозленных американцев погнались за мной.

Должен признаться, что это было очень неприятное ощущение! Я делал змейки влево и вправо, когда они стреляли, но надо сказать, они делали это со слишком большого расстояния, а потому их огонь был неэффективным. Я направился в сторону аэродрома, где меня могли прикрыть зенитки, но у меня подошло к концу и топливо. Мотор заглох, и я начал терять высоту. Мне пришлось прыгать с парашютом, и это был единственный случай, когда я воспользовался им в бою. Я шел на вынужденную посадку 16 раз, причем иногда подбитый зенитками. В остальных случаях причиной были обломки сбитых мной самолетов, а однажды произошла поломка мотора, но я спас истребитель.

Я прыгал с парашютом в летной школе в Гатове. Когда я делал это в Румынии, то был уверен, что хотя бы один пилот, но обстреляет меня. Однако он отвернул в сторону и помахал мне рукой. (Это был капитан Роберт Гёбель из 31-й истребительной группы.) Я приземлился в 6 километрах от аэродрома, и несколько наших солдат подобрали меня. Они подвезли меня на аэродром на своем грузовике. В этот день мы потеряли половину своих самолетов, так как противников было много больше, а многие наши летчики были молодыми и неопытными.

Я знал, что если вражеский летчик начал стрелять слишком рано, вне радиуса эффективного действия его пулеметов, он легкая добыча. Но если пилот приближается и не стреляет, стараясь контролировать ситуацию, вы столкнулись с опытным летчиком, который намерен сбить вас. Я разработал разную тактику для разных случаев – отворот в сторону, уход вниз с переворотом и отрицательными перегрузками, внезапное уменьшение скорости, чтобы противник проскочил вперед. Все это работало, если вам удастся воспользоваться ошибками противника.

Когда я был в Венгрии, напряженные воздушные бои продолжались, нашу эскадру раздергали по частям. Капитан Гельмут Липферт командовал 6./JG-52, я тоже служил там, когда командование эскадрой принял Герман Граф. Летчики Липферта дрались с тяжелыми бомбардировщиками и несли большие потери. Они были очень отважны, но американских истребителей сопровождения было слишком много.

Так как я обучался летать на Ме-262 и даже однажды в марте 1945 года летал на нем, Галланд предложил мне снова подумать о переходе в его подразделение, но мое сердце и мои друзья оставались в JG-52. Поэтому я предпочел остаться там. Мне сказали, что американские летчики имеют неофициальный приказ расстреливать пилотов реактивных самолетов, спасающихся на парашютах. Я знал Руди Зиннера, и он рассказал мне свою историю. Это было просто ужасно. Мы имели жесткий приказ никогда не стрелять по летчикам на парашютах. Я это знаю, так как занимал разные командные должности в JG-52. Мысль о переводе была интересной, однако я не хотел становиться еще одним пилотом в этой эскадрилье. Там было слишком много старших офицеров, в результате я, как Герд и Крупи, превратился бы в ведомого. Верность своей части была сильнее.

Вдобавок в JG-52 было много новых летчиков, которые нуждались в обучении. Новички становились все моложе и имели все меньше часов налета, прежде чем их бросали в бой. Ралль, Крупински, Штайнхоф и другие были переведены в ПВО Рейха, где и закончили войну. Я сомневался, но тогда думал, что принял правильное решение, я был нужен JG-52, поэтому я там остался. Много лет спустя я понял, что моя жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы я перешел в JV-44. В этом случае я не потерял бы 10 лет жизни.

8 мая 1945 года, примерно в 08.00, я взлетел со своего аэродрома в Чехословакии и направился к Брюнну (Брно). Мы с ведомым увидели ниже себя восемь Яков. Я сбил один, и это была моя последняя победа. Я решил не атаковать остальные, потому что заметил выше себя появившиеся 12 «мустангов». Мы с ведомым опустились к земле, где дым бомбежки мог укрыть нас. Мы проскочили сквозь дым и увидели, как союзники ожесточенно дерутся друг с другом. Невероятно!

Когда мы приземлились на аэродроме, нам сказали, что война закончилась. Надо сказать, что я за все время войны ни разу не позволил себе не выполнить приказ. Но когда генерал Зайдеман приказал мне и Графу перелететь в британский сектор, а остальной личный состав эскадры сдать американцам, чтобы избежать плена у русских, я не смог оставить своих людей. Это было бы недостойно командира. Граф сказал то же самое.

Граф отдал приказ уничтожить истребители. Я приказал людям, которые не были нужны, начать двигаться на запад. Биммель открыл баки с бензином, чтобы поджечь самолеты. Мы не хотели, чтобы они попали к русским. Я решил расстрелять все боеприпасы и начал, но тут вспыхнули бензиновые пары. Я сидел в кабине, а истребитель уже горел. Я решил, что я идиот, и поспешно выпрыгнул наружу, не слишком пострадав. У меня лишь сгорели волосы на левой руке. Мы уничтожили 25 отличных истребителей. Они хорошо смотрелись бы в музее сегодня.

Семьи некоторых из наших людей жили неподалеку, поэтому мы при отступлении захватили с собой женщин и детей. Мы слышали, что происходит с женщинами, если русские захватывают их. Дома многих семей были разбомблены, и они перебрались поближе к аэродрому. Я боялся за них.

За мою голову была объявлена большая награда. Я был хорошо известен повсюду, и каждый знал, что Сталин был бы рад заполучить меня. Я шел со своей частью, мы двигались днем и ночью, стараясь уклониться от русских, которые двигались на запад по территории Чехословакии. Наконец мы сдались американцам. У нас было много раненых, часть из них могли идти, других пришлось нести. Одним из таких был обер-лейтенант Вальтер Вольфрум. Мы несли его, и вскоре после сдачи его освободили. Именно Вольфрум сумел доставить позднее мое письмо Уши.

Американцы передали всех нас Советам. Граф попал к американцам, но потом его прислали к нам, и я снова с ним встретился. Я помню, как Граф говорил мне, что русские расстреляют кавалеров Бриллиантов, как только заполучат. Я не сомневался, что здесь он прав. Граф также сказал, что женщины, дети и наземный персонал остались совершенно беспомощны. Они оказались в лапах Красной Армии, и мы понимали, что это означает.

Граф, Вольфрум, Грассер и я сдались американской 90-й пехотной дивизии, сначала нас поместили в обнесенный колючей проволокой лагерь. Вскоре в этом лагере оказалось около 50 000 человек – солдаты, летчики, гражданские, женщины и дети. Американцы пообещали, что они останутся с нами. Следует сказать, что они отбирали в качестве сувениров личное оружие, часы, ордена. Условия были ужасными, никакой санитарии, еды и воды. Мы находились в руках американцев около двух недель. Многие люди решили бежать, забрав с собой семьи, и часовые помогали им в этом. Вероятно, они знали, что нас ожидает.

Мы провели восемь дней без еды, а потом нам сказали, что нас переводят, в том числе гражданских. Я до сих пор не понимаю, почему их оставили с нами. Я допускаю, что их считали членами семей функционеров НСДАП или полицейских офицеров. Всех нас, в том числе женщин и детей, перевели в поле на берегу озера. Мы пробыли там два дня, американцы доставляли нам пищу и воду.

Я вместе с остальными военными следил, чтобы первую очередь еду и воду получали дети, беременные женщины и старики, а потом остальные гражданские. Мы ели в самую последнюю очередь, даже после рядовых – так приказал Граф. Он был здесь самым старшим офицером и моим командиром и имел право приказывать. Храбак был переведен в JG-54 на Балтику. Граф имел звание полковника, а я был майором. Граф сказал, что теперь военные должны заботиться о гражданских. Вот за это я его стал уважать.

Я, как и все остальные боевые пилоты, всегда думал, что наша расовая политика просто идиотская. На нас, молодых, обрушили шквал пропаганды, чтобы доказать, будто славяне, негры, евреи – это недочеловеки. Но лично я никогда об этом не думал. В общем, кто-то в это верил, а кто-то нет.

Нам на фронте запрещали любые конфискации, так как командование хотело сохранить хорошие отношения с населением. Если нам что-то требовалось, мы это покупали или выменивали. Мы должны были передать продавцу письменную расписку. Если ты украдешь что-либо, тебя могут расстрелять. Жесткие приказы. Это может звучать безжалостно, но это была немецкая военная дисциплина. Подобные преступления просто не укладывались у нас в голове.

Наконец нас собрали и переписали фамилии и звания, нас также осмотрели, чтобы решить, кто может работать, а кто нет. Некоторых освободили сразу, как Вальтера Вольфрума. Он был тяжело ранен, и русские освободили его. Он увез мое первое письмо Уши. После этого мы совершили пятидневный переход в Будвайс. Русские сказали, что нас отправят поездом в Вену. Но когда нас погрузили в состав, было сказано, что в Вену мы не поедем из опасения мятежей, поэтому нас направят в Будапешт. Когда мы прибыли туда, нам сказали, что нас отправят обратно в Германию. Однако я нюхом чувствовал, что здесь что-то неладно, и предчувствия были самыми плохими.

Впрочем, нам твердо пообещали, что все немцы, взятые в военной форме, будут освобождены через год. Это был бы 1946 год, но это не произошло. Они даже не заполнили наши карточки военнопленных, как то предписывает Женевская конвенция. Советы так и не подписали эту конвенцию, поэтому они даже не собирались выполнять ее требования. Позднее я узнал о соглашении, к которому пришли в Ялте русские, американцы и англичане. Оно стало приговором для нас.

Всех немцев, которые сражались восточнее некой условной линии, следовало передать Советам. Те, кто сражался западнее, попадали в английскую, американскую и французскую зоны оккупации. Но что было гораздо хуже, сотни тысяч русских, украинцев, грузин и других, кто сражался против Сталина и коммунистов, также пострадали. Их передали русским. Некоторых казнили, как генерала Власова. Кто-то из этих людей был в лагере вместе с нами. С ними обращались хуже, чем с немцами. Мы были врагами, а этих людей коммунисты считали предателями.

Да, я был прославленным или, наоборот, зловещим, все зависит от вашей точки зрения. Русские очень стремились сделать из меня показательный пример, как и из Графа. Я говорю о том, что люди вроде нас, не принадлежащие к аристократии, не из фамилий, имеющих давние военные традиции, использовались немецкой пропагандой. Графа использовали более интенсивно, превратив его в циркового клоуна. Он был слишком наивен, чтобы понять, что с ним делает министерство Геббельса.

Дело в том, что русские предлагали мне вернуться домой, если я стану их агентом, но это было немыслимо. Я думаю, они надеялись заполучить на свою сторону офицеров, имеющих высшие награды. С Графом им это удалось, хотя он так и не стал коммунистом. Он всегда был прагматиком, ему было безразлично, что выбирать – западный путь или советский. Поэтому в 1950 году, вскоре после подписания нужных документов, его освободили. Я подозреваю, что его все-таки пытали.

Отец Графа был деревенским кузнецом, даже неграмотным. Сам Граф тоже не имел серьезного образования и был невеликого ума, хотя и оставался хорошим человеком. Он был смелым, но не мыслитель, нет, скорее реакционер. Его крестьянские корни производили впечатление на немцев. То, что мы были известны в Германии во время войны, не помогло нам после ее окончания. Наоборот, это превратило нас в мишени. Я раньше плохо думал о Графе, но теперь смягчил свою точку зрения. С возрастом приходит мудрость.

Так или иначе, он подписал бумаги и отправился домой. За это его исключили из Братства истребителей и объявили предателем. Он оказался единственным кавалером Бриллиантов, опозоренным таким образом. И все-таки я полагаю, что те, кто повернулся к нему спиной, не прошли через годы голода, избиений и пыток, чтобы иметь право судить его.

Герхард Баркгорн (1104 вылета, 301 победа)

Парадокс, но о втором по результативности асе известно очень мало. Более 300 самолетов противника сбили всего два человека – Эрих Хартман и Герхард Баркгорн. И если первого, благодаря книге Толивера и Констебля, мы знаем более или менее хорошо, то Герд Баркгорн может считаться молчуном. Он не встречался с корреспондентами, не давал интервью и всегда держался в тени. Почти вся информация о нем берется из сборников, посвященных кавалерам Рыцарского креста, – «Die Träger des Ritterkreuzes des Eisernen Kreuzes». Нельзя же всерьез воспринимать «печатаемую по требованию» подборку статей из Википедии! Лишь буквально в этом году планируется выход книги Бернда Брабаса, которая, кстати, так и называется «Das vergessene As» – «Забытый ас». Мы постараемся немного рассказать о нем и его товарищах и друзьях-соперниках.

Герхард Баркгорн родился 20 марта 1919 года в Кёнигсберге и уже в раннем детстве почувствовал тягу к авиации. В конце 1938 года он поступил в люфтваффе и стал кадетом в летной школе Берлин-Гатов. В марте 1939 года он начал летать, сначала на Не-72, потом на FW-44 и в конце концов на «Юнкерс» W-38. В сентябре 1939 года его перевели в летную школу в Шлайссхайме, где он впервые поднялся в воздух на Ме-109. По его собственному признанию, он совершил этот переход без труда: «Прежде, чем нас допустили к Ме-109, нас обучили летать на Ме-108. Приборы были немного другими, но летал самолет точно так же. Разумеется, Ме-109 был гораздо быстрее. Мы не были пассажирами на Ме-109, а сразу стали пилотами. В этой школе нам пришлось обучаться на Не-51 и Ме-109В».

Баркгорн получил звание унтер-офицера и в апреле 1940 года был направлен в 3./JG-2 в Бассенхайм. Назвать ее фронтовой эскадрильей сложно, хотя часть эскадры и прикрывали вторжение в Данию, остальные эскадрильи мирно проводили время на Западном фронте. С мая по июнь Баркгорн символически участвовал в боях во Франции вместе с более опытными летчиками, вроде Гельмута Вика, который добился 13 побед.

После периода отдыха 1 августа 1940 года его переводят в 6./JG-52. В составе этой эскадрильи он участвует в Битве за Англию, но снова безуспешно. При этом II/JG-52, которой предстояло отличиться на Восточном фронте, закончила битву провалом. Летчики сумели сбить всего 15 самолетов, но при этом потеряли 28 истребителей и 22 пилота. Одним из сбитых, но уцелевших счастливчиков оказался Баркгорн. 29 октября во время своего 38-го вылета он попался на прицел сержанту Эрику Косби из 615-й эскадрильи Королевских ВВС. Баркгорн приводнился в море возле Дандженесса, но его вытащили из воды. Баркгорн продолжает летать, и 23 октября и 3 декабря 1940 года получает Железные кресты 2-го и 1-го класса соответственно, хотя до сих пор не имеет на счету ни одного сбитого самолета.

II/JG-52 зиму проводит в Мёнхенгладбахе, а потом возвращается на голландское побережье. Весной 1941 года она получает новую модель истребителя – Ме-109F-2, имеющую более мощный мотор, чем старые Ме-109Е. Новый самолет мог развивать скорость до 600 км/ч. Новый самолет очаровал Баркгорна, который признавался: «На Ме-109F я чувствовал себя уверенней, чем на любом другом самолете за всю войну. Он набирал высоту и разворачивался, как сатана, и был легче, чем другой Ме-109. 15-мм пушка MG-15 была сокрушительной. На этом самолете я мог делать все, что пожелаю». Но факт остается фактом – за год войны Герд Баркгорн не одержал ни одной победы.

Все переменилось, когда Баркгорн попал на Восточный фронт, где оказались идеальные для него условия. Бои шли на малой высоте, и немцы пользовались безусловным превосходством своих самолетов. Во всяком случае 2 июля 1941 года во время 120-го вылета возле Минска Баркгорн сумел-таки сбить свой первый самолет – бомбардировщик ДБ-3. При этом он ухитрился израсходовать весь боекомплект. После этого в конце июля в районе Витебска он сбил И-16 и еще один ДБ-3. Начало было неубедительным.

В августе II/JG-52 перебрасывают под Новгород, а 2 сентября – в Любань под Ленинградом. В первый и последний раз группа поддерживает армии фон Лееба, пытающиеся окружить Ленинград. Здесь Бакгорн одерживает четыре победы, и его общий счет теперь составляет восемь самолетов.

30 сентября группы перебрасывают в Стабну под Смоленск для участия в операции «Тайфун». Через два месяца группа армий «Центр» была остановлена советскими войсками, а Баркгорн сумел одержать десятую победу и получил звание обер-лейтенанта. Арифметика простая – пять месяцев и всего 10 самолетов. 6 декабря начинается контрнаступление Красной Армии, и II/JG-52 начинает отход вместе с потрепанными дивизиями фон Бока. При этом временами летчикам приходиться сражаться в окопах рядом с пехотой.

В январе 1942 года, когда от группы остается всего 20 самолетов, ее перебрасывают в Йесау, под Кёнигсберг (ныне поселок Южный) для перевооружения на Ме-109F-4. Новый истребитель имеет еще более мощный мотор и вооружен 20-мм пушкой MG-151, что снова дает ему преимущество над советскими истребителями. Лучший ас группы Йоханнес Штайнхоф сдает командование 4./JG-52 и становится командиром группы. 1 марта он делает Баркгорна командиром эскадрильи. В начале мая группа возвращается на фронт, сменяя III/JG-52. Счет Баркгорна неуклонно растет, хотя и не слишком быстро, во время боев под Харьковом он доводит счет побед до 17.

В июне II/JG-52 занимается в основном поддержкой войск в районе между Харьковом и Таганрогом, и здесь Баркгорн совершает рывок, сбив за месяц 17 самолетов, причем 22 июня он возле Изюма сбивает четыре ЛаГГ-3 за один вылет. В июле вермахт начинает наступление на Воронеж, 4./JG-52 прикрывает войска. За этот месяц Баркгорн сбил более 30 самолетов, 24 июля он одерживает свою 64-ю победу. Однако на следующий день в воздушном бою его истребитель был поврежден, а сам Баркгорн получил серьезное ранение, которое на два месяца вывело его из строя. Интересно, засчитали или нет советскому летчику сбитый самолет?! Кстати, не следует удивляться пяти сбитым «харрикейнам», вполне вероятно, это были самолеты 235-й ИАД, которая сражалась на этом же участке фронта. Пока Баркгорн лечился, на него пролился дождь наград. 20 июля он получил Почетный кубок люфтваффе, 21 августа – Германский крест в золоте, 23 августа – Рыцарский крест.

Почему начались легкие победы, объясняет сам Баркгорн: «Некоторые русские пилоты летали, не оглядываясь по сторонам и не следили за своим хвостом. Я сбил многих из них так, что они даже не подозревали, что я их атакую. Лишь немногие из них были неплохими, как и другие европейские летчики. Но в большинстве своем они не проявляли гибкости в воздушных боях».

Когда в начале октября Баркгорн вернулся на фронт, его группа была переброшена на Кавказ, где немцы рвались к нефтяным приискам. II/JG-52 теперь воевала уже на Ме-109G-2. Однако, как известно, к осени немецкое наступление застопорилось. Слабым утешением может служить то, что 29 октября Баркгорн одерживает 1000-ю победу II/JG-52, которая становится его 75-й. После этого группу отправляют под Сталинград, где Баркгорн впервые сталкивается с американскими истребителями Р-40. Этот самолет не произвел впечатления ни на немцев, ни на русских, которые принимали дареного коня. 28 ноября Баркгорн сбил первый «киттихок».

В ноябре советские войска окружили в районе Сталинграда 6-ю армию Паулюса. Люфтваффе предприняли отчаянную попытку снабжать по воздуху окруженную группировку, хотя безнадежность этой задачи была очевидна с самого начала. Однако истребители и зенитки Красной Армии поставили железное кольцо вокруг котла, вдобавок им помогала отвратительная зимняя погода. JG-52 получила задание обеспечить пролет беззащитных транспортных самолетов Ju-52. С этим она тоже не справилась, так как немецкая транспортная авиация под Сталинградом подверглась настоящему избиению. Слабым утешением может служить бой 18 декабря 1942 года, когда II/JG-52 атаковала группу из восьми Як-1 и за пару минут уничтожила 6 из них. В этом бою Баркгорн одежал свою 99-ю победу, а Штайнхоф – 133-ю. На следующий день группа отправилась в Котельниково, ближе к Сталинграду. Ей предстояло прикрывать танки Манштейна, которые пытались прорваться к окруженной группировке. Баркгорн 19 декабря сбивает свой 100-й самолет и таким образом входит в элиту ягдваффе.

Однако немецкое наступление провалилось, и уже 26 декабря II/JG-52 вынуждена покинуть Котельниково, когда русские танки были уже на расстоянии всего 4 километров от деревни. Она отправляется на Северный Кавказ. 9 января 1943 года эскадрилья Баркгорна перехватывает группу штурмовиков 206-й ШАД с сопровождением. За один заход Баркгорн расстреливает сразу два Як-1 236-го ИАП. В этом же бою Штайнхоф также сбивает два Як-1, однако в конце марта он покидает JG-52, чтобы принять командование над JG-77 на Средиземном море. Вот что он говорил о Баркгорне:

«Герд Баркгорн, по моему мнению, был лучшим летчиком-истребителем Второй мировой войны. Он был лучшим или среди лучших, и был исключительно надежен. Если он заявлял о победе, в ней не возникало никаких сомнений. Я не знаю ни одного случая, чтобы победа Баркгорна не подтвердилась».

На следующий день, сопровождая бомбардировщики Ju-88 из KG-53, эскадрилья Баркгорна над рекой Сал сталкивается с группой Ил-2 в сопровождении Як-1. В бою Баркгорн спас унтер-офицера Ханса Эллендта, самолет которого был атакован Яком. Русский истребитель сел на вынужденную, а пилотировавший его Герой Советского Союза Лев Шестаков был ранен в голову и лопатку. Из этого, кстати, следует, что Ме-109 в этом бою Шестаков не сбил. Это была 105-я победа Баркгорна, и 11 января его наградили Дубовыми Листьями. Вот только пилот 5-й эскадрильи Гейнц «Джонни» Шмидт к этому времени имел уже 125 побед.

В середине февраля 1943 года под напором Красной Армии немцы начали отход с Северного Кавказа. Баркгорн продолжает наращивать свой счет, но это никак не влияет на ход событий. В марте штабная эскадрилья, II и III группы направляются в Анапу, где они прикрывают войска 17-й армии, ведущей бои на Кубани, и сопровождают пикировщики, наносящие удары по советским войскам. Здесь люфтваффе впервые сталкивается с большим числом английских и американских истребителей – «спитфайров» и «аэрокобр». Впрочем, основными противниками все равно остаются различные модели Яков и только что появившиеся на фронте Ла-5.

В начале мая Баркгорн получает звание капитана. Тогда же состоялся бой, который он считает самым тяжелым за всю войну. «Однажды я в течение 40 минут сражался с русским и никак не мог его сбить. Я весь взмок и начал гадать: кто за кем охотится? Он летал на ЛаГГ-3 или каком-то похожем самолете. Мы оба показали чудеса высшего пилотажа, выполнив все известные фигуры и даже изобретя пару новых, но никто никого даже не зацепил. Он был из гвардейского полка, и вся носовая часть его самолета была выкрашена в красный цвет. Я не знаю, кем был этот русский пилот. Русские самолеты и летчики со временем стали лучше. Я думаю, что Як-9 был одним из лучших в мире, гораздо лучше, чем И-15 и И-16, с которыми русские начали войну. Сначала они были совершенно неопытными, и самолеты совершенно уступали Ме-109, позднее они стали сопоставимы с нами, и в 1943–1944 годах наши потери были значительными».

В отличие от I и III групп, II/JG-52 не участвовала в Курской битве. Она осталась на Кубани, получив новые истребители – Ме-109G-4 и Ме-109G-6. В августе Герхард одержал 24 победы из 164, записанных на счет группы. Он с ходу проскочил отметки 150 и 160 побед. 1 сентября 1943 года Баркгорн был назначен командиром II/JG-52, которая была переброшена на Украину. Через четыре дня новоиспеченный командир одержал еще две победы, сбив два Ла-5 из 41-го ГИАП. Считается, что жертвой Баркгорна стал еще один советский ас – Герой Советского Союза Николай Клепиков, которому повезло меньше, чем Шестакову, он погиб. Но эта 166-я победа не позволила ему догнать Шмидта, который имел 173 сбитых самолета. Главным соперником Баркгорна в это время был Гюнтер Ралль, который командовал III группой, он уже преодолел отметку 200. Мимоходом заметим, что Хартман к этому времени имел всего 90 побед.

Перечислять все самолеты, сбитые Баркгорном, дело утомительное. Укажем только, что 20 сентября 1943 года ему попался даже биплан Р-5, после чего летчик отправился в месячный отпуск по очень важной причине. Он решил жениться. После возвращения на фронт 30 ноября Баркгорн сбил свой 200-й самолет, выйдя на чемпионский уровень. Однако Ралль в октябре ухитрился сбить 40 самолетов и уже перескочил высоту 250! Из нового поколения асов JG-52 отличился Эрих Хартман, который 13 декабря сбил 150-й самолет. Вообще, успехи JG-52 были фантастическими – к 4 декабря на счету эскадры числились 8000 вражеских самолетов. 28 декабря Баркгорн сбил семь самолетов – это был его лучший результат за один день.

Впрочем, это не имело никакого значения – немецкие войска катились на запад. 23 января 1944 года Герд Баркгорн стал первым в мире летчиком-истребителем 1000 боевых вылетов, а 13 февраля он третьим достиг результата 250 побед, уничтожив очередной Як-9. В результате 2 марта Гитлер лично вручил ему очередную награду – Мечи.

Однако в 1944 году произошла резкая смена приоритетов люфтваффе. Теперь вместо фронтовой работы на первый план вышла ПВО Рейха. Баркгорну предложили принять командование II/JG-11 в Вюнсдорфе, которая летала на Ме-109G-5 с герметизированными кабинами. Эта модель истребителя была предназначена для борьбы с бомбардировщиками на больших высотах. Баркгорн опробовал его и мрачно заметил: «Отопление кабины отсутствовало, и мне пришлось надевать очки. Они замерзли, и на большой высоте я совершенно ничего не видел, поэтому я вернулся обратно в Россию!»

Первым добившийся 250 побед еще в октябре 1943 года Вальтер Новотны в ноябре получил запрет на полеты, поэтому у Баркгорна остался лишь один соперник – Гюнтер Ралль, который 16 апреля 1944 года одержал 273-ю победу. Баркгорн получил звание майора. Тем временем Ралль стал командиром II/ JG-11, и у Герда не осталось соперников, путь к вершинам был открыт. Добиваться побед на Западном фронте было гораздо сложнее, потому что там целью номер один были четырехмоторные бомбардировщики, сбивать которые было крайне сложно. Интересно, что в списках побед асов Западного фронта, начиная с 1943 года, практически отсутствуют двухмоторные бомбардировщики, лишь изредка мелькает один В-26, а все остальное – либо «летающие крепости» и «либерейторы», либо истребители сопровождения. Хартман в это время имел всего 202 победы и сильно отставал. Казалось, впереди отличные перспективы.

2 марта Баркгорн был награжден Мечами к Дубовым Листьям. Гитлер прислал поздравительную телеграмму:

«В признание вашего неоднократно проявленного героизма, я награждаю вас, 52-го солдата вермахта, Рыцарским Крестом с Дубовыми Листьями и Мечами».

Баркгорн получил эту награду в Оберзальцберге в апреле. По пути туда в поезде встретились Крупински, Хартман, Визе и Баркгорн. Баркгорн должен был получить Мечи, а остальные трое – Дубовые Листья. Атмосфера в поезде была очень расслабляющей, а услужливый проводник снабжал компанию всеми видами спиртного по пути в Зальцбург. В результате все четверо прибыли в Берхтесгаден пьяные в стельку. Личный адъютант Гитлера от люфтваффе фон Белов был потрясен, когда увидел их состояние. Ему нужны были два часа, чтобы привести их в состояние, пригодное для получения наград от Гитлера. Что делать? Белов действовал решительно. Температура была минус 4 градуса по Цельсию. Он заставил шофера присланного «мерседеса» кататься по горе вверх и вниз. Следующие 15 минут ледяной ветер свистел в ушах летчиков-истребителей. Когда они наконец прибыли в Бергхоф, все четверо промерзли до костей, однако пришли в сознание, и церемония вручения наград прошла нормально. Об этом вспоминали в своих мемуарах Хартман и Крупински. Баркгорн после посещение Бергхофа отправился с поездками по Рейху. Кроме всего прочего он посетил JG-11 в Вюнсдорфе. На фронт он вернулся только в конце апреля 1944 года, уже в звании майора.

В апреле от II/JG-52 потребовались максимальные усилия, это показывает количество уничтоженных вражеских самолетов. Например, 8 апреля были одержаны не менее 34 побед. 11 апреля группа перебазировалась на мыс Херсонес недалеко от Севастополя, где встретилась с III группой, прилетевший из Румынии. Им предстояло принять участие в битве за Крым. Через несколько дней группу ненадолго перевели в Бельбек. Это был крошечный аэродром, находящийся буквально на самом берегу моря. Он имел всего одну летную полосу, которая завершалась глубоким рвом и колючей проволокой на самом урезе воды. Этот ров стал причиной нескольких аварий. В результате погибли 11 самолетов, и были одержаны всего 3 победы.

Терпеть такое было невозможно, и 14 апреля группа вернулась на мыс Херсонес. Это был такой же паршивый аэродром на каменистом плато, завершающемся вертикальным 30-метровым обрывом к морю. Никаких укрытий аэродром не имел, и наземный персонал проводил день в воронках и щелях. В конце дня летчиков и механиков увозили на ночь в казарму в Севастополь. Баркгорн вернулся в бой 24 апреля. Он доказал, что отсутствие на фронте никак на него не повлияло, и в 11.25 сбил бомбардировщик «бостон». Можно сказать, он подобрал то, что уронил в феврале. На следующий день группа одержала 4 победы, фельдфебель Вальдман и фенрих Хоффман сбили по сотому самолету, 254-й жертвой Баркгорна стал Як-7, сбитый над Балаклавой 26 апреля. Позднее в тот же день над Бельбеком он сбил еще два Як-7. На следующее утро над Бельбеком под пушки Баркгорна попал очередной Як-7. Всего в тот день II группа одержала 3 победы. 28 апреля Баркгорн сбил 3 самолета, а вся остальная группа – только один. Его счет достиг отметки 260.

В начале мая бои за Крым подошли к концу, однако их напряженность только возросла. 6 мая II группа одержала не менее 16 побед, одну из которых записали на Баркгорна. На следующий день общий счет был 39 сбитых. Как ни странно, в этот день Баркгорн ничего не добился. Погиб только один летчик – фанен-юнкер Штольпе из 9-й эскадрильи был сбит и погиб в своем истребителе «Желтый-9».

7 мая условия на аэродроме Херсонес стали невыносимыми. Русские заняли Сапун-гору, с которой аэродром был прекрасно виден. Русская артиллерия начала обстрелы, а бомбардировщики и не прекращали свои атаки. Каждое утро приходилось засыпать многочисленные воронки перед тем, как начать полеты. Едва летную полосу приводили в порядок, как начинался следующий обстрел или бомбежка.

В таких условиях количество вылетов резко упало. Тем не менее, утром 8 мая Баркгорн сбил Як-7, а через 8 минут – Ил-2. В этот день группа одержала 14 побед. Унтер-офицер Краб из 6-й эскадрильи был сбит, и его новенькая машина упала в море. Сам летчик был ранен, но выпрыгнул с парашютом, и его спасли. 8 мая майор Баркгорн одержал 267-ю победу, а вот лейтенант Хартман – 223-ю, понемногу сокращая разрыв. 9 мая бои в Крыму закончились. Вражеская артиллерия непрерывно обстреливала аэродром, уничтожив несколько самолетов. Поэтому вечером группа перелетела в Румынию, в Мамайю, недалеко от Констанцы. Большинство летчиков брали своих товарищей в отсеке фюзеляжа, чтобы доставить их в безопасное место. Например, лейтенант Липферт вывез в Мамайю адъютанта группы. Многие самолеты благополучно сели на новом аэродроме, однако увеличенный вес стал причиной нескольких аварий. Пострадал Ме-109 фенриха Хоффмана, чей пассажир получил ранения. Согласно рассказу фанен-юнкера Дюттмана, произошло не менее 10 аварий. В результате группа полностью потеряла боеспособность. Основная часть наземного персонала была вывезена морем.

15 мая группа перебазировалась в Цилистеа, но без самолетов. Тем ее довели до штатного состава, пополнив людьми и самолетами. После получения новых самолетов и ознакомительных полетов начались тренировочные вылеты. II группа первый такой вылет совершила 24 мая. Через день пришел приказ генерала истребителей Галланда: каждая истребительная группа Восточного фронта должна выделить одну эскадрилью для защиты Рейха. II/JG-52 лишилась 4-й эскадрильи лейтенанта Ханса Вальдмана. Ее перебросили во Францию в начале июля. В результате в распоряжении майора Баркгорна временно остались две эскадрильи: 5-я обер-лейтенанта Фённенкольда и 6-я обер-лейтенанта Липферта. Намерение довести состав группы до четырех эскадрилий не был реализован, вместо этого позднее была сформирована новая 4-я эскадрилья.

Ситуация на фронте стремительно ухудшалась, немцы были вынуждены оставить Крым, и JG-52 перебазировалась в Румынию. В районе Ясс начались жестокие бои, прикрывать немецкие войска пришлось JG-52. Русская авиация имела многократный перевес, поэтому немецким летчикам приходилось работать на износ.

27 мая группа перебазировалась в Хуши и вернулась в бой. 29 мая унтер-офицер Хаас одержал первую победу. На следующий день группа сбила 19 самолетов в районе Ясс. Баркгорн записал на свой счет два Р-39. В этот же день только что произведенный в лейтенанты Эвальд одержал 22-ю победу. Вечером «Желтый-7» ефрейтора Флориана получил попадание в радиатор и сел на вынужденную недалеко от Ясс. Пилот пропал без вести.

31 мая Баркгорн и его летчики прикрывали вылеты короля пикировщиков Ханса-Ульриха Руделя из III/SG-2. Бои над рекой Прут начались рано утром 31 мая. Первую победу в этот день в 04.12 одержал обер-лейтенант Фённекольд. Следующим стал Баркгорн, который сбил Р-39 в районе Хуши в 05.38. Через 7 минут он сбил еще один Р-39, в 6.10 был сбит Ил-2, а потом Як-9. В этот день все шло гладко, даже слишком гладко. Одержав 273-ю победу, Баркгорн устал и расслабился, поэтому он не проявил обычной внимательности. Но для истребителя потеря концентрации даже на несколько секунд может стать роковой.

Примерно в 18.00 немцы возвращались уже из шестого вылета за этот день, сказывалась усталость, и внимание притупилось. Однако Хартман заметил противника и сообщил по радио, что их догоняют русские истребители.

Позднее Баркгорн признался, что совершил грубую ошибку, решив, что это лишь возможность одержать очередную победу. В действительности у него на хвосте повисла «аэрокобра». «Я получил предупреждение, что рядом русские истребители, но я слишком устал, и внимание рассеялось. Я не оглядывался. У меня было 273 победы, и, как мне помнится, я думал, как получить 275 и чуть позднее 300. Но в результате я сам стал чьей-то победой». Очередь Р-39 ударила по Ме-109G-6 № 163195 «Двойной шеврон-5». Баркгорн был ранен в правую руку и ногу.

Инстинктивно Баркгорн до отказа толкнул ручку, бросая самолет в крутое пике. Хартман в это время сбил одну за другой три «кобры», но помочь командиру не сумел. Мотор его «христль» заглох на высоте около 2000 метров, и чистая фантастика то, что Баркгорну удалось посадить самолет на брюхо. Искалеченный «мессершмитт» пропахал землю на расстояние 100 метров и остановился. Баркгорн был ранен в правую руку, и у него была раздроблена правая коленная чашечка. Ампутации ноги удалось избежать, однако он три месяца провалялся в госпитале.

Получив первую помощь в Хуши, Баркгорн отправился для дальнейшего лечения в госпиталь люфтваффе в Балд-Висзее. Раны оказались серьезными, и он надолго выбыл из строя. В начале сентября в Бад-Висзее он стал свидетелем на свадьбе Хартмана. «Буби» хорошо использовал представившуюся возможность и обошел Баркгорна. 24 августа он одержал 301-ю победу. Баркгорн вернулся в свою группу только 24 октября, теперь она летала на Ме-109G-6 и Ме-109G-14. Так как Герд не до конца оправился от ран, ему пришлось ограничивать число вылетов. В ноябре 1944 года II/JG-52 прикрывала Будапешт вместе с венгерскими 101-й и 102-й истребительными группами. Лейтенант Тибор Тобак так описал свои впечатления от встречи с двумя лучшими асами мира:

«Они были настоящими летчиками. Баркгорн был живым олицетворением образа военного аристократа. По сравнению с ним Хартман казался, скорее, нарушителем военной дисциплины и кем-то вроде гражданского служащего, которого занесло на войну. Однако в небе между ними не было разницы, оба рвались к победе. Баркгорн был отличным стрелком, но метод атаки Хартмана, который стрелял в упор, всегда давал результат. Роль командира эскадрильи подходила ему идеально. Герд Баркгорн был более амбициозным и подходил для более высоких должностей. В их соперничестве не было никакой озлобленности, оба стали членами «Клуба 300».

Хартман писал:

«Баркгорн действительно радовался по-настоящему, когда другие добивались успеха. Очень немногие способны на это. Он всегда поздравлял меня от чистого сердца. Это был человек и офицер, за которого люди были готовы пойти в огонь. Каждый из них был бы рад отдать свою жизнь за командира. Это был офицер и командир, о котором мечтает каждый летчик-истребитель – офицер, товарищ и друг, лучший из всех, кого я только знал».

В середине декабря 1944 года на счету Хартмана была 331 победа, а у Баркгорна – 285. Теперь он серьезно отставал и уже не мог рассчитывать сократить отрыв, так как война совершенно очевидно шла к концу. Тем не менее, одержав 3 января 4 победы, Герд Баркгорн увеличил свой счет до 296 сбитых самолетов. На следующий день последовали еще 4 победы, и Баркгорн достиг заветной цифры 300. По возвращении на аэродром последовали поздравления, в том числе от прибывшего туда командующего 4-м воздушным флотом генерал-майора Десслоха. На следующий день Герд сбил Ла-5, который стал его последней победой. 16 января он был назначен командиром JG-6 «Хорст Вессель», действовавшей в районе Познани, то есть фактически был прикован к земле. Хотя командиры эскадр иногда летали, это было исключением, а не правилом.

Эта эскадра была вооружена самолетами FW-190А-8 и А-9, хотя III группа все еще летала на Ме-109G-14. Баркгорну пришлось пересаживать летчиков на FW-190D-9, пилоты получали новые самолеты на заводе фирмы в Зорау (Силезия). Испытав новый самолет, Баркгорн решил оставить себе и своему ведомому старый, испытанный Ме-109. Он считал, что просто не имеет времени, чтобы по-настоящему освоить «длинноносый» истребитель. Впрочем, воздушных боев не предвиделось, эскадра занималась штурмовкой советских позиций. К тому же снова начали сказываться раны, и 9 апреля Баркгорн сдал командование, снова отправившись в Бад-Висзее.

В середине апреля туда заявился Галланд, который сманил Баркгорна в свою JV-44 и предложил опробовать в полете реактивный Ме-262. Он был вынужден фактически без всякой подготовки вступить в бой. Однако 19 апреля во время второго полета на Ме-262 у него отказала правая турбина – хроническая болезнь ненадежных двигателей Ме-262. Пилот был вынужден отказаться от атаки американских бомбардировщиков и уходить, однако за ним погнался Р-51 «Мустанг». Баркгорн не стал пытаться дотянуть до аэродрома, а посадил свой самолет на лесную просеку. Перед посадкой он открыл фонарь, чтобы как можно быстрее покинуть кабину – американские летчики имели привычку расстреливать пилотов реактивных самолетов. Однако фонарь самопроизвольно закрылся, едва не сломав Баркгорну шею. В результате он снова попал в госпиталь. 4 мая он был взят в плен американцами на аэродроме Зальцбург-Максглан.

Всего Герд Баркгорн совершил 1104 боевых вылета, из которых примерно 500 пришлись на штурмовку наземных целей. Он сбил 301 самолет, 250 из которых были истребителями.

Об этом старались не думать

Адольф Дикфельд (1072 вылета, 151 победа)

«Все мы прекрасно понимали, что это лишь вопрос времени, когда нас собьет Иван. Либо это произойдет в воздушном бою, либо это сделают зенитки во время штурмовки с малой высоты, либо вообще русская пехота из своих пулеметов. Статистика это доказала. Однако никто не желал думать, что произойдет в этом случае. Чем больше вылетов ты совершал, тем ближе становился роковой день. Русские листовки, которые сыпались с небес, обещали рабочим и крестьянам настоящий рай в плену, но мы сильно сомневались в этом. В этот день я вылетел в составе пары «Фокке-Вульфов», моим ведомым был Рейтер. Мы взлетели ровно в 05.00 и быстро исчезли в утреннем тумане. Нашей задачей была свободная охота, то есть мы могли атаковать любой самолет, который заметим. Чаще всего вражеские самолеты встречались на малой высоте и лишь изредка высоко в небе. Мы пересекли линию фронта через несколько минут. Внизу шла дуэль между тяжелой артиллерией русских и немцев. Я ясно видел разрывы снарядов на советских позициях. Их пехоте приходилось прятаться, где только можно. Я мог различить наших солдат в траншеях, которые были вырыты строго по линейке в добром старом прусском стиле. Под нами до самого горизонта тянулись бесконечные посевы. Мы летели вдоль дороги, по которой к фронту двигались колонны русских грузовиков, защищенные зенитками. За машинами тянулось огромное облако желтой пыли. Судя по всему, они везли боеприпасы. Я решил сделать один заход, обстреляв их, и повернул в направлении дороги. К нам устремились сверкающие трассы, и я решил прервать атаку. Я не желал быть сбитым, не позавтракав. Рейтер держался слева от меня. Внезапно он крикнул: «МиГи!»

В следующее мгновение на мой фюзеляж и крылья обрушился шквал пуль. Через секунду мимо проскочил МиГ. Я не мог рисковать уйти полупереворотом и пикированием, так как высота была слишком мала. Вместо этого я резко ушел в сторону, и следующая очередь пролетела далеко в стороне. Я просил Рейтера: «Где они?»

Ответа не было. МиГ ушел вверх в сторону солнца, вероятно, готовя новую атаку. Я снова вызвал Рейтера и не услышал ответа. Похоже, мой мотор не был поврежден, потому что когда я дал полный газ, он послушно ответил. Не оставалось ничего иного, кроме как возвращаться домой. Я гадал, куда пропал Рейтер, когда он пристроился сбоку. В его фюзеляже была видна огромная дыра, и, судя по всему, рация была разбита. Он помахал мне рукой. На всякий случай я заложил крутой вираж вправо, чтобы найти Ивана, однако небо было пустым. Было бы очень глупо болтаться в столь опасном месте. Я вел себя, как зеленый новичок! Хорошо еще, что повреждения у Рейтера оказались не слишком серьезными. Мы все еще находились на вражеской территории в 15 километрах от линии фронта. И мы пошлепали домой. Температура масла вызвала у меня опасения, стрелка почти ушла в красный сектор. «Держись, держись. Не заставляй меня дергаться!» – умолял я. Рейтер все еще был со мной. Неожиданно что-то грохнуло, черный дым повалил в кабину, и пропеллер замер. Я летел на высоте всего 100 метров, подо мной было огромное кукурузное поле. Я выпустил закрылки и увидел справа русскую колонну, после чего бросил самолет на зеленое поле. Посадка на брюхо прошла гладко. Стебли кукурузы отлетали вправо и влево, затем все смолкло. Из мотора валил черный дым, а из радиатора валил пар. Рейтер кружил вверху. Выпрыгнув из кабины, я показал ему, что у меня все в порядке, и махнул рукой в сторону дома. Затем он пропал из вида. Самым важным теперь было убраться подальше от дороги. Русские наверняка видели, как я садился. До дороги было всего 100 метров, и мне требовалось как можно скорее и как можно дальше убежать от самолета. Я помчался прочь между высокими стеблями, а потом повернул на восток, в глубь вражеской территории. Я решил, что уж там меня искать не будут, предположив, что я направлюсь домой самым коротким путем. Я посмотрел на часы, было чуть больше 06.00. Впереди у меня был целый день. «Что он мне принесет?» – спросил я сам себя. Затем я вспомнил, что у меня в куртке лежит компас. Я крепко сжал его в ладони, словно драгоценный камень. С компасом я смогу следовать правильным курсом, скрываясь днем и постаравшись выйти к линии фронта ночью. Любой другой способ был обречен на неудачу. Я услышал винтовочную стрельбу. Пули свистели среди стеблей. Они искали меня! Мое сердце подскочило к горлу, и я покрылся потом. Мои меховые сапоги мешали бежать, поэтому я снял их и повесил на шею. Мой пистолет успокаивающе болтался в кармане. При необходимости я мог отстреливать и приберечь последнюю пулю для себя. Неподалеку слышались голоса русских, поэтому мне пришлось бежать дальше. Но затем силы оставили меня. Я просто выдохся и упал на землю. Я позволил себе короткую передышку. Не знаю, сколько я там пролежал, но вскоре я поднялся на ноги и опять побежал на восток, подальше от русских, голоса которых больше не были слышны. Затем я натолкнулся на ручеек прямо посреди поля. Я жадно глотал холодную воду и с трудом остановился. Совершенно измученный, я уснул прямо там, где лежал. Когда я проснулся, солнце уже висело низко над горизонтом. Часы показывали 17.00. Я промок насквозь и замерз. Мне требовалось как можно скорее выбраться с кукурузного поля, если я хотел этой же ночью перейти через линию фронта. Я был убежден, что смогу сделать это только ночью. Двигаясь по компасу, я вскоре подошел к краю поля. Открывшееся передо мной зрелище заставило кровь застыть в жилах. Буквально в пяти метрах прямо передо мной окапывался русский пехотный взвод! Однако они так были поглощены своим занятием, что меня никто не заметил. Мое сердце бешено стучало. Я немедленно нырнул обратно в кукурузу. Стало понятно, что с этого момента мне следует идти на запад. Вскоре стемнело. Я покинул укрытие, натянул свои меховые сапоги и отправился в путь, следуя за стрелкой компаса. Слева вспыхнула ожесточенная артиллерийская стрельба, которая вскоре стихла. Непонятно. Я поднялся на холм, спустился с него и оказался перед широкой рекой, которая медленно текла на юг, поблескивая в лунном свете. Мне придется переправляться, это понятно. Я снял куртку и сапоги, повесил их на шею и вошел в воду. Течение было сильным, но я сумел незаметно переплыть на другой берег. Там я рухнул от утомления, мои ноги просто отказывались идти дальше. Хуже того, я начал дрожать от холода, пристукивая зубами. Светящиеся цифры на циферблате часов показали 21.00. Сколько мне еще идти до линии фронта? Я заполз в небольшую ложбину и уснул. Ночной холод разбудил меня. Я поднялся и поплелся дальше. Передо мной появилось еще одно кукурузное поле, которое я пересек, пригибаясь. Я выбросил куртку и сапоги, которые намокли и стали чертовски тяжелыми. Внезапно меня ударили по затылку, и я потерял сознание. Когда я очнулся, то услышал немецкую речь. Молодой пехотный лейтенант наклонился надо мной, мое мокрое удостоверение личности было у него в руке. «Парень, тебе повезло. Мы едва не пристрелили тебя, решив, что ты Иван. Откуда ты, черт побери, пришел?»

«Помогите мне сначала. Я был сбит русскими не так далеко отсюда. Пожалуйста, позвоните в мою часть», – попросил я заплетающимся языком.

Затем я уснул мертвым сном. Ближе к вечеру за мной прилетел «шторх». Некоторое время я мучился головной болью, напоминавшей о моей одиссее. Фельдфебель Рейтер тоже был вынужден пойти на вынужденную, не долетев до аэродрома, но, к счастью для себя, уже на нашей стороне линии фронта».

Гюнтер Ралль

«День 28 ноября был чертовски холодным. Я взлетел в 09.35 по немецкому времени и повел четверку на свободную охоту северо-западнее Ростова. Мы заметили противника, и во время первого же захода я сбил И-16 «Рата», моя 35-я победа. Во второй половине дня примерно в 14.49 опять по немецкому времени (на долготе Таганрога это 16.49) мы с моим ведомым унтер-офицером Карлом Штеффеном получили приказ лететь вдоль линии фронта на север от Ростова, чтобы удостовериться, что там все тихо. В это время дня довольно часто можно было встретить одиночные советские истребители или штурмовики. Зимнее солнце уже опустилось довольно низко. Мы едва успели взлететь и набрать высоту несколько сот метров, как все вокруг нас скрылось в мутно-белой дымке: покрытая снегом земля, горизонт, небо. Стерлись буквально все линии и очертания, все утонуло в белесой вате. Я подумал, что пора заканчивать, и повернул домой, надеясь, что все-таки найду аэродром в этих ужасных условиях.

– Две «раты» на двенадцать часов впереди нас!

Я увидел их почти в тот же момент, что и Штеффен. Дав полный газ, мы пошли вверх в направлении вражеских самолетов и вскоре оказались позади них на небольшом расстоянии и чуть выше. Они летели совершенно беспечно, прямым курсом и явно до сих пор не видели нас. Я решил, что это не займет много времени, и положил палец на гашетку, целясь в корень крыла головной «раты». Обычно этого хватало, чтобы сбить этот хрупкий самолет. Штеффен займется ведомым.

Русский заполнил светящееся кольцо моего зеркального прицела. Он все еще не подозревал об опасности. Еще ближе! Чуть понять нос… Пора! Несколько секунд я следил и вспышками попаданий моих трассирующих пуль, когда они попадали в фюзеляж и крыло противника, а затем его поглотила яркая вспышка взрыва. Ослепительные переливы зеленого, красного, желтого и белого пламени полыхнули перед моими глазами. Я совершенно ослеп и потерял пространственную ориентацию. Три или четыре секунды я боролся, чтобы сохранить управление своим «мессершмиттом», но затем раздался ужасный грохот, и передо мной мелькнула новая вспышка, мимо полетели куски капота. В меня попали.

Мотор испустил дух, когда я спиралью пошел вниз, чтобы уйти из-под огня второго русского, который моментально пристроился мне в хвост. Времени найти подходящее место для аварийной посадки не оставалось. В любом случае земля внизу едва проглядывала в сгущающихся сумерках. Как только я увидел грунтовку, идущую на юг, то постарался прижаться к ней как можно ближе. Я держал самолет ровно, но высота составляла едва ли 50 метров. Впереди, поперек курса, я различил несколько глубоких трещин, видимо, оврагов. Это было чертовски плохо. Машину следовало прижать к земле как можно быстрее на первом же ровном клочке, иначе она запросто врежется в отвесную стену одного из этих ненормальных рвов.

Я на глазок оценил поле и бросил «мессершмитт» на землю. Трррах!!! Самолет резко подбросило – слишком велика была скорость – и он снова оказался в воздухе. Я увидел, как передо мной появились неясные очертания следующего оврага, и в отчаянии взмолился, чтобы самолет перескочил через него. Но машина стала подозрительно легкой, моя спина оторвалась от сиденья, и хотя все произошло моментально, я видел катастрофу точно в замедленной съемке. Потом все спрессовалось в одну последнюю мысль, я четко понял: все кончено.

Самолет повалился куда-то вперед и вниз. Темнота, огромная стена земли возникла перед лобовым стеклом. Чудовищный удар, и я потерял сознание.

– Его нельзя класть, – услышал я чей-то голос, доносящийся издалека. – Его нужно усадить, иначе он просто истечет кровью!

Сильные руки схватили меня за руки и за ноги и подняли, наконец, ступни коснулись пола. Я находился в кабине мчащегося грузовика. Я попытался усесться понадежнее, но в тот момент, когда я оперся на одну ногу, волны невероятной боли прокатились по всему телу, у меня перехватило дыхание. Меня окружала непроглядная темнота, но голоса и смутные фигуры людей вокруг меня подсказали, что я среди немецких солдат. Мое помутившееся сознание не позволяло ясно понимать происходящее. Меня больше не дергали, я мог сидеть спокойно, боль слегка утихла и память начала понемногу проясняться. Я сбил «рату». Мой собственный самолет получил попадание. Передо мной из ниоткуда возникла высокая земляная стена, будто доисторический монстр пробудился ото сна. И больше ни-че-го.

Два человека сидели на лавке по бокам, явно, чтобы поддерживать меня. Короткая команда водителя, дверь хлопнула, и грузовик затрясся по промерзлой земле, чтобы выползти на дорогу.

Немедленно остановите!!!

Я захотел крикнуть, но изо рта вырвался только невнятный стон. Каждый камень, который попадал под колеса нашего грузовика, отзывался уколами боли по всему телу. Я попытался глотнуть воздуха, но едва мог вздохнуть. Снова и снова я погружался в беспамятство. В отчаянии я попытался схватиться за одного из солдат, сидевших рядом со мной.

– Осторожнее! – Он повысил голос, чтобы перекрыть шум мотора. – Вы получили по-настоящему здорово по башке! Но не беспокойтесь! В Таганроге вас заштопают и будете как новенький! Мы отвозили туда гораздо более тяжелых, чем вы!

Моя голова? Что же такое случилось с моей головой, если не считать того, что она просто раскалывается от боли по всему телу? Я либо умру через несколько секунд, либо вообще отдам концы прямо здесь и прямо сейчас. Из последних сил я уцепился за пистолетную кобуру у себя на поясе.

– Остановитесь! Остановитесь немедленно, или я буду стрелять! Я больше не выдержу!

Затем я снова отключился.

Солома. Я нащупал несколько стебельков. В непроглядной темноте вокруг меня слышались только стоны. Я лежал навзничь в соломе, похоже, в другом грузовике вместе с остальными ранеными. Я медленно приходил в себя и на этот раз остался в сознании, несмотря на неутихающую боль. Потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы шевельнуть рукой. Сантиметр за сантиметром ладонь ползла по телу по толстой меховой куртке. На груди куртка оказалась покрыта стеклянистой хрупкой коркой. Она раскололась, как только я надавил пальцем на нее. Я сумел подобрать кусочек и поднес ко рту, чтобы распробовать, чем же меня облило.

Кровь. Моя собственная кровь, которая лилась и застывала льдом на ужасающем морозе. Моя рука поползла дальше по щеке и к макушке. Голова была покрыта липкой, местами затвердевшей массой. С головой явно что-то было не в порядке. Я нащупал большую рану под волосами, которая болела при малейшем прикосновении.

Полевой госпиталь. Изрешеченное снарядами школьное здание в Таганроге, плохо освещенный смотровой стол под тусклой лампой, вонь дезинфекции, руки, которые сняли повязку на голове и ощупали рану под ней, голос врача, осматривавшего меня. Он сказал, что кожа выше левого виска сорвана при ударе о твердый предмет и загнулась назад, словно кто-то пытался скальпировать меня. Кое-как в уме я восстановил происшедшее. При ударе меня швырнуло на рукоятку сброса фонаря, которая сорвала и шлем, и кожу под ним. Затем я следил, как доктор готовился штопать меня, и кто-то вколол мне обезболивающее.

В течение ночи я несколько раз просыпался, скорее мертвый, чем живой. Размеры комнаты, еле освещенной единственной слабой лампочкой, я не мог определить. Со всех сторон доносились шорохи, стоны и вздохи, невнятное бормотание спящих людей. По ним я определил, что здесь лежит примерно пятьдесят человек. Меня уложили на раму из стальных труб, которая в лучшие времена могла сойти за кровать. Рядом со мной на стуле сидел человек, который явно обрадовался, когда я открыл глаза и посмотрел на него.

Он был худым, а самой замечательной чертой его серого лица были никелированные очки. На голове у него красовалась помятая фуражка, нахлобученная так, что сразу становилось понятно – это не военный. Нашивки на кителе сообщили мне, что передо мной обер-ефрейтор медицинской службы. Нет, этот человек никак не мог быть солдатом. Однако он заговорил со мной. Он говорил тихо и терпеливо, самым дружеским тоном, изо всех сил стараясь не дать мне уснуть. Так как анестезия перестала действовать и боль в спине вернулась, я временами переставал понимать, о чем он говорит, однако сам звук его голоса, не замолкавший ни на минуту, не позволял мне соскользнуть из своих мучений в бездонную пропасть, грозившую поглотить меня навсегда. Снова и снова он подавал мне сигарету, набитую серой смесью, которую мы называли «мусором из пылесоса». Я понимал, что он сражается за мою жизнь, жизнь, которая с точки зрения медицины, уже закончилась, и меня нельзя было вырвать из челюстей смерти. Однако он продолжал бороться: упорно, настойчиво, спокойно, неослабно. Он знал, что мы проиграем, если сейчас я потеряю сознание, и он сделал просто невозможное своими словами.

Мне захотелось в туалет. В животе нарастало неприятное ощущение. Оно стало таким сильным, что попытки подавить его вызывали боль в спине. Что же делать? Оно прорвалось само собой, и я не мог сдержаться. Это был просто ужасный позор. Как мог я, обер-лейтенант Гюнтер Ралль и командир эскадрильи, победитель в 36 воздушных боях, просить обер-ефрейтора… Он помог мне, не прекращая говорить, словно все происходившее было самым обычным и естественным. Но чтобы сделать свое дело, мне пришлось уложить свою задницу и бедра на больничную утку, которую он подсунул под меня, и это оказалось форменной пыткой. Вероятно, мои раны там были гораздо более серьезными, чем на голове. Лучше умереть от запора, чем снова пройти через это…

Когда занялся серый рассвет, меня вынесли в коридор, следом за мной вынесли и остальных раненых. Вскоре я обнаружил, что оказался единственным живым среди тринадцати мертвых.

Во второй половине дня появился мой ведомый.

– Господи, герр обер-лейтенант, – сказал он беспомощно, – ну и неприятности от этих двух русских…

– Все нормально, Штеффен, я все еще жив. Но что происходило между крушением и попаданием в госпиталь, не помню совершенно.

– Вот и хорошо, герр обер-лейтенант. Вы врезались в стену одного из этих проклятых оврагов. Ваш мотор нашли в 50 метрах от фюзеляжа, оба крыла оторвало немедленно. Затем то, что осталось, свалилось на дно, а вы сидели внутри. Я видел все это с воздуха. Подъехал один из танков, и его экипаж попытался вытащить вас из фюзеляжа. Никакой возможности, все было переломано и перекручено. Им пришлось разбить фонарь киркой и буквально вырвать вас из кабины.

– Похоже, мы не скоро снова полетим вместе, Штеффен. Гадская боль, признаюсь тебе.

– Я знаю. Мы уже говорили с врачом. Он осмотрел рану на голове, она не слишком серьезная, не сравнить с тем, что стряслось с вашей спиной. Им нужен рентген, чтобы увидеть, что у вас сломано.

– Здорово. Ну и что будет дальше?

– Один из транспортных «юнкерсов» нашей группы. Он доставит вас в госпиталь в Мариуполе, как только врач скажет, что вас можно перевозить. Главное, забрать вас отсюда, от всей этой мерзости. Мы придем, вынесем вас и отправим самолетом в тыл.

На следующий день они действительно пришли и встали рядом с моей кроватью: унтер-офицер Карл Штеффен, Кёппен и еще несколько человек, даже Эдмунд Россман из 7-й эскадрильи. Меня бережно переместили на носилки. Так как транспорта не было, они несли меня по глубокому снегу до аэродрома, где подняли на борт Ju-52. Окно в двух или трех шагах от того места, где положили меня, было без стекла, и во время всего полета один из летчиков сидел там, закрывая его спиной, чтобы уберечь меня от ледяного ветра. Перед расставанием один из них сунул в нагрудный карман моего кителя листок бумаги: приказ о возвращении в III/JG-52. Этот документ, заполненный с нарушением всех мыслимых правил, позволял мне вернуться в свою часть после выздоровления. Без него мне пришлось бы отправится в резервное депо или еще куда-нибудь, чтобы командование могло засунуть меня в любую истребительную группу, где требовался командир эскадрильи.

Базовый госпиталь в Мариуполе не имел надлежащего оборудования, чтобы поставить правильный диагноз моей пострадавшей спине. Ночью прилетела авиация красных и бомбила город. Во время одного из налетов они накрыли колонну грузовиков с боеприпасами в нескольких улицах от госпиталя, последовал колоссальный взрыв. Я не понимал, лучше мне или хуже. Если не считать регулярных инъекций морфина, которые погружали меня в забытье, я не получал никакого лечения или ухода. Однажды словно по волшебству передо мной появился Готтхард Хандрик, чья эскадрилья все еще действовал между Крымом и Доном.

– Не беспокойся, Гюнтер, – он приободрил меня. – Мы не дадим тебе сгнить здесь и организуем твою переправку в Бухарест.

Я попал туда через три недели после катастрофы. Несколько дней я провалялся без всякого лечения в Таганроге, еще десять дней в Мариуполе, неизвестно сколько в Херсонесе. Меня перевозили на четырех санитарных поездах, и на место я попал перед самым Рождеством. Я наконец попал в нормально оснащенную гражданскую больницу, где специалисты немедленно отправили меня на рентген, чтобы выяснить, в чем же дело. Врач из Вены не стал деликатничать. Посмотрев на экран и даже не взглянув на меня, он покачал головой и с неподражаемым венским акцентом сообщил:

– Вы можете забыть о полетах, обер-лейтенант.

На несколько секунд воцарилась тишина, затем я решительно заявил:

– Я буду снова летать, можете быть в этом уверены, герр обер-арцт.

– Наверняка не будете, я это ясно вижу, – ответил он более мягко. – Переломы восьмого и девятого спинных позвонков, перелом пятого поясничного позвонка. Я буду рад, если вы снова сможете ходить.

После этого врачи взялись за меня. Для начала меня раздели и уложили на живот на специальную скамью, так что мое тело в районе переломов оказалось без поддержки и повисло в просвете. Затем наложили дополнительный груз. Через четверть часа меня туго забинтовали и загипсовали от верхней части бедер до плеча, оставив руки торчать под странным углом к телу. Я оказался совершенно беспомощным в этом корсете – лежа на спине, я чувствовал себя словно растянутым на дыбе. Почти каждое движение требовало помощи. Никто не мог сказать, когда я освобожусь от этого ортопедического панциря. Без морфина я бы это не вытерпел.

В начале 1942 года меня погрузили на санитарный поезд, чтобы отправить в Вену. Вокруг меня лежали солдаты со всевозможными ранениями и травмами. Еще недавно эти люди сражались и убивали, а сейчас их затолкали, словно скот, в переполненные вонючие вагоны, они лежали без сил, осколки этой безжалостной войны. У каждого имелся листок бумаги с указанием ранений, или это было написано на лоскутке, пришпиленном прямо к одежде.

Четыре дня поезд полз по Румынии, Венгрии и Австрии, пока посреди ночи не прибыл на стацию Вена-Асперн, и нас начали вытаскивать из вагонов. Мои носилки вместе с множеством других поставили на платформе, где главный врач, сопровождаемый свитой носильщиков, принял этот «строевой смотр». Он направлял каждого раненого в конкретный госпиталь. Когда он подошел ко мне, то глянул мельком на мой гипс и громко прочитал надпись на нем: «Перелом восьмого и девятого спинных позвонков, перелом пятого поясничного позвонка». Затем повернулся к сопровождающим и скомандовал: «Центральный госпиталь!» Через полчаса я лежал на чистых простынях в Резервном госпитале XIIIb Вена IX/71, как это старое заведение называлось на армейском лексиконе.

Кожа под гипсом страшно зудела и чесалась, но я ничего не мог с этим поделать. Я потел под гипсом, я замерзал под гипсом, но ни одна капля чистой воды не коснулась моего тела. Вдобавок неподходящая диета привела к сильному метеоризму, почти невыносимому в таких обстоятельствах. Снова мне приходилось преодолевать ужасное смущение, когда я просил санитаров помочь мне с естественными отправлениями организма. До сих пор вокруг меня были санитары, но теперь все переменилось, здесь имелись только медсестры.

Лечащий врач тоже была женщина, молодая, чуть старше меня, доброжелательная, с самого начала она прилагала все усилия, чтобы мое выздоровление шло гладко. Я всегда был рад видеть доктора Герту Шён. Мне было стыдно лежать перед этой симпатичной молодой женщиной в таком состоянии, закованным в грязный гипс, немытым и вонючим. Я пытался хоть как-то компенсировать неопрятный внешний вид хорошими манерами, насколько позволяла моя беспомощность.

Однажды в конце января 1942 года в палате появилась каталка, и меня погрузили на нее. Моя мать позвонила по телефону и хотела срочно переговорить со мной. Моя мать! Семья знает, где я нахожусь! Но тут же немедленно вернулась боль, так как после прибытия в Вену я больше не получал морфин. Я молчал, крепко стиснув зубы, пока меня катили по коридору к лестнице. Здание было построено во времена императора Франца-Иосифа II, и в нем не имелось лифтов.

– Что вы делаете с обер-лейтенантом Раллем? – спросила лечащий врач, когда увидела нашу процессию. Ей быстро объяснили.

– Ради бога, немедленно положите его обратно на кровать. О таких переездах не может быть и речи! – Затем она повернулась ко мне. – Я могу переговорить с вашей матерью, герр обер-лейтенант, если вы позволите. Но я не разрешу вам путешествовать по госпиталю, это просто опасно.

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне!

– Ради вас я сделаю это с радостью.

Эти ее слова внезапно сделали нас ближе, что, похоже, стало неожиданностью даже для нее.

Некоторое время спустя после того, как меня вернули в мою палату, в дверь постучали. Я ответил, и врач вошла ко мне. Несколько секунд молодая женщина нерешительно стояла на месте, потом взяла стул и села рядом со мной, посмотрела прямо в глаза и сказала:

– У меня плохая новость, герр обер-лейтенант.

– Говорите. Вряд ли дела будут хуже, чем сейчас.

От меня не укрылось, что ей пришлось собраться с силами, чтобы начать. Наконец она решилась:

– Вчера, 19 января, скончался ваш отец.

Мой отец… который всю свою жизнь и все силы отдавал нашей семье, следил за нашим благополучием, делал все, чтобы моя сестра и я выросли нормальными людьми. Он никогда серьезно не болел – и вдруг? Я подозревал, что звонок моей матери не принесет ничего хорошего, но я даже не представлял, насколько сокрушительным будет удар. Я попытался сдержать слезы, но напрасно.

– Что… как это случилось?

– Лопнул аппендицит. Его немедленно прооперировали, когда подтвердился диагноз, и он прожил еще три дня. Но в конце концов не выдержал.

– А как моя мать?

– А чего вы ждете в таких обстоятельствах? Она еще держалась, разговаривая по телефону. Ей было легче узнать, что вы находитесь в Вене и живы, хотя она прекрасно знает о вашем состоянии. Но я попыталась сделать все, что в моих силах, чтобы успокоить ее.

– Ладно, но как она узнала, что я здесь?

– Фельдфебель Россман написал длинное письмо вашей семье после того, как доставил вас в госпиталь в Мариуполе и узнал, что вас отправляют в Бухарест. Ваш отец даже хотел послать букет от вашей семьи туда, но к этому времени вы уже ехали сюда.

Эдмунд Россман, верный «Пауль» Россман, который помогал нести мои носилки к ожидающему Ju-52…

Лечащий врач доктор Герта Шён прекрасно поняла, что мне сейчас необходимо выговориться. Она долго оставалась со мной тем вечером – и позднее. Она все еще остается рядом со мной последние 43 года.

Мое выздоровление шло слишком медленно. Не было даже тени надежды избавиться от гипса в ближайшем будущем. Я чувствовал, как тают мои тренированные мускулы под жестким корсетом. Неподвижная правая нога беспокоила меня, и я пытался осторожно выяснить, что с ней. После пяти мучительных месяцев гипс наконец-то сняли, хотя к этому времени в нем появилось множество дырок и окошек. Это было результатом множества приступов колик и других болячек, от которых я страдал внутри проклятой брони. Когда я попытался сделать свои первые шаги с помощью костылей, я почувствовал себя слабым, как котенок, неуклюжий и беспомощный. Но я упрямо тренировался в ходьбе на костылях, с каждым разом добиваясь крошечного прогресса. Вскоре я уже шаркал здесь и там, но не мог стоять прямо на одном месте более нескольких секунд. Вскоре меня знали не только врачи, но и вообще весь госпиталь. Словно какой-то невротик, я пытался маршировать на месте, когда останавливался где-нибудь завязать беседу. Но это был единственный способ, с помощью которого я мог побороть мучительную боль в спине. Кроме того, поскольку моя правая нога так и не повиновалась мне полностью, я мог стоять на месте на одной левой. Все эти усилия были направлены на единственную цель, которая тянула меня как магнит: я хотел снова летать. Ничто на свете не могло удержать меня за столом где-нибудь в штабе.

Похоже, кто-то в верхах продолжал следить за мной. 20 декабря 1941 года меня наградили Немецким крестом в золоте. Следует добавить, что мои товарищи не забывали обо мне, и это подстегивало меня еще сильнее. Наша группа зимовала в Харькове, пока я выздоравливал, мой эскадрильей временно командовал мой друг Отто Деккер. Если кто-то из них отправлялся домой в отпуск или получал служебную командировку в Рейх, заглядывал ко мне. Но если я пытался заговорить о положении на фронте, товарищ отделывался односложными ответами. На юге вермахт попытался захватить Севастополь, но в декабре все военные действия на земле прекратились, так как температура упала до минус 48 градусов по Цельсию. В центре наша II группа перебазировалась вперед на расстояние 60 километров от Москвы, но едва не была захвачена контрнаступлением маршала Жукова. Во время боев на земле погибло много людей, в том числе и пилотов. Было ясно, что зимой Красная Армия перехватила инициативу. И не только это – война стала по-настоящему мировой после того, как японцы 7 декабря атаковали американский флот в Пирл-Харборе на Гавайях. Вскоре после этого Германия объявила войну Соединенным Штатам.

Но ни мои товарищи, ни я сам не могли представить, как отреагирует фюрер на первые отступления с целью выравнивания линии фронта. «Если немецкий народ больше не намерен отдавать все силы и всю душу борьбе за существование, тогда немецкому народу не остается ничего иного, как исчезнуть», – заявил он 27 января 1942 года в своей Ставке. Однако немецкая нация, о которой он говорил так пренебрежительно, к концу зимы, или за 10 месяцев, потеряла только на Восточном фронте более миллиона человек, 25 процентов численности армий на Востоке. К концу марта 1942 года численность пехотных соединений группы армий «Юг» упала до 50 процентов штатного состава. Из 74 000 единиц транспорта, потерянных зимой 1941/42 года, были заменены только 10 процентов. За это время погибло около 2000 танков, и теперь танковые дивизии, имеющие от 9 до 15 машин стали привычным зрелищем. Огромная сила, которую Гитлер двинул на Восток в июне 1941 года, намереваясь сокрушить Советский Союз за пару месяцев, превратилась в тень самой себя. При этом не была решена ни одна из поставленных задач.

Если рассматривать обстановку в целом, то лишь на Средиземном море военное счастье оставалось на стороне войск Оси. В начале мая 1942 года фельдмаршал Кессельринг смог доложить Гитлеру: «Мальта нейтрализована как база флота и авиации». Более 1200 планеров были готовы доставить десант на остров. Если бы Мальту вырвали из рук англичан, тыл Роммеля, действовавшего в Северной Африке, был бы надежно обеспечен. Однако Кессельринг вместе с Гитлером решил, что следующее наступление Роммеля позволит ему захватить Каир, не отвлекаясь на Мальту. Поэтому Верховный главнокомандующий приказал отложить подготовку вторжения на Мальту и отправил авиацию и войска, предназначенные для этого, на другие фронта. Через 12 месяцев эта ошибка решила судьбу Африканского корпуса.

Примерно в это же время – в начале мая 1942 года – мой старый командир Александр фон Винтерфельд неожиданно посетил меня в центральном госпитале и привез с собой ящик пива, чтобы сделать процесс выздоровления более приятным. Теперь он заведовал Школой первичной летной подготовки 3 (Jagdfliegervorschule) в Вене-Швехате и продолжал по-отечески заботиться обо мне. Когда он уже собрался уходить, то спросил, может ли сделать что-то для меня. Я рискнул:

– Да, герр подполковник. Я достаточно здоров, чтобы попытаться летать.

– Летать? В качестве пилота?

Даже Герта, которая присоединилась к нам, казалась ошарашенной.

– Разумеется, да. Я готов к этому. В наших общих интересах побыстрее выяснить, на что я способен теперь.

Винтерфельд нахмурился, но не смог скрыть того, что эта идея ему совершенно не нравится.

– Хм-м… Ты хочешь оказаться в кабине самолета и выяснить, на что способно выдержать твое тело… Но ты должен понимать, что я не могу просто одолжить тебе «стодевятый» для этого.

– Не нужно. Это, скорее всего, рановато. Но у вас есть учебный самолет, на котором я смогу сделать круг и, может быть, пару фигур пилотажа…

Он нахмурился еще сильнее, но потом неожиданно улыбнулся и, в конце концов, решил:

– Уговорил. Просто позвони мне в Швехат, когда здесь врач и профессор Шёнбауэр дадут тебе зеленый свет. Я введу в курс дела своего адъютанта. Ты попробуешь взлететь.

Он ушел, но буквально через две недели погиб 16 мая 1942 года, когда разбился в Швехате на Ме-109F-3, попытавшись сделать бочку на слишком малой высоте. Однако его адъютант вспомнил о моей просьбе, когда я связался с ним. И вот через шесть месяцев после катастрофы дела наладились. Профессор Шёнбауэр на своем неподражаемом венском диалекте проинструктировал:

– Малышка, ты поедешь с ним и проследишь, на что он способен.

Я облегченно выдохнул. Это был самый сложный момент. Но я не мог мечтать о лучшем медицинском наблюдателе. Но даже сейчас я лез из кожи вон, чтобы скрыть свои проблемы. Когда мы прибыли в Швехат, я залез в кабину самолета Бюкер «юнгмайстер», чтобы проверить себя на деле. Я составил небольшую программу испытаний для самого себя, в ходе которых требования к моему телу понемногу увеличивались.

После того, как Герте поставили кресло перед ангаром и механики запустили мотор, я начал рулежку по неровному травяному полю, готовясь взлететь. Тревога не отпускала меня, но я дал полный газ и через несколько секунд поднял птичку в воздух. Наконец я снова лечу! Мотор-звезда под капотом слегка подрагивал, ароматный летний воздух вливался в открытую кабину. Это все-таки случилось, спустя шесть, семь месяцев, снова установилась гармония между человеком и машиной, я почувствовал, что у меня снова отрасли крылья. Слева внизу подо мной поблескивала извилистая лента Дуная, медленно текущего к Прессбургу. После нескольких минут полета на юго-восток впереди справа появилось озеро Нойзидль, укрытое тонким слоем дождевых облаков. Ближе виднелся Парндорф, где два года назад я начал свое путешествие, которое увело меня на юго-восток далеко за границы Рейха, сначала на Крит, а потом на Дон. Множество приказов, воздушных боев, перелетов, очень много жары и пыли. Вспоминались многочисленные моменты головокружительного счастья после одержанной победы, горесть и боль, которые отделяли их от сегодняшнего дня. И я желал снова вернуть все это. Не из страха потерять лицо, как, вероятно, сказал бы кто-нибудь. Обер-лейтенант Ралль не боялся обвинений, что он откажется летать из страха. Я не испытывал радости от убийств, не чувствовал всепожирающего честолюбия. Это была очень сложная смесь ответственности перед эскадрильей, желания снова влиться в ряды фронтового братства, мальчишеская радость полета – все это влекло меня прочь от безопасного уюта клиники, от женщины, которую я полюбил. Я вернусь сюда, но сейчас я снова должен быть на фронте.

Мы вместе с «юнгмайстером» выполнили несколько переворотов и все более крутых виражей. Спина держала! Раны ощущались при росте перегрузок, однако боль не становилась невыносимой и исчезала, когда я переходил в горизонтальный полет. Все оставалось в пределах нормы, даже когда я добавил газ и попробовал отрицательную перегрузку. Затем я взял ручку на себя и чуть повернул руль влево, чтобы нос самолета пошел по прямой, начав подъем в глубокую голубизну неба. Быстро глянув через левое крыло, которое начало выписывать дугу над линией горизонта, я ослабил давление на ручку, перевернул самолет и увидел землю, мелькнувшую над хвостом, после чего завершил идеальную мертвую петлю. Спина все это выдержала. Она выдержала пике и вывод из него, иммельман и три или четыре витка штопора. Она меня практически не беспокоила.

Герта немного нерешительно поднялась из кресла, подошла и остановилась рядом с «юнгмайстером», пока я выбирался из кабины.

– Нормально?

– Выдержал.

Ее глаза, ее лицо ясно отражали противоречивые чувства, смесь облегчения и горечи. В этот момент я понял, что моя жизнь больше не принадлежит мне одному.

– Я возвращаюсь в свою стаю, – сказал я, взяв ее за руку. – Но, Гертль, потом я вернусь к тебе».

Вальтер Шук (500 вылетов, 206 побед)

«В конце августа 1944 года финский посол в Берлине проинформировал немецкое правительство, что Финляндия вступила в мирные переговоры с Советским Союзом. После этого финны сделали официальное заявление с требованием к немецким войскам к середине сентября покинуть финскую территорию. Немецко-финские отношения рухнули в пропасть.

В этом году осень рано пришла на Крайний Север. Густой туман полз над Северным Ледовитым океаном и накрывал район Петсамо. Зона низкого давления принесла с собой постоянные дожди, низкие тучи держали нас на земле почти все время. В течение достаточно долгого времени мы не могли сообщить в штаб ни об одной победе. Именно в такой ситуации кто-то решил, что нам нужна политическая мотивация, и прислал офицера по национал-социалистическому воспитанию.

Летчики трех эскадрилий вместе с наземным персоналом – несколько сот человек – были собраны в кинотеатре, чтобы дождаться его прибытия. Пропагандист взобрался по небольшой лестнице сбоку сцены. В центре стояла кафедра, на которую он выложил конспект своей речи. Мы смотрели на него с подозрением, потому что его китель не украшала ни одна награда, кроме Креста за военную службу. Мы считали эту награду равной Железному кресту 2-го класса без мечей, простой жестянкой, которую давали любому, кто просидел за столом в штабе достаточно долго. Затем он начал говорить, и его слова обрушились на нас, словно холодный душ.

– Ваша эскадра «Истребителей Ледовитого океана» – он использовал прозвище, которым люди JG-5 искренне гордились, – стадо трусливых свиней, иначе вы сбили бы больше противников.

Он мог не продолжать, в зале началось недовольное ворчание. Люди начали оскорблять его, используя самые грязные ругательства, которые я просто не могу повторить. Достаточно сказать, что зал превратился в кипящий котел.

Рядом со мной сидел Франц Дёрр и еще несколько офицеров, позади нас сидел коммодор эскадры Эрлер с членами своего штаба. Перед нами сидели пятеро механиков моей эскадрильи. Среди них был штабс-ефрейтор Небелинг, который был одним из лучших механиков, которых мы имели. Он пользовался всеобщим уважением. Возмущенный, он повернулся ко мне и спросил:

– Вы намерены терпеть это?

– Я ничего не могу сделать сам, – ответил я. – Но я не связываю вам руки, я могу защитить вас и сделаю это.

Мои механики что-то обсудили между собой, затем дружно встали и вспрыгнули на сцену. Это стало сигналом к всеобщему открытому недовольству.

Унтер-офицеры и рядовые другой эскадрильи тоже вскочили, всячески обзывая пропагандиста, и грозя ему кулаками. Глупого политикана едва не затоптали. Он понял, что зашел слишком далеко. Охваченный паникой, он бегал кругами по сцене, как затравленное животное. Однако его схватили трое здоровенных механиков. Двое держали за руки, а третий сжал судорожно дергающиеся ноги. Пропагандист отчаянно верещал, призывая офицеров на помощь, но никто и пальцем не пошевелил. Размахнувшись, механики могучим усилием вышвырнули пропагандиста в окно на задней стене сцены. Кто-то высунулся наружу и сообщил, что он удирает со всех ног. Я не помню, чтобы это грубое обращение было поставлено в вину нашему коммодору, но другой офицер по национал-социалистическому воспитанию прибыл в Петсамо через несколько дней.

Это был человек совсем другого склада. Он воевал в Первую мировую войну и потерял руку в бою, который принес ему Железный крест. Он также носил Железный крест, заслуженный в этой войне. Он выглядел гораздо более понимающим, чем его предшественник, и потребовал собрать только пилотов. В ходе разговора он спросил Йокеля Норца:

– Герр лейтенант, что вы намерены делать после войны?

– После войны я отправлюсь домой и буду помогать отцу на ферме, – ответил Норц, ничем не выдав своего удивления.

– Но вам не обязательно делать это, – возразил пропагандист. – Очень успешный летчик-истребитель, вроде вас, заработает гораздо больше, разъезжая по Рейху с лекциями и выступлениями.

Выражение лица Норца ничуть не изменилось, однако он посмотрел ему прямо в глаза и ответил на своем неподражаемом баварском диалекте:

– Знаешь, поцелуй меня в жопу[4].

Потрясенный пропагандист уставился на Норца в крайнем удивлении. Йокель повернулся ко мне и сказал:

– Боже мой, все летит к чертовой матери, а тут приходят какие-то недоумки и начинают нести всякий вздор!

15 сентября небо над Петсамо снова прояснилось. В этот день я повел семь самолетов своей эскадрильи, чтобы атаковать истребители-бомбардировщики «киттихок», которые уже несколько дней штурмовали наши позиции в Вадсё и Киркенесе. Но мы не смогли прорваться к истребителям-бомбардировщикам, так как ввязались в тяжелый бой с истребителями прикрытия. Когда все закончилось, я смог записать на свой счет две «аэрокобры», но два наших пилота также были сбиты. Унтер-офицер Гейнц Лорк сбил «аэрокобру», но в этот момент другой русский истребитель расстрелял его. Раненый, он все-таки сумел выпрыгнуть с парашютом из горящего «мессершмитта». Однако лейтенант Гюнтер Фурман пропал без вести. Лишь позднее мы узнали, что эти атаки были частью обманного маневра русских, которые постарались отвлечь наше внимание от английских бомбардировщиков «ланкастер», которые атаковали линкор «Тирпиц» в Альтен-фиорде. Большинство бомбардировщиков, в том числе машины знаменитой 617-й эскадрильи «Сокрушителей дамб», несло 12000-фн бомбы «Толлбой». Англичане для этого налета разработали новую методику точного бомбометания с большой высоты, и «Толлбои» обладали такой пробивной способность, что легко проходили сквозь толстые броневые палубы линкора. Пока русские успешно отвлекали нас, бомбардировщики Королевских ВВС причинили тяжелые повреждения «Тирпицу», который потерял мореходность.

В полдень 16 сентября восемь наших истребителей, в том числе майор Эрлер, Йокель Норц, обер-лейтенант Руди Глёкнер, фельдфебель Арнольд, я со своим ведомым Волльманом и еще два пилота, взлетели на перехват Ил-2 и «бостонов», которые направлялись к гавани Киркенеса. На этот раз их сопровождение состояло из «аэрокобр» и гораздо более опасных Яков. Издали мы увидели огромный столб дыма, который поднимался в небо над гаванью. Как раз в тот момент, когда я скользнул, чтобы зайти в хвост Ил-2, который пытался удрать на высоте 400 метров, бортстрелок выпустил в меня длинную очередь. Чтобы уйти от огня, я повернул влево, сделал вираж и вернулся, чтобы атаковать его снизу.

Нацелив нос истребителя на него, я выпустил пушечную очередь по радиатору под брюхом, он взорвался, словно раздавленный помидор. Несколько секунд Ил-2 продолжал лететь ровно, волоча за собой длинный хвост испаряющегося масла. Затем он клюнул носом и упал в море. Я уже готовился атаковать следующий штурмовик, когда услышал, как Волльман кричит: «Внимание, Вальтер! Индейцы сверху!» я взглянул вверх и увидел три русских истребителя, которые пикировали на нас прямо в лоб. Инверсионные струи на концах крыльев и темные клубки выхлопа ясно выделялись на бледно-голубом небе. Мне стало ясно, что они пикируют, дав полный газ, но в следующие несколько минут мы с Волльманом сбили по «Аэрокобре».

Затем внезапно в шлемофоне я услышал голос Йокеля Норца:

– Это «Желтый-8». Сбил «бостон», но получил попадание в мотор. Кабина полна дыма!

Я осглядел небо и увидел «мессершмитт», волочащий хвост черного дыма. Положение было неважным, поэтому я крикнул другу по радио:

– Йокель, прыгай! Выбрасывайся немедленно!

– Не стоит. Я попытаюсь вернуться на базу, – задыхаясь, произнес Норц.

В этот момент мы вышли из боя и приготовились прикрывать Йокеля и его подбитый «мессершмитт», который тащился к Киркенесу. До аэродрома оставалось всего несколько минут полета, поэтому существовала вероятность, что Йокель продержится. Я связался с базой и сказал им подготовиться к аварийной посадке.

В 20 километрах юго-восточнее Киркенеса мы услышали хриплый голос:

– Проклятый дым… рули заклинило.

– Йокель, бога ради, что с тобой? – спросил я, предчувствуя худшее. К этому времени его Ме-109 летел слишком низко для прыжка с парашютом.

– Рули полностью отказали.

Я следил, как «мессершмитт» полого снижается к каменистой равнине внизу. Я всерьез испугался.

– Йокель, ты должен выровнять его!

– Триммеры на пределе, все, что я могу, – последовал безнадежный ответ.

Все умолкли. Мы с отчаянием следили, как самолет неотвратимо снижается все ниже.

– Я попытаюсь сесть на брюхо! – крикнул Йокель.

Я затаил дыхание. Внизу не было ни клочка ровной земли. Поверхность дикой тундры была усеяны острыми торчащими скалами и валунами. За несколько секунд до удара мы поняли, что надежды нет. Хотя я понимал неизбежность того, что случится, когда «мессершмитт» налетел на огромный валун и разлетелся на куски, меня словно ударило. Лейтенант Йокель Норц, одержавший 117 побед, погиб на месте.

Когда во второй половине дня мы снова взлетели, я с трудом мог сосредоточиться на происходящем. Я думал только об Йокеле и его ужасном конце. Сбив «аэрокобру», я скомандовал отбой и вернулся на базу, забыв даже показать механикам, что одержал победу. Вечером спасательная команда вернулась с места падения, вместе с телом товарища, которого все мы любили. Сила удара о камень была так велика, что от него мало что осталось. Его похороны стали настоящим притворством. В гроб наложили камней, чтобы получился нормальный вес. Хотя все знали, что Норц был искренним католиком, этот нюанс не был учтен, когда его отпевали в церкви в Парккина. Главной темой речи была обычная трескотня о героизме и тому подобный пафос.

Смерть Йокеля Норца стала для меня колоссальной личной потерей. Уверенный в себе, обладающий большой внутренней силой, Йокель был моим добрым другом. Когда его не стало, из нашего подразделения улетела какая-то искорка. Еще несколько недель никто не радовался победам. Клуб стоял пустым, проигрыватель молчал. Не было обычной болтовни в промежутках между вылетами.

Через день после смерти Йокеля шесть пилотов моей эскадрильи – обер-фельдфебели Гейнц Арнольд и Мартин Виллинг, унтер-офицеры Йозеф Зюске и Генрих Дайбах, я и мой ведомый Волльман – столкнулись с большой группой штурмовиков под прикрытием Яков и «киттихоков». Это произошло уже вечером, и русские снова атаковали гавань Киркенеса. К ночи 17 сентября мы сбили 13 вражеских самолетов, причем четыре Яка стали жертвами моих пушек. Через три дня в том же районе и примерно в то же время мы столкнулись с другой вражеской группой, и я смог записать на свой счет Ил-2 и «аэрокобру».

Наше военное положение в Северной Норвегии быстро ухудшалось. 4 сентября финны прекратили огонь на всех фронтах, а в конце месяца начали военные действия против нас. Вскоре после этого бомбардировщики наших бывших союзников начали налеты на наши позиции. Самым скверным было то, что финны знали о нас буквально все. Они не только знали расположение всех тыловых складов, но и маршруты, по которым снабжение доставлялось на фронт. И существовала серьезная опасность, что они передадут эти сведения русским. Поэтому мы ускорили отвод наших войск из Финляндии, пока Советы готовили крупное вторжение в Северную Норвегию.

По крайней мере, я был избавлен от необходимости видеть трагический конец в Петсамо. Мы снова получили приказ взлететь, и снова русские использовали свою тактику одновременного использования двух групп самолетов. На этот раз мы столкнулись со штурмовиками. Они с ревом проносились над нашим аэродромом, обстреливая его из пушек. Я как раз готовился взлететь, когда пуля попала в крышу кабины и разбила приборную панель. Кровь заструилась по лицу, но я сумел заставить самолет остановиться. Я выпрыгнул наружу и бросился в укрытие. Осколки стекла рассекли мне веки и застряли в носу. Позднее на перевязочном пункте врач сумел извлечь все их, исключая один, который застрял в корне зуба. Он сказал, что мне больше нельзя летать, так как верхняя челюсть может загноиться. Через два или три дня я получил приказ лететь в Бардуфосс к хирургу-стоматологу. Я собрал свои немногие пожитки и на связном Физелер «шторхе» начал долгий перелет. В Бардуфоссе проклятый осколок был извлечен профессором, который ради этого специально прибыл из Осло».

Библиография

Aders G. «Jagdgeschwader 51 ‘Mölders’. Eine Chronik – Berichte, Erlebnisse, Dokumente». Stuttgart, 1999.

Barbas B. Das vergessene as. Bad Zwichenahn, 2014.

Baumbach W. The Life and Death of the Luftwaffe. New York, 1967.

Bekker C. Luftwaffe war diaries. London, 1967.

Bergström C. Barbarossa. The Air Battle July-December 1941. Hersham, 2007.

Bergström C. Kursk – The Air Battle: July 1943. Hersham, 2007.

Bob E., Trautloft H., Held W. Die Grünherzjäger: Bildchronik des Jagdgeschwaders 54. München, 2002.

Bob H.-E. Jagdgeschwader 54: Die Piloten mit den grünen Herzen. Aachen, 2011.

Carruthers B. Voices from the Luftwaffe. Barnsley, 2011.

Cronauer P. Flieger-Asse und Kanonenfutter. München, 2013.

Dickfeld A. Footsteps of the Hunter. Manitoba, 1993.

Forczyk R. Tantsynskaya airfield raid 1942. Botley, 2012.

Galland A. Die Ersten und die Letzten. Augsburg, 2012.

Girbig W. Chronik Jagdgeschwader 5 «Eismeerjäger». Stuttgart 2010.

Graf H. 200 Luftsiege in 12 Monaten. Rastatt, 1975.

Hayward J.S.A. Stopped at Stalingrad. Lawrence, 1998.

Heaton C.D. German aces speak. Minneapolis, 2 vols.

Schreier Н. JG 52. Das erfolgreichste Jagdgeschwader des II. Weltkrieges. Berg, 1992.

Kaplan Ph. Fighter Aces of the Luftwaffe in World War II. Barnsley, 2007.

Killen J. The Luftwaffe. A History. Barnsley, 1967.

Mitchem S.W. Eagles of the Third Reich. Mechanicsburg, 2007.

Nowotny R. Walter Nowotny: Berichte aus dem Leben meines Bruders. Ammersee, 1975.

Pickert W. Vom Kuban-Bruekenkopf bis Sevastopol. Heidelberg 1953.

Prien J. Einsatz des Jagdgeschwaders 77 von 1939 bis 1945: Ein Kriegstagebuch: nach Dokumenten, Berichten und Erinnerungen. Berg, 1992.

Ring H., Girbig W. Chronik Jagdgeschwader 27. Stuttgart, 2012.

Plocher G. German air force versus Russia. 3 vols.

Rall G. My logbook. Moosburg, 2006.

Rohden H.-D. Die deutsche Luftwaffe im Kriege gegen Russland.

Schuck W. Luftwaffe eagle. Manchester, 2008.

Spik M. Luftwaffe Fighter Aces. New York, 1966.

Toliver R., Constable T. Das waren die deutschen Jagdflieger-Asse 1939–1945. Stuttgart, 1998.

Schwabedissen W. The Russian Air Force in the Eyes of German Commanders. New York, 1968.

Williamson M. Strategy for Defeat. Air University Press, 1983.

Численность немецкой авиации (1940–1941)

Иллюстрации

Эрих Хартман

Эрих Хартманн и Герхард Баркхорн за изучением карты

Рудольф Мюллер

Хельмут Липферт

Гюнтер Ралль

Гюнтер Ралль читает газету

Гюнтер Ралль празднует 200-ю победу

Адольф Галланд

Герхард Баркхорн принимает поздравления от коллег после 250-й воздушной победы

Герхарда Баркхорна поздравляют с 1000-м боевым вылетом на аэродроме в Крыму

Эрих Рудорффер

Герман Граф возле своего истребителя

Авиаконструктор Вилли Мессершмитт и летчик-истребитель майор Герман Граф

Ханнес Траутлофт

Вильгельм Бальтазар в кабине истребителя

Гюнтер Лютцов и Вильгельм Бальтазар

Вальтер Новотны перед вылетом

Вальтер Крупински

Отто Киттель

Иоганнес Штейнхофф

Хорст Титцен

Вильгельм Батц

Теодор Вайсенбергер

Вернер Штрайб награждает подчиненных

Вальтер Эзау

Альфред Гриславски

Сноски

1

Поцелуй меня в жопу.

2

Продолжение воспоминаний Г. Ралля см. на с. 405.

3

Продолжение воспоминаний Й. Штайнхофа см. на с. 308.

4

Leck mich am Arsch!

Content

Йоганн Мюллер
Асы немецкой авиации

Предисловие переводчика

Предисловие автора

Поход на восток. 1941 год

Адольф Галланд (705 вылетов, 104 победы)

Дитрих Храбак (1077 вылетов, 125 побед)

Йоханнес «Макки» Штайнхоф (993 вылета, 176 побед)

Бриллианты и неудачи. 1942 год

Вальтер Крупински (1100 вылетов, 177 побед)

Гейнц Эвальд (296 вылетов, 84 победы)

Герман Граф (830 вылетов, 212 побед)

100 побед

Дубовые Листья и Мечи

150 побед

На пределе сил. 1943 год

Гюнтер Ралль (621 вылет, 275 побед)

Йоханнес Штайнхоф (993 вылета, 176 побед)

Вильгельм Батц (445 вылетов, 237 побед)

Вальтер Новотны (442 вылета, 258 побед)

Сумерки асов. 1944–1945 годы

Йоханнес Штайнхоф

Эрих Хартман (1404 вылета, 352 победы)

Герхард Баркгорн (1104 вылета, 301 победа)

Об этом старались не думать

Адольф Дикфельд (1072 вылета, 151 победа)

Гюнтер Ралль

Вальтер Шук (500 вылетов, 206 побед)

Библиография

Иллюстрации

Сноски