Борис Юхананов

Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше

Предоставляю вниманию читателя записки некоего молодого человека по имени Никита Ильин. Содержание этих записок показалось мне необычайно существенным. В этом романе о праведном юноше спрятана история посвящения души. История обретения и потери святого сознания.

Предлагаю читателю ознакомиться с этими записками, ничего определенного ему не обещая, но как бы приглашая проделать эксперимент над своим внутренним чувством интереса к другому человеку, во всем от меня самого отличному, но в чем-то, быть может, — как это ни покажется мне же самому странным — подобному мне! Иногда свежие строки дневника самоубийцы притягивают неудержимо, как магнит притягивает железные опилки. Что это? Сила искусства? Сила жизни? Сила человеческого характера, выявленная в совершённом действии, ошеломляющем в своей простоте и безумстве?

Выражаю благодарность своей коллеге Ладе Ивановой за составление преуведомлений для каждой из двадцати глав, на которые мы решились разделить непрерывный поток авторского текста.

Издатель

Областной призывной пункт. Играет духовой оркестрик, усталые командиры равнодушными голосами муштруют неотесанных призывников. Вот-вот должен приехать САМ! Да, вот и он! Вот он! Вот…

С трибуны взволнованный подполковник машет оркестрику, чтоб замолкли, те, не замечая, дуют свое. Особенно старается дребезжащий дед-трубач. Вот уж умолкла труба, отбомбил барабан. Наконец одолели и деда. Труба оборвалась всеобщей ржой, генерал встречен достойно!

Нашего прапора фамилия — Удод…

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой герой знакомится с системой армейских отношений, постигает первые радости и горести армейской службы, а читатель узнает имя своего героя

Сегодня 25.05.1980.

— Люди уже по-летнему ходят в босоножках, в туфельках, а тут эти сапоги чистить по четыре раза на день…

30.05.80.

А мои сапоги уже отскрипели свое. Полторы недели они подпискивали, недовольные буквально каждым шагом моим, утихли теперь, смирились. Как птички чистят оперение свое, как животные раны зализывают — так и мы. Вчера работали на огородах: копали, пилили, выламывали ломом из старой дачи столбы — огораживали офицерью личные участки.

На крыше дачи — куколка, игрушка, голенькая. Сержант сапогом скинул ее, прыганул за ней. Ломом в живот с размаху, потом в голову… Всадил, выдернул. Разодранный «орущий» рот и неподдельная, «детская» радость парня.

Дикое поле. Второй день с утра до обеда скапываем траву в целях противопожарной безопасности.

В армии в отношении к женщинам безмерная пошлость и одновременно трогательное почтение.

Солдатские соцпрослойки: «молодые», «салаги» («духи»), «шнурки», «черпаки», «старики» («дедушки»), граждане. Мускулистые, говорливые, двадцатилетние, беззащитные солдатушки-ребятушки-стрижены-макушки.

— Так бы вся служба, да?! Валялись бы на лужайке, только есть бы нас приглашали.

Взвод развалился на лужайке у санчасти. Нас пригнали сюда на анализы (кровь, моча).

— Хоть бы их дней по двадцать пять, что ли, было в каждом месяце!

— Закурить есть, мужики?

— Еще один ишак пришел. Иди, чурка, отседа, нету у нас ничего.

— Совесть вы потеряли.

— Эй, опять руки в карманах! Я буду сам зашивать вам карманы. Прямо буду заводить в бытовку и зашивать.

Взвод, марширующий по плацу, ритмичен, как паровоз.

— Унанян! Готовь нос! Тебе пятнадцать писем пришло!

— Развратник.

Армейский клуб. Комнатуха. Черное пианино. Зеленая армейская дверь. Окно распахнуто в березы! В окне дождь, мокрые листья. Как вольно! Как свежо! Сижу на подоконнике, курю. Впервые за шестнадцать дней я могу просто слушать дождь.

К черту ремень!

К черту пилотку!

Лоб, грудь — свежести ветра!

Листик на ветке! Он дрыгается, как нога мальчишки, который сидит на ветке и отбивает про себя задорные такты.

Ладонь подставил лавине капель. Озерцо на ладони, прихлопнул его — брызги в лицо! Ветер рванул дерево, ветки хрястнули по стене!

Голоса! Голоса за дверью! Сразу тревожно. Все! Отрываюсь от окна, от луж, ливня, травы… Солдат.

Взвод, марширующий по плацу, схож, ежели по сапогам следить, со стригущей машинкой. Наголо.

— Ну что ты орешь? Ты здесь не в ауле, а в воинской части. — Из «газика» вытрясся полковник, командир части.

— Мужики, встали! Что вы сидите?! Встали! Надо ему честь отдать.

Потянулся полковник, крякнул, потряс правой ногой да и залез обратно. Публичное одиночество.

— Воины ислама! Пошли. Все. Ну че, долго мне ждать? — Это сержант-завхоз в прачечную нас загоняет. Смена белья.

Кричит:

— Я говорю, мешки берите!

И пошел счет. Растет гора белого, чуть влажного, пахнущего, горячего белья. Радость солдатская.

— Ложите так, чтоб скатать можно было. Вот так, потащили.

В прачечной вой, скрежет беспрерывно работающих машин. Полуголые потные ребята без передыху запихивают грязное, вытаскивают провернутое. Но вот один развалился прямо на тюках, курит — кейфует. Это «дедушка»…

— Эй, Чурик, ты сильно устал?

— Ой, билядь, голова болит.

— Э-э, если б ты нес то, что он (на меня), ты б сдох, наверное. Чурик, подъем! Чурик, подъем! Кто тебе разрешал на кровать ложиться? Вста-а-а-а-а-ать!

Тяжеленький, однако, тюк (О, подлые комары!) мне попался. Я согнулся, голова — до колен (О, подлые комары!). Двое водрузили мне его на спину, я засеменил. Спина скрипела, вон оно как — грузчикам. Горбунам. О, проклятые комары, знают свое дело!

Солдат живет перекурами.

13.06.80.

Нас посадили в электричку. (О, радость освобождения от проволоки!) Едем прочесывать лес под Дмитровом. Будем искать пропавшую месяц назад семью.

— Так, разобраться!

— Нам что? Мы ищем себе…

А на самом деле это ж трагедия какая: вся семья погибла.

Ноги промочил в болоте.

Перли сквозь лес, искали следов убиенных (быть может). Ничего. Развороченный костер да сумка рваная.

— Лес… с ним шутить плохо, так же как со степью.

Обед. Расстелили плащ-палатки. Обжигаемся, чавкаем, гогочем и курим, напоследок всегда курим…

Два часа уже рыщем по оврагам. На комарье уж не обращаем внимания. Застывшая лава коровьего навоза.

— Стоять!

Перед нами овражище. Та-а-ам, в глубине, зеленая непролазность.

— Ну-ка! Разобрались цепью тут все!

Сквозь зелень — слепящая чешуя реки. Овраг — громадным колодцем зеленым.

«Выстрелы» пастуха. Коровки.

И мы:

— Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков! Садыков? Садыков! — надорванный голос сержанта.

— И зачем мы их искали там, в болоте? Ну-ка, потыкай, потыкай здесь. Может, чего и вытащишь. Ну, че встали?! Коров не видели?!

— Все наверх! Эй, войска, «наверх» команда была.

Отвесная стена крапивы. Задыхаюсь. Взобрался.

— Ста-а-а-новись!

Облака — как привязаны за ниточки к куполу. Выбрались к деревухе. Навозом пахнет. Колодец…

— Дайте, дайте, мужички, водички!

— А домишки ничего. Во махины богатенькие!

— Ста-а-а-новись! Хватит пить. Сапоги там, что ли, мыть собрались?!

Солдатушки прямо руками черпают в луже солнце и моют (трут) им сапоги. Натирают.

— Пацаны! Там в огороде редиска! На-а-алетай!

— Ста-а-ановись! Лазарев! Крашилин! Ильин! Садыков? Садыков! Едить тебя за ногу! Отделение, шагом ма-а-арш!

Потопали.

Глаза уставились в мятые грязные сапоги «впереди идущего».

Прощальным дуэтом взорали собачонка с коровкой.

Вот и грузовик. Спрессовались в кузове.

Давай! Э-э! Поехали!

Так ничего и не нашли.

Помчали. Пыль в зубы.

— Предупреждаю — не прыгать, а слезать.

— Стаскивай плащ-палатки.

— Второй взвод, сконцентрировались вокруг меня, чтоб на каждый миллиметр квадратный было не менее трех кг.

— Урки! Свободная стая, едем домой щас с первой электричкой!

— А мы щас и едем домой. На два года у нас дом.

— Широков, Широков, слушай загадку. Вот чего будет, если земля закрутится быстрей в пятнадцать раз?

— Чего-о? Не знаю.

— Получишь ты завтра аванс! Га-га-га-га-га-га!

Сидим на траве, ждем электричку. Солнце уставилось в нас и лупит во всю жарь. Облако наплыло на него и засияло, засверкало невыносимым медленным блеском.

14.06.80.

Скребем олимпийский объект. Затейливое здание из красного кирпича.

Солдатики-муравьи обрабатывают плиты перед зданием: выметают, поливают водой. Здесь же гражданские. Снуют прорабы. Девчушки-каменщицы. Пыль, грохот, сип машин.

Во! Бандуру пригнали, махину! Мосгорэкспорттранс. Приехал грязь собирать. Нагрузили. Грязь (ха-ха) на экспорт.

Ф-ф-у, пыль в глаза. И руками-то не протрешь. Желтые руки какие-то, шершавые.

— Товарищ старший лейтенант, вон видите тот грузовик? Мы ж его за пятнадцать минут нагрузили вместо экскаватора.

Мне нравится смотреть на свои руки, загрубевшие в работе. Сижу сейчас на только что подметенном мраморе, перекуриваю и изучаю линии левой ладони, «проработанные» пылью. Будто бы резче обозначилась линия жизни. Какое обилие морщинок. Ха! у меня должна родиться девочка! Девонька!..

Заканчиваем работу, сворачиваем шланги, докидываем последние куски пыли в грузовики. И с завистью (одним глазком) секу за пижонами в джинсиках, периодически возникающими у бочки с квасом.

Сержант:

— Эй ты! Вон там лопата стоит. Берешь лопату и вот этот весь мусор перекидываешь сюда. Быстрее сделаем, и все!

Сделаем… Мы пахали…

15.06.80.

Идет вечерняя поверка.

Ноги гудят, пятки посинели, отвердели. Подковала меня служба.

— Ильин!

— Я!

— Толин!

(Пауза.) О, как невыносима эта пауза! Ну, кто там тянет, мудак.

— Я!

Нет сил писать. Спать. Спать. Спать.

Принял присягу.

Урны, что прижались к казарме, до краев набиты огрызками, обертками, фантиками, пустыми бутылками…

Родительский набег.

От пуза наелись.

16.06.80.

Лейтенант:

— Старший сержант Дмитриев, ты сегодня отрулишь взвод до столовой, понял.

Ефрейтор (фельдмаршал) Д. Тураев:

— Заправляем, как положено мундиру. Я щас буду пра́вя́рять и… выябу! Пять минут отбой! Через пять минут я кого увижу в туалете, будут работать. Понял, да? Этот чей мыло? О — два! Одно — Тураева! Понял, да? Ай-ха-ха!

Башка у него будто размашисто вырублена из пня, волосики коротенькие, впрочем, как и у всех нас, рот всегда приоткрыт, ноздри раздувает, и оттуда вылазят черненькие кустики. Фельдмаршал, да и только!

Свет вырубили, пишу в темноте. Скрип коечный медленно затихает, сейчас пойдет соп, храп. «Отбилась» рота.

И вдруг:

— Слушайте все! Завтра чтоб все были на утреннем осмотре в майках!

(Абсурд!)

Ночь — единственное время, когда солдат может побыть наедине с собой. Словно выныриваешь. Милая, родная моя, я всегда, засыпая, думаю о тебе.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой Ильин узнает, что стал отцом, рассказывает о политической, идеологической, законодательной структуре армии, знакомится с «жизнью по уставу», с традицией просмотра программы «Время», уличает себя в попытке подчиниться «волчьему закону», начинает записывать слова, которые поет его душа, общаясь с природой, и, конечно, тоскует о любимой в перерывах между службой и работой

Утро. Политзанятие:

— Запишите тему: «КПСС о ком-ком отношении к труду и соц. собственности. Значение, особенности ратного труда воинов армии и флота». Устранение эксплуатации человека человеком В. И. Ленин считал одной из важнейших особенностей труда при соц-ме. «Впервые после столетий труда на чужих, подневольной работы на эксплуататоров, — писал Ленин, — явл. возможность работы на себя и, притом, работы, опирающейся на завоевания новейшей техники и культуры. При социализме труд носит всеобщий, обязательный характер. В процессе созидательного труда у сов. людей воспитываются такие качества, как соц. кол-изм. И, кроме того, тов-ая взаимопомощь, а также бережное отношение к общественной собственности…» Разговоры отставить!.. «Социализм провозглашает труд первейшей обязанностью человека перед обществом, при соц-изме честный труд неразрывно связан с организованностью и дисциплиной…» Вот так! А у нас тут столько бездельников сидит, особенно тех, кто не хочет ничего делать. Так вот, я вас всех по нарядам распределю, и будете у меня в нарядах торчать до тех пор, пока войсковой приемник не распустят. А кто плохо будет работать, тому, соответственно, побольше нарядиков. «Наш лозунг должен быть один, — говорил В. И. Ленин, — учиться военному делу настоящим образом!»

Дощатый пол,

В тебе родился сад,

Надраенный солдатскими руками,

Ты заблестел — и вдруг узнал солдат

Себя в саду

Стоящим

Вверх ногами.

19.06.80.

Стою в противогазе «на тумбочке». Я дневальный. По части объявлена боевая тревога, все еще вчера умчались на объект.

— Кейфовая штука — тревога.

— Когда самому не бежать.

— Во всяком случае, сортиры хоть не моем, и то — хлеб.

Ночь с 19-го на 20-е.

Вернее, раннее-раннее утро.

Докурил примку. Синеватый дымок скашивался рассветным ветерком и мгновенно уносился от меня.

Птицы цокают.

По плацу бродят черные существа (грачи? вороны?).

Трясогузка, что ли, свистанула? Длиннохвостка села на провода.

Я только-только сменился с поста дневального.

Три часа утра.

Лес вторгся в часть птицами, чистым свежим холодным воздухом, росой, комариками…

— Двери закрыл?

— Ой, забыл, щас!

— Спать пошел?

— Да, хоть несколько часов соснуть…

Сапоги стянул, размотал портянки, ноги тру, настоявшиеся, загрубевшие. Пусть подышат.

Казарма непривычно тиха. Никто не храпит, не сопит, не скрипит. Укутаемся в одеяльце синее, байковое. Как мирно кричат птицы!

— Я туда прибежал полутрупом.

— Там за многих несли карабины. Аккубардия пробежал полдороги и сдох.

Старшина:

— Ну, вы сегодня обижаться не будете, если я вам сегодня постелю чистые простыни, а завтра в баню. Опять ты матюгаешься! Отвыкай, блядь, отвыкай!.. Тебе толчки чистить!.. Плохо ли, мало ли, старшина ваш, ебоноть мать, все-тки имеет восемь медалей!

Хрипловатый ласковый голос. Лысинка под фуражкой.

— Двадцать пять лет отдал, много ли — мало ли, пора на покой… А я теперь, ребята, ебоноть мать, на все уже… бросил!

Глаза круглые. Упрямо так смотрит, не мигаючи. Рот — два зуба по краям пещеры. «Вот на дембеле и вставлю, е. м.!»

Фуражку снимет, лысинку почешет, и давай матюгаться:

— Чтоб койки были заправлены, как кирпичики, е. м. Я в сорок седьмом году делал молоток ноль целых там, хрен десятых, а в армию ушел — у меня уж был седьмой разряд! А потом думаю, на хрена все это нужно!

Взвыло!

— Всем рассаживаться на программу «Время»!

— Та-а-ак! Вы что, меня не поняли?! Ста-а-ановись! Равняйсь! Смирно! На программу «Время» ша-а-агом марш!

21.06.80.

Жарища!

Красим белой краской бордюры. Начали капитальный ремонт казармы.

Старшина ласково зарядил на «работку».

— Мужики, пошли таскать мусор!

Граненая хрустальность паутины.

День. Казарма. Грязища. Откуда-то топор. Измазанные побелкой, когда-то коричневые, солдатские табуретки. Царапанье скребка по стене. Доски, доски, доски. Голые по пояс солдатики. Бочки с раствором…

— Я вот перед отъездом с ней фотографировался. Должны ребята прислать. Вот ты удивишься. У карьянок у всех глаза узкие, как у меня, а вот у бабы моей — нет! Такое строение лица, как у европейских. Глаза такие здоровые. Вот пришлют мне фотку — посмотришь!

Вечерняя прогулка и предотбойная насмешка. После обязательного просмотра программы «Время» — пилоточной охоты сержантов. Ох уж эти распоясавшиеся охотнички! Отвлекся солдатик, и летит уж в голову его пилотка комом, с первой попавшейся головы сорванная, верной сержантовой дланью посланная. Ух! Азарту-то сколько вокруг! Охота идет!

Итак, прогулка вечерняя. Ша-а-агом марш! С полчаса топаем по части, глотки надрываем бравыми армейскими: «И-ех-х! У солдата выходной! Пуговицы в ряд…»

Отходит в небытие 22.06.80.

Я опять дневальничаю в наказание за самовольную отлучку в чайную.

Приступим к «вылизыванию» сортира. Кафельный замызганный сапогами пол. Чье-то сохнущее хэбэ. Нескончаемый хлюп воды из не закрученных в отбойной спешке кранов (краников).

— А где все щетки?

— Не знаю. Ну вот одну я возьму, буду протирать.

Тряпка, синий байк старого одеяла — ночное бессменное орудие дневального.

Неспешно, основательно домывает свое накачанное тело сержант Сандраков, маленький крепыш — сангвиник, большой любитель футбола и «знаток устава».

Бум! Хлопнула дверь. Приступим…

Чистка сортира состоит как бы из двух операций:

1) Сгоняю за день налитую усердными умываниями воду к черным дырам в кафеле. Одновременно палкой пробиваю забитые «очки» (дырки в унитазах) и выкидываю использованную бумагу.

2) Тщательно протираю пол сухой тряпкой.

Что-то я по-уставному заговорил. Даром время не теряю.

Эх-х! Приступим!..

Особое.

Каждодневная, ежечасная борьба за лидерство! Волчий закон: «Выживает сильнейший!» Походка, тон, жест — все, что выражает характер человека здесь, подгажено этим волчьим соперничеством и одновременно каким-то ущербным заискиваньем перед сильнейшим. Я и себя подчас ловлю на фальшивенке (вши-венке). Нельзя, нельзя позволять себе ни беспричинного раздражения на слабого, ни слабости перед…

Из нас собираются делать сержантов. Будут засорять мозги уставами, стройподготовкой, политзанятиями, беседами, стрельбами и т. д. и т. п. Воспримем как опыт… Не дай Бог, эти записи попадут к кому-нибудь из офицерья или сержантов! Глаза слипаются, проклятая тумбочка примагнитила.

«Держи голову выше, а надо — прикинься мышью» (Ч. Диккенс, из высказываний мисс Просс, «Повесть о двух городах»).

Сегодня ночью я, видимо, добью эту книженцию. Диккенс — ловкач, сюжетных дел мастер!

23.06.80.

На стене казармы распятое за рукава, «вниз головой», сушится чье-то хэбэ…

Утро 23.06.80.

Больше всего в этой части не любят почему-то траву… О! Это личный враг командира, каждый день на бой с ней выгоняют отборнейших бойцов. Метем, дерем траву «на складах». С подъема — даже пописать не успели — погнали.

— Ну давайте, давайте, заканчивайте! Не надо копаться! Не надо отвлекаться! Что ты там (чешу голову) вычесываешь? Яму роешь, что ли?

Салага:

— Слава богу, что меня взяли сюда! Я бегом, я даже вещи из отдела не забрал. Вот щас они уйдут на ужин, я пойду быстренько, все заберу… Учебка — спасенье мое!..

На первых порах армия кажется игрой, многие с удовольствием играют. Как вкусно, как залихватски некоторые солдатики честь отдают… Пальчики оближешь!

Со временем новизна заменяется каждодневностью и рефлексом. Человек обвыкается, смиряется. А иной этак незаметно для себя — в ревнителя. Но и это проходит… остается усталый, поживший, охрипший человек, которому все «до фени», ибо «пустое это все, е. м.» (как говорит наш старшина).

Лозунг, который я прочел в брошюре «Воину о воинской службе»:

«БОЛЬШАЯ ЗАСЛУГА —

НАУЧИТЬ

ВОЕВАТЬ ДРУГА», —

говорит сам за себя…

Как часто, когда я стоял на этой проклятой «тумбочке», вокруг все слышимое и видимое как бы вдруг делало несколько шагов от меня, отступая перед грезой… Питер… Женушка…

Муравей похож на маленькое, юркое сопротивление с усиками и ножками, а еще — на гоночную машину…

25.06.80.

У меня дочка!!!

ТОСТ:

— Пусть твоя дочь проживет столько лет, сколько береза, которую я посажу завтра в ее честь.

Опасный тост.

26.06.80.

— А как этот завод называется? Спрессованных материалов?

— Наверное.

С утра пригнали нас сюда зарабатывать для части спрессованные, обитые пленкой плиты: ДСП, оргалит.

Трубы в виде зеленых громадных воронок.

Ну что я делаю, что?

Открытую площадку, на которой сосредоточена вся вентиляционная система, визжащая, скрежещущая, гудящая, призванная… К чему может быть призвана вентиляционная система?.. Освобождаю от стружечной пыли.

Вот сейчас пишу, бормочу и сам себя не слышу — такой гул. Ветер. Стружка набивается в глаза, в уши, волосы. Да какие там у меня волосы!..

— Ну что, все сделали? Щас доделаете и пойдемте. Другую работу я вам дам. Близко грудастая прорабиха подходит, хитровато в глаза щурится.

Жуть пылесосная…

Глаза хочется закрыть и не открывать, а приходится все время моргать, вымаргивать пыль.

И все-таки хорошо, что мы вырвались на несколько часов из части. Все как-то свободней дышится.

Рабочий человек ходит вразвалочку, расслабленно, раскрепощенно. Идет и отдыхает. Ему радостно идти, а быть может, и жить.

Девушка в черном халатике, толстуха, ручки в сторону, бежит (порхает). Ой! Споткнулась, чуть не упала. Бежит. Девушка… в черном халатике.

Гимнастерку скинул. Ветер ластится, льнет. Глаза закрою и кажется, что я где-то на море, на пляже… А армия — сон.

— Чего?

— Пойдем в курилку. А она потом нам даст работу. Там мелкие детали складывать.

Какой роскошный денек выпал нам сегодня.

— Вода, наверное, столетняя. Никто не пьет, все пиво, небось, глотают. Столетняя, тысячелетняя, да какая угодно! Крючок расстегнут, рукава закатаны. Обливаюсь!

А как откушали! Сметанкой побаловались, винегретиком!

— Дай прикурю.

Эх! А через час свертываем манишки и «домой», в родную часть. Поработали на славу Родины и родного командира. Девчушки-то какие работают в столовой — пичужки. Плиточки-то какие разноцветненькие, гладенькие капитан в машину нагрузил.

— Смотри, как ветер на нас работает! Он все сметет.

Грузовик. Усталые, расстегнутые солдатики: кто спит, положив голову на руки, кто втихую покуривает. Негромко кукарекает Закарян, продувший в фанты. Ласковое солнце. Свежая зелень вдоль дороги и наш мчащий грузовик. Вот так, с кузова леса кажутся вылепленными.

— Старшине вашему пять лет жизни осталось. Как ремни сниму, больше пяти лет не проживу.

А все-таки я до тебя доберусь. Ты там хуево работаешь, ты — армян хитрый.

— Признавайтесь! У кого моя пилотка?

— Зайдешь ко мне, у меня их там штук десять валяется, вашими макушками натертые.

И опять погнали нас на работу.

Мчит, свищет время. Только пыль в глаза…

— Так, ну вы чего сачкуете? Ну-ка быстро встали! Вы чего, не слышите? А то вы щас быстро услышите. Вмиг вылетите из батареи. Я даже голоса повышать не буду, в отдел отправлю, и все.

Воскресенье, 29-е.

— У всех этих стендов траву давай — прямо руками.

— Давай-давай — поиграем в сумасшедший дом!

— Луганский! Ты что, нюх потерял, что ли? Давай работай!

— Я не понял — всю траву вырывать, что ли, или только длинную?

— Ну, вырвем длинную, но оставшуюся тоже придется. Там ведь тоже своя длинная будет. Ну, вот таким образом всю и вырвем.

— Да, по принципу царской жандармерии: все до травиночки!

— Товарищ младший сержант, я не могу так работать, в такой атмосфере.

— Все, пиздец, вешайся, шланг. Вот та дорожка чтоб через десять минут готова была!

— Товарищ младший сержант, разрешите курить и рвать.

— Пизды дам! Ебт, штаб под носом! Офицеры! Лазгиев, я тебе пятак щас набью, курит здесь стоит, блядь! Ну-ка! Побыстрей шевелись! Иди сюда, бери лопату, подальше от асфальта.

— Во-о-ов, иди, поможешь!

— Быстрей! Люди уже там все закончили, а они еще тут мозги колупают!

— Володь, ну как настроение?

— Нормально. Топиться не хочу, во всяком случае.

30.06.80.

В мойке:

— А кто у вас на рюмках едает? Начальство?

— Неужели ж мы!

Опять работаем на заводе. Делаем все что ни попадя — вот сейчас пообедали солдатушки.

Я за повара и уборщика. Оборотная сторона жизни заводской столовой. Две подружки. Милая, стройная девушка с косой, и лет пятидесяти любопытная бухгалтерша выспрашивает у «косы» подробности ее любовного увлечения. Сколько их — таких вот поживших, неукротимых женщин, поражающих жаждой неутолимой к познанию ближнего.

Девочка в синем платьице, дочка продавщицы в буфете при столовой, крутится, как в давние времена — подмастерье. Сколько ей? Лет десять — двенадцать. Сколько она всего понасмотрелась здесь, понаслушалась… Здоровенная маманя ее… Неужели и девчушка, такая тоненькая сейчас, быстрая, глазастая, такой же станет?!

А я люблю дождь.

Машина скрипит всеми своими железками, деревяшками и нашими костями. Водная пыль. Дорога — дождем натертое до блеска черное зеркало.

01.07.80.

Итак, с сегодняшнего дня официально началось наше обучение в школе.

Тьфу ты, строиться!

Утро 2-го, 5 ч. 40 м.

Сейчас пойду будить не успевших вечером подшиться.

Туман окутал казармы.

Птицы вовсю!

Вчера я заступил дежурным по батарее. За всю ночь удалось часок на матрасах, наваленных на улице, прикорнуть.

Ох-х! Как холодно, и сквозящее, что ли, зевается.

Метелочка уже где-то справа зашептала.

На два голоса — птицы: гаркают и свищут.

Телефон:

— Дневальный учебной батареи рядовой Смирнов слушает. Никак нет… Из штаба позвонили, сказали, что там арестанты (губа) и без нас уберут.

6 ч. 24 м.

Через шесть минут проору: «Ба-атарея, подъе-ем!»

— Никит, только ты давай почетче команду — металлическим голосом таким.

Ох уж вы мне эти металлические команды, сколько дней еще пораните, испоганите!

— А может, кто щас сон хо…

БАТАР-Р-РЕЯ, ПОДЪЕМ!

Поехало!..

Эх, мужички-«трусоносы», заспанные, чуть посоловевшие ото сна, какие-то домашние. Возвернул я вас в реальность армейскую, натягивайте штаны, портянки мотайте заспанными пальцами, зевайте во всю пасть, в сортирчик топочите, вялые, нежные даже какие-то, бедные ребятишки, сыны и защитники.

— Товарищ прапорщик, щас заправляться?

— Ни хера не заправляться! Баня сегодня! (Окурок в губах, в уголке самом, неизменный торчит.) Так, ну что, блядь, заделаем вот эту дырку. Завтра меня не будет, послезавтра побелим и начнем потихоньку начинать новую жизнь.

Руки в карманах аж до упору, смачный, цепкий огляд всей казармы. Хозяин! Батька!

Пойду покурю, холодка утреннего в грудь впущу.

Щелкают солдатики ремнями, на улицу выбираются, скукожились от свежести утренней.

— Первый р-р-р-аз туман встречаю здесь.

— И вправду! Бедолага туман в армию загремел.

— Забрили!

— Га-га-га-га-га!

— Смешно вы так спите. Смешней всех Сима спит. Такое ощущение, что он ползет по-пластунски всю ночь куда-то.

— Куда?

— Из армии съебывает!

— Га-га-га!

— Сегодня ночь так быстро прошла.

— А у меня все ночи быстро проходят. А день так долго длится, пиздец. Хоть бы наоборот.

— А ты плюнь на сапог или сморкнись, а потом растирай, знаешь как блестит!

— Ну как там с группой поиска-захвата шпионов олимпиадных?

— Дипломатических лиц надо захватывать так, чтобы они не успели паспорт показать, руки заломить, и все. Главное, чтоб не успели, а там пусть говорит: «Я — министр», хоть что…

Быстрый, юркий капитан Жарун — «свой мужик». Тараторка — слова, как из автомата. Солдат — «ребятами», со всеми на «ты», всегда за руку, один из наиболее «мирных» офицеров части, из тех, кому «все до фени».

— Я как-то шел, задумался и врезался в капитана, так раз пять честь отдал, как поклоны.

— Ха-ха-ха-ха! Это что! А тут есть один. Этак вот задумаешься, поведет на плац, и будешь ходить вокруг столба — чествовать.

03.07.80.

Гукает голубь, как всегда, неопределимо где, попискивают птицы. Сижу на подоконнике спиной к ним. В стекле окна — моя «побеленная» физиономия. Руки, хэбэ, сапоги — весь я усыпан белой пудрой. Продолжается капремонт. Скребем стены на втором этаже казармы. Как вкусно щупать свои руки, изучать ладони. Они мне так нравятся — огрубевшие, окрепшие в работе. Я даже какое-то уважение к ним испытываю, словно это не мои руки.

— Вы чего, обдираете, да? А где остальные? Одного нам надо забрать.

— Ты чего, одурел? Нам за сегодня все это ободрать надо!

— А-а!..

Пол покрыт старыми газетами. Солдатик сидит на полу, покуривает и читает.

— А чего, Бразилия не попала, да? Двадцатого июля СССР — Аргентина! Ох, где-то в футбол играют!

Я в первый раз держу в руках скребок. Побелка — первый снег.

— Ой, приятно, теплый дождь!

— Не свались!

— Да нет. Смотри, пузырики на ладони…

Сдираемый со стен. Нам до обеда срок. А потолок высок и командир наш строг. Все остальное — тлен!

— Все. Кончай работу, пойдем умываться.

— Эй, пошли-пошли!

Сейчас под холодную струю — руки, плечи, лицо, макушку стриженую! Как заново родился!..

В воздухе порывисто живет тополиный пух…

До обеда мы сделали полработы. День клонится к закату. Убеленные, усталые, сидим, балакаем:

— Потихоньку можно все.

— А почему, ты думаешь, солдат не пускают в кабаки? Ну, если деньги будут, вот мне вышлют деньги, я пойду в увольнение, зайду и сяду посидеть.

— Кстати, говорят: как встретишь Новый год, так весь год и пройдет.

— Я не помню даже, как встретил. Ха-ха-ха-ха!

— Хоть и говорят: Новый год — домашний праздник, — но в компании встретить его лучше.

— Эх, на день рождения домой бы съездить!

— Вот Пасху я встретил, да-а! Меня домой принесли.

— И зачем вот эту стену переделывают? Делать им нечего.

— Ну как! Начальник! Ему хочется видеть хорошую обстановку… Сань, оставь докурить.

— Ну че, давай приступим, а то время-то идет.

И опять заскрежетали поскребки до вздутия вен, до зубоскрипенья.

— А вот ты представь, что вселенная бесконечна, представь. Вот я не могу этого представить.

— А я уверен, что есть жизнь где-то на другой планете. Есть цивилизованнее нас, есть отсталее.

— Щас Жабюк Вовка нам принесет десять мороженых и, там, булочек на шестьдесят копеек.

— Можно на ужин не ходить.

— А я поправился. Вот уж не ожидал. Здесь, кстати. Надо подкачаться, а то живот распустился.

— Здесь не распустится.

— Так, давай поработаем или Жабюка подождем?

— Да, давай поработаем, а потом, когда он придет, отдохнем опять.

Радуга на стене! — неуничтожимые, несоскребаемые цвета жизни. Радужная полоса оживила муторность нашей работы. По скребкам прошла, как перечеркнула! Скоро Жабюк придет.

— О-о! Спасибо, спасибо, Володь!

КУ́СЯЕМЬ

— Все, на сегодня будя!

— Свертывай газеты.

— Как мы щас переодеваться будем?

— У меня система продуманная. Я иду в трусах мыться, вернее, чистить сапоги сначала.

— Ха-ха-ха-ха!

— Тебя командир части за задницу!

— Ха-ха! Форма — сапоги, трусы и галстук.

— Батар-р-рея, строиться на ужин!

Черт, ничего на успел. Сижу на своем подоконнике и любуюсь странным человечком в стекле окна: грустный, осыпанный мукой Пьеро, нацепивший по прихоти фантазии своей солдатскую форму.

Что сегодня на ужин? Рыба, наверное, а может, перловка.

О! Этот извечный купол над нашей частью, будто небо тоже отбывает срочную службу и каждый раз выстраивает облака над плацем на вечернюю поверку.

04.07.80.

Шагистика на плацу. Старший сержант Дмитриев:

— Запомните, вы должны довести свои движения, себя до полного автоматизма, чтобы не задумываясь выполнять любую команду! Так, все закончили. Перекур, опять тетради и в ленкомнату.

А потом мы опять белили, скребли, терли мокрыми тряпками.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Никита по-новому оценивает участь советского солдата, познав тихую прелесть одиночества, понемногу знакомится с сослуживцами, записывая истории из их жизни в маленькие рассказы; в сердце юноши проникают первые симптомы ностальгии по гражданке и тоска по женской ласке; неизменный карандаш Ильина бойко фиксирует человеческую разность, так отчетливо проявляющуюся в условиях армейской службы

Все на ужине. Я так долго сижу на подоконнике, что ноги затекли. Программа «Время». К черту!

О! Исцеляющее одиночество, по капельке добываю тебя из набухшего солдатским потом, гомоном и топом до одурения дня. А эти песни, этот строевой каждодневный ор. И потешно и тошно, что никто не смеется над этим. Некому смеяться?

А мускулы пухнут. С каждым днем крепнут мускулы. Но не нервы.

— Кто слышал про китов-самоубийц? В Австралии киты стали выбрасываться на берег. Шестьдесят штук погибло, а потом еще пятьдесят.

— На что ты намекаешь, что пора нам выбрасываться?

Младший сержант Семенов, добрейшая, неуклюжая, косолапая (носочки друг к дружке), всегда готовая впиться и погавкать собачонка:

— Вы чего, обурели что ли? Нюх потеряли? Как вы идете?! Вон автороте тоже делали уколы, но они протопали, а вы что? Ну-ка ударьте, чтоб слышно было, что учебная батарея идет.

День издыхает.

05.07.80.

— Я тебе сейчас шнобель по морде разбросаю, задницу под футбольное поле пущу.

Кино субботнее.

— На моем месте уже сидит, фашист хуев! Ну-ка сдернись!

— Эй, Рэкс! Иди на хуй! Болдырев! Митрофанов!

Ужин.

Настолько проголодался, что из рыбы дрожащими пальцами выбираю, вырываю кости и ем быстро-быстро, лихорадочно. Все время боюсь, что не успею наесться, или скомандуют строиться на улице, или случайным плевком испоганят али еще чем. Жую быстро-быстро, взор отсутствующий, только зубы работают. Отупение особенно заметно, когда едим.

Вышел. Ох, отдышусь!

— Товарищ солдат, ко мне! Объект — столовая, бегом марш и назад с отданием чести, а потом на гауптвахту пойдешь. Охамели! Честь совсем не отдают.

Жесткогубый сорокалетний прапоришка придрался.

А мы ему наотмашь строевым с издевочкой подчеркнем. Вот так, каблучками щелкнем и вытянемся.

Надсмеялся по всем правилам воинской вежливости, пусть теперь зубами щелкает да матюгается.

Я никогда не смогу да и не сочинял стихов только для себя. Они приходят в предощущении читателя.

07.07.80.

Ночь. Глаза слипаются. Брожу зевающим призраком по казарме. Опять я дежурный. Дзынь-дзынь…

— Дневальный учебной батареи курсант Яковлев слушает. Тридцать пять четвертого!

Дневальный, дневальный! Бычок во рту, сапог стянул, портянку размотал. Сосредоточенно и усердно состригает ножницами затвердевшую на пятке мозоль.

Пыхтит, скрипит стулом.

— Знаешь на кого Сима похож? На такого громадного малярийного комара.

— У него характер не малярийный.

— А какой у него характер?

— Хороший.

— Ну а что, малярийные комары добрые.

— Сегодня знаешь какое число? Седьмое. День рождения Ринго Стара. Мы этот день всегда отмечали. Покупаем хорошее вино, берем пластиночки битловские, отдыхаем, обсуждаем, спорим, короче, интересно день проходит.

Дождь все никак не выплачется.

— Слушай, откуда эти скрипы?

— Скрипы? Крысы бегают. Я щас удеру отсюда, если увижу хоть одну. Они у меня не столько страх вызывают, сколько отвращение ужасное.

И сколько еще нетронутого в солдатиках. Вот сегодня, после отбоя, рассказывал я страшные истории. Слушали, укутавшись в одеяла. Дети…

Дети, которых учат воевать. Вначале убеждают, потом принуждают.

«Вначале обязательно убедить, потом принудить»? — В. И. ЛЕНИН.

— Слушай, а как пузыри рождаются?

— В воду попадает она. Она же вместе с воздухом. Раз, смотри, и пузырь!

— Пузырь. Пузырик… куполок. Обитель капли воздуха.

(Сказка: капля-принцесса.) Капелька.

09.07.80.

— Шурик, я остатки зуба выковырял сейчас. Счастье такое.

— Значит так, возьмем бутылку белого портвейна, и кайф нас протащит немного. Потом пообедаем.

Кирпичный заводик.

Втроем мы с шиком прибыли сюда на автобусе. Цех. Чем-то похож на огромную замызганную мастерскую художника-керамиста. В центре крепостью — печь! (Для обжига кирпичей.) Полукруглые своды ее загорожены железными щитами. На всех пальцем, прямо на пыли, курсант Фомкин увековечил звонкое свое имя «Коля»!

Крыша из зелено-коричнево-синих листов пластмассы, сейчас подсвеченных солнцем. Черт возьми! Я никак не ожидал, что на кирпичном заводике может быть так оранжерейно.

— Оранжерея по выращиванию кирпичей!

Га-га-га-га-га!

— А ты не стой без дела, возьми кирпичи, покачайся, позанимайся, и, глядишь, будешь три раза делать подъем-переворот.

— Лопаты несут. Пошли!

Толстозадая, коротконогая, крепкая баба за маленьким рыжим подъемником (электрокаром). Мощные груди перекатываются под напитанной потом и кирпичной красной пылью тонкой кофтой.

Выдали нам новенькие, пахнущие свежей грубой мешковиной рукавицы.

Тьфу, пилотка в грязь упала!

Голуби! Словно вздрогнуло небо — стая! Белые, почтовые: «Летите, голуби, летите!» Летите, свободные от службы и кирпичей.

Коля Фомкин — простецкий парень:

— Я не представляю, как эта баба не заебалась еще так работать каждый день. Мне, в пизду, такая работа усралась, на хуй!

В армии матом не ругаются — общаются, г-о-в-о-р-я-т. Язык это, наш язык!

Что здесь делают эти два голубка, так изящно ступающие по ломаному кирпичу?

Крылатые кусочки света.

Откуда она взялась, эта старуха?

— Вот у них, у ка́го спичечек нет, у ка́го папиросочек нет. Я до десяти пачек беру папиросочек. Вот если дам пачечку, то они вот так по очереди, а мне вот так жалко. У одного, ребят, Аша… у… такой хороший парень. Грузил плиты, и вот так, оторвалась… Ой, жалко, его как шибануло — насмерть, все смяло. И присылали, это, его самолетом к себе… А отец у него утоп… Пойду, а то мне…

Заковыляла. Шубка черная до сапог и ватник. Старуха… Божья.

Рабочий:

— А он ходит еще, орет, чтоб я еще ему стакан налил, щас поорет и перестанет. Ты ча́го там пишеть-та́?

— Письмо.

— Эй ты, алкашка, блядь, уезжай с дороги. Хуль ты встал?

Скинул гимнастерку, солнце спину жарит. Мат-перемат.

Баба грудастая, толстая шея. По шее черный муравейник путешествует. Глазик игривый у бабы. Кофтуха цветная; как нагнется, двумя дынями потряхивает.

Запахов-то в ней скопилось. Пером не описать, носом не вынюхать.

А вокруг — мат-перемат.

Бесплатная газ-вода, стаканов нет (соответственно), все пользуются бутылкой из-под портвейна.

Хожу с мужичком по цеху, собираю огнетушители. Вот снял один с красного щита, сдул густой слой пыли.

— Ильин, бери метелку и подметай, даю две минуты на размышление… Иль-ин, минута прошла…

Мы вернулись с кирпичного заводика, и оказалось, что неожиданная тревога умчала всю часть на объект. В казарме остались пять курсантов и два сержанта. Дежурным по батарее остался курсант Александров, занимательный типус. Только что я наговорил ему кучу неприятных вещей. В том числе и о его манере начальствовать. Парнишке едва исполнилось девятнадцать, в армии он третий месяц, но уже успел перенять многие дурные замашки отпетого куска.

Идут два брата-корейца Кима.

— Вы где были?

— У генерала, генерала.

— А чего вы делали у генерала?

— Интересно, что делают у генерала? Пашут. Солдат у генерала пашет.

Александров:

— Пойдем, сказал, быстрей! Сима, ты чего, не русский, блядь? Пойдем, сказал!..

Александров — парнишка бойкий, цепкий, крепенький. Мать у него администратор ЦУМа. Сам он мечтает — по торговой части. Хамовит, нагл, расчетлив — далеко пойдет, если, конечно, я в нем не ошибаюсь.

Подкатил на велосипеде капитан Жарун. Подкатил, спросил, укатил. Занятный человечек.

Вот сейчас, редко такое бывает днем, я остался один на один с казармой, и услышал птиц и гуд электрички и ход ее, и заметил плавный полет пушинки и дым из урны… Черт, как валит! Щиплет глаза. Быстрее надо воду. Вдавил сапогом горелую бумагу, непонятно — только хуже повалило! Воды! Урну залил до краев. Всплыло ее содержимое, сразу и дым унялся. Появился солдат у казармы, а с ним комары, кусачие дьяволы, гады. Черной щеткой до блеска трет солдат свой сапог. Бессмысленно и неизбежно усердье его.

— Валера, ты чистишь для того, чтобы ночью опять бежать?..

В ухо ко мне залетела бойкая муха (как Александров), врезалась с лету в меня. Омерзительно это мгновенье.

— Еще пару таких пробежек, и пиздец, блядь, как воробей вон (да…) стану летать.

Толстый Глевкин Игорь все грубит сам себе.

— Смотрите, какую я пулю нашел!

— Вон дай ее Симе, чтоб застрелился.

— Га-га-га-га!

Удивительно! Поздний вечер. Береза напротив казармы осыпана, усыпана небом. Просветы между ветвями, как иней. И мне показалось, что сейчас зима. Зимний вечер…

10.07.80.

Виктория

В первый раз она родила сына. Пришлось делать кесарево сечение. Прошло одиннадцать лет, и она опять понесла. Кто мог взять на себя ответственность за ее жизнь? Врачи? Отговаривали, как могли. Один шанс из тысячи. Мать хотела рожать. В день операции у окна роддома собрались все близкие и далекие… У этой женщины были родственники на Украине, в Грузии, в Ленинграде… Все они съехались в Москву, чтобы поддержать, помочь, уберечь, а заодно и кой-чего прикупить.

Сосредоточенная толпа напряженно внимает распахнутому и пустому пока окну. Вздрогнул отец, кто-то прошел там по коридору. Вдруг в окне возникает сияющая белизной и улыбкой медсестра. Она хочет что-то сказать, объяснить, но увидев десятки ждущих тревожных глаз, наклоняется к ним и просто кричит, кричит: «ВИКТОРИЯ! ВИКТОРИЯ! ПОБЕДА!» Так и назвали малютку — Виктория, Вика. Сейчас девочке семь лет, и она очень любит своего старшего брата Игорька, Игоря Александрова…

Постепенно с каждой доброй беседой раскрываются ребята, судьбы их. И теплее от этого и проще.

— Утром, когда в школу вставать, она меня, хулиганка, будит: то воды в ухо нальет, а то вообще утюгом стукнет, но любит страшно!

И он любит ее, потому что раскраснелся сейчас по-девчачьи, и зримо для него все это и дорого.

Сколь многое, подчас до несовместимости разное, таит в себе человек, и все перемешано в нем, и не разобраться в мешанине. Все эти месяцы я наблюдаю за ребятками, вроде бы, уже сложившимися, но на самом деле только обретающими себя, ждущими, жаждущими изменений в себе. Оттого, быть может, быстро они так перенимают поганящие душу армейские манеры. И оттого трудно так добраться до сути ребят этих, ибо замазана она лживинкой подчас, как стена, слоями краски и штукатурки — не доскрестись. Скребу.

Корейская колбаса (рассказ старшины):

— Кто, е. м., ел корейскую колбасу? Никто? А колбаса хорошая, вкусная колбаса. А знаете, как они ее делают? У них же там ни фабрик, ни заводов нет пока. Так они что, е. м., берут двух собак. Одну, значит, е. м., сажают на цепь и жрать вообще не дают, а вторую кормят, как свинью — на убой. Проходит, значит, время. Первой, значит, дают воды напиться. А от воды поносом хорошенько, е. м., продирает. Та, значит, пьет и пьет, а вторую закалывают, е. м. И дают труп сожрать первой. Та сжирает все, е. м., за, е. м., милую душу. Ну нажирается, тут ее и убивают. Выпотрашивают все, е. м., до кишков. Вот тебе и колбаса корейская… В колбасном деле что самое трудное? Кишки набить, е. м. А тут, е. м., живая мясорубка!

Мартынов (лейтенантик):

— Как у тебя дневальный стоит?!

— А как ему еще стоять?

— Руки как держит?!

Старшина:

— Пусть стоит как стоит. Не в мавзолее, е. м.! Так, сколько у нас там коек, шесть-семь наберется?

— Да нет, наверное.

— Так, коек у нас пятьдесят, а людей — сорок три. Семь коек. Старшину не наебете! Старшина ваш до пятидесяти считать умеет.

Вот уже второй час помешиваю я клей в ведре. Буду клеить обои в той самой комнате, где недавно отколошмачивали штукатурку. Все помешиваю. Вот! Только сейчас стали появляться первые группы пузыриков (так по телевизору говорят о прибывающих на олимпиаду). Пузырики, когда долго смотришь на них, кажутся полукруглыми креслами, а все пыхтящее ведро громадным зрительным залом. Вот сейчас уже не кажется.

— Ты мне щас показался таким семейным папой, который помешивает кашу для своих детишек.

— Глубокие мысли зреют подчас в твоей голове, Глевкин.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ:

Никита становится командиром, потом толкателем с пружиной, изучает повадки трехмесячных соловьев, попадает в санчасть с ангиной, разрабатывает типологию взаимоотношений между сослуживцами, совершая по пути удивительные открытия; не поддается дедовской провокации старшего сержанта Шугурова, привыкает к армейским порядкам: пишет стихи, слушает лекции, веселит взвод, переживает первый творческий кризис, ведет борьбу с хаосом, обретая черты человека безразличного; и рождается в душе маленького солдатика нежность

«Прежде всего, мы должны убедить, а потом принудить. Мы должны во что бы то ни стало сначала убедить, а потом принудить» — В. И. Ленин, вот как точно звучит этот лозунг…

— Щас бы улететь домой, да, Никита? Черешень бы нажраться. Хоть на денек. Нажрался бы там всего!

12.07.80.

Суббота… Мандраж… Солдатики. Руки в карманы, согнулись, сидят, дрожат в курилке. Вчера я ничего не записал. Работал. Потом зарядил дождь. Через работу, даже самую, казалось бы, элементарную, многое можно понять о самом себе. А в курилке нескончаемые, запойные рассказы о былой гражданской жизни. Ветер…

Вздрогнуло дерево,

Словно забытое вспомнило,

Откашлялся грач

И напугалась трава,

Понеслись по листве

От дерева к дереву

Вольные,

Нам непонятные,

Полные смысла слова.

— Ребят, а друзья с носилками куда пошли?

— Да вон они, потихоньку. Им спешить некуда.

— Давайте-давайте, ребятки, поживее.

С сегодняшнего дня я назначен командиром отделения вновь прибывших солдатиков (дополнительный набор).

Посмотрим — каков из меня командир. (Кусок.)

13.07.80.

По шее курсанта Алехина ползет гусеница, кокетливая мохнатоножка, инкрустированная красными, черными точками и пучками меха, торчащими из хребта.

— Это у нее органы осязания.

— Дай-дай. Спичкой головку подожжем.

— Ни хуя себе развлекуху нашел!

— Дай мне ее, я хочу ее поизучать.

— Ты что, гусениц не видел?

— Да нет, смотри: какая африканская!

— Да. Дай я ее сожгу.

Стоит иссиня черная ночь. Тревожная ночь с воскресенья на понедельник.

14.07.80.

Утром появится прихрамывающий командир Шушко. Тихим голоском скажет мне на ушко:

— Дежурный, тревога.

И забурлит казарма. Повскакивают солдатики, расхватают карабины и помчатся, опережая стрелку у полковника в секундомере, на плац. Кто — кого?

А пока сопят они, дрыхнут. Кто-то бормочет неразбираемое:

— Ф-фу, бля…

Постанывает.

Кто-то кашляет надрывно. А кто-то так затих, словно и нет его. Я, наверно, тоже так сплю.

А в воздухе синь дрожит. Дождь заунывный хлюпает, болявый. И мечутся в окне хмурые недобрые деревья. На кого? За что?

Поклонись рассвету, дерево,

Мы покорно солнце встретим —

Мне судьбою это вверено,

А тебя заставит ветер.

Дневальному:

— Слушай, я щас прилягу, если услышишь шорох какой, толкнешь меня. И, в любом случае, без пяти пять разбудишь — мне на доклад надо идти. Понял? Чего дрожишь, холодрыга?

— Д-д-д-д-а!

«А-а-а-а!» — зевок, раздирающий рот и душу. Так бы всю службу и проспал за раз, со всеми ее командирами, дежурствами, тревогами и остальной чепуховиной.

А-а-а-а-х!

Хрупкое, словно пузырик, призрачное время стихов… образовалось и лопнуло тотчас.

Пора на доклад. Вскрикнули двери входные.

— Да не бойся, не бойся.

— Закрою.

— Бессмысленно. Они опять откроются. Ветер.

У-ух, холодрыга, впилась ледяными цепкими пальцами воистину до костей!

— Потопал я!..

«Товарищ капитан, во время моего дежурства происшествий не случилось, все люди на лицо. Незаконно отсутствующих нет. Докладывал дежурный по учебной батарее курсант Ильин. Разрешите идти?»

— Тучи в обратную сторону начало гнать. Щас вот так вот будет гонять, пока все не выльется. А листики можно сюда вот замести?

Голуби забурлили…

— Давай-давай.

14.07.80.

15.07.80.

Молодым монотоню «Наставления по стрелковому делу».

— Э-эх-х-х, так, что там у нас? Карабин СКС, газовый поршень.

Газовый поршень — старший сержант Дмитриев…

Это идиотское одушевление наименований навело меня на странную аналогию. Итак, старший сержант Дмитриев служит для передачи удара пороховых газов толкателю (в данном случае мне). Он имеет головку и стержень. Газовый поршень помещается в пороховой трубке (старшесержантской форме). Толкатель с пружиной (то бишь я) служит для передачи удара газового поршня стеблю затвора (это вам). Он имеет головку и стержень. Пружина толкателя (может быть, это совесть) служит для возвращения толкателя и газового поршня в переднее положение. Грустное «ха-ха-ха»… Отставить разговоры, продолжим занятие. Рядовой Тимофеев!

— Я!

— Головка от газового поршня, ты где находишься? Прекратить верчения…

Записали: «Шептало с пружиной».

— Ильин, ты давай быстрее отключайся от своих благих забот и отбой, понял?

16.07.80.

— Отчего пальцы болят?

— От писаний.

— Е. м., старшина ваш пятнадцать лет писал, исписал бумаги столько, сколько пешком не прошел…

Тянется потное армейское время, скоро уж обед.

— Ты как человек сидишь настоящий, куришь, книгу читаешь. Жить можно так.

— Да-а, выбился я в начальники.

Как к костру подошел — солнце, выскользнувшее из-за облаков, в лицо дыхнуло, помазало белизной ослепительной книгу — ударило по глазам. Пилотку снял — макушку хоть погрею.

Комната потрескивает свеженаклеенными обоями, пахнет плохо — отжатой старой тряпкой и луком.

О, этот летний ленивый

Шепот листьев зеленых,

Солнцем натертых до блеска!

Злые очи казармы

Глухо пялятся в небо,

Тревожен бессмысленный шорох —

Блаженство безвольное листьев

Их раздражает.

«Пижоны! —

Думают хмурые окна, —

Быстрее бы, что ли, желтели

И вниз к подошвам валились,

Слепым подошвам солдат».

О, этот летний ленивый

Шепот листьев блаженных!

Что им хмурые думы, им, обласканным солнцем… Н-да.

— Какая там тема — «Боевые патроны», что ли? Или «Разборка и сборка СКС»?

— Я, к сожалению, не помню, Игорек. Я как-то не сосредоточен на этом сейчас.

17.07.80.

Эти «трехмесячные соловьи»… Они уже почувствовали себя «старичками»! Они уже позволяют себе покрикивать, поруливать. Как же-с, «молодые», «зеленые» рядом — нельзя упускать этакого случая поизмываться, себя утвердить. Крутые превращения свершились за эти несколько дней с курсантиками. Надо же! Из помыкаемых — в помыкателей! Одобрительно похмыкивают сержантики наши — закон жития-бытья солдатского: сегодня тобой кто-то, завтра — ты кем-то… Чтоб «не бурели», приучались чтоб, обламывались. Характерец на гражданке оставлять надо.

— Тоже мне, соловей, расчирикался «не имею права». Устав читал? Приказание — беспрекословно, ясно?

— Так точно.

— Пшел!

Дрожащий дождик. Нервная птица. Непонятно куда она направлялась. Но вдруг резко повернула обратно, будто что-то забыла…

Здесь даже дождь тупой и грубый, чавкающий какой-то и примитивно долгий, унылый, однообразный.

Тебя бросили в воду, и ты должен плыть, и неоткуда ждать помощи. Руки твои исчерпали уже всю силу.

Ф-ф-фу! Какой-то чертов неожиданный сон накатился. Это все из-за дождя. Слишком долго я всматривался в него. Какой-то обессмысливающий, или я одурел за эти дни? Дождь. Ну дождь, дождь. Ну и что? Дождь как дождь?

Небо непроглядное

До изнеможения,

До галлюцинаций.

К черту его, к ляду его,

Но не оторваться:

Вот метнулось дерево

За мелькнувшей (мимо летной) птицей,

Канувшей в бездонное, —

Ему на месте велено

Стоять, не суетиться.

Стой, неугомонное!

— Зря ты с нами в баню не ходил. Вода горячая, напор такой! Сержанты все наголо постриглись.

— Чего сдуру не сделаешь.

Толстый, неуклюжий, удивительной грации воин (одна ступня перпендикулярна другой). В «чайник» просится, слова вырываются из него, а сам сотрясается весь во время говорения:

— Как бы в «чайник» сходить, товарищ курсант? (Он этак подгавкивает чуть-чуть.) Отпустите меня в чайную сходить. (Три рубля на палец намотал.) Товарищ курсант, товарищ курсант, в «чайник» хочется!

Трогательное, косолапое существо, ну как я тебя отпущу, коли не положено…

— Иди, только по-быстрому… Ну!..

— Живешь инстинктами, помылся — хорошо, пожрал! А вокруг, посмотри, какая природа!

— Ух ты! Как синюю простыню натянули, небо такое, да?

— Уго!

— Ты смотри, на глазах чернеет. Деревья в единое чудовище слились. Смотри, словно мамонт громадный, да?

— Уго!

У нашего Мартышки (лейтенанта) есть такая мальчишеская привычка (когда у него чего-то не получается): скороговоркой себе под нос бормотать, пуская обиженные нотки.

Фомкин:

— Щас одно желание: хлебушка бы повкусней!

Старшина:

— Я тебе щас устрою желание. Дам тебе и щей повкусней, и е… потесней.

— Давай подними ноги-то ему!

Двенадцать сильных молодых рук мягко опустили курсанта Волкова в мусорный ящик.

Меня бесит это нескончаемое покусывание друг друга, вся эта развивающаяся система мелкого армейского пакостничества. Эта бездушная корячка друг перед другом, ржа, молодецкие забавы, гипертрофированная способность подмять слабого.

В классе зеленая гладкая доска и маленький кусочек мела. Я взял его и нарисовал казарму, дерево, дорогу и уходящего по ней человека в одной штанине, просто так…

Вот уже второй день кажется, что где-то метрах в пятистах — море. Что я у моря! Пронизывающий до мурашек морской ветер.

— Странно, но мне почему-то кажется, что это южный городишка, если, конечно, не принимать во внимание солдат…

— Наверное, это от ленности какой-то общей, на которой здесь все замешано.

— Ленности? Ленности… Да, возможно, потому что торопиться некуда, просто некуда торопиться.

Вот уже несколько дней, как у меня появился собеседник — Женя, нервный, лобастый Женя Кириллов.

Он закончил Архитектурный. Неделю назад дополнительным набором его пригнали сюда вместе с молодыми, и тут же прицепилась кличка «Железный дровосек» — ходит он смешно в строю, выбрасывая вперед негнущиеся ноги и при этом сотрясаясь.

«Всем корпусом», — чуть было не написал я. Здесь так говорят про человеческое тело, словно оно неживое.

— Во ветрище!

— Косить сейчас хорошо, со свистом чтоб!

— Товарищ курсант, можно с вами присесть покурить?

— Садись, все никак не отучишься от «можно». Я иногда вдруг замечаю, что в меня вселяется Дмитриев, его замедленные повадки.

— Какой Дмитриев?

— Старший сержант Дмитриев.

— А что он за человек?

— Понимаешь, он дитя, которое вдруг дорвалось до власти.

— Сопляк?

Женя:

— Ой, сколько еще здесь торчать! Ой, кошмар! Щас бы дома я уж нашел, как с пользой провести время. Халтура большая наклевывалась в Чите. Заработал бы и поехал отдыхать. Ты еще любишь море? Я люблю море… Черное и Белое. Вот о Соловецких островах… Погода там удивительная, свой микроклимат. Дамба из вот таких, а то и побольше, валунов, навалена монахами вручную. Мы шли. Был страшный ветер, жуткий дождь. Небо было странного цвета — зеленоватое. Мы входили на остров, там шла дорожка песчаная, и парил скит… (В окно ворвалось: «Ким, а вы там эту шпаклевку не выкинули?!») …и окошки чернели. А сам монастырь находится на холме. А рядом с ним озеро. И можно, когда возвращаешься с этого озера, увидеть, как парит весь монастырь. Он висит над землей!.. Встречаются там и кресты, колоссальные совершенно. Метров пятнадцать высотой. Кстати, вот когда мы проходили через эту дамбу, я почему-то вспомнил как раз «Вид на Толедо перед бурей» или «Буря над Толедо», помнишь эту картину Эль Греко? Те же самые краски. Кстати, и в Москве перед грозой или после можно заметить розовое свечение и лиловое небо. Все лиловое. Лиловые тротуары и лиловые дома. Причем не обязательно смотреть на небо, можно на дом. И ты видишь, что воздух не прозрачный, а какой-то лиловый. Я видел… Есть такой художник, Корин, скорее всего, у него есть акварелька: Ленинград, Петропавловская крепость зимой, лиловое небо, белый лед, черная прорубь. Хорошая акварелька, замечательная.

(А за окнами метут дорогу. Ругается капитан Жарун.)

— Как сейчас хотелось бы съездить на море, поплавать бы, окунуться…

— А ты был в Коктебеле?

— Да, но там грязно, в общем-то. Мы были там с другом, он — ярый дельтапланерист. И я там немного полетал… (Говорит, почти не разжимая губ.) …у меня с Фаросом связаны воспоминания. Я там жил на вилле в семьдесят пятом году. Там раньше Горький жил. Вместе с ребятами, французами… Теперь уж не поедешь. Заботы и заботы… Собирался… Собирался… Теперь уж долго не поедешь. Давай закурим. Вот ты знаешь, первые два года жизни дети не помнят. Вот я тоже хочу также эти годы забыть. А думать и вспоминать о какой-то бессмысленной жизни… Нет, уж лучше эти два года забыть. Это не моя жизнь. Нет. Лучше провести эти два года в бессознательном состоянии. Может быть, это проще объяснить тем, что я — человек вспыльчивый, а все время приходится держать себя в узде… И если бы дома какой-нибудь Хлопешин или Хлопушин позволил бы себя вести так, я бы ни одной минуты не ждал — затоптал бы ногами. Вот я боюсь, как бы мне здесь не сорваться. Но меня комиссуют сразу же, поскольку явление «де-жа-ву» наблюдалось — значит, уже нездоровый человек. Я еще поэтому сдерживаюсь, ибо любая статья — это уж все, неполноценный человек.

Чертовски хочется на море…

19.07.80.

Старшина:

— Что здесь, е. м., творится? Где все люди, е. м.? Один с сошкой, а семеро с ложкой. Гони всех сюда.

С утра трем Машкой полы в спальном помещении. «Машка» — уникальное армейское приспособление для натирания полов, палка, прибитая к бревну с щеткой: Мария Полотеровна…

20.07.80.

Сегодня меня затрясло. В горле — вулкан. Температура 38,2. Наверное, ангина.

Вчера получил письмо от Семена, где он излагает свой план фильма. Надо это письмо обязательно сохранить.

В горле кусок наждачной бумаги, веки еле поднимаются.

21.07.80.

— Никит, ты пропустил тут историческую фразу (голый торс Луганского мощно высится в коридоре), запиши ее обязательно: «Встает утром в три часа ночи!» О, великий и могучий русский язык!

День… Сержант муштрует учебку. Сон-тренаж, солдатики, дрыгаясь, стаскивают с себя штаны, запрыгивают под одеяло. Сержант, вяло ворочая языком, бродит вдоль пролетов и монотонит:

— Так, приготовились, что такое там? Подъем! Все быстренько на крючки застегнули, портки только, портянки, не натягивайте, прямо так. Отвратительнейший подъем (со смаком констатирует). Отбой! Десять секунд прошло, двадцать секунд прошло, тридцать пять секунд, сорок, сорок одна. Больше половины не успело отбиться, да-а, больше половины. Да-а, больше половины. Обмундирование заправлено неправильно… подъем! Пять секунд прошло, двадцать секунд прошло, тридцать секунд прошло… Отбой! Десять секунд прошло, пятнадцать секунд прошло, двадцать секунд прошло… Прошел день…

Я переместился в санчасть (бункер). Лежу сейчас на низкой податливой койке…

Здешние знахари овладели той самой панацеей от всех бед. Все очень просто — димедрол, тетрациклин…

Чего здесь воистину отпущено мне вволю, так это сна…

Спи… спи… спи… сколько душе угодно. Но душе моей почему-то хочется сейчас иного, деятельного и духовного. Впрочем, что может быть в армии духовнее сна? Пойду покурю…

«На черноморском побережье Кавказа тридцать-тридцать пять градусов…» «Ебаный в рот», — реакция моих соседей…

Накачанный голос солиста в радио: «Что может сравниться с Матильдой моей?» Аплодисменты. Абсурд.

Желтенькая занавеска в нашей гробоподобной палате, окно полуподвально выглядывает из-под заросшего травой асфальта — бункер.

Напротив меня «больной» из школы поваров беззастенчиво чавкает, добивая банку килек, накалывает законсервированное тельце на нож и ровно снимает с ножа зубами. Все это он проделывает, лежа в постели и возложив ноги на укрытую халатом спинку койки. Кейфует малый.

23.07.80.

Всю ночь верещали сверчки по углам

Неожиданно звонко и чисто,

Такого сверчка не отдам

За всех самых модных солистов.

Бред…

— Соловьи вы наши кровососные, тараканы неуничтожимые!

Лихо выразил общее мнение Леха-шиз. Сорок пятый день парень лежит в санчасти, косит на непорядки в голове. Выгорит — комиссуют. Лешка — сверчкодав…

Цель: дать вереницу смачных армейских типов, понять систему здешних отношений, выразить всю тягость, все опасности вездесущего, всепроникающего ожлобления, ожирения душ. Откуда столько недоброго в людях? Доброе откуда?

И случается разговор вот такой, как сейчас в курилке здешней, и открывается человек душой чистой и откровенной, удивляющейся душой открывается. И не понимаешь, как этот же человек часов несколько тому жлобом этаким в палате разглагольствовал «о чурках».

Шепот хама:

— … ну, меня в палату привели, а там четырнадцатилетние, ну, я сразу ветеранить, блядь, стал… Одного согнал с койки у окна, пошел, говорю, отсюда, щенок. У-у, полено, блядь…

25.07.80.

Мне в чайной:

— Ара, эй, ара! Стол чтоб убрал, понял?

— Я не ара!

— Что? А вот этот стол на голову не хочешь поймать, а?

— Не хочу, ну и что дальше?

Схватился за стол, дернул в мою сторону.

— Соловей, блядь!

Гордо повернулся, отплыл, полизывая мороженое.

Женя:

— Самое интересное, что, мне кажется, они недопонимают, что это я сам своими руками, у меня нет папы такого, который… А Загарян приехал только вчера, и уже известно, что он останется в учебке. По каким таким данным?.. И вот еще, им почему-то кажется, что кистью работать очень легко, в мильон раз легче, чем кирпичи таскать…

Еще одного человека пригнали к нам в часть из мирской суеты. Армянин, москвич.

— Вот в шахматы когда играешь, время летит…

— Да-а, и когда очко чистишь, оно тоже летит, хлюпает прямо… хлюп!.. хлюп!

Так вот, мы с ним сели играть в шахматы. У него второй разряд, но я совсем не об этом. Вот история, как он попал в армию.

Назовем его Вардик. Вардик три года проучился с грехом пополам в текстильном институте. Поступление его туда не составило особого труда для его папы — замначальника главка метростроя.

Учился Вардик соответственно материальным возможностям своего папы. Естественно, водились у Вардика (а, черт, с маленькой, так с маленькой!) не только деньги в карманах, но и друзья в квартирах и, конечно, девицы… О! Московские компании, московские девицы! Сколько необузданной нравственной силы накапливается подчас в их омутах!

— Товарищ курсант, сведите меня в штаб. В Москву позвонить брату.

— О-х-х, ну ладно, щас, пошли.

Продолжим… Встала наконец Вардику поперек горла летняя экзаменационная сессия. Ну куды от нее денешься, хоть в омут головой!

Лейтенант Мартынов (на занятиях):

— Я что сказал?

— Не знаю я, что вы сказали.

— Я что сказал, что ты шлангуешь. Садитесь… В шланги произведу.

— Я не шланг.

— Чего-о? А кто же ты, как не шланг? Как ругаться, так у него горло не болит трехаршинным… А как на занятиях отвечать, понимаешь, на хитрую жопу… Садитесь…

(Воспитывает.)

— Фомкин, и ходил ты на танцы не один, не два, а восемь, девять!

— Впятером, товарищ лейтенант.

— Ну, впятером…

— Я один остался, четырех посадили. Статья сто семнадцатая.

— Смотри, Фомкин, тебе жить.

— Так точно.

— А то смотри, Фомкин, тебе жить, как бы не оказаться в пролете.

— Есть смотреть, товарищ лейтенант!

Женя:

— Ты понимаешь, я не могу! Во мне столько гноя скопилось. Единственная палитра, краска единственная, что ли, — это сажа! Сажа, понимаешь?..

Итак, Вардик…

— Ты понимаешь, она с пятнадцатого этажа бросилась из-за меня!

— Как?!

— Ну, понимаешь, мы все пьяные были в дупель-дугу… Мы так собрались шесть на шесть, нет, то есть нас пять мужиков, а их, баб, семь. Ну вот, там была одна молоденькая девчушка. Я с ней в ванную пошел. А эта… Ей уже двадцать пять, она в Киевской прокуратуре работала. Хорошая была. Денег когда у меня не было или что еще, она всегда… Ну, я когда вышел из ванной… Пьяный, понимаешь? Она меня на балкон затащила. Я сейчас выброшусь, говорит. А я говорю: ну чего ты меня шугаешь, выбрасывайся. Не верю, конечно. Она и выбросилась…

27.07.80.

Из лекции полковника Белякова (добродушный пузан):

— Вера! Вера в справедливость, в правоту нашего дела, в командиров… Идейность помогает подавлять чувства и эмоции… (Беляков мужик добрый, басовитый, дородный. Гаркнуть может, как и подобает. Узко посаженные глаза, мордастый.) …нельзя давать чувствам завести себя туда, где они кончаются. Вы понимаете, как здорово говорит наша военная психология? A-а?! У некоторых, понимаете ли, появляется ржавчинка скептицизма. Вы поймите, служба — это труд! Это огромный повседневный труд и, прежде всего, приказ, но зато через два года мы что видим? Мы видим воина! Здесь мы живем в соцобщежитии. В казарме. Здесь ты начнешь ценить время, ценить минуту…

Присяга! Дополнительный набор принимает присягу! Неужели… Да-а! Пустили родителей.

Плачет, плачет бабулька…

— Где Лаптев?

Ой! Захлопала вдруг! Нельзя, нельзя. Ладошки у груди.

Ветер, ветер по косынкам, юбкам. По сердцу…

Руку девчонка к щеке. Ой… ой… ой…

Присяга…

На этом мое полуторанедельное начальствование заканчивается.

В итоге? В итоге я понял, во-первых, как трудно удерживаться от приказного жлобствования, получив даже такую маленькую власть над людьми, как была у меня, а во-вторых, а во-вторых, увольте меня от командирства, и вообще увольте меня!

Идет распределение, волнительное решение судеб.

— Я был седьмой. Меня вернули. Вместо меня Капусткин, да, у него дядя полковник в генштабе.

— Да, ведь там устроится писарем…

— Писарем, хуисарем. Без тебя там и так писарей хватает!

— Ну вот, вы нам напишите, только не врите.

— Да мы вам напишем. Мы всей учебке напишем общее письмо.

Лес. Каждый просветик между деревьями — синь.

Сержант Сандраков:

— …вся любовь моего отца ко мне выражалась в хлопаньи ремнем по голой заднице и в кружке пива, которую он мне дал в три года…

А между прочим не было ни одного курсанта, чтобы сержанту не подложил свинью, пусть даже маленькую. И вот думаешь, зачем все это?

А здесь у нас, в учебке, считай все избаловались — баловни судьбы армейской.

Во какая бабочка красивая. У-у-у-у!

Армия — это среда для воспитания, короче, в армии умнеют умные!

Но я старался не избаловать себя. В какой-то мере мне это удалось.

Лес (и даже комары) притих, словно слушает нас. Шепчет верхушками, как реагирует.

01.08.80.

Двое играют в шахматы, замысливают ловушки, комбинации — им покойно сейчас сидеть на обитых красным кожзаменителем стульях-креслах ленинской комнаты. Отдыхает уставшее от работы тело. Время быстрей идет, и мозг хоть чем-то…

Ужин.

— Горячий чай?

— Угу. Как свиньи жрем. Я уже с немытыми руками вторую неделю.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

02.08.80.

И тянется, тянется, тянется время. Разматывается бесконечная катушка. Запутывается нитка, и уже многое не помню я из того, что было даже совсем недавно, совсем недавно…

Казарма — серое существо.

— Стро-о-оиться!

Казарма — голое существо.

К фантасмагории:

— поведение комара поразило меня. Он был из тех громадных, которые мечутся по летним стенам.

Похож на грустного, изящного аиста-мыслителя… на ангела… Я ослабил пальцы, сжимающие его тонюсенькую лапку и… Серафим исчез!..

Я представляю:

— зеленоватое, чуть салатовое ночное небо. Клац набитых каблуков. Мерно, под счет заавтоматившегося офицерика, движутся мундиры. И нескончаемо это страшное действо. Нервной чередой следуют команды, и мундиры безропотно и точно выполняют их…

Ночь. Прожектор трехглавым драконом

Вытаращился на плац,

Строй деревьев, черные кроны,

С них стая тревожным стоном

Протяжная взорвалась.

Галки кружат над людодромом,

Горловой их гомон, как говор,

Гаркни, галка! Кончай, довольно!

Ну когда ж он скомандует «вольно»?

Омерзительно и непристойно

Лейтенантик шлифует нас.

Он кликушествует солдафоном,

Он напыжился: «Я вам устрою,

Вы еще не нюхали стро-ою,

Ста-а-ановись, батар-рея, р-р-равняйсь!»

Всепоганящая без разбору

В нас врезается тьма с разгону,

Одуряет копытный клац.

Мы безропотны, мы покорны,

Мы безмолвны перед законом,

Вкруг, как кони, прем по загону —

Только вот погонщик в погонах,

И не кнут у него, а приказ.

Ночь… Солдатики спят. Один, как зародыш, боязливо скорчился под простыней, другой распахнулся, раскинулся, рот разинул, но дышит, вернее, гудит почему-то носом! Многие ухом прижались к подушке, будто подслушивают, а этот удивительно так спит, словно ждет губами чего-то, быть может, поцелуя далекой женщинки…

Старший сержант Дмитриев, припав к подухе щекой, обняв матрас, спит, словно плачет… Вот неожиданность. Сима! Длиннюще-худющий, ногу закинул на ногу. Спит как бы сидя-лежа.

Удивительно скульптурны!..

Ни фига себе ливень!

Ударил ливень!

Я знал, что он ударит.

Утро. Ливень озлился громом,

Запустил по казармам в пляс,

Он ворвался в мир, как в хоромы

К любовнице пьяный князь.

Посшибало мозги простором,

И, с восторгом разинув пасть,

Лейтенантишка бестолковый

По-мальчишески скачет всласть;

По карнизам и по газонам,

По кирзухе нашей и хрому

Офицерскому хлещет грязь.

Сквозь заборы все и запоры,

Сквозь запреты все и препоны,

Сквозь покровы все и обновы

ДРОЖЬ МУРАШКОВАЯ ПРОБРАЛАСЬ.

Тетки меж собой обсуждают погоду, и вдруг одна выдает:

— Да-да, понижается температура, теперь к этому идет. УЖЕ ЛЕТА ПРОШЛА!

Она о лете, как о подружке отмолодившейся…

05.08.80.

Молодецкие забавы,

У Адрюшки пулемет,

Он жить спокойно не дает

Бабкам во дворе.

На потеху детворе

Андрюха дуло из окна:

«Нуй-ка, бабки, най-най-на!»

Но старушки с перепугу

Врассыпную от скамьи:

«А нуй-ка, бабки, встали кругом,

Пляшем, милыя мои!»

«А нуй-ка, бабки, най-на-на!»

В пляс пустилася одна —

Эй, подружку поддержали,

И старушки заплясали:

У Андрюшки пулемет,

Он сейчас стрелять начнет.

06.08.80.

— Товарищ старший сержант, курсант Ильин с несостоявшихся работ прибыл…

— Га-га-га-га!

«Все по уставу» — единственный способ высмеять этот чертов устав!

07.08.80.

Сегодня на объекте тер соляркой полуприцепы. Руки до сих пор попахивают, пованивают…

23:00

Прошла вечерняя поверка. Все уже давно улеглись.

Старший сержант Шугуров (Шкуро шкуров) катается по коридору, вдоль кроватей, на велосипеде.

08.08.80.

Вот-вот! Сегодня случилось…

Шугуров:

— Чтоб сахар этот захватил и принес мне в каптерку. Понял?

Я:

— Не понял.

— Ты-ы понял!

— Не понял.

— Принесешь в каптерку!

Резко вышел из столовой. Фиг я ему что принесу. Посмотрим, что будет.

Вечер, вот я сижу сейчас и подшиваюсь (щеки горят немножко), а Шугуров здесь же почитывает, развалясь в красном кресле (Ему из ленкомнаты притащили.). Цукору я ему не принес, но он пока… вроде как ничего не было…

Шугуров:

— Эй, мужики! Хорош там балабонить! Ну че, не поняли меня, что ль?!

10.08.80.

Я сейчас похож на эту брезгливо оскалившуюся машину, которая вывозит мусор. Бегаю по части, ищу совковую лопату. Сволочи! Никто не дает! С Шугуровым так все ничем не кончилось. Он так и не спросил. Отчего?

11.08.80

Шугуров, конечно же, ничего не забыл и не пропустил. Но он мстит мне по-уставному. Вчера я пошел в третий раз на неделе в наряд и лично от него получил выговор.

А сейчас льет дождь. Потемнели намокшие хэбэхи, пилотки набухли и отяжелели.

— Ну что, непонятно, что ли? Строиться у сушилки! Сейчас дадут плащ-палатки, и на объект.

— Отставить плащ-палатки! Строиться в спальном помещении!

— Ура-а! Не пойдем.

12.08.80.

Сдал кровь.

Спал до обеда.

Сырое, вылинявшее небо.

Капитан Жарун два часа читал лекцию так, что каждую минуту казалось, вот сейчас закончит и куда-то умчится.

Старшина:

— Еврейский принцип: прежде чем пукнуть, надо оглянуться. А наши как делают? Прежде пернут на всю улицу, а потом думают, что это все от них носы воротят? А то ведь у вас умудряются как? Зубную щетку положат рядом с сапожной, а потом на зарядке в обморок падают — начистят зубы гуталином…

15.08.80.

Давеча я рассмешил весь взвод:

— Ильин!

— Я!

— Выйди из строя!

— Есть! (Топ-топ.)

— Ну, расскажи, Ильин, как ты нес свою службу сегодня ночью.

— Разрешите приступить?

— Давай.

— Та-ак… Где-то в четвертом часу утра я поднялся наверх в канцелярию с книгой и целью эту книгу почитать. Случилось так, что рядом оказалась кровать, и я, так сказать, прилег на нее и позволил себе на несколько минут забыться сном…

— Га-га-га-га-га!

(Долго не забудут мне это — «забыться сном».)

— …в чем и был сейчас же уличен неожиданно вошедшим сержантом Сандраковым. Сознавая свою вину, готов понести наказание.

— Га-га-га-га!

— Витиеватый ты парень, Ильин!

— Га-га-га-га!..

А Шугуров, в общем-то, неплохой парень. Все эти дни, когда я вкалывал дневальным, он приглядывался. И был сегодня разговор. Он просто и по-доброму говорил со мной, умно говорил. Сегодня весь день звал меня по имени и на ужине дал картошки из «ихнего» бачка, дал, несмотря на молчаливое неодобрение «их».

Но посмотрим.

17.08.80. Воскресенье.

Обед.

— Сима, а ты чего не жуешь?

— Да ко мне должны приехать.

— Смотри, пролетишь, Сима, как фанера над Парижем.

Я уклоняюсь от малейших столкновений. Малейших! «Человек лавирующий, суть — безразличный».

Ударяюсь, уклоняясь от удара.

— Как всегда, по воскресеньям наедаешься, а в понедельник начинается голодовка.

— Так, бабе уже накатал, а теперь начинаю второй. Что бы ей, суке, накатать?

— Второй, что ли?

— Ага. Письмище пришло сегодня.

Квадратный Серега Вернигоров с силой всхрапнул воздуха и в окно уставился круглой своей физией-жбаном.

Мы сидим в классе.

Человек распечатывает конверт и смакует письмо, как конфету…

Хочу читать Гофмана, «Кота Мурра». Мне просто необходимо читать про «Кота», но пока — «Роман о романе» Т. Манна (К «Доктору Ф.»).

Да, чтоб не забыть… Шугуров называет велосипед майора (нашего комбата) — «быстрые ноги». Сейчас, кстати, Шугуров в увольнении. Он так говорит:

— Пойди посмотри, «быстрые ноги» комбата на улице стоят?

Природа уже начала готовить нас к зимним холодам. Сегодня целый день не могу сосредоточиться, нет, вру… Утром готовились к завтрашнему смотру. Я попал в «коробочку» — знаменный взвод. Три часа с утра потели на плацу. Карабин весит три кг, но я под конец уж освоил, как держать его, чтоб не уставать.

Пот…

К чему я все это записываю? Эту кастрированную бессмыслицу?..

Пот утренний жаркий, к ночи — лед.

18.08.80.

С утра на объекте.

— Эх-х, надо перемотать портянки, третью неделю не меняю.

Сколько во мне жестокости.

Боже мой! Сколько во мне жестокости. С каким озверением я убиваю эту траву. С размаху врезаюсь в тонкие, дрожащие зеленые туловища алчной лопатой. А когда останавливаюсь, чтобы передохнуть, стереть сухой, нагретой солнцем пилоткой пот со лба, наслаждаюсь холмиками зеленых трупиков… трупиков. Живую, цепляющуюся, упрямую я сейчас ненавижу.

Часть готовится к смотру. Как дебелая, уродливая баба. Она тщится обмануть, совратить, и часами, днями нам приходится зализывать уродство ее. Как вот я сейчас кромсаю со злобой увернувшуюся несколько раз из-под лопаты травинку, так подчас и судьба выбирает жертву и уж не отпускает…

И что я озлился на это испуганное существо? Возьму да и поглажу ее… Вот…

— Никит, ты представляешь?! Смотрю: кошка, чего-то замерла. И птица. Я думаю, не поймает… Замерла… Схватила прямо ртом, как пуля быстрая. Прямо… Никита, кит… ртом!.. Их тут семейка целая. Смотри, котенок уже ест.

Полный рот птицы…

Фарфоровые хищники.

Такие ласковые, нежные, милые, безобидные…

Сожрали птицу.

Стремительную птицу…

Хищники.

Я ненавижу в себе хищника.

Обед. Солдаты рассаживаются за столом по четыре. Они еще не успели сесть, но уже тянутся жадные, цепкие руки за горбушкой потолще, за тарелкой почище…

Там арбуз делят!

А я плюхнулся задницей в кучу песка и покуриваю себе.

Вечер… Холодрыга…

Песок продавливающийся, сыпучий.

Быстров — типус. Он резко отделился от горланящей толпы. В руках сжимая, пузом прикрыл багровую, сочную дольку арбуза, кусок заката сцапал.

— А куда Быстров делся?

А он из-за стен магазинчика, ручки в карманах, сожрал уже… закатик, типус.

— Спокойной ночи, Давид.

Сержант:

— Быстренько отбой!

— Товарищ сержант, пожалуйста, разрешите мне почитать.

— Ну я тебе разрешу, но у тебя замкомвзвода Шугуров.

— Спасибо… спасибо! (И покурим…)

Все вышли из класса.

— Давид, что ты грустишь?

Большой сильный Давид грустит.

— Ну че ты грустишь, Давид? У-у?

— Да так, просто задумался.

— О чем задумался, детина?

— Все равно спать не хочется.

Посидеть, покурить…

Прибил все столы, все эти.

Пересел с силой в кресло, аж класс задрожал.

— Интересно, можно курить на посту?

— Не знаю.

— Там, видно, не покуришь.

— Щас нас засекут здесь с тобой.

— Кто?

— Да тот же Шугуров.

(«Засекут»… Слово-то какое! — плетьми…)

— Они там что, песок продолжают носить?

— Что-то непонятное.

— Вот получил я сегодня фотографии, как будто мне прислали образ человека, которого я очень хорошо знал, но никогда не видел.

— О чем ты думаешь, Давид, о доме?

— Угу, только о доме и думаю. У нас уже все спят, щас сколько? Тогда у нас уже два часа ночи. Окно закрыть?

— Закрывай.

— Или пускай проветривается?

— Пускай проветривается.

ПРОВЕТРИВАЕТСЯ! Именно! Да-да-да-да, ветер во мне.

Давид поднялся.

— Пойду я спать.

— Спокойной ночи, Давид!..

Читаю Манна.

«А я, если говорить о стиле, признаю, собственно, только пародию. В этом я близок Джойсу…»

Семеново письмо. Тупик. Бесплодие, обреченность. Обреченность на бесплодие.

Занимаюсь, читаю в классе на втором этаже.

Внизу сопит казарма.

Приходит Лешка Шувалов. Москвич. Я показываю ему свои фотографии гражданские.

А он мне, как бы в ответ, свои. Кадры — фотографии. Мирская жизнь накладывается на нынешнюю нашу.

Контраст остриженных, обряженных и тех — свободных. Четыре человека. Мы сейчас и мы — те.

Лешка с девушкой в кресле.

Лешка танцует.

Лешка говорит тост, чокается.

С друзьями — Новый год!

Мои мгновения.

День рождения у Семена.

Метла нынешнего Лешки.

Моя сползшая к носу пилотка.

Опасливое наше покуривание.

Шаги.

Прячу пепельницу, надвигая на нее устав. Входит дежурный Алехин.

— Ты чего тут читаешь, а ну-ка спать!

Командирские нотки. От губ вниз две резких морщины — вылезшая наружу брезгливость к людям.

— А ну выключай свет, кончай!

Хриплый, жестокий Алехин.

Манн раздражает постоянным перечислением громких фамилий, составляющих круг его общения. «Страдалец». Старческого много в нем.

Сегодня я впервые позволил себе читать до глубокой ночи.

Завтра — смотр.

19.08.80.

Солдаты сжигают письма.

Листья летят…

Ни осень, ни лето.

Черная шавка осмеяла сегодня майора, дежурного по части.

Надутый майор шествует под оркестр.

Остановился, разинул рот:

— Здравствуйте, товарищи!

Зигзаги черной собачки.

Хвост трубой.

Прыжок, пробежка, и черное тельце задрожало, заходило в ненасытном гневе.

Залаяла изо всех своих собачьих!

Закашлялся пузан.

Громовая ржа.

Багровеющий майор силится перекричать черную тварь:

— Здравствуйте, товарищи!

— Гвав-гвав-гва-ввв!

Сегодня опять покейфую ночью за «Томасом».

Удивляет, что он при работе над «Фаустусом» уже имел, как строитель, четкий план всей конструкции романа. Я даже, пожалуй, еще и не пробовал так существовать. Ведь это, наверное, чертовски увлекательно: придумывать, промысливать конструкции, ходы героев, зигзаги темы.

Казарма. Лампы маслят, «манговый» линолеум.

— Товарищ старший сержант, звонил старший сержант Шугуров, просил передать…

— Ладно-ладно, черт с ним.

Вернулся караул.

Усталые, вспотевшие, возбужденные, громкие, лязгающие карабинами, тяжело, солидно ступающие.

— Эй, где дежурный? Дежурный где?

— Он на ужин, сволочь, не ушел?

— Да вот я, вот я!

— Давай, открывай быстрее, принимай добро — жрать охота!

Почему я сегодня такой нервный! На ужине, рыча, отстаивал вторую порцию рыбы… Люди в такие минуты становятся напрочь чуждыми — хвататели, посягатели на мое. С ними «ухо востро». Страшное, ограбленное состояние души. Цербер.

Кто-то живет так годами.

Как мучительно сочинять стихи.

И опять всю ночь не спать…

Холод. И никуда от него не денешься. Мерзну… мерзну…

Написать повесть о стукаче изнутри.

Как сделался, как сам не верил, издергался.

Мучился.

Постепенно привык, приучил, оправдал.

Ненавидит и подольщается.

Экзистенциальная ситуация.

Всем чуждый, он ненавидит и сам себя.

Несчастная искореженная душа.

Рыбе, куда ни кинься, все — река…

— У тебя есть сигареты?

— Пошли убираться.

Лестничный кафель. Мрачный холод.

20.08.80.

Сержант перетряхивает наши тумбочки:

— О, блядь, ну и народец — носки, блядь, в бритву спрятали!

Двумя пальцами, брезгливо, извлекает их на белый свет…

Старшина:

— Ты у нас дневальный? Ну-ка вот здесь вот (линолеум) все смети, до ума доведи. Работу до ума доводить надо!

До ума…

21.08.80.

Приехали в Москву!

На стройку.

Москва… Яркая, холеная, ленивая, деловая, безразличная к нам.

Трубная улица. «Кондитерская». Дом шесть. «Ремонт пишущих машинок».

Мне рабочий:

— Пилотку всю испачкал, пилотку!

Таскаем тяжелейшие целлофановые мешки замазки. Проныра Ахинян уже успел сбегать в «хлебный».

— Слюшай, там одни шоколадки, одни шоколадки и нэт совсэм сигарэт. Это шоколадный магазин, да?

Родные московские переулки, старые дома с лифтом на улицу, тихие летние переулки.

Мельтешение несметенных бумажек, арки, затейливые балкончики.

Удивительное состояние…

Я в армии, и вдруг — в Москве, на Трубной!

Изящная девушка с хозяйственной сумкой. Юбка длинная.

Старинная девушка вошла в подъезд рядом с вывеской «Ремонт пишущих машинок».

Прохожие ускоряют шаг и стараются не смотреть на нас. Мы, наверное, портим им настроение.

А сейчас нас повели на обед.

Мы поднялись вверх по переулку и расположились во дворике детского садика.

На окнах решетки, скрепленные олимпийскими кольцами.

Навес. Ребятишки лет сорока — в дупелину…

Листья, листья на асфальте…

Медленная мама с ребеночком. Тяжело подниматься. Забрала его из детского сада и сейчас ведет домой. Красивая мама. Высокие груди под тонкой бежевой кофточкой. Каштановая мама.

Паренек с суетливым пуделем.

Офицеры пообедали, и нам пора.

О! Столики, зеленоватая влага в стаканах — лимонный напиток. Щи, котлеты. О!

Веселенький залец. На стене зеленый лягушонок-морячок зеленой щеткой драит палубу малюсенького парусника…

Послеобеденный кейфовый перекур.

— Стройся, пошли по местам!

Город, как море, обступил нашу стройку-островок.

Ритмы его.

Еще утром я позвонил Бартману, жду. Всматриваюсь, щуря глаза.

Тянется цветная вереница знакомо-незнакомых людей.

Они живут, они пьют чай из чашечек с блюдцем. Они пьют.

Они могут присесть на скамейку в сквере, закурить, они могут… Вот он! Нет.

(Сердце рвануло.)

Они совсем по-другому смеются.

О! Все бы я отдал сейчас, лишь бы свободным человеком сидеть за этим столиком, осыпанным песком…

И лоб в ветре!

И конопатый от дождя песок.

Оторвите, оторвите от плеча моего это черное обвислое крыло!

— Все, открывай зонт, а то мы промокнем.

Мы говорим о Набокове. Про человека, который живет в выдуманном, фальшивом мире, бутафорском.

— Это про Россию и про нас.

Приглашение на казнь.

Черный зонт.

Взлохмаченный Антон извлекает из портфеля… О! Этот сыр нежный, этот хлеб, молоко!

Черный блестит асфальт в дожде. Солдаты в теплом, роскошном автобусе.

Волнистая, колыхающаяся Москва.

На просторной площади вырываются брызги из-под машин. Поле боя.

И вот уже я в классе наверху. Читаю Манна.

«Борьба с хаосом — суть-смысл искусства».

22.08.80.

Опять Москва.

Тощий, длиннющий прораб-усач (размашистый шаг Петра).

Громадный двор стройки. Кучи песка, ящики, трубы, цемент, металл…

Тьфу, к чертям!!!

«ПЯТИЛЕТКЕ УДАРНЫЙ…»

«СЪЕЗДУ ДОСТОЙНУЮ…»

ТЬФУ!..

Словно руками, подкидывая, гладя, как прекрасные, длинные, нежные, легкие волосы, ласкает ветер листву.

Мощный, он движет возмущенными облаками и мешает птицам охотиться за мошкарой. Не на него ли так раскричались они сейчас, резкие, юркие, свиристящие комочки?

Я люблю тревожный вечерний шум большого многолиственного дерева…

Сейчас, после баньки (Да какая там банька: облился пару раз холодной водой, мыльцем потерся да майкой утерся!), дрожу у окна казарменного, крашеного.

Отдаюсь нескончаемому, восхитительному, пронизывающему, тайному действу — ВЕЧЕРЕЕТ. И вот уже затянулось теменью небо.

День прошел.

24.08.80.

Двустворчатое окно открыто в класс, и в стекле покачиваются

Деревья, лужи между ними.

Вот перевел глаза на настоящее, живое…

Ленивое, в полсилы уже, низкое солнце.

Как защитить этот медленный роскошный закат?

Я замер у окна, вдруг перед глазами образовалась масенькая дрожащая мошка, этакая серенькая точка…

Идиотская вспыхнула мысль: «Вот он, центр вселенной!»

Стаяла мушка, вернее, дернулась и пропала.

Ну, о птицах даже и не пытаюсь, до раздражения невыносимо, не получается ухватить, передать словом эту ребячливую сумятицу, эти виражи, эту ярую, нескончаемую, проворливую охоту.

И вдруг парящая поднебесная плавность.

Комар, маэстро, горбун тонконогий… Сейчас сшиб его щелчком с щеки. Ох, уже успел насосаться, брызнула кровинка…

Опять я замер у окна. Комаром присосался, впитываю посвисты птичьи, цоканья, покрики, оклики, гвалт солдатский, шлепки по мячу, шарк мяча по асфальту.

Закат…

Вечность, серебряной лужей

Упавшая под ноги мне,

Оказалась дрожащей листвою

И гнусною рожей моей.

Дождь!..

Вдруг сейчас несколько мгновений был дождь.

Тучка какая-то не выдержала красотищи закатной!..

У Толстого в дневнике (11 июня 1851 г., Кавказ, Старый Юрт, лагерь, ночь.): «Ночь ясная, свежий ветерок продувает палатку и колеблет свет нагоревшей свечи…»

Саша Нифорожкин.

Крепкий орловский парень. Певучий, всплескивающий говор. Доброе открытое лицо. Нежно-удивленные, часто моргающие глаза. Хороший. Лик ладный, как из яблок!..

— Батарея, строиться на ужин!

Вниз я сбежал.

Андрюха Волков из увольнения вернулся.

Булочки за десять копеек, паштет, помидоры…

Кулачок.

— Батарея, строиться на ужин!

Что-то не спешат ребятки строиться. Распределились по группкам. Кто — чем. Сима кривляется.

Родители кому-то гитарку привезли. Бренчат.

Кто-то просто мотается туда-сюда, напевает.

— Блядь, второй день суматошный какой-то, живем в темпе бешеного таракана, кино по телевизору смотрим почти до самого конца… чудеса!

— Фом! У тебя сигарет не будет?

— Папиросы. (Хоп! Грызанул орех, сплюнул шелуху.) На!

Хо! Сержантики наши с Москвы вернулись. Коротыш-крепыш Сандраков и Дмитриев. Керные.

— Здравствуйте! (С поклоном всем.) Здравствуйте!.. Ха-ха-ха-ха!..

Вывалила толпа с ленкомнаты.

— Блядь, тоска съедает охуенная! (Это Фомкин, толстун Фомкин, матюгальник Фомкин).

Чтобы понять кого-то, надо от себя к нему скакануть, зацепиться и вглядываться. Не спешить.

25.08.80.

Я на объекте.

С лупоглазым «шнурком» Юркой Годовиковым подкрашиваю полуприцепы. Говорливый, нагловатый Юрка.

Калужская область.

Мать у него маляр. Замыкаться в себе глупо. Огрызаться бесполезно.

Нахожу общий язык с «аборигенами».

На перекладине, сжав зубы, качается Миша Калинин, толстяк, молчун. Упорный, внутренне, видимо, очень честный парень, чуть замедленный, чуть в себе. Не получается у бедолаги подъем-переворот. Но он упорно каждый день по часу занимается. Вот оторвал массивное туловище и подтягивает его к перекладине. Подтягивает. По-о-о-дтя-я-я-гивает…

— Ильин, строиться давай команду, уже ужин, что ли?

— Бегом, бегом, все уже на улице стоят!

— А чего ты не кричал?

Старший сержант Шугуров:

— Ильин, я тебя накажу. Тебе отдают честь, ты ноль внимания! На ужин команду не подавал! (Щелк семечку. Генерал Шкуро!)

— Как не подавал, я орал?! Раз пять орал!

И настала тишина, словно выключили что-то тарахтящее, гукающее, свистящее, шипящее, орущее… Тишина…

— Раньше бегаль три, четыре, пять кругов, а вчера два круг сделаль, и все, больше не мог. Вот. Не куриль, три месяца не куриль, и дыхание пришель. А потом пятнадцать дней куриль и дыхание пропаль.

Автандил Никобадзе. Вчера вернулся из дому, умер у него отец.

У Автолика красивое ястребиное лицо, большие грустные, чуть на выкате заресниченные глаза…

Он почему-то очень хорошо относится ко мне.

Вернулось стадо. Пожрало.

Потекло к ленкомнате.

Программа «Время».

— Вечерняя поверка произведена, все люди на лицо…

Быстро-быстро по ступенькам и усесться за столом на моем этаже на втором…

Толстой. «Дневники».

Ночь, глубокая бархатная чернота. Глаза привыкли.

Проступила пасмурная зелень.

Моль безумная ворвалась. Смертница.

Толстой пишет о сладострастии.

О!

Я испытывал раннюю страсть. Школьный возраст. Когда едешь в метро и не можешь оторваться от возбуждающих женских колен, ляжек. Вот у одной чуть задралась юбка, и тебя уже обкатывает обжигающая волна…

И мечты, мечты до головокружения…

И глупые, сумасшедшие надежды.

Ловишь взгляд, манишь взглядом.

Набираешься наглости и подмигиваешь, намекаешь и уже готов ласкать и любить любую… и хочется бесстыдных телесных ласк, и ни о чем другом думать не можешь. Горячими глазами прожигаешь проходящих женщин. И, о Боже! Какие паскудные, похотливые мысли!

В детстве далеком, глубоком детсадовском были странные сны и ночные мечтания. Я их помню. Мне нравилось представлять, что я попадаю под власть женщины, и она вольна мучить меня и даже погубить, но сама влюбляется в меня. В своих фантазиях я варьировал эту ситуацию. Сладость получал от нее. Но никак не мог довести до конца.

Женщина… Властительница и рабыня.

Я хотел быть мальчиком в услужении у госпожи.

Мечтал о матроне тайно развратной, полнотелой, алчной до меня.

Живой разговор, особенно с человеком, которому я нравлюсь или интересен, возбуждает чувства и способность мыслить, но… я мыслю и говорю именно с этим и для этого человека. Иное дело, когда один и пишу. Здесь я сам с собой. Здесь не обманешь и не обманешься…

Мне иногда кажется, что Бог внимателен ко мне…

Настенька перед армией сказала, что этот год — мой год. И вот я уже отмечаю каждую малюсенькую удачу и приписываю «своему году».

Двери возмущенно и протяжно скрипят. Ветер. Чьи-то шаги по асфальту, как по скорлупе. Внизу голоса.

Я не разбираю конкретных слов, но понимаю по интонациям общее направление разговора (угадываю). Сходно происходит процесс мысли. В глубине сталкиваются ощущения. Я как бы слушаю, улавливаю импульсы их и окончательно уже закрепляю словом.

«Как сердцу выразить себя? Другому как понять тебя!»

Все. Оторвусь от Толстого и пойду драить сортир. Скоро мне «заступать на тумбочку».

Необходимо завтра же начать писать настоящее. От себя отбрыкаться надо бы! Глупо уже то, что я записал это. Но ведь все равно не отделаюсь от рассчета на то, что кто-то будет читать потом. И что ж, не писать совсем?!

Вздрогнула дверь.

Пыхтящий дежурный ввалился, уселся напротив… Дышит громко. Жду, что скажет.

Натянутая пауза…

— Уже пора «на тумбочку»?

— До «тумбочки» еще пятьдесят минут, тебе надо убраться в туалете. Надо хорошо убраться.

Сортир. Холод от кафеля. В работу надо как в воду окунуться, решительно и полностью, и уж тогда появится азарт.

Рукава засучил, ремень скинул. Тряпку сразу, фу-фу-фу, схватил, с щетки сдернул, отжал хорошенько, встряхнул. Тьфу, брызги в лицо!

Плечом стер…

Ну-у, в бой!

«Заступил на тумбочку» в час.

— Давид, покурим.

— Здесь?

— Конечно, фортку откроем.

(Заговорщики, шепотом.)

— Никита, сейчас бы такой кубок вина (в руке у него кубок спортивный) осушить!

— Хм. Так что надо утром сделать? А, да — цветы полить.

— Мне надо домой щас письмо написать.

— Комаров попугаем.

Сижу у тумбочки на табурете, курю и стряхиваю пепел в бумажку, вырванную из этого блокнота.

Дождь.

Неспокойный сон у солдатиков. Все время кто-то ворочается.

Вдруг вскрикнул Закарян:

— Давай! Давай!

Постанывает кто-то.

Пыхтит Давид, пишет письмо. Ручка тонкая в лапище его. Нежно пишет, старательно. Жене.

Даже чуть задыхаясь.

Второй день читаю Толстого. Иногда ошарашит необыкновенно точной, сжатой заметой, подчас записи его, как крестики или минусики к прочитанному. Просто отмечает, как при подготовке к экзамену, чтобы общая картина ясна была.

Упрямый, ранимый, нетерпеливый — он похож на Мишу Калинина, который по-о-о-дтягивается!

В общем, жил Л. Н., сжав зубы.

Был способен иногда как бы задуматься, повиснув на перекладине…

Вышел выкинуть бычок.

Набрался у дождя холода и дрожи.

Эти седенькие, светящиеся бородки фонарей.

Пляшущие по лужам блики.

Черной мастикой до блеска натерт асфальт.

26.08.80.

Свобода дает возможность человеку выполнить свое предназначение. Соответственно, само понятие это применимо только к людям предназначенным… Эффект пружины. Пружина свободна, когда она сопротивляется давлению, т. е. выполняет свое предназначение!

Ребенок забрался на бревно…

— А ну слезь!

— Не боись, я не упаду.

Упал…

27.08.80.

Старшина:

— Ведь вот смотрите, армия, вроде, штука хреновая, но в то же время хорошая! Вот смотрите, щас у нас девяносто процентов, если не больше, поражено пьянкой. А здесь вот такой молодняк пришел, и просто нет возможности продолжать это, а потом, когда уже человек прослужил два года, он поумнел, прекращает! Или вот пацан с деревни. Он железную-то дорогу увидел, когда сюда ехал, а через два года смотришь — шустрый стал, на хуй посылает! Да я вот, когда в сорок седьмом году пошел учиться в железнодорожное училище, первый раз в жизни увидел паровоз…

После завтрака старшина построил нас:

— К нам едет ревизор, как Гоголь говорил. Так вот, ребятишки, нужно нам хорошенько подготовиться к нему, и главное дело — ленкомната.

И вот мы уже вытащили из нее столы, и я принялся за протирку полок. Неожиданно возник майор Парамонов:

— Мне двух человек.

— Товарищ майор, ну вы мне прямо как серпом по яйцам. Кого ж я вам дам?

— Да вот, Ильина и Хлопешина.

И мы уже сидим в «рафике». Паримся в бушлатах.

Куда, что, зачем? Ничего не знаю.

Запаслись рюкзаком провизии, три буханки хлеба.

В машине: я, майор П., Хлопешин, еще один майор и водитель. Майор и водитель не наши.

Утро холодное, ветреное. Тучи.

Злой шепот измотанных деревьев.

Во! Ветер щас сыпанул в стекла песком!

Все оказалось просто до глупого. В часть нагрянула комиссия (бутылки в четырех портфелях).

За железной дорогой, над рекой — Дом рыбака. Начальствует отставной подполковник. Наш майор должен был организовать в сем уютном домике небольшой банкетик. С чем он и справился за три часа.

Мы с Хлопешиным рыли новую помойку для подполковника. Мои надежды на кормежку лопнули, но зато побаловался недозрелыми яблоками. Рядом со старой помойкой росла яблонька-раскорячка.

Скоро обед.

Полдня просвистело!..

Сейчас армяне угостили меня полбатоном белого, чуть сладковатого хлеба. Ничего вкуснее никогда не ел!

Краюха растаяла в руках.

Идет за окном рыжая женщина. Ветер дует ей в волосы. Натягивает плащ. Корабль с рыжеволосой статуей на носу. Плывет за окном женщина.

Квартира Снеткова — замполита.

В детской пластмассовой ванночке портфель, заваленный ботинками. Дверь в комнату все время прикрывал. Стыдился беспорядка, что ли? Потерянный, жалкий капитанишка. Рубашка плохо заправлена в штаны. Малыш его все норовил проползти весь коридор на коленях. Меня за ним послал старшина (пьяный в дупелину):

— Скажи, что комбат приказал ему прийти проверить, все ли как надо в ленкомнате. Ебоноть мать, старшину вашего надо бы в замполиты. Вот ты, Ильин, аристократ, аристократ… Парень ты неплохой, только вначале не в ту компанию попал, ну ничего, теперь из тебя Шугуров сделает человека.

Ночь, часов одиннадцать. Я под видом того, что пошел подшивать сегодняшние газеты (счастливая моя обязанность); забрался в не запертую приходившим Снетковым канцелярию. Коричневые свежекрашеные двери, красная (бархат) с бахромой скатерть, тусклая лампочка. На столе майора, под стеклом, выцветшие листочки: «Кристаллы мудрости народной».

Жирным шрифтом:

«Скромность — мать великих деяний», — Бальзак.

Устал до безразличия, апатии… Устал.

«Подушка, на которой спит полководец, не должна знать его мыслей», — М. Кутузов. Хорошо полководцу! Он спит, и мысли у него есть, и подушка… У Толстого — глаголы, глаголы, глаголы, глаголы — голова кружит!..

Шорох на лестнице. Я замер, как кролик, ухом нервным поводя.

Дочитался до того, что словно раковины к ушам. Шум, и невозможно сосредоточиться. И еще этот мерзкий холод.

Пойду спать.

28.08.80.

Свежее, солнечное, полное легкой сини утро.

Чертовски хорошо.

Вышел погреться на солнышке и покурить.

Сегодня перед завтраком меня обгавкал командир части за грязные брюки, следом обматерил майора и пошел, рыча, дальше — обход…

Деревья расслабились в нежном ветерке, заблестели листочками-глазенками.

Сю-сю-сю…

Часть опустела (все на объекте).

Тишина необычайная, лесная, с птичьими посвистами и редкими голосами.

Слышно, как чиркает опавший лист об асфальт: «Ч-чиркс-с-с-с, тк-ткс-с…»

Слепые деревья испуганно щупают воздух.

Ленивая, наглая, жирная, «ползучая» туча навалилась на солнце.

А за ней щуплые мацают. Лазят.

Пошел за письмами.

Рано.

Уселся в траву.

Слушаю беседы дедов.

— Не, ну на гражданке мы-то увидимся, обязательно надо. На моей даче будет банкет… строгий, бля! Лева! Лева-а! Вешайся, бля…

— А?

— А-а-а!

— А мы на Новый год, тоже раз, бля, одну бутылку раздавили в чайной, а потом и в столовой, ездили в Любашино… бля, теток ловили. А я без залетов шел…

— Там на свою жопу приключений поймаешь. А тетки не пили?

— Пили, ну хуль они! Не так же, как мы, ну хряпнули чуть-чуть… Не, ну перепили мы сильно. На двадцать рэ — пять бутылок вина, кошмар. Но я скосил тоже четко: уже нас на губу поднимали… Будят: «Вставай!» Очнулся, б., я, нах, с понтом не пьяный! Эх, надо было смотреть, как песни мы сидели пели! А тетки! Бля! Я там вырубился на лавочке… Такая жизнь… А вот где-то через неделю с этим чаем залетел.

История такова:

Ушли в самоволку — напились, вернулись. Им говорят, что проверял Кадым-красная рожа (начальник отдела), побежали в столовку к повару, договорились, что были у него, пили чай. Наелись лаврового листа, чтоб запах заглушить. На утро Кадым вызвал, отбрыкались байкой, мол, ночью говорили о жизни, о гражданке. Гущин рассказывал, как у них, когда жара, гоняют чаи. И так, мол, захотелось, что не выдержали и подались в столовку.

Кадым не поверил, но с рук спустил…

— Смотрите — стрекозы! Чего-то они делают?! Рыжие! Во! Распались! Интересно, как это они? Ну вот у нас все понятно, а?

— Рыжие стрекозы?

— Да черт с ними, что рыжие! Интересно, как это они?

Рыжие, и радуга в крылышках играет…

Августовское совокупление.

Солнце! Злое, августовское солнце! Ты уже затеяло свою смертоносную игру…

Деревья забывчивые, беззаботные слепцы. Они радостно шелестят, обволакиваемые тобой. Они протягивают к тебе своих детей, и те благодарно пьют лучи твои. А ты, яростное, наполняешь их… ядом.

О! Злорадное, зачем ты губишь этих зеленых, еще не поживших толком юнцов искушающими своими ласками? Зацелованные тобой, они трупиками сыпятся к нам под сапоги. И наступает осень. Стонут в бессильной тоске опустошенные, осиротевшие и цепляются за последних, дрожащих, самых послушных и робких. Но и этих подстерегают горячие вездесущие губы, и этих сметает чистильщик ветер…

О! Скрупулезный убийца, оставь хоть одного, хоть одного!

Но куда там, не терпит чудес свирепый пес времени… Дотошный до тошноты.

Я курил. Солдатик попросил спички, но я протянул ему сигарету. Он затянулся. Хорошо, что я не полез за спичками, как-то сближает, добрей как-то вот такой прикур. А спички — словно отделяешься.

То же, когда просишь прикурить, а от тебя сигарету вниз и не протянут никогда: нагнись (поклонись), прикури… унизься. Сразу виден человечишка…

БАНЯ!

Голые парни босиком по каменному полу бегают, матюгаясь, менять портянки, трусы, майки (ими же вытираются). Чад. Полуслепые лампочки, словно осипшие. Мрачное заведение, здешняя баня, гулкое и мрачное…

— Опять нет горячей воды. О-о-ой! Та-а-а-зикк!

Дверь со скрипом! Оттуда голышом солдатик!

Отфыркиваясь, к скамье вычищенной, но не крашеной. Майку на пол. Ногами на нее — блаженство! Как об коврик…

Гиканья, хихиканья…

И все в спешке, в спешке, все здесь в спешке…

И холодно до мурашек.

И трясешь всеми членами, чтоб согреться.

Одеваешься, подпрыгивая с брезгливой физиономией. И прочь, прочь из этой пещеры!..

Толстой очень точно и подчас очень неожиданно употребляет самые простые слова — учиться этому у него… И еще: роскошь крепкой здоровой мысли! Ревниво слежу за мощными толстовскими описаниями…

30.08.80.

Вадик Лазарев:

— Цель жизни! Ладно, я согласен… там, Родина, Отечество… но в основном это наплодить детей кучу и умереть… А? Прош, как ты считаешь?

— Я считаю, что надо вить веревки и вешаться…

— …а я бы не хотел в наше время быть хорошим человеком!

— А что значит «хороший человек»?

— Хороший человек — это хороший человек! Во всяком случае, человек добросовестный, добрый, скромный — это уже хороший человек!

— Как ты свою жизнь в идеале представляешь?

— В идеале… квартира, семья, ну, можно сказать, чтоб материально тоже неплохо, и потом… такая работа, сачковая, безответственная…

— Ну а ты, Прош?

— Как? Заебись!..

— Ну, поконкретнее.

— Ну как, поживем — увидим!.. И вообще, это все хуйня, будет как будет, так…

И ничего ты здесь не изменишь.

— У тебя никакого эстетического вкуса. Вот хочешь, я тебе скажу, чем ты будешь заниматься? Ты будешь зашибать каждый день.

— Ни хуя! Я в основном пил только в ресторанах.

Музыка…

— Я, например, не улавливаю у Чайковского разницу между зимой и летом. Три дня слушал… Вот сколько живу! Живого микроба не видал!.. Интересно было бы посмотреть, интересно, бля!.. У, бля, я в морге был! Сначала обосрался так капитально — такие спиногрызы лежат на полках… А потом привык. Ходишь там, жрешь чего-нибудь, лежат на полочках, и тихие такие вдобавок… Там баба была такая… У-у-у! блядь, на них смотреть противно — такие все сморщенные лежат, на хуй, им все по хую! Не дышат ни хуя, бля!..

01.09.80.

«Для того чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори искренне, говори так, как мысль приходила к тебе», — Л. Н. Толстой (Запись в дневнике 3-го февраля 1900 г.). В этом суть его стиля…

Первый день осени.

Деревья ржавеют.

Вчера ко мне приезжала мама. Вдруг увидел, как она постарела.

У меня привычка, от которой никогда не освобожусь, — со стороны на себя… Вдруг приходит кто-то, и его глазами смотрю…

В классе двое казахов грудью на стол, пилотки под голову — спят… черные макушки.

Лужи…

Зыканье мух, встревоженные птицы…

Ветер треплет в небе еще мокрую от стирки простынь…

От природы у меня всегда впечатление…

И хочется найти слова, сейчас же, только сейчас же!

Всматриваюсь и ищу, подбираю.

Вырви меня из нее, потом уже не то…

Солдаты возвращаются с объекта «безрукие» — в плащ-палатках…

У птиц — скорые сборы. Здесь, у земли, еще мечутся, а высоко — уже стаи отлетают…

Этой песне четверть века уж, друзья,

Но не вспомнить Васю Крючкина нельзя!

Невозможно этой песни нам забыть,

Ну, значит, так тому и быть.

Реваншистам все не спится по ночам:

В НАТО лапы тянут к спусковым крючкам,

Но мы скажем: «Убери-ка лапу, гад!

Не забывай про Сталинград».

Братских армий мы крепим содружество —

Нерушимо братство по оружию,

Но сплотил всех нас Варшавский договор —

Врагу готовы дать отпор.

Нам войною злые ястребы грозят,

Но не дремлет днем и ночью наш солдат,

И сумеет он при помощи ракет

От Катюши передать привет.

Мы припевки петь вам можем до утра,

Но, пожалуй, нам заканчивать пора,

Уж решаем эту песню прекратить.

Ну, значит, так тому и быть.

04.09.80.

Муторное, дождливое небо.

— Здесь можно спать, как пожарная лошадь! — Вовка Харитонов — селикагельщик. Это он про себя, как в парковом наряде, мол, клево. — Хоть бы он кони где-нибудь отбросил, что ли… — О капитане Ермилове — начальнике.

О!..

Опять я дневальный. Ночь с 7-го на 8-е. Сентябрь 80 г.

Читаю Манна.

По книге бегает паучок. Сдул…

Неделя прошла быстро. Однообразно.

Предстоит приезд в часть военсовета. Надоели эти чертовы проверки. Аврально начинаем скребстись. Мучает изжога. Столкнулся с Кимом, бесит его самоуверенное «пупство», «Фаустус» — главное…

«…но ведь свобода — синоним субъективности, а последняя в один прекрасный день становится невыносима себе самой…»

Колесо

Жора:

— Сабир, скажи Ермилову, чтобы он меня забрал с учебки. Сержанта я все равно в отделе получу…

Прохладный, ленивый вечер на объекте. Меняем колесо у парадного прицепа.

— Держи, я так буду бить! (Выбивает покрышку.)

— Хэ-хэ… Э, иди, принеси кувалду. Э-хэ-хэ-э… Головой бей! Иди принеси… Давай кувалду…

Старший лейтенант надсмотрщиком — руки в карманах, пиджак расстегнут, фуражка на затылке. С кармана свисает целлофановый (с грибочками) пакет.

— Э-э… Нет кувалды?! Давай так буду бить!.. Давай возьмем колесо… Вот так (на бидон нацелились кряхтя) на него бросим, сама вылезет. Раз! Два! Три!

Бью молотом. Звон в ушах. Ничего не слышу и моргаю с каждым ударом.

— Ногой ее держи! Э-э! Щегол! Щегол! Вот та-а-ак! Последнее время ты мне нравишься, как коза прыгаешь.

А лейтенант чешет себе спину, вздыхает да разглядывает грибы свои (нами собранные). Губу оттопырил. Взирает, губой сочувствуя. Удовлетворен. Командир краснощекий.

— Баста!

— Врубай воздух! Качай, качай!

— Это колесо прославится на весь мир. На параде оно вылетит прямо к Брежневу под трибуну!

12.09.80.

Капитан Жарун ведет политзанятия:

— Можете ставить цифру, а можете просто пафос (вместо дефис).

Мне:

— Ничего, ставь вот сюда пафос и с малой буквы жарь дальше…

«Время не ждет»

В газету «На боевом посту»:

«Закончилось наше первое армейское лето, полное знаменательных и навсегда запоминающихся событий, таких как Олимпиада и Пленум ЦК КПСС, который вынес историческое решение о созыве очередного XXVI съезда партии, таких как полет советско-вьетнамского космического экипажа и речь товарища Л. И. Брежнева на торжественном заседании в Алма-Ате. Мы вместе со всем советским народом жили, трудились и заступили на почетную трудовую вахту. „26 съезду — XXVI ударных недель!“

Многое в это „первое лето“ было у нас впервые… И первый караул, и первая благодарность за отличное выполнение боевой задачи. Кто-то впервые взял в руки карабин, кто-то замесил цемент и уложил первый в своей жизни кирпич.

Много полезного, доброго, разного принесло нам это лето, но вот наступила осень. Золотом охвачены деревья, грустью — поэты… Да и ветер подчас пригонит тучку-другую и зарядит тягучим осенним дождем. Быстрее грязнятся сапоги, и на зарядке уже по „форме 2“ нечасто побегаешь…

Сентябрь…

Первые школьные дни… и конец летних отпусков…

Первые заботы и труды.

Для нас, курсантов, осень — пора напряженная. Немногим более месяца осталось до выпуска, и уже сейчас время, пожалуй, подводить некоторые итоги.

Этому будет посвящено отчетно-выборное комсомольское собрание, которое состоится 30 сентября 1980 года.

Мы надеемся, что получится полезный для всех нас разговор, тем более что есть в работе и учебе нашей недостатки, есть и отстающие, не справляющиеся пока со своими соцобязательствами.

Посмотрим на щит соцсоревнования. Победителем в батарее за август месяц стал курсант Черепенко. МОЛОДЕЦ, СЕРГЕЙ!

Хорошие показатели в соцсоревновании и у курсантов Прохорова, Широкова, Семембаева. Многие курсанты получили благодарности от командира батареи, но вот, скажем, курсант Ильин уже имеет строгий выговор. Это тревожит.

ТОВАРИЩИ КУРСАНТЫ, БЕРИТЕ ПРИМЕР С ПЕРЕДОВИКОВ!

Вот и лето прошло, а скоро и октябрь, экзамены. И мы разойдемся по отделам, чтобы уже на практике применять накопленные за период обучения знания и навыки. И важно, чтобы в эти дни, когда по всей стране идут комсомольские собрания, каждый из нас, оценив себя максимально критически, нашел силы не сойти с дистанции и с честью прийти к финишу.

А времени осталось совсем немного. Время не ждет!»

15.09.80.

Морковка.

Эти рыжие бесстыдные плоды…

В окаймлении каких-то дымящихся котлованов — морковное поле.

Гарки вороньи… Дохлые мыши… и мы… расстегнутые, усталые, зашершавившие…

Луганский объелся морковкой — бежит в котлован, на ходу расстегивая ремень:

— Мужики! Уже пять тонн собрали!

Пряжками, пряжками сдираем с них земляную корку, хрустим, хрустим, хрустим.

Алехин:

— Никита!

Я — стерженек к зубам и на него не одобряюще: ну хватит, мол!.. (Мне щас совсем не нужно, чтоб на меня обращали внимание.)

— Ни-икит! А ты поправился!

— Пока дневальным ходил, отъелся!

— Га-га-га-га!

— Та-а-ак, войско, перекурили. Сержанты, подымай войска, и вперед! (Усатый командир батареи управления по кличке Таракан. Маленький. Злой. Узко посаженные глазки. Усики под длинным горбатым носом. Нервные ноздри лошадиные.)

Это дымятся помойки. Туман…

Закатным солнцем в разлив плеснуло по небу.

Сержант:

— Ну чего остановились, давайте идите. Яковлев, ты там это, поменьше языком работай, уши виснут. Так, мужики, поактивней, загрузили!

Я на корточках…

Поле полно подерганной ботвой. И низкий важный гуд самолета…

20.09.80.

Осенний колкий день. В части ПХД. Такие дни устраиваются каждую неделю по субботам. Осень завалила асфальт листьями. Опустошила деревья. Это что за птица? Как автомат: «Гач-гч-гач…» Грач?

Алехин:

— Листья… Как все пожрем, так и отдыхать. Эх, ни минуты покоя. Да-ла-ла-ла-ла!

Лейтенат Мартынов читает переписанные мной правила юного Толстого.

— Том девятнадцатый… Толстой Лев Николаевич. Так… (Хрупкий какой-то, внутренне сейчас съежившийся лейтенантик. Галка прям над ним кричит.)

Я сижу в телогрейке, не по-уставному; расстегнутый, рядом с ним. Он, бедолага, растерялся: вроде бы, не грех и обматерить меня, но в то же время человек вот ведь Толстого читает… Льва…

— Ребят, я не понял. Вам что это сзади выстригли, чтоб вы подстриглись? Я б на вашем месте так и оставил, пусть все смотрят!

Жора:

— …еще вот тот майор у меня спрашивает: «Кто тебя так?» Я говорю: «Старший сержант Шугуров». А он мне: «Беляков знает?» — «Нет». — «Ну надо же ему сказать!»

— Ха-ха-ха-ха! Пиздец Шугурову пришел!..

«Геночка, здравствуй!

С приветом к тебе мы все. Сегодня получили твое письмо, очень обрадовались, но мне оно показалось очень грустным. Мы тебе послали посылку с яблоками и деньги телеграфом, почему-то ты о них ничего не пишешь. На днях снова соберем тебе посылку. Гена, а у вас есть место, куда что ложить, или у вас за одну минуту все исчезает? Гена, если ты хочешь, я могу к тебе в декабре приехать. Я ведь только начала работать, я тоже болела, лежала в больнице, у меня было воспаление легких. Сейчас все нормально. Я, Гена, так и не пойму, ты учишься на сержанта или ты работаешь? Или вы и работаете, и учитесь? Мы Давыда ждали-ждали, а он не приехал, мы ему хотели много передать, чтобы ты хоть один раз наелся.

Гена, а как там объявляют благодарность, по одному или всем сразу?

Тома в педучилище не поступила. Лариса тоже не прошла по конкурсу, теперь она хочет сдавать на вечерний, не знаю, что-нибудь у нее получится или нет. Тетя Ядвига, Таля и Наташа уже уехали. Тетя Эрика и дядя Виля с Иришкой живут у дедушки с бабушкой. Ириша эти дни у нас. Марине очень скучно одной.

Мы все за тобой очень скучаем, и все, что бы ни кушали, всегда думаем о тебе. Ты, наверное, арбузы еще не ел, да?

Ты, Гена, прослужил уже четыре месяца, осталось всего 1 год 8 месяцев.

Вы все время ходите в сапогах?

Гена, может быть, тебе можно уже прислать сало? Я имею в виду: у нас жарко, а у вас прохладно. В общем, что тебе надо — пиши.

Дома у нас все так же. Марина убирает всегда дома, она же тебе выслала свою фотографию, какая она у нас большая уже.

Гена, напиши, нужны тебе шерстяные носки, перчатки или варежки?

Ну пока, до свидания.

Целуем крепко.

Все мы…

Да, Гена, у бабушки 10 сентября — день рождения, ей исполнится 65 лет. Передавай привет Давыду.

Мама».

«Здравствуй, милый Андрейка!

Получила твое письмо. Пообещала к тебе поехать, думала, все успею сделать, но так ничего и не сделала, вернее, главного не сделала — это не увидела тебя. Ты меня, наверное, ждал, но я так и не смогла приехать к тебе. Нужно было много купить для детей, грамоты, канцелярские товары и т. д., себе тоже кое-что. Если бы к тебе можно было с утра, а то вечером… Ты извини меня, милый Андрейка. Пишу, как идут у меня дела в лагере. Ребята у меня взрослые. Так как работа в первую смену шла хорошо, меня с напарником поставили на первый отряд. Ребята у меня по 17, 18 лет. Вот какие! Конечно, первое время было очень тяжко, просто так тяжело, что ходила отказываться от отряда. С девочками я сразу нашла общий язык, но вот с ребятами нет. Поначалу совсем к ним не подходила, только мой напарник, но а сейчас все отлично. Отношения так наладились, что я от восторга столько мероприятий провожу за целый день, что они у меня устают и вечером сразу засыпают без всяких разговоров. А какие песни они мне поют! Так у меня мальчики играют и поют, что не разрешить нельзя, просто не могу. Закатывают такие концерты, особенно в тихий час. Я им говорю: вы должны отдыхать, а они мне песнями отвечают так, но просто нет больше слов в их адрес. Замечательные ребята. Уже заняли первое место, а сегодня еще один праздник у нас в лагере, так что думаю тоже не уступим первое место никому, как только какой праздник, так они мне говорят: не волнуйся, мы отрепетируем, но призовое место будет за нами. В общем, без подготовки выступаем отлично.

Милый Андрейка, как твои дела, как идет служба, как ты себя чувствуешь? Ты писал, что болел, я очень огорчилась, когда это прочитала. Милый мой, солнышко мое, вроде бы, лето не холодное, а ты болеешь. Ты мне обязательно пиши, что у тебя случается, как ты, как у тебя здоровье, как проходит твоя служба? Вот, Андрейка, сажусь уже четвертый раз писать тебе письмо, никак не могу написать тебе письмо. Никак нет времени написать, ребята буквально забирают все время. Вот опять начинаю писать снова тебе. Позвали девочки играть с ними в волейбол. А то говорят, что мальчики у них выигрывают. Вот и пришлось играть, помогать им. Все же мы у них выиграли, хотя они очень старались. Особенно выиграть у меня так им хотелось, но ничего не получилось. Вот опять я пишу тебе про своих ребят.

Любимый мой, мне хочется так увидеть тебя. Ох, сколько же мы не виделись. Целую вечность! Милый мой Андрейка, когда же наконец я к тебе поеду, ведь теперь я только 20 августа домой приеду, милый мой, наверное, ты сердишься сильно за то, что даже письма и то стала реже тебе писать. Ты извини, но действительно нет ни минуты времени.

Заканчиваю писать к тебе письмо. Говорю „до свидания“. Целую тебя много-много раз, жду от тебя письма.

Твоя Наташа».

Ночь с 21-го на 22.09.80.

Спали днем.

Бросил нас командир части — «хромой Сухарик» — вечерком на картошку.

Пожрали и — в электричку, вечернюю, пустую, тусклую…

— Никит, вот этот мешок разрежь…

Ра-аботка на всю ночь.

На базе — вагончики.

Арбузиков бы достать, виноградика бы.

Хрустит под ногами роскошная картошка, сетка впивается в пальцы.

Тесаком, как по горлу, перерезаю веревки-вены и обваливаю легчающий на руках мешок в люк.

— Мы подберем, это несложно подобрать. Лопатками подберем.

— Блядь, догадался, где ссать, ебать тебя в корень!

— Да она стечет вниз, не ссыте, стечет вниз…

Бабка. В зипуне с фартуком. Желтый платок теплый и валенки:

— Здравствуйте, солдатики, мои деточки, подбираити, сколько рядочков осталось? Ну ничего, справитесь, бедненькие. А вы подите узнайте про арбузики-то и разживетесь. Одного человека пошлите…

— Так, мужики, ну что, пойду я на промысел…

Пролез под вагоном и выбрался к складам.

— Дайте арбузики, ну один арбузик дайте, а?

— Иди, иди, иди отсюда! Много вас ходит…

— Угощайтесь сигареткой, а?

— Я не курящий, много вас ходит…

Хватаю два полосато-зеленых пузана:

— Вот спасибо!

Хоп… И — ноги!

— Эй!!!

— Мужики! О! Кит достал арбузы все-таки.

— Жмите Киту руку.

— Вот спасибо, бля-на хуй? И попиздил? Молодец!

— Прямо на пополам его режь… Хорош!

— Бля, хороший, скрипит…

— Отрежьте больше.

— Ну как, товарищ капитан, арбузик?

— Арбуз, ребята, это хорошее мочегонное средство!

Еще покидали мешков в «амбразуру».

— Ну, мужики, пошел на второй заход!

— Ребят, дайте арбузик бедному солдату.

— Щас, подожди, хозяин здесь.

— Иди-иди отсюда, много вас здесь кормится.

— На… беги!

Лампочка на шнуре прилепилась к крыше вагонной, щурится на нас.

— Вкусный, черт!

— Сочный, гад!

Третий заход.

— Уже три, три уже арбуза?

— Больше…

— Амерханян виноград принес.

— Ты видел Амерханяна?

Четвертый заход.

— Не, Никит, как ты умудрился виноград взять?

— Шугуров, мужики!

— Ты меня уже начинаешь обманывать. Где виноград?

— Да ладно, мужики, разойдитесь, дайте ему.

— А хлебушек достали?

— Ты чего там, стихи пишешь или подсчеты ведешь?

— Что-то среднее между стихами и подсчетами.

— Это как же так?

— Да цифры рифмую, вот и все.

— Мужики, только никаких улик!

Родное, смачное солдатское чавканье!..

— Ну что, бабуль?

— Да ничего, сынок, трудитесь дюже, вот что!

Беззубая старушенция, ладошку к губам. Вздыхает сердобольная, подшамкивает.

— «А лю-юбовь, ты, лю-юбовь — золотая лестница, золотая лестница бе-е-ез перилл…» Пойду-ка я прошвырнусь…

— Давай, сачок!

— Вешайся, салага, еще полтора года служить!

— Шланг…

Согнувшись в три погибели под вагоном, до ломоты в спине, собираю попадавшую туда картошку…

— Ты все, Никит? Да ладно, вылезай!

— Слава, поди узнай, что там все остальные делают, может, они уже перекусывают? Если перекусывают, возьми на нас хлеб, сахар и иди сюда!

Мозоли на руках уже натер лопатой до блеска…

Какой-то мужичишка, соглядатай:

— Ну че, как дела?

— Нормально…

— Все путем, да? Ну, молодца.

Хапанул мешок, потащил…

Уже четвертый час ночи, час затишья, час безвременья. Картошка почему-то пахнет грибами, и совсем не хочется спать.

Ничего не знаю противнее гнилой, слезящейся картофелины, разве только… Быстров, который один уминает за вагоном арбуз. Мне его ноги видны. Чавкает. Сволочь — корочки обгрызает…

Курить охота.

Сашка Нифорожкин:

— Да, пусть спят. Что за натура такая, пришел и надо орать. Нехай спят!

— Никит, ты не замерз, смотри, какой дым идет изо рта! Так, теперь я хочу поссать.

Полилось прямо на вагонный пол дождичком.

— Во! человека к делу разбудил.

Юрок Швандырев:

— Никитк, ты б оделся, а то щас остынешь и — пиздец, тогда потом согреваться, знаешь, как тяжко будет! Иди-иди, говорят тебе, одевайся.

Бабулька…

Я:

— А вы тут всегда ночью, да?

— Да, подбяру, подмяту. Да еще не завоз… а то и тут будят, и там будят — вагоны понаставят… А-а-а-а… (Зевает… тетя Настя.)

— Никит, а Никит!.. Во, стихи пишет, жених!

— Хорошо. Пиши да пиши.

Валенки в галошах.

Улыбается, беззубая, скуластая.

Ручки на коленях сложила — на фартуке.

«Ручки»… Загрубелые, хоть, видно, и часто мытые старушечьи ладони…

— Все хорошие, все удалые, все молодые. Как хорошо. А сержант-то ваш влюбился в мою начальницу… А-а-а-ах… (Зевает бабуля.)

Голову опустила к коленям, ноги вместе, валенки в галошах, уснула… Вздрогнула. Проснулась. Концы платка в руке мнет. Рот обхватила платком. Начальница ей:

— Иди, пердевайся. Выключай там свет, пойдем домой…

Резануло это «ты».

Свежее, легчайшего тумана утро… Парное, ленное. Сном окатило.

Ждем электричку под лай собак.

Чисто вымытый «дачный» перрон.

И мне хочется говорить про себя вкусные слова: «завтрак», «помидоры», «хлеб с маслом и сыром», «кофе», «постель», «спать», «тепло»…

Александров:

— Щас меня брось на снег — засну!..

23.09.80.

Как приехали, завалились спать. Сержанты реквизировали все арбузы и раздали их (сволочи!) офицерам. Но поспали мы хорошо — до обеда!

Потом опять, уже здесь в части, — на склады. Полные закрома загрузили картошкой. Вот так и день прошел.

Сейчас часов семь, читаю Толстого…

«…крест значит неприятное, больное, тяжелое, несомое как неизбежное, необходимое, от Бога посланное и потому уж не неприятное, не больное, не тяжелое, а такое, без которого было бы неприятно, неловко, неестественно. Это то же, что получить на спину неожиданную, не признаваемую необходимой ношу, тяжестью, скажем, в пуд (ведь это мука) или несение мешка с пудом муки для пищи своей и детей…»

Мрачно…

По небу — сизые, рваные тучи — туши.

От холода передергивает.

Стайка солдатиков пронеслась в чайную. И мне охота, но денег нет.

Очень (слишком) много думаю о еде… о тепле — в этом смысле зверею: радуюсь, как зверь, и, как зверь, потребляю, когда есть. А когда нет, стремлюсь к этому, и — все!

Здесь особенно развиты подличанье и угодничество. Как тонко, почти незаметно занимаются этим иные…

Особенно от угодничества трудно удержаться, ведь оно дает послабление. И плохо даже то, что я постоянно боюсь оказаться угодником, ибо от этого в другую крайность бросаюсь — в гордость.

«Юродивых любят»… Расчетливое юродство — омерзительно!..

Сейчас утро 24.09.80.

Опять разгружаем картошку на складах.

Ребята развели костерчик. Поесть бы печеной картошки.

— Хлопцы, вы что ж это уселись?! Этак вы до ночи!

— А куда разгружать — некуда!

— Разгружайте!

— А куда разгружать?

— А! Ну ладно, стойте пока.

— Ну что, мужики, работали-работали и все замерзли? Я сказал, ящики не жечь! Ебать твою мать, в конце концов!..

Разговорчики:

— В центре на танцплощадке танцуют — по краям хуярятся, блядь!

— У нас каждый вечер молотиловка. И то ничего не говорю… встанут так друг перед другом — две толпы — хули мы на них смотрим, как схлестнутся!.. Хули у вас там, блядь, кнуты, колы! У нас, блядь, такая арматурина — мне раз! На танцплощадку на мотоциклах заскочили. Такой удар по каске, аж слетел.

Ребятки в круг стоят, мешки на головы натянули (колпаками) — «грузчики»… Этак они могут говорить часами, перебивая один другого, стращая, хвастая, не слушая друг друга.

Стоит ржа и мат.

— Шугурова, что ль, пойти пристрелить?!

— Да пусть живет, а то умрет, ничего не поняв…

— Он на гражданке из-за одной своей походки пиздюлей будет получать.

— Да нет, там он другой совсем будет, он умеет крутиться — жополиз!..

Я забрался на каменную плиту, облокотился на другую.

Костерчик теплом дышит в ухо.

Дым в глаза. Слежу, как он тает в небе. Дым…

— Тьфу ты, дым в глаза!

— Доставай.

— Да нет, она еще сырая.

— «Что стоишь, качаясь, белая рябина, голову склонила до самого тына…» Чего-то там… как бы хотелось рябине к тополю прижаться…

— Давайте споем, что ли…

— Чего-нибудь такое старое, напевное, чтоб не кричать.

— «У самого синего моря сидит на песке…» Вернигоров.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Щас у Александрова сапоги загорятся, а он не заметит!..

— Ну чего, пора вынимать?

Драчка за ящичек — местечко у костра…

Дело к вечеру…

Сейчас схлестнулся с Денисом. (Рожа — противогазом.)

Было так:

Самым трудным считается подавать мешки с кузова. Долго спорили. Я залез. Разгрузили машину. Осталась просыпавшаяся картошка. И вдруг я взбесился:

— Эй, Динь, залезай сюда, будешь помогать!

— А чего это я, ты там в кузове, ты давай и собирай!

— Лезь сюда, мудозвон!

— Да пошел ты!..

Бросил вилу и спрыгнул:

— Сами работайте!

Денис полез, по-черному ругаясь на меня.

У остальных — молчаливая неприязнь ко мне.

Ночь…

Рельса блестит под фонарем.

При его желтом свете и пишу.

Сухарик опять «кинул нас на вагоны».

Шел бы я прохожим по противоположному перрону. Безразлично скользнул бы взглядом по темной кучке солдат. Быть может, даже испугался чего-то, как какой-то грязи, муторности жизни, тяжести. Отметил бы, может быть, про себя — вот бедные! Не дай Бог мне туда! Закурил, запахнулся бы поплотнее в пальто… и ушел бы в свои мысли… в страхи свои.

«Страх того преследует, кому есть чего бояться. Страх греховен, вернее, он — наказание за грех».

Если бы я снимал о нас фильм… Черт! Щас!

— Приготовиться к посадке!

— Так. И все в один вагон переходим!

Замелькали окна электрички. Соп…

— Вперед! Быстрее загружаться!

Так вот, если бы я делал фильм, то озвучивал бы его, впустив нескончаемый говор солдат. А вот сейчас и пассажиров.

И скользила бы камера по надвинутым на закрытые глаза пилоткам, по телогрейкам, по усталым, сроднившимся с этой усталостью нашим лицам… Дунаев чего-то разулыбался в разговоре. Большим пальцем нос часто трет, соплю обратно затаскивая. И девушка в белом вязаном платке, испуганная девушка старается не замечать этой борьбы с соплей.

И пусть обрывками идут разговоры о мотоциклах, о драках, о карауле. И пусть перемежаются они с говором других пассажиров и скрипом, и с глухим дрожанием электрички, выпускающей воздух на остановках. И не нужно никакой особенной музыки, разве только осторожная, тонкая, точная, тихая вкрадется мелодия, скользящая… указывающая и вежливая, как палочка интеллигентного географа или астронома. Да, астронома, объясняющего строение мира…

И пусть входят в вагон новые, молодые в джинсах и лохматые. Пусть оглядывают нас быстрым взглядом и думают, думают, что мы такие же, как они, только…

…нам уже выходить!

Дождина. Грязь. Месиво.

Сетки режут пальцы в кровь.

Руки покрылись корочкой грязи.

Не обращая внимания, разделываем арбуз, впиваемся в него. И течет сладкий сок по подбородку, стекает на штаны, на картошку.

В вагоне разлеглась на сетках, на мешках усталая троица грузчиков-солдат, руки раскинув.

Одна сигаретка на троих… Пошла-а-а по кругу…

Варево дождя. Ночное варево дождя…

Мартынов:

— Так, все! Сворачиваемся и — домой!

— А что такое?

— Ты что — идиот?! Я что, должен бегать, всех гонять? Где твои люди, Семенов? Ну, быстро-быстро-быстро! Быстрей заправляться! Так, становись! Так, вы что, заполнить строй не можете!

— А куда ж, товарищ лейтенат, на арбуз толкают!

— Еще слово скажешь, я тебя выгоню из батареи!

И вдруг он засвистел… Затих… Майор.

Черный дождь. Мокнем на перроне.

Шумный ветер.

Каждый из нас по-своему перебарывает непогоду.

Игорек Александров, пересиливая как бы мечтою теперешний мрак, с жаром смакует о дембеле. Кто-то слушает его. А я, подняв воротник бушлата и покрепче надвинув пилотку, пытаюсь ухватить словом пританцовыванье ливня по лужам, в которых столбы фонарного блеска.

Она пришла, наша одноглазая передышка-электричка.

И вот уже оттаивают солдатики в вагоне, расслабленные, понурые, головы склонили на грудь и отогревают закоченевшие пальцы в карманах…

Я сейчас потер ладошкой окно…

Над колючками фонарей, над просыпающимися домами — новорожденная синь рассвета.

Засыпаю…

24.09.80.

Серые, облетевшие деревья.

Серый цвет повылез из глубин и воцарился в части.

До обеда мы дрыхли, разметавшись, скорчившись, закутавшись, «отрубившись» под тонкими армейскими одеялами в холоде простыней… В нас дышали осенью распахнутые фортки, и мурашки мчались взапуски по коже.

— По-о-одъем! Через десять минут обед!

Вскакиваем, резко откидывая одеяла на спинки кроватей.

В этом простынном обнажении есть что-то интимно-бесстыдное. Выемки в простынях (матрасах) от наших тел.

Сонные, натягиваем хэбэ и — в сортир, облегчаться от арбузов и сна. Потом маршируем по умягченной мокрой черноте асфальта, закиданной багровыми листьями, и орем свою: «Пу-уть да-а-алек у на-ас с то-о-обою, весе-елей, солдат, гля-я-яди…»

Запевает все тот же Игорек Александров — мальчишеским, высоким с хрипотцой, задиристым голосом.

Вот к нему присоседился вернигоровский бас!

Сам Серега похож на огромный жбан или арбуз с морковками рук, ног…

Баран — Вернигоров! (Звучит.)

А еще он похож на карету и барона, сидящего в ней…

Жбан

баран

барон

карета

(Все про то, а я про — это!)

Мандражируем перед закрытой столовкой.

Наконец прорываемся к столам, к капустному супу, к ки-ирзухе родной, едить ее в душу!

В ленинской комнате силами курсантов установлен макет кремлевской стены. Спасская башня. Мавзолей. Ели. Дом Союзов.

А надо всем этим — фотографии членов политбюро. Ленин пузом вперед в пальто распахнутом и в жилетке.

Я сегодня пыль там протирал.

В мавзолее паучок паутинку свил — не добраться.

Мухи обкакали фотки. Протер…

В вагоне мы не доели дыню.

Я куснул. Здоровенный кусище… горький.

Долго со злостью плевался прямо на мешки и потом никак не мог прогнать ничем, даже сладостью арбуза, проклятый вкус.

Представляется мне теперь дынька бабой этакой — красивой, дразнящей… подлой… возьмешь ее… И не прогнать омерзения.

Оттого мерзкая, что «билась» много, падала… бросали.

Тем местом и горькая, и жалит…

Из дневника Толстого:

«Есть огромное преимущество в изложении мысли вне всякого цельного сочинения. В сочинении мысль должна часто сжаться с одной стороны, выдаться с другой, как виноград, зреющий в плотной кисти; отдельно же выраженная, ее центр на месте и она равномерно развивается во все стороны…»

25.09.80.

Опять картошка. Опять вагоны. Опять арбузы и черствый хлеб.

Икар

Все началось с дынь.

Я пробрался к далекому, охраняемому церберихами драгоценному вагону и долго выклянчивал, хоть одну.

Непоколебимы были драконихи.

Пришлось мне из контейнера для отходов выбрать две здоровенные. И — ноги!

И вдруг! О, счастье!

Никем не охраняемый, до полна — дынями! Кругляшами родными, золотыми!

Бросаю свои с гнильцой.

Хватаю две здоровые, здоровенные и под гогот усатого мента, ничего еще не понимающего, драпаю по платформе.

И только во время бега дошло… ТЫКВЫ! Тьфу ты!..

— А при чем здесь Икар?

— Да в общем-то…

Просто когда я приплелся к своим ребяткам (те проработали (без) за меня где-то час, а это — ого-го-го-го!), ни капли осуждения… И шутки, и гогот на мой рассказ… И вообще — шутки, шутки…

— Кто (загадка) на каре работает?

— Карьерист, каратист.

— Каратель…

И вдруг я:

— Икар!.. Знаете легенду об Икаре?

Тяжелое наше дыхание и пот в глаза. И деревянными лопатами, как веслами, гребем, гребем, гребем картошку…

Я им рассказываю, как Икар не послушался своего отца и вознесся к солнцу, и как он плакал расплавленным воском, и упал в море.

И уже от себя:

— Он превратился в дельфина… Оттого они и выпрыгивают так высоко из воды, словно хотят коснуться солнца и, не достигшие, уходят на глубину…

Если бы я продолжал снимать свой фильм, то в этом темном вагоне встрепенулось бы море и колыхались дельфины, слышалось бы ваше тяжелое дыхание, сыпалась картошка, и било бы в крылья Икара солнце, и стекал бы по нашим лицам пот!

— А при чем здесь история с тыквой?

— Вот уж воистину ни при чем… Просто хочется вкусной, слезящейся дыньки и… радостно, РАДОСТНО!..

И уже скинуты майки, и мы выползаем на берег, кейфуем, раскинув руки на горячем песке, и щуримся на солнце, и останавливается над нами бабулька в валенках, обутых в галоши, и, шамкая из-под желтого (вместо солнца) платка, бормочет:

— Ой, деточки-солдатики, притомились, бедные, ну поспите, поспите. Мешки бы подложили, косточки застудите…

И сама уже подтискивает к нам мешки и укрывает.

И встает над миром тихая влажная ночь, и вздрагивает кто-то, и кричит во сне:

— Сто-оп! Давай! Давай! Еб твою ма-ать! Куда сыпешь?

И над всем этим — луна, смачным белой дыни куском!

И — все! Хватит об этом!

26.09.80.

Холод утренний подбирается под ногти.

Нас перебросили на Икшу разгружать вагоны с помидорами.

Перегонная станция.

Повизгивания проходящих поездов.

Яркое, радостное, но по-зимнему не греющее солнце. У майора сегодня просил увольнение. Даст ли?

Осенняя сухость и тихость. Цоканье птиц и морозец.

И баба в желтой робе на путях.

Кирпичи в навал.

И вялые под легким ветром, еще не проснувшиеся, словно в исподнем выскочившие на улицу, тополя.

Напряженный бег электрички с запотевшими окнами.

Старший сержант Шугуров с ворохом газет к нам направляется от киоска.

Походочка его: «А! Все — дребедень!»

Дзинькающее, гудящее, солнечное сентябрьское утро.

Мужик в рубахе (где штаны?), в кепке, с букетом бордовых листьев, хозяйственной сумкой, перезванивающей пустыми бутылками, — пьянь утренняя — плетется по шпалам.

И охватывает всемирной радостью, сладостью жизни, восторгом за все разнообразие и скрупулезность мира!

И все, все! — от грациозной тонкорукости прозрачных берез до раскоряченной бабы в тапках и телогрейке — становится необходимым мне и рождает нежность.

Не могу унять (аж скулы сводит!) улыбки глупой своей, бормочу какие-то междометия, чувствую, что смешон… А! все равно!

Потому что — вот так!

У костра сидят на карачках два алкаша — бродяжки — и вымаливают у нас помидоры:

— Ну хотя б две сумочки, ребят, на хуй, а? Щас ведь пойду, вина принесу! У-у, блядь, не я в этом вагоне! Щас ведь, бля, в магазин пойду, нах, и все принесу!

Засаленные космы, штаны, ботинки в грязи.

— Эй, Колька, и мне дай! (Тот тащит три помидора.)

— Хоть пожрать, бля-на хуй.

Булку пополам, полный рот чавканья. Видно, весь день не жравши, только пивши. Говорит, с трудом образовывая слова:

— Это кто? Ха! Леха там хуячит на коленках. (Га-га-га-га!) Во винты выдает!

Домой, нах, домой. Щас под машину попадет! Во, бля, мудень!

Вдали вагонов появилось шатающееся на коленях существо в трущобном пальто.

Ползет к нам.

Пало…

Алкаши:

(Все о помидорах.)

— Хоть дырку сверли! Не было б там этих баб.

— Не было б, вагон бы вмиг растащили б!

— Эх, блядь, мечты!..

— Время ж идет… Ебаный в рот! Ну, ребят, сделайте! Щас принесем вина.

— Все! Час остался, полтора! Надо все успеть… Ох! бляха-муха!

— Вень, кто у тебя щас?

— Да никого.

— Ни хуя себе, такую бороду отрастил, Вень, и никого не нажил!

— А нах они мне! Так я хоть в трактир забурюсь, а то будет тебе весь день «Уа-уа»!..

— Ебт, у меня уж шесть лет растет, блядь, от алиментов не знаю куда деться!

— То-то и оно!..

29.09.80.

— Вонь из-под рейтузная!

— А ты — рейтузная!

— Лимит, лимит, Симонов! Лимит, бля, лимит!

— Хуева ты ноздря! Плебей ты, Александров, плебисцит! Ты сначала сопли утри, конина драная, опарыш, друг степей, калмык!

— Лимит, лимит, хуй гнутый, лимитчик!

— Как Гарис, ты лучше расскажи, хуй сосал — лимоном пахло?

— Лимитчик, ты лучше расскажи — откуда ты, из Костромы?!

— Обзывай меня, как хочешь, кроме вертолета!

— Гвоздик беременный, кикимора хуева! Задрота кащейская, гнида!

— Все, заебался, нечем крыть! Иди картошку на хуй рыть!

— Лимит, бля, гандон штопаный!

— Иди, скажи своей маме, чтоб больше таких не рожала!

— Баран ты колхозный, Сима! Лимит!

В бытовке подшиваем шинели (к зиме).

«Дуэль» Симы и Александрова…

Сима:

— Скоро Андрюха Симонов покажет всем титьки-дритьки! Кучу баб мне, ящик вина! Офицерье все выгоняю на сцену, кучу баб… Четвертый куплет «Арлекина» — и пусть пляшут! А потом офицерье все загоню в девятнадцатое здание и надолго, бля!

Шугуров явился:

— Так, Кадымаев, ты чем занимаешься, спишь? Сюда! Так, Кадымаев, сюда!

Ужин.

Солдат обдирает с куска черного хлеба корку и начинает мять в ладонях. Сжимает сильно, словно хочет что-то выдавить из него.

— Ты что это?

— Щас, подожди… Вот. Видишь? Вода!

Сырой хлеб…

— Встали, отнесли посуду! Вышли строиться на улицу!

Выбегаем в холод, громадными глотками осушив алюминиевые обжигающие кружки.

Мякиш на память… И топ до казармы, такой, что вот-вот асфальт лопнет…

Наотмашь меня Шугуров сейчас, когда записывал это:

— А ну, дай сюда эту ерунду!

— Да не-е-ет, это я вам не дам!

— Давай сюда!

Рву листочки, и он уже сам, отступая:

— Спрячь, и чтоб больше я этого никогда не видел!

Мне кажется, они боятся, боятся этих моих записей…

Ночь с 29-го на 30.09.80.

Фомкин:

— Никит, ну вот где правда?

— Вот ты знаешь, я читаю Толстого, он до девяноста лет дожил и каждый день все об этом думал и говорил. В добре правда, Коль, в добре!

— О каком, ебт, добре! Вот Черепенко уехал, ведь по семейным обстоятельствам ему должны были бы дать семь суток, не десять… Не подмажешь — не проживешь!

— Эх, Фом!..

Ночь… Бытовка. Я по пояс голый, на плечи накинул только что подшитую шинель. Курю, опасливо стряхивая пепел в горшок с цветами. Фома убирается, лениво водит щеткой по линолеуму и клянет майора, который вчера наорал на него:

— На гражданке я б ему сегодня же таких пиздюлей выписал бы!

Смачный человек Коля:

— Я на эту службу забил, мне все пох.

Сейчас уже 30-е, первый час, зудит муха. Далекая электричка… Я о подошву загасил бычок и просматриваю киноленту дня.

Столкновение с Дмитриевым. («Вы, товарищ старший сержант, элементарный позер!») Нет, он этого не сможет забыть и еще при всех, и еще — я! А Шугуров в сторонке, он всегда как-то затихает при прямых столкновениях, видимо, трусоват! Дмитриева он, конечно, недолюбливает и был рад, когда тот зарылся в эту постыдную ссору; конечно же, он не проявит себя… У меня уже два наряда. Они устроят баньку мне и завтра.

Спать! Все, будя на сегодня!

Как-то остро ощутил сейчас, сидя на толчке среди этого туалетного бульканья, что нажил себе кровного врага…

Тьфу! Нелепая чепуха!

По-детски лепечущи

С головой в простыню,

Под шинелью,

Под байком

Замру

Калачиком спящим

В синих солдатских трусах…

30.09.80.

Ленкомната. Дмитриев, позевывая, надиктовывает нам в тетради обязанности командира отделения.

А за окном — прозрачная студеная осень.

Сопим, откашливаемся, шепчемся. Тетрадки шелестят. Кресла поскрипывают.

— Вста-ать! В четырнадцать ноль пять чтобы все стояли в спальном помещении. Чтобы я не бегал за вами и не собирал по всем углам. Давайте, вольно.

Тихонько говорит, сквозь зубы.

Ой, как холодно! Озябли все, сопливимся, съежились, передергиваем плечами, хоть в карман к себе забирайся греться.

Я дышу в ладошку, словно сам себя кормлю горстью тепла…

Из дневника Толстого:

«18 июня 1893 г. Если бы кто сомневался в неразделимости мудрости и самоотречения, тот пусть посмотрит, как на другом конце всегда сходятся глупость и эгоизм. Бывает, что человек вдруг с раздражением начинает защищать положение самое на ваш взгляд не важное. Вам кажется: это кирпич, и вся цена ему 3 к., но для него этот кирпич есть замок свода, на котором построена вся его жизнь… Не только всякое сумасшествие есть дошедший до последнего предела эгоизм, самодовольство, самовозвеличивание (мания величия), но всякое ослабление духовной силы выражается увеличивающимся эгоизмом, самодовольством и самовозвеличиванием, исключительностью заботы о себе».

Раньше я думал про себя, что в главном не ошибусь, в главном хорош. И обижался на тех, кто, замечая поверхность сиюминутного моего состояния, всего меня из него выводил и не принимал, а теперь, когда я уже другой и могу про себя того, как про чужого, понимаю, насколько близок был к пропасти… По самому краю…

Как он верно пишет! В этом, именно в этом сущность поэзии и любви: «познав любовью к себе себя, познать потом любовью к другим существам эти существа; перенестись мыслью в другого человека, животное, растение, камень даже. Этим способом познаешь изнутри и образуешь весь мир, как мы знаем его. Этот способ есть то, что называют поэтическим даром, это же есть любовь… Выходишь из себя и в другого входишь. И можешь войти во все, ВСЕ — слиться с Богом, со всем».

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой на плацу появляется Дракончик, Шугуров продолжает нападки, придирки и провокации, Никита пишет басню-портрет о лейтенанте Мартынове и учится «преодолевать»

Все-таки мне кажется, люди никогда не уходят ни от чего, что встретилось им. И вдруг возвращаются к далекому, данному на каком-то раннем этапе жизни и, вроде, забытому, отброшенному (быть может, когда-то и не бывшему близким совсем) как к родному, необходимому почему-то именно сейчас, и еще удивляются, что могли так долго жить без этого.

01.10.80.

С утра — объект…

Сегодня первый мелкий снежок усыпал плац.

Я так и не успел умыться из-за чертова утреннего осмотра. Когда его проводит Шугуров, никогда не успеваю умыться…

Бог с ним…

Настюша!.. Сегодня первый снег! И зябнут пальцы, и носу, когда бежишь утром на зарядке вокруг запорошенного плаца, кажется, что он втягивает в себя наждачный ветер. Наждачный октябрь.

И все сопливится, и у меня под носом капелька, вот щас стер ее и руку о бушлат — по-солдатски…

Наш телефонный разговор…

Знаешь, что острее всего помнится, как ты Софушку уговаривала погукать в трубку «мамочка»! Вот ты, оказывается, как с ней разговариваешь — ласковость ходячая! Лепетунья! Сколько в тебе порывистости! И хорошо, и чудесно! А если апатия, если упадок, если очень, очень тяжело, тогда назло — улыбнись и представь нас всех вместе:

Настена, Никита и Соня…

И я сижу на корточках перед сонюшкиной кроваткой и рассказываю ей сказку про стеклянного Дракончика с обломанным хрустальным хвостом.

— Сонюшка, погладь его, не бойся, погладь!

— Спасибо, Сонюшка, вы избавили меня от тягостной хрустальной дремы.

И элегантный, как кабальеро, он склоняется перед нами в поклоне.

Изящный взмах хрустального хвоста, и все начинает искриться в хрустальном перезвоне.

— Здравствуй, дорогой, опять вижу, как Леонид Брежнев, сидишь, пишешь. Пойдем, добудем смолы для крыши.

…Ну, хотя бы идешь, описывай природу, какая у нас здесь природа! (Бычок смешно трясется в губах, когда он говорит.) А Дракончик плетется за нами с блокнотиком и хитро подмигивает нам. Дракончик в бушлате и сапогах.

Вот они уже пробрались по лесу, перелезли через проволоку и оказались на асфальтированной площадке.

— Настюша, прикрой Софушке глаза…

Один из находившихся уже на площадке солдат расстегнул ширинку и, брызгая, помочился на асфальт.

— Эй, писака! — крикнул он Дракончику. — Ты можешь подождать нас здесь, мы пойдем за лопатами!

И они, засунув руки в карманы и чему-то смеясь, скрылись за углом красного здания.

Дракончик остался один. Он вырвал исписанные листки, скатал их в трубочку и подал нам знак.

Мы подлетели поближе и зависли над асфальтированной площадкой.

А он высоко подбросил свою волшебную трубочку.

И она не упала, а превратилась в радио, то самое, что стоит у вас на кухне.

И тотчас оттуда полилась мелодия, Дракончик стал презабавно вращать хрустальным хвостом, кончик которого вылазил из-под бушлата, потом опять изящно, как в менуэте, поклонился нам и начал вальсировать с воображаемой партнершей.

Это смешно, когда Дракончик, одетый в солдатский бушлат, обутый в кирзовые сапоги и затянутый по всем правилам ремнем, вальсирует с воображаемой партнершей. И вдруг он запел и запел так, как умею петь только я:

«Ах, этот вальс,

Ах, этот вальс,

Я посмешу, простите, вас:

Раз-два-три,

Раз-два-три,

Раз-два-три,

Раз…

Ах,

Этот вальс…»

Тотчас он засунул руку себе за шиворот и оторвал белоснежный подворотничок, в который с треском и высморкался.

Вот он уже показывает нам рукой, мол, поднимитесь повыше и наблюдайте…

Солдаты притащили тележку, кирку и лом и стали почему-то с усердием разбивать асфальт, и оказалось, что это совсем не асфальт, а смола.

Им холодно, и, видимо, пальцы примерзают к железу, поэтому Дракончик извлек из-за пазухи две портянки и дал их солдатикам, чтоб те обернули кирку и лом.

— Во! Спасибо, зёма, — сказал самый высокий из них, — а у тебя, может, и закурить найдется?..

В лапе у Дракончика образовалось пять сигарет. Он протянул их оробевшему верзиле.

— Курите!

С этим словом он выпустил изо рта плотную тучку, которая, взмыв в небо, вдруг засветилась надписью:

«Курить — здоровью вредить!»

А солдатики словно и не заметили всех этих странностей. Они продолжают работать. Вернее, один из них, тот самый верзила.

— Посмотри, посмотри, Настена (удивляюсь я), ведь это же «дедушка», а они все — салаги, что ж он работает?! Такого не бывает…

Верзила что-то бормотал, но что — мы так и не разобрали, потому что из леса выскочил солдат и замахал рукой:

— Беги, беги скорее за мной!

И Дракончик побежал за ним.

Под лапами замелькали какие-то доски, бугры, жухлая трава.

И уже сидит Дракончик в машине, в кузове, среди наваленных драных подушек, и хитро подмигивает нам.

Руки рупором сложил, кричит:

— На Икшу! Вагоны разгружать!

Машина с посвистом и скрипом громыхает по ухабам. Бедный Дракончик от ветра прижался к стенке кузова, воротник поднял, лапы в рукава. Повизгивающий грузовик.

Яблоки!

Баба со счетами и бухгалтерской книгой:

— Ой, а ты че же, носатый — один? А весы где, а люди?

Спрыгнул Дракончик с кузова, поглазел на вагон, свистанул, и на шее у бабы пломба повисла. (Яко бусы об одну бусинку…)

Запричитала баба, мол, одного прислали, и тот хулиганье! Прощелыга армянская! И пошел свистать Дракончик ящичек за ящичком в грузовичок по воздуху под бабий вой:

— Фокусник носатый! Ты ж откуда такой взялся? О, Боже мой, черт с хвостом! Эй! А погодь, когда ж вешать их? Куда невешаные грузишь! А ну, вертай обратно!

— Точно, матушка!

— Настюша, осторожнее! Давай-ка повыше поднимемся, как бы не задели они нас.

Весы плавно опустились к ногам бабы. (Як надо наведенные — родные, магазинные, с гирькой 2 кг.)

— С чего начнем, уважаемая?

— С «пармена» начинай! «Золотого, осеннего»! Эй-эй! Ты не то, не те ты! «Кальвиль» не надо, а то два ящика уж «кальвиля» поклал! Та-а-а-к! Ландернбургский клад! Во! Во-о-о-о!.. Слушай, служивый черт, ты этак-то не спеши, хоть сумочку набрать.

— Какую сумочку, матушка?

— Да сумочку, домой, деткам.

— Можно сумочку…

И уже полна сумочка.

— Эе-е-ей! А этих гони! Гони шакалов!

— Матушка, так ведь они ж тоже люди, милая.

— Какие люди! Гони алкашей проклятых! Не дам, разбойник! Сам алкаш, гляжу! Договорились уже. Негодяй, хулиган! Эх-х! Поволокли две такие сумки! Солдат! Роздал… Давай теперь вот эти подбирай, рассыпанные.

И уже пуст вагон, и никак не может очухаться баба от фокусов Дракончика.

Таращится на него, приговаривает:

— Вот уж нигде не читала, не видывала! Это ж волшебство али гипноз какой с хулиганством… А яблочки не пропадут, солдатик?

— Не пропадут! (Удобно устроился Дракончик на пустых ящиках, смачно с хрустом почавкивает «парменом золотым осенним»…)

И все начинает искриться, и слышится хрустальный перезвон. И вновь наша квартирка.

Чудесный шутник в поклоне материализовался перед нами. Уже вечер, и Сонюшке пора спать.

Алкаши обменяли яблоки на две бутылки «Кавказа». Одну раздавили сами, а одну я запрятал под бушлат…

Стремно возвращаться в часть с запрятанной под бушлатом бутылкой.

Как приехали, я схоронил ее в «собачатнике», где хранятся у нас лопаты, бочки с цементом, краской и замазкой, метлы… Просто опустил в бочку с сухим цементом.

— Симка, хочешь засадить?

— А что, есть?

— Ну да!

— А хрусталик имеется?

— Чего?

— Ну, стакан.

— Какие стаканы, Симка, из горла, по рабоче-крестьянски.

— А где будем-то?

— Да в «собачатнике», Симон.

— Оп-ля-ля! Бутылевич — это хорошо!

Длинный горбоносый Андрюха Симонов и я пьем из горла в «собачатнике».

— Тихо! Не булькай… Давай!

— Эх, совсем я разучился. А ты как заядлый алкаш тянешь.

— Допивай и обратно в бочку, потом выбросим.

Ух, как щиплет нос вьетнамский бальзам! Это для конспирации, чтоб запах отбить.

Вот и день прошел…

Сидим на программе «Время».

— О чем задумался?

— Да так.

— Вино нюхаешь?

— Нет, просто грею нос.

— Еще час, и день прошел.

— Да… день промчался.

— Моментом уснешь, моментом проснешься.

«Продолжается визит президента Индийской Республики И. Реди в Советский Союз…»

«Постоянно развивать…»

«Крепить…»

«Горячо поблагодарил…»

«В частности, сказал…»

«Я воспринимаю как дань…»

«В частности, подчеркнул…»

«Сегодня от имени…»

«Был дан обед…»

«Обед прошел…»

«В центре внимания мировой общественности…»

«Газета пишет…»

«Агентство подчеркивает…»

«Этим и определяется главное направление…»

«Агентство указывает…»

«Газета отмечает…»

Чем только ни занимаются люди в сортире! И конверты подписывают, дрожа от холода и мизерности отпущенного на отбой времени, и дочитывают письма, и тут же их употребляют…

Вот Женя Бушуев склонился над письмом, в тапочках и трусах…

Забыл о дымящейся рядом сигарете.

Щас его засечет Шугуров. И будем мы вместе ишачить в наряде.

— Никит, у тебя есть закурить?

— Да у тебя ж вон она, рядом с тобой.

— Фу ты, точно, совсем записался… Домой, понимаешь…

— Ну ладно, Женя, спокойной ночи.

— Ага…

Вот и день прошел…

02.10.80.

Колючий, ущемленный Даниил, крепыш, казах, твердая рука:

— Я в чайную пошел с Унаняном. Ух, там какую девушку, ну, женщину видел!.. Дойки такие — Во! Ух-х! Вот к такой припасть… На них голову можно положить. И стоя, знаешь, как столик такой миниатюрный, можно писать… Я люблю такую погоду, когда холодно. Да, вот как щас, и солнце! Охотиться, знаешь, как хорошо!

Ведь сегодня четверг! Баня!

Стаскиваются, скомкиваются, собираются в единую кучу простыни, наволочки, полотенца… И тащат несчастные дневальные громадные тюки грязного белья в прачечную, а мы с песней — мыться!

— Горячая!

— Пизди́шь!

— Да есть, есть!

— Раздевайся, мужики! Куда в сапогах?!

Люди рвут за тазиками. Самые ретивые добыли уже себе драгоценные шайки, медленно стаскивают с себя штаны, трусы, майки… Крепко сжимая гулкую добычу, шествуют к месту омовения.

И вот уже никого не осталось в раздевалке. Ряды сапог, закутанных в портянки, и холмики сложенного обмундирования…

Из-за стены крики «очищающихся».

Дверь, как выстрел.

Голову в плечи, вы-выкая и дрожа всем голым телом, несется солдат к окошечку, получает пару чистого белья и портянки. Стремительное одевание вприпрыжку на кинутых сапогах и… в холод октябрьский, дымно-голубой!.. Сороки кричат домкратом.

Ночь.

Я дежурный, сижу в шинели, включил плитку — согреваюсь!

Ходил в штаб на доклад — туман, ветер листья набросал на асфальт.

Шорох дождя по деревьям.

От фонарей свет плотный, как куски материи.

Сейчас выключил свет, буду курить и слушать ночь. Не заснуть бы. Вспомнилась почему-то беседа с Сережей Долининым и вообще мое увольнение, вся эта история со стрелками на брюках и рык полковника Зайцева: «Поздно!» И капитан Ермаков, начальник клуба, с моим увольнением… Сжимает его и жалко так, трусливо, с улыбочкой, просяще:

— Нет-нет, не надо, это же наш режиссер…

Полковник медленно рвет, вытащив из его пальцев. Как судьба:

— Марш отсюда!

А у меня звенело в ушах и как-то кривилось лицо. И еще почему-то резко плевал без слюны, воздухом — тьфу!

Сережу я пошел провожать до метро. Широкое лицо, чуть азиатское. Лобяра. Вбирающий, смеющийся взгляд из-под очков.

Как хорошо он удивляется и смеется. И при этом неожиданно цепко и резко мыслит и упорно спорит.

— Серега, давай выкурим по сигаретке, я знаю одну замечательную лавочку.

— Конечно, я с удовольствием.

На лавочке мы говорили о Боге…

Все-таки как холодно!.. Даже в шинели не могу унять дрожь. Плитку переставил на стол. От нее горит лицо, а спине холодно.

Дочитал первую книгу толстовского дневника по 1894 г.

«Сводится все к „религии горшка!“» — так говорил дедушка.

Есть мысли вымученные (надуманные) и мысли сами собой рождающиеся! Опыт жизни. Они редко выливаются в обобщения, они как-то вне слов. Но если кто другой выразит, сформулирует, то узнаешь как свое, давно понятое, сразу прижимаешь как истину и помнишь ее, уже закрепленную в слове.

Зеркало мерзнет, в нем стынет окно, ночь.

В зеркале — мертвое окно-декорация.

Обернулся к живому.

Дождь.

Холодрыжное утро. 04.10.80.

Капуста!

Легкие, как шляпы, и тяжелые, как гири, кочаны прыгают из рук в руки.

05.10.80.

Утро. Морозец щиплет пальцы. Грею их в карманах.

Шугуров поднял весь взвод и бросил на территорию:

— Вы у меня весь день шуршать будете, каждый листик подберете. Салажня! Обнаглели совсем! Ну что ты, Александров, если он тебя будит, значит, надо вставать! А то, блядь, салаги, такой гвалт подняли! Я вам еще зарядку устрою! Взвод, становись! Эй, дежурный, давай раздавай им весь, какой есть, инструмент. Слева по одному — получать! Строиться на улице. Так. И две минуты, чтоб одеть бушлаты. Да одевай, Ильин, любой и бегом! Значит так, вы берете носилки, посыпаете песком все газоны от КПП до казармы. Приступайте!

— Этот дупель считает себя умнее нас всех.

— Чем мы отличаемся от него? Ведь такой же. И сам мудак! Попробовал бы он сказать на гражданке! Сам салага!

— Щас бы до завтрака дотянуть.

— А что до завтрака? Поедим и опять пахать.

— Ну, он тоже деятель, испугал. Говорит, всех на зарядку. Самому-то бежать неохота, Семенова не поднимешь. Не, точно, его надо будет на гражданке найти, посмотреть в глаза.

Трава словно поседела, схваченная морозом.

Травинки не знают, куда деваться от холода, и припали друг к другу.

Как люди.

И опять я сцепился с Шугуровым:

— Не-ет, в батарее еще такого наглеца не было! Семенов, поставишь ему два наряда!

— Хоть пять, товарищ старший сержант. Я их с радостью отработаю, со счастьем в глазах.

Смех…

— И еще два. И через день, понял, Семенов? Не-ет, пусть его коллектив воспитывает. Пусть пострадают все из-за него, может, отпиздят — поумнеет! Та-ак! В кино никто сегодня не пойдет. Все (тянет гласные) бу-у-удут ра-а-абота-ать!

А солнце, обнаглевшее солнце роскошествует в небе! И, радостные, щелкают, цвиркают, свиристят птицы!

— Э! Строиться!

— Ух. Ну, ебт, ну что ему еще надо?!

Ветер колеблет деревья.

Листва мельтешит, словно летят мошкариные стаи.

И все пошли в кино…

А я шмыгнул в библиотеку, обменял Толстого и Манна на новые книги. И вышел из клуба в… осень!

Медленно, с жадностью вбирая счастье одинокой прогулки, иду к казарме. Пусто в части и тихо. Можно вдосталь любоваться спелой роскошью осенних деревьев. Переливчатая плавность из желтого в зеленое, из рыжего в коричневое. И небо серо-голое. И все это сроднилось друг с другом — мокрой ладонью задремавший художник шлепнул случайно по своей акварели, и акварель ожила!

В казарме я прижался к запотевшему стеклу, и показалось, что осень холодными губами целует в лоб.

— Никит, скажи вот, чего ты пишешь, про свою жизнь пишешь? Сколько ты блокнотиков уже извел, штук семь? и куда ты их деваешь? Чего он тебя к капитану повел? И чего пропиздон был от Снеткова? Э! Долбоеб! Этим он свое бессилие показывает, что он ничего не может. К командиру! Лучше б за собой последил бы. Я вот так лежу, сплю, смотрю: кто-то ходит по тумбочкам. Он, блядь, по тумбочкам лазит!

Мы сидим с Радиком Кимом в бытовке, книги рядом…

Все время кто-то заходит, выходит. Ребятня гладится, подшивается, стрижется, покуривает втихую, просто греется у включенного утюга.

Александров:

— Моя лысость не имеет границ. Рожа стала квадратной, да?

Гладит макушку и смеется.

Сашка Нифорожкин подметает:

— Примитеся на мянутку, я там вымяту из-под кресла.

Александров:

— Щас пойду звонить, пизды своим родственничкам вставлю, сволочи, забыли.

Утро. Светлейший плац, 06.10.80.

Ух-х? Как приятно, черт возьми! Освежить себя одеколончиком. Побриться!

Шугуров:

— Ильин! Ты, по-моему, отпрашивался у меня бриться, а не стоять у окна!

— А я побрился уже!

— Так, все равняют полоски!

Сима что-то в ударе сегодня опять. В окружении ребятишек поет похабщину.

— Просьба, просьба оплатить концерт!..

— Мчатся к морю электрички,

Просто благодать,

Едут сдобные москвички в Гагры загорать.

Там и дыни, апельсины,

Море и вино,

Там усатые грузины

Ждут давным-давно…

Планета вертится,

Тропинка стелется,

И все на правильном стоит пути.

Так замети меня,

Метель-метелица,

К ебене матери ты замети!

— Да-а, талантище!

— Глафира, что б вы сдохли, вы мне нравитесь!

— Ста-ановись, завтрак!

— Сима, Сима, не крутите задом, не крутите задом, вам говорят!

— Строиться, второй взвод, второе отделение! Ремни подтяните!

А после завтрака:

— Плащ, перчатки, чулки одеть. Га-азы!

— Обмундирование дворянина!

— Ха-ха-ха!

Мир сквозь противогаз.

— Ильин, ты где прислонился очком?

— Так сказали сесть, я и сел!

Черт, теперь штаны отряхивать!

— Все, снимайте, складывайте!

Заступил дежурным по батарее. А мартышка (лейтенант Мартынов) на мою голову заступил помощником дежурного по части. Юнец! Ему 22 года. Мне кажется, что его вечный крикливый тон, его нервическая суета, демонстрация «командного голоса» — делает замечание, словно в бой бросается, — от того, что он боится нас. Да-да — боится!

Жила была мелкая сошка,

Прозывалась та сошка Мартышкой.

Завелась у Мартышки под мышкой

Богом посланная мандавошка.

Испугался глупый Мартышка,

Что укусит его мандавошка,

И задрожал, как мышка,

За которой охотится кошка.

Так и умер глупый Мартышка,

И весь мир посмеялся немножко

Над безумным этим трусишкой,

Испугавшимся мандавошки.

Ха-ха-ха-ха-ха!..

Я уже устал любоваться осенними деревьями. Мне хочется затащить их в этот блокнотик такими, как есть. Нерукотворные воистину!

Гордые своим молчанием и жалкие обнаженностью своей.

Роскошные последней роскошью обреченных.

Бордовые кроны, как яркий румянец чахоточных.

Озябшие струи веток,

Бесполезны унылые строки

О дереве хвором и ветре

И о том, что грустно и холодно.

У костра согреваются дети,

Догорает опавшее золото…

Жую толстый, влажный, пористый кусок черного хлеба. Как вкусно чавкать и глотать по кусочкам! Ощущая на языке каждую крошку, посасывать корку! Разомну еще не отогретыми пальцами сигаретку и затянусь. Это мое тайное наслаждение! Эту незамысловатую радость сейчас я, пожалуй, не променял бы ни на что!

Мартышка! В бытовку вкрался! Черт!..

— Та-а-ак! Ильин! (Руки за спину. В шинели. Грозный.) Я снимаю вас с наряда! Иди, разбуди Сандракова.

Сейчас Мартышка ходит по коридору, Сандраков что-то долго не встает.

— Товарищ лейтенант, разрешите узнать, в чем причина.

— Не разрешаю! И руки вытащите из карманов. Я буду писать рапорт о передаче вас в отдел.

— Пожалуйста!..

— Где Сандраков?

И в самом деле, к чему он придерется? Вроде бы, наплевать, но внутри какая-то дрожь. Дорвался Мартышка, подобрался ко мне. Зацепил… Ходит руки за спину и сапогами стучит. Недоумок…

Вот идет сюда:

— Я не вижу Сандракова, где он есть?

— Я его разбудил.

— Не вижу, говорю!

— Товарищ сержант, вставайте, вас вызывает Мартынов. Он стоит у бытовки и снял меня с наряда…

Заспанный бедолага, матюгаясь, вылезает из-под одеяла. Горестно вздыхает коротыш:

— Ой, Никит, как ты мне надоел, блядь (ударился о стул).

Ну вот и все.

Была грозная сцена в бытовке.

Мартышка. Сандраков — трусы, сапоги, шинель, щурится от яркого света. И я — навытяжку.

Мартынов:

— Этот товарищ, обнаглевший в корень, мне уже надоел. Его панибратские отношения с дневальными. Его вид… Расстегнутый до пупа, ремень непонятно где!.. А рядом сидит Никобадзе и спит.

— Он отдыхал, уже отстояв…

— Ильин, я вам слова не давал!.. Ты меня понял, Сандраков?!

— Может быть, лучше утром, а то людей будить…

— Ничего… Ну ладно… Утром, чтоб этого товарища и Никобадзе заменить… И Трухина, конечно, тоже! Я зашел, он сидит на тумбочке! Ну ладно… Где место дежурного, Ильин?

— В казарменном помещении.

— Где именно?

— Конкретнее я не знаю.

— Вы слышали, он даже не знает обязанностей дежурного! Завтра я буду писать рапорт?! Сегодня!..

Я один в бытовке!..

И строю себе грустную рожу в зеркале.

Мне весело и не страшно.

Мартышка подарил мне такую великолепную сцену!

Еще на утреннем разводе Шугуров просил его «унять Ильина», и вот Мартышка осуществил!

Ночь с 6-го на 07.10.80 продолжается…

По-простецки Гена Трухин:

— Ну мудак! Ну мудак! Я его в окне еще увидел и побежал к «тумбочке». Конспект по политзанятиям спрятал, табуретку — вот сюда к стене. А он крадется, Шерлок Холмс ебаный, дверь тихонько так с улицы открывает. А эту резко на себя. И голова такая белесая, глаза глу-у-упые, долбоебские: «Вы почему, Трухин, спите?» — «Да я не спал». — «Вы что хотите, чтоб я вас снял с наряда?» — «А в чем причина, товарищ лейтенант?» — «Вы еще будете пререкаться!» Ну долбоеб, вот так вот вмазать бы ему с разворота!

— Нет, лучше как-нибудь словить и в глаза спокойно так сказать: «Товарищ лейтенант, вы простите, конечно, за прямоту и откровенность. Но знаете, кто вы, — глупышка-мартышка. Маленький зелененький пупырышек, нуль, возомнивший себя миллионом. Понимаете, нуль сопливый вы!»

— Ха-га-га! С ума бы сошел!

— Ты понимаешь, Ген, он же юнец, который играет в командира и балдеет…

— Да-а, балдеет он охуенно…

— Ну конечно, представь себе. В школе наверняка был ущемленным гаденышем, в училище — шестеркой, а здесь — дорвался до власти над нами. И больше всего, знаешь, чего боится? Чтоб его не раскусили, оттого и говорит как автомат, интонаций своих истинных шестеристых боится!

Мы курим у окна… Осень рядом.

— Слухай (испуганно), а не он ли там наверху? Кто-то кашляет, может, он там спать завалился и все слышал…

— Ну и хуй с ним, пусть хоть разок правду о себе переварит!

— Слухай, а если он спит, давай спиздим у него пистолет и отнесем в штаб. Скажем, в сортире нашли… Ха-ха-ха! Че ему будет?

— Да ничего! А нас посадят за хищение госоружия.

— Эх-х! ладно, потопал я спать…

— Давай, Ген.

Все это как глупый спектакль.

И только осень. Божественная осень! Неописуемая осень!

Она над нами, среди нас, гениальной декорацией пронизывает всю эту галиматью.

К черту все! Пойду курить в бытовку и читать «Воспоминания» Р. Роллана.

Меня опьяняет тишина!.. Голова кружится… И самолет, как большой комар! И это заплаканное окно!.. Гуд мира! Суетливая мелочь происшествий и вечная красота высокой прозы…

Кишащая червями яма и небо с гоняющими друг за другом птицами… Птицами?..

Моя жена, моя дочь, спящие в далеком Питере… дале-е-еком! Антон Бартман, растянувшийся на своей узкой холостяцкой постели (скамье)…

Мама, вздрогнувшая, быть может, сейчас во сне и проснувшаяся на секунду, чтобы укутать отчима, который разметал, как обычно, одеяла, ему душно, и он стонет. А мама прикрыла его, и он притих.

Тревожная ночь…

С полки ленинградской квартиры поднимается стеклянный Дракончик. Фортка открыта! Сверкающей точкой он стремительно мчится ко мне. В полете к нему присоединяется громадная сова с человеческим лицом. Это Феникс из моей импровизации. Недосягаемая ни для каких радаров и пеленгов пара, приближается к подмосковной станции «Трудовая».

Сейчас они будут здесь.

Черное кресло со сверкающими под лампой ручками, черное парикмахерское кресло, умеющее крутиться вокруг своей оси, заскрипело под тяжестью Феникса. Хрустальный ослепительный свет кольнул глаза — Дракончик сквозь отражающееся в зеркале окно вплыл в бытовку. Уместился — нога на ногу — на книге прямо передо мной.

— Ха-ха-га-гагг!

— Тише, солдат разбудишь!

Это я Фениксу громоподобному… Я рассказываю им обо всем, что произошло со мною за эти месяцы…

Хохочущий Феникс…

Ироничный Дракончик…

— Ильин! Ильин!

Шаги по направлению к бытовке…

— Это дневальный, я сейчас.

Выскакиваю в коридор:

— Чего ты?

— Ничего. В туалет похотелось вдруг. Па-астой за меня.

— Ну давай.

Возвращается дневальный (Никобадзе), штаны подтягивает.

— Ну что, Автандил, я пошел.

— Да, давай… Кит, там дверь открывай… И… если кто-нибудь или Мартынов, я буду кричи, ты услышишь. Ты открывай, да?!

— Ага, да-да!..

Их уже нет…

Пустое повернутое ко мне кресло и книга…

Их нет…

Я оставил открытой дверь…

Бесшумные, входят Феникс с Дракончиком.

Входят? Да нет. Как-то плавно вплывает, чуть не касаясь косяка, Феникс, и на уровне уха его — Дракончик.

— А ребятки у вас совсем не плохие. Лица хорошие…

Я что-то говорил им про то, что должен суметь один справиться с этим со всем, что это очень важно для меня сейчас — здесь научиться преодолевать… Порол что-то о том, как счастлив! Но их уже не было. Они растаяли, исчезли, испарились, сгинули, канули…

Холодрыга, хоть утюг включай.

Черт, как не охота вставать, идти в этот чертов сортир! Ладно. Заодно посмотрим, как там, убрано ли.

— О-е-е-е-е-ей, быстрее, быстрее! Разо-разо-разогреемся, по-по-по-попрыгаем, вот так вот!

Канули?! — А были ли?..

И опять самолет гудит, как большой комар…

Словно все это случилось, пока он пролетал над… чем?…

Дымка рыжего утра.

Желтеющая бессмысленно уже морда фонаря.

Сгорбился, понимает свою бесполезность. Уставился в подбеленные к «празднику» (День Конституции) бордюры.

Ворон стая бесшумно захватила ржавеющую сосну. А вот сейчас сорвалась. Неожиданно. С шорохом крыльев и гарками. Но опять расселись птицы по веткам — космами встряхнула сосна…

Сколько листьев понападало. Мету… Утро… Мир гукает, как младенец!.. Просветленно, вольно и радостно! ХОХ!

Желтый глаз потух!

Фонарь… Умер старик…

Умер? Нет! Слился с миром утренним, стал нарождающейся частью его…

Утро овладевает всем…

Скоро придут короткие зимние дни — серые, холодные и неуловимые, как крысы.

Солдатики спят…

Молодые горячие звери, они полны неясных для них самих, темных и тайных желаний. Простых, как тяга к чувственным женским губам, и эгоистичных, как пожирание любимого плода… Они полны желаний…

Запертые в этой холодной казенной клетке, они полны желаний… и снов.

С дежурства Мартышка снял меня перед самым завтраком, чем, кстати, и задержал его минут на двадцать.

И настал вечер.

То ли происками Дракончика, то ли случаем, но подвалила ко мне нежданная удача. Массовиком-затейником на танцульке молодежной в клубе офицерском шутействовал я в солдатских парадных штанах и русской красной рубахе.

— Добрый день, дорогие друзья!

Друзья… девицы с хищными лицами и похотливая офицерская молодежь. Скачет толпа в полумраке, дрыгается, орет… жаждет.

А потом с утра опять объект.

Посохшая от холода трава. Луг — как стриженая макушка белобрысого новобранца.

И банды листьев гоняет ветер…

Лейтенантик тоже был на вечере. Обезумевший от близости женщин, он скакал, блаженный и беззлобный.

Шутил:

— Ильин, голову оторву, если нам приз не достанется! (Устраивал игрища…) Ильин, Ильин, еще двадцать минут, Ильин, двадцать минут еще!..

— Да хоть всю ночь, товарищ лейтенант, но сие не от меня зависит.

— Ну, Ильин, берегись! (И уж не мне, а партнерше своей) Ох-хо! ой, больно! (Та ущипнула его.) «Не обижайте Никиту, не обижайте Никиту!..»

А милый шут Никита хотел спать… И, поверьте, он уж давно разучился обижаться.

Сейчас стирал хэбэ. Тер его мылом, полоскал прямо в умывальнике… Выжимал. Вены на руках вздулись. Так свернуть Шугурова и выжать из него всю гнидость! Это, кстати, он приказал мне постираться… Но как! Построил взвод:

— Ильин!

— Я.

— Выйти из строя!

— Есть.

— Нале — во! Шагом марш в сортир стираться!

— Ха-ха-га-га-га!

Окно под крышей.

Сижу на подоконнике, метра четыре от пола, и курю.

Забрался назло всему миру.

Спиной чувствую холод стекла, там за окном осень… Дождь… Деревья шумят…

А под ногами шумит майор Парамонов:

— Ильин! Щас же слезай! Ебтх! Зачем ты туда забрался? Ебтх! Щас же прекратить курить и слезай! Ебтх! Сегодня же вышвырну тебя из батареи!

— Товарищ майор, не волнуйтесь, щас я покурю немного, пожалуйста, не кричите, вы мешаете мне слушать дождь. Вы давайте, пожалуйста, вот щас вот тихо! Щас покурю немного и слезу. Давайте послушаем дождь…

— Да он с ума сошел! Так… Луганский, Фомкин, тащите лестницу! Будем снимать его.

— Не нужно тревожиться, я посижу здесь, а потом спрыгну сам. Смотрите! Дохлая муха здесь. Ой, простите, товарищ майор…

— Ну подонок! Ну погоди!

— Вы как волк, а я как заяц… и паутинка! Товарищ майор, раз уж я здесь, давайте хоть окно вымою и замажу к зиме. А потом вы меня посадите…

— Газету Ильину, он будет мыть окно!..

Шугуров:

— А это, окно вымыл, Ильин?

— Да нет еще!

— А почему?

— Ну, вы же сами сказали: хорошенько все вымыть и замазать.

— Будешь ночью работать!

— Ночью запрещено.

— Ильин, ты наглая салага!

И ушел. Вот такой он парень, Шугуров…

Однажды заявил мне: «Ну, конечно, ты голубая кровь, а мы — второй сорт». Кто это мы?..

Тру…

Стекло поскрипывает под газетой, словно птенец кричит, голодный кричит птенец:

— Пищ-ща! Жрат-ть… Пищ-пищ-пищ-ща!

И неприлично воняет замазка…

09.10.80.

Утро… Звенит… Какой чистый высокий звук!..

Я убираю территорию у штаба. Почерневшие, примокшие к асфальту листья.

Метла не цепляет их.

Я нагибаюсь к одному и отлепляю его от дороги…

Он проживет этот день вместе со мной, заключенный в темный карман (кошмар) моих штанов, рядом с крошками табака и грязным подворотничком, которым я чищу бляху.

Отослал письмо Настюше, ошибся номером дома…

Сегодня мы получили зимнее обмундирование: шапки, рукавицы… белые холщовые подштанники и рубахи.

Облачились и стали похожи на ангелов или сумасшедших…

В сортире:

— Никитич, не в службу, а в дружбу — найди бумажку!

— Не-а!

— Не надо, это ж устав.

— Ну и че, подтереться!

Как приятно подтереться уставом…

Полилось утро 11.10.80.

Подъем — отбой!

Подъем — отбой!

Сон тренаж…

Разгорается бешенство.

Ослепительное солнце. На стене казармы играют тени колеблемых ветром деревьев. Дневная осенняя тишина.

Шум деревьев… Давно слушаю…

В лес за вениками!

Лес…

Из земли хребты корней.

— Приступайте, приступайте, говорю!.. Вот молодые побеги… Наклоняйте деревья, ветки наклоняйте, отрывайте, нарезайте!..

— Эх-х… У нас в Казахстане совсем мало деревьев, правда, они раскидистые такие.

Горестное к вечеру клонящееся солнце, уже потратившее свою дневную силу.

И мощными порывами ветер шумит в кронах.

Черные голые тонкие, тончайшие ветки, легко ломающиеся под пальцами.

Кенжибеков согнул березку, привалил ее к земле, словно за горло, ручищей…

Подскочивший Никобадзе остриг.

Насильники…

Отпустили наконец.

Выпрямилась.

Будет теперь вздрагивать до ночи от пережитого ужаса.

Береза! Эй! это наша работа. Мы по приказу. Веники заготавливаем, метлы — листья мести… Сама знаешь, как ужасны скрученные холодом трупики листьев.

Я словно выкручиваю ей руки…

— Ну куда, в жопу, вы такие дрова ломаете! Как ты потом вязать будешь, ты думаешь? Вот такие вот веточки надо ломать!

Стволы!.. Как бесстыдны они, омытые солнцем.

— Ильин, а ты все мыслишь? Еще ни одного веника нету. Я тебя оставлю здесь!

Ветер. И солнце рыжим мохнатым пузырем… надулось, вот-вот лопнет.

И уже безразличные ко мне деревья…

Азарт надламывания… Резко на себя! И это мгновение, когда уже с легкостью отрываешь кожу от кожи, и есть самая сладость — мерзость!..

Ломаю ветки для веников! Для метел! Листья надо сметать с асфальта и сжигать! Горят листья…

Одну схватил за шею, наклонил к ногам. Чистейшего коричневого цвета кожа у верхушки в крапинках. По-девичьи гладкая, влажная, с пушком легким…

— Ну, отпу-у-усти!

Выскользнула. Наотмашь царапнула по лицу. Дикая!

Сержант:

— Это и все, на что ты способен?!

— У меня что-то рука на них не поднимается.

— Ну, значит, будешь здесь находиться, пока рука не начнет подниматься. Я предупреждал тебя. Я тебе это вполне серьезно говорю… Я сам своим временем… Но с тобой я здесь останусь, пока ты не нарвешь, сколько положено. А когда в казарму придем, там уж по-другому поговорим…

— Блядь, мы из-за него в кино не успеем? Давай рви, Ильин, падла!

— Рви, тебе говорят!

— Товарищ сержант, я не могу бежать. У меня член распух.

— Сто-ой!

— Опоздаем, товарищ сержант!

— Эй, членистоногий, выйди из строя. Остальным приготовиться к бегу. Бе-егом марш!

Мы бежали по лесу с охапками веток, спотыкаясь о корни. Усталые погромщики-солдаты… в желтых выцветших бушлатах.

— Что ты такой хмурый, как хмурое утро?

— Да так…

А осень обливала нас лучами невидимого солнца и сквозила из глаз… Не помнящая зла…

Вчера наблюдал, как у нас в сортире сваривали трубы остова для нового умывальника. Майор приказал вычисть его зазеленевший графин. Я натолкал в графин бумаги, наполнил водой, тряс и наблюдал за жалом пламени, вырывающегося из мундштука газового аппарата. Искры взметались, как от бенгальских огней, и вдруг мундштук подмигнул мне … Дракончик!!!

И то, что нет никаких последствий моих столкновений с Мартышкой. И то, что Дмитриев на примирение идет, сигаретами угощает… Его лап дело…

Все началось с куска хлеба, вернее, с того, что я, как обычно, не допил чая в столовке (чертова нехватка чайников, из-за этого приходится всегда обжигаться только что принесенным), так вот, не допил я чай, не доел хлеб и, сжав его в кулаке (хлеб), выскочил на улицу. Сержанты в смех: «Что, Ильин, не наелся!» Мол, ну-ну, смотри…

Разнервничался я и не заметил, как встал в другой строй…

— Ты куда это, салага, залез?!

— Га-га-га-га-га!

Выбрался, зашагал с нашими…

Загудело, как обычно, в девять:

Слева по одному забежали в ленкомнату на программу «Время».

— Товарищ младший сержант, разрешите доесть хлеб в ленкомнате.

— Не разрешаю… Вон выйди и дожуй или спрячь в карман…

— Ну как же в карман — там грязно, там табачина, я уж лучше дожую сейчас.

Ну и встал у самой двери, со стороны коридора (не придерешься). Дожевываю… Шугуров откуда-то!..

— Курсант Ильин, ты чего это тут, а не там?

— Дожевываю черный хлеб, товарищ старший сержант.

— А что, времени в столовой, что ли, нет?!

— Нет, товарищ старший сержант.

— А ну давай прячь его в карман и марш в ленкомнату.

— Не могу, товарищ старший сержант, хлеб загрязнится.

— Я тебе говорю, МАРШ!

— Не могу… хлеб…

Он хватает меня за плечо и пытается затолкнуть в дверь.

Я не поддаюсь:

— Товарищ старший сержант, вы запрещенными приемами пользуетесь…

И все зырят на нас… Смешки…

Шугуров:

— Но ты…

Вдруг затих… Жарун:

— Так, Ильин, что такое, почему здесь стоишь?

Шугуров:

— Вот, товарищ капитан, жевал хлеб в ленкомнате, пришлось выгонять.

— Ну зачем же вы обманываете, товарищ старший сержант, вы же сами меня пытались сюда только что затолкнуть!..

Жарун:

— Так что ж тебе, Ильин, времени, что ли, не хватает в столовой поесть?

— Не хватает, товарищ капитан, уже неделю чай не успеваю допить…

— Ну, Ильин, ты и задаешь вводные… Ладно, стой, дожевывай!..

А в телевизоре как раз возвратившихся космонавтов показывали…

Все бы на том и кончилось. Ан, нет… Захотелось мне неудержимо вдруг «по-большому». Ну, я опять к Семенову:

— Разрешите, товарищ сержант, сходить в туалет.

— Давай…

Выскакиваю… Слышу:

— Ты куда, Васисуалий, Ильина отпустил?!

Сижу… Влетает Трухин:

— Ильин, быстро строиться!

— Ну щас, щас…

Подтираюсь срочно, застегиваюсь, мчусь в спальное помещение… Все уже стоят… Ну, я знаю, что будет придираться. Четко, по-строевому к нему:

— Товарищ старший сержант, разрешите встать в строй! (Слова чеканю.)

— Не разрешаю!

Мне шипят: «Заправься…»

И началось на двадцать минут.

— Товарищ старший сержант, разрешите…

— Не разрешаю…

Под конец я уже орал: «ТОВАРИЩ СТАРШИЙ СЕРЖАНТ, РА-А-А-АЗРЕШИТЕ!»

А он старался не глядеть мне в глаза. Кто — кого!

Взвод все хохотал вначале, а потом притих…

Вечерняя поверка на плацу с ветром и звездами.

— Вот смотри, ковш!

— Ильин, что ты там головой крутишь?!

— Не заебал тебя Шугуров?

— Да-а не-ет.

— Что-то, я смотрю, он к тебе приебывается.

— Любовь с первого взгляда.

— Игорь, вот скажи, были такие мыслишки: я учусь на сержанта, чтобы приносить пользу Родине?

— Не-е-ет…

— Ну, у Фомкина я не спрашиваю…

Фома:

— Что? Я не слышал, что ты сказал, я мыслил. А когда я мыслю, хоть там по голове ходи, хоть отбойный молоток…

— Я говорю, пользу Родине хочешь приносить?

— Га-га-га-га-га-га!

— Смотри, сколько звезд на небе!

— Да-а, завтра будет погодка…

— Ну что, Никита, заебал тебя этот мурдюк!

— Не говори — гвоздь ржавый!..

— Ладно, давай спать… Ну все, спим…

Воскресенье 12.10.80.

Клуб… Гарсирующий лейтенант медслужбы читает нам лекцию о вреде алкоголя:

— Значит, лучше пить, не закусывая?

— Правильно, но лучше вообще не пить!

«Скрытый путь глотка́ алкоголя по организму человека».

— Так ведь пьют-то…

— Еще будут вопросы?

Загудели…

— А вы пьете?

— Не пью!

— Га-га-га-га-га!..

— Все?

Зааплодировали. Схватил фуражку, скрылся. Полезли к выходу…

Сижу на лавочке, курю.

Мимо прошел солдатик, в зубах листик, светящийся чистейшим желтым цветом.

Выплюнул…

— Строиться на обед!

А после:

— Ильин, к тебе приехали!

Семен!

Привез сыр, шоколад, сигарет… И глаза его серо-зеленые… и плащ желтый, словно громадный осенний лист…

Мы обнялись…

И сидели на траве, дрожали от холодрыги, пили молоко, и я слушал его рассказы про Смоленск, про ВГИКовское общежитие…

И сам:

— Ты знаешь, самое главное — я узнал, что кроме земли еще небо есть. И все… Теперь свободно мне и нет страха… Я не дядю, не деда с бородой обрел, нет, но веру в высшую справедливость…

Бабка с вязанкой проходила, пожалела:

— Ой, что ж вы так! Застудитесь прямо-то на траве, зори-то холодные щас…

— А вот представь, мужик пашет на заводе, как черт знает кто. Так ему все эти дела до лампочки.

Но мы спорим.

Хапуга знает, что за чертой ничего… ничего.

И хапуга хапает!

В фойе наши вчерашние ветки и тепло от батареи и запах березы… Я опять дежурный.

Холодноватый, с привкусом, запах металлических детских автомобильчиков, которыми игрался когда-то Виталька Смирнов…

— Никит, у тебя никогда такого не бывало: вот идешь по улице, и вдруг запах давний, давний запах детского сада… машинок с привкусом… Да-да, с привкусом.

Издалека верхушки берез, еще сохранившие листву — пух, чуть тронутый закатом.

Виталя Смирнов сидит в бытовке перед освещенным зеркалом на табуретке, закинув правую ногу пяткой на ляжку левой, остригает ногти. Со мной общается через зеркало, получается, что он как-то сам с собой говорит:

— Сегодня, значит, мы с этим, с Жигановым, ходили играть в волейбол без спроса в спортзал. Там пришли девочки, и мы весело играли в волейбол, вдруг дверь открывается и заходит Мартынов… На меня это, правда, не произвело такого впечатления, но факт тот, что Мартынов просто сказал быть через сорок минут в казарме. Мы еще поиграли в волейбол… Ничего даже не сказал, вот что самое удивительное было… Однако я все больше и больше узнаю, что Пушкин, ну, кроме того, что писал стихи прекрасные, а в остальном был он ниже среднего… В общем, пишет своей жене: «Приехал граф со своей женой, вот это бабища! Желаю тебе такой же вернуться…» Да-а, стиль письма это ненормальный… Никит, если тебя не затруднит, расскажи мне, пожалуйста, как прошел вечер, ну вот тот… И вообще, там танцы были? А ты был на них? Бля, Никит, как я тебе завидую… Расскажи, пожалуйста, про игру, в которой участвовал Мартынов… Ну а что именно смешно?

— Он как мальчишка!

— То есть несолидный мужик? Он вообще какой-то не мужик. «Я вам, блядь, сегодня устрою!» А сам нас погонял только до полвторого…. Ладно, пойду, спокойной ночи!..

Предсмертное, необычайно долгое… громкое ззаиканье мухи, ухваченной паутиной…

Паучишка — маленький серо-черный паучишка — семенит и вокруг нее и снизу подталкивает, а то вдруг обнимет, как родную, и кажется, что это парочка любовников зависла в воздухе, но уже отлепился паучок, отбежал, и оказалось — новые путы добавились… Ловко манипулируя ими, подтягивает паучишка безвольный трупик вверх. Устает — отпускает… А потом опять сладострастно и нетерпеливо тянет к самому центру, чтобы там спокойно и не спеша… Да вот он уже этак полузалез на нее, словно ногу закинул (старый сладострастник на юную любовницу), и посасывает, в паутину перерабатывает…

А как тащил-то! Этак тащит драгоценный шкаф на верхний этаж какой-нибудь отоварившийся хозяин… Да-да, шкаф или ковер. Вы не замечали, что ковры тоже всегда этак обхватывают, словно родное обнимают… Сосет паучок…

Холодно мне… Злость вдруг…

То ли для согрева, то ли так просто, взял да и забил паучишку коробкой спичек.

Дунул, он отскочил, ринулся вглубь… Поздно — в стенку вдавил, а обрывки паутины смахнул листком. По мухе мертвой щелканул брезгливо (потом ноготь о штаны).

Не ожидал паук такого вот конца…

Глухой звук бычка, упавшего на дно бутылки, заменившей мне пепельницу…

13-е — этот день я просто жил…

14.10.80.

Стрельбище лесное. Солнце.

Ждем своей очереди.

Солнце играет на карабинах, пуговицах и березах…

— А вы хоть знаете, куда стрелять надо?

— Стрельнем куда-нибудь.

Сержант:

— Первая смена, закончила стрельбу. (Александрову) Куда ты полез?! Куда вылез, ты, чучело?! Вста-ать! К но-оге, штык откинуть. К мишеням ш-ша-агом марш!

— Выстрелов пугаюсь, бля.

— Да?

— Да. Я вообще человек мирный. Они, как пастух хлыстом, «вух — вах!»…

Ветер осерчал. Плюнуть не дает спокойно. Вон Ахинян харкнул, а ветер его же плевок ему же на рукав.

— Ну сколько ты выбил, Вить?

— Двадцать пять.

— У, гад, а говорил, что не умеешь, хитрец.

— Чтоб не сглазить.

— А чего стараешься-то? Ради чего?..

— Бля, в желудке пусто, жрать охота, сука, и голова болит, мозги болят. Скоро с ума сойду, как этот, бля, Сансаров. Ночью встает, кровать заправит, стрелочки отобьет и ходит, ходит…

— Его в сумасшедший дом отправили?

— Ага… пока в санчасть уложили. Вот дурак, Сансаров (ха-ха-ха!), стрелочки отбивает.

Капитан (для газеты):

— До выпускных экзаменов осталось мало времени, форсируем подготовку по общевойсковым дисциплинам. Общая подготовка удовлетворительна, но некоторым надо еще приложить много стараний. Что нас ждет в будущем? Практическое выполнение в жизни тех знаний, которые получены в учебной батарее. Ну, конечно, придется еще много заниматься: приемы обучения, приобретение твердых практических навыков управления, войсковой приемник даст вам навыки по самостоятельной работе. Пример: Шугуров, Дмитриев, Сандраков…

Товарищи курсанты, за оставшееся время необходимо приложить все силы, чтобы хорошо сдать экзамены!

Ночь…

Любопытная идиотка — сладострастница и извращенка, примчалась, задрав юбки до пупа, приникла к окнам. Те запотели от ее прерывистого, жадного дыхания, глазеет… Казарма… скучные, усталые солдаты выстроились спиной к своим упорядоченным тетивой сержантского «ока» койкам и вершат какой-то странный жуткий ритуал:

— Равняйсь, смирно, слушай вечернюю поверку!.. Черепенко!

— Я!

— Шувалов!

— Я!

— Ильин!

— Я!

— Амерханян!

— И-а-а…

И каждый всего себя вкладывает в это «Я», словно, обнажив карманы души своей, в ладонях протягивает их содержимое.

— Я!

— Да ты… головка от сепаратора! (Га-га-га!)

А ночь уже уразумела, уже осеклась, уже морщится, брезгливая, и наотмашь, в раздражении, зло ветром — хлыстом по листьям… И еще! и еще! Ничего, веничком с утра подметет солдатня!..

— Четыре секунды — о-отбой!

И уже вырублен свет, и соп… и пёр… и храп… и скрип… и дрых…

И кто-то в тишине крадется к чужому хэбэ за рубликом на чаек…

— Эй, ты что!

— А?!

В тусклом сортире его били беззвучно, короткими кулаками… И он принимал эти удары, как слуга товар, приобретенный строгой хозяйкой. И подставлял все спину, спину… Попался. Бейте! Бейте!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ:

Никита использует свой опыт преодоления в продолжающемся противостоянии с «дедами», которые потихоньку возвращаются к гражданской жизни; обнаруживая в себе философа, продолжает фиксировать метаморфозы, чем вызывает несказанный интерес у сослуживцев, грезит о «Жизни распиздяя» и делает попытку писать в третьем лице

Дмитриев:

— У нас на столе должно быть тридцать шесть кусков сахара, и я знать ничего не хочу. Вы, товарищ курсант, уже давно, по-моему, забылись, а я требую, чтобы сейчас у меня на столе, вот здесь, было тридцать шесть кусков… A-а, уже отражаешь этот случай в своих мемуарах… Ну-ну, это мне даже льстит… Однажды ты уже имел удовольствие вывести меня из себя. (Он так вжимает. (Нервный зажим.) Подбородок в шею, что, кажется, у него уже второй образовался — индюшачий…) Больше я себе этого не позволю. Я буду с тобой по-другому разговаривать, властью, данной мне… Я тебе не друг, не товарищ! Где тридцать шесть кусков?

— Я их съел, съел я их, товарищ старший сержант, вот так вот взял и съел!.. Все разом заглотнул, горстью в пасть запихал… Готов отвечать перед военным трибуналом.

— Э-э нет… Вы передо мной будете отвечать! Четыре дня. Так: раз, два… Да, четыре дня… Вы будете властью, данной мне, лишены этого удовольствия, что, кстати, полезно для мозга, да, для мозга!.. Мемуары лучше писать будет!..

И уходит прочь от стола. Рука по-хозяйски в кармане. Язык этакие ковырятельные движения в зубах производит. А глаза его при ходьбе трясутся двумя ошалевшими от мошкары лягушонками…

Кончаю читать «Доктора Фаустуса» — бьет дрожь!..

Вечер 16.10.80.

Утром Дмитриев забрал у меня первую порцию сахара.

Демонстративно пройдя вдоль всего ряда, он молча, тремя пальцами выудил у меня из кружки четыре злосчастных кусочка, толканул кружку ногтем…

Вечером он просто вылил мой чай в бачок с объедками…

Луганский:

— Ну что, Ил! Ты унизил его? Да? Унизил? Ха-ха-ха!..

Мы в строю… С ужина шагаем к казарме.

Луганский:

— Ты стал бы, Фома, свой сахар сержантам отдавать?

Фома:

— Я б его в карман! Вот спиздить еще я могу, но отдать свой, что мне положен! Если и завтра ты отдашь ему свой сахар, Никит, я тебе просто съезжу по морде!

Я:

— Не лезь не в свое дело, Фома! Понял?

(Не понял…)

Луганский:

— Мне нравится твоя жизненная хватка, Фома, ты проживешь в этом мире! А вот этот сыкун помрет с голоду!.. Никитка ж у нас непротивленец! А если честно, ты просто зассал.

— Нет, Володя, если ты не понимаешь, то давай я тебе объясню…

— А что мне объяснять! Я и так все знаю. Зассал ты… Тиранию подачками не свергнешь! Ебало надо бить за это, понял?

Осталось еще два дня…

Утро 17.10.80.

Завтрак.

Что-то нет Дмитриева.

— Никит, а что ты ему сахар отдаешь, вы что с ним поспорили?

— Да, что-то типа этого. Сегодня куплю ему килограмм и поставлю на стол с запиской: «Смотри, не заболей сахарным диабетом, а то вылезут буркалы из орбит и станут выпуклыми, как у барана, и стеклянными, как у рыбы!»

Ха-ха-ха!..

Дмитриев опоздал. А когда он появился, я уже допивал свой чай.

— Так, Ильин, ну что ж, еще день я тебе накину. Батарея встать, сдать посуду, вышли строиться на улицу!

Я, проходя мимо их ломящегося стола:

— Вы считать-то когда научитесь, товарищ старший сержант?!

От неожиданной наглости Дмитриев поперхнулся…

— Мне казалось, что я умею.

— Если кажется, креститься надо…

— Кончай болтать, Ильин. Марш в строй! (Кричит!)

— Не обожритесь сахарком, товарищ старший сержант!

— Я ж тебя, салагу, урою!!!

Меж тем, день идет своим мерным ходом.

Капитан Снетков:

— Вас предупреждали, вам говорили. Учитесь, занимайтесь каждую свободную минуту. А поэтому, вот я вам говорю, в течение недели примем экзамены, и каждому, что заслужит, то присвоим…

О салаге

Ему здесь все ново. Он привык к домашней обстановке. Надо его прививать к дисциплине, к послушанию. Но если вы начинаете всячески изощряться, издеваться над молодым солдатом, то!.. А для того чтобы человек вас полюбил, он должен вас полюбить как командира отделения… Дружба только во внеслужебное время. Помните поговорку: «Служба службой, а дружба дружбой». То есть наоборот. Вы знаете, что у каждого человека есть свой темперамент и характер. Я вам буду давать сразу, под запись, не буду распыляться, всевозможные там пышные фразы говорить.

Так записывайте: «Психические свойства личности». Точка. И тут же: «Направленность личности».

Пишите: «Что такое мировоззрение?» Вот мы говорим: «Человек с таким-то мировоззрением…» А какое у нас мировоззрение должно быть?

Пишите: «Мировоззрение оказывает решающее влияние на все остальные побудительные силы. У нас оно должно быть марксистско-ленинским…

Что такое направление личности? Это сложное психическое свойство личности, характеризующее личную целеустремленность военнослужащего и определяемое системой его потребностей, преобладающих мотивов, мировоззрением и выражающееся в основных, существенных жизненных целях, установках, отношениях и активной деятельности по достижению намеченных целей. У нас, уличного состава, должна быть военно-профессиональная направленность.

Теперь о темпераментах и характерах. Темперамент — это составная часть характера. Темперамент формируется в процессе деятельности. Павлов всех разделил на такие типы: живой, безудержный, медленный, слабый.

Раса человека не влияет на его темперамент. А то обычно говорят, что если он грузин там, армянин… А это просто уж в привычку вошло, и они сами себя считают, что они очень горячие люди…»

Перерыв.

— Кто-о-о даст мне закурить? Эй, флегматик, дай сигаретку!

— Ни фига себе! Меланхоликам вредно. Могут рассыпаться!

Капитан разговорился:

— У нас так: «Хочешь жить — умей вертеться!» Вот я знаю одного шофера — у него сто тысяч на книжке. У нас, вон, в городке здесь все держат. Вон у меня сосед… мало ему кроликов десятка полтора, так он еще нутрий разводит! Пятьдесят рэ — шкурка! Сто десять рэ — шапка!

Так, следующие вопросы…

День. Холодное мохнатое солнце.

Фома:

— Заебали они уже, эти пауки!

Сидим с ним на траве под деревом, ждем почты. У него под рукой качается паучок на тончайшей поблескивающей нити…

— Смотри, и не падает, выделяет ее — паутину и медленно опускается. Живучий.

— Не надо, не убивай. Дай-ка я его сдую… Куда это он улетел? Оборвалась, что ли?

— Да нет, вон смотри, качается.

С крыши неожиданно шарахнулась птица. Дробь ее крыльев по воздуху, как для разгона. И плавный круг над нами…

Ромен Роллан цитирует Гете: «Бесполезная жизнь равносильна преждевременной смерти».

Гераклит: «Из разнообразия прекраснейшая — гармония».

Ночь с 17-го на 18.10.80.

Я опять дневальный, драю сортир.

Шугуров специально приказал дежурному не давать мне «отбиться» до часу. А там — «на тумбочку»…

Решил перекурить… Скрип… дверь сортирная… Шугуров!..

— Ильин!

— Да, я вас слушаю.

— Так… во-первых, выкинь сигарету, застегнись (ноль внимания). Ильин, ты что, не понял меня?!

— Не понял…

— Товарищ курсант, я вам приказываю выкинуть сигарету, привести свой внешний вид в порядок и подойти ко мне.

Медленно выполняю.

Шугуров схватил с подоконника бутылку.

С брызгами, слишком близко горлышко к кранику поднес, набирает воду.

Держит так, словно хочет ударить меня.

— Ух-х! как мне хочется щас въебать тебе!

— Сказать вам честно, товарищ старший сержант, а мне не хочется!..

Вечер 19.10.80.

Есть страшные мысли, которым боюсь отдаться, а надобно додумывать, ибо они и есть самые плодотворные.

Страшен всегда новый шаг, как при ходьбе по болоту, незнакомому болоту. Жизнью рискуешь, но идти надо, ибо нельзя стоять, а путь назад столь же рискован! Но опасно идти по наитию. И тут или с ума сходишь (это все равно что, отчаявшись в верном пути, сигануть напрямик без раздумий, гневно, в смерть, глаза зажмурив), или осторожно, шажок за шажком, всего себя сосредоточив на свершении каждого следующего ВЕРНОГО шага, выходишь на твердую почву.

И это есть обретение новой жизни.

Иного, по случайности неимоверной, безумие выводит из болота. И этот иной проникается верой в безумие. Опасна эта вера тем, что уж в следующий раз она его точно погубит.

Звуки, запахи, краски, ощущения — простые, прямые, как, например, вкус селедки с картошкой, пива; звук, когда коробок спичек трясешь, проверяя, есть ли они там; стягивающее тепло воска, от свечи капнувшего на руку, ну и т. д. Это все одинаково остро напоминает нам родное и для каждого это свое, неотторжимое от его жизни. И я-то знаю, что как оно у меня, так и у него, у читающего меня (другого)!

И потому «светлее в горнице». Главное только точным словом ухватить.

Точным.

«Разбить в себе иллюзию единства своего духовного „я“ с физическим… как разбита эта иллюзия, то „я“ духовный может страдать только от того, что он связан с физическим, но уж не от голода, боли, печали, ревности, стыда и т. п.», — Л. Н. Толстой. Запись 4 февраля 1897 г., Никольское. У Олсуфьевых.

В автороте говорят: «Харю мял!» (спал).

Диркс Гена:

— Сегодня, бля, в каптерку пошел парадку брать. Шугуров стоит почти голый, принеси, говорит, мыло. Я пошел, принес, хуй его знает, его или чье. А он говорит: «Да, мало я вас гонял, даже моей тумбочки не знаете!»… Ух, поедем за молодыми, я там с проводницами!.. Вначале раздену, изучу, вспомню!.. Бля, вот чего только меня еще туда тянет, что со Ставрополем можно разговор заказать. Бля, хоть родной голос услышу, ебоно в рот! Вот дядька приезжал ко мне, яблоки привез, только, говорит, сорвали. И колыхнуло так домом!.. Твоей дочурке уже четыре месяца, да, Никит, будет?

— Уже четыре месяца, совсем большущая (Записываю, а сам делаю вид, что переписываю с книги — не спугнуть!). Пять месяцев, я даже не представляю, какая она.

— Я вообще не представляю, что у меня когда-то дети будут.

— Может быть, когда-то мы дедушками станем…

— Ха-ха-ха… Дедушка! Никита! Ох, едрена шишка!..

— В такой разлуке с женой я еще ни разу со свадьбы не был…

— Вообще, не только с женой, с домом! А щас уж как-то привык к этой армии.

— Подумать, вот этот парнишка пил… гулял, что хотел делал, а щас — все! Представляешь его состояние?!

— Нда-а, а мы-то уж солдатня, солдатня…

(К нам прибыл первый молодой.)

— Через двенадцать дней нам уж шесть месяцев — полгода, тогда мы уже будем сущими шнурками. Шнурье, блядь!

«Пришло в голову с удивительной ясностью, что для того, чтобы всегда было хорошо, всегда думать о других, в особенности, когда говоришь с кем», — Толстой.

— Строиться! Ужин!

20.10.80.

Сегодня мы в первый раз надели шапки-ушанки. Прикрепили к ним кокарды и теперь будем носить до весны, не снимая!

В общем, до конца учебки осталась максимум неделя, черт его знает, будут ли экзамены. Кто-то уже нашил себе сопли на погоны. Восемь человек едут за «молодыми» в Ставрополь.

Ладно… Пойду красить табуретки, готовимся к «карантину». В субботу, двадцать шестого, должны прибыть сто пятьдесят «молодых» из Баку!

Какие дни стоят! Тишайший октябрь!

— Товарищ младший сержант, у вас лопалась мозоль когда-нибудь?

— Угу.

— Такая белая остается и жидкость липкая, да?

— Угу. У меня и на руках лопались, и кровяные мозоли на ногах были.

Комары начинают, опять тепло — топят!

Сегодня подметал листья — вялые, послушные метле, отчаявшиеся. Скоро вовсю снег.

Когда хорошенько утром пробежишься, так прочищается нос, что запахи просто врываются в тебя! Ого! Их сколько, оказывается! И забегаешь с улицы в казарму с утреннего чистейшего воздуха. И ударяет в нос спертый дух. Тяжелейший запах солдатского жилья!..

Казарма…

ОН (попробую в третьем лице) вышел перекурить, слушает, как ветер шевелит обрывком газеты. Зашел за угол в курилку. Освещенные окна казармы, кровати в два яруса, в зимней шапке дневальный, подметает. Рядом с НИМ мусорный ящик — в навал обломанные ветки, отслужившие метелки.

Пнул ногой скомканный конверт.

Вдалеке — плац — темный массив строя.

Вдарил оркестр, поверка закончилась.

Печатая шаг, идут солдатики.

«А для тебя, родная!..»

ОН прижался к стене, отвернулся, загасил сигарету.

Сержант:

— Отставить песню! Стой! Равняйсь! Смирно! Справа по одному в казарму бегом марш!

И вот уже в окнах замелькали солдатики, на ходу расстегивая шинели. И опять слышно, как ветер шуршит газетным листом по асфальту.

ОН спиной прижался к стене, запрокинул голову, слушает.

Откуда-то из соседней казармы доносится невнятная, словно жеваная, магнитофонная музыка: «Ее-о-о-е-е…»

В окнах, у коек построились на вечернюю поверку. Щас хватятся его. Ну вот кто-то уже подскочил к окну, стучит, машет рукой. ОН, не спеша, руки в карманах, вздыхая:

— Да-да, иду (словно сам себе).

И вот уже он стоит перед строем, и сержант резко тычет в него пальцем. Потом он становится в строй, и через секунду, видимо, по команде сержанта «Кругом! Отбой!», строй рассыпается, и солдатики, стягивая с себя гимнастерки, штаны, скрываются в проходах между кроватями, откуда тут же появляются с полотенцами на шее и мчатся в сортир. Сержант уставился на свою руку, видимо, следит по секундомеру. Наконец все укладываются. Дневальный гасит свет, и казарма словно закрывает глаза.

Тихо.

Из казармы выныривает дежурный с листком в руке. Спешит на доклад в штаб.

Через минуту ОН, озираясь, резко сворачивает за угол, прислушивается. Достает спички, из ушанки — сигарету. Разминает ее, осторожно прикуривает. Отсвет от освещенной фонарем стены позволяет увидеть его шепчущее лицо.

Что же он бормочет?

Я пытался сочинять, но меня прервал Александров (с пакетом).

— Колбаса! Чуть-чуть масла, смотри!

— А откуда ты это все добыл?

— Парамонов выкинул. Он ревизию у сержантов в каптерке устроил и все ихнее забрал, думал, что они «молодых» потрясли.

— Да-а, круговорот масла в природе…

Только скрылся Александров с «добычей» в глубине коридора, сержанты в подштанниках — выуживать из урн свою провизию.

— Игорь, ты знаешь, куда они пошли?

— Я знаю.

— Куда?

— Наверх.

— Зачем?

— Пиздить продукты, которые спиздил Парамонов.

— А где они их там найдут? Он их разве не выкинул в урну?

— Не-ет, там консервы всякие. Все лежат у него в рюкзаке.

Моя очередь вставать «на тумбочку». Посмотрим, с чем вернутся сержанты.

Шаги… Они!

Шугуров — боком и сразу спиной ко мне, быстро руки к груди — добыча! — по направлению к каптерке.

А Дмитриев (отвлекающий маневр) даже честь отдал.

К пустой голове не прикладывают, товарищ старший сержант. Вернули свое добро.

— Никит, опять туалет тебе достался?

— Да-а, а он всегда мне достается.

— Никит, там Толстой в бытовке.

— Да, это мой. Он там лежит? Ну хорошо.

«Мой Толстой»… Нда-а…

Уже ночь. В сортире жуткий бардак, и все капает. Черные следы от сапог на залитом водой кафеле.

И душно. И кособокое щербатое зеркало. Глаза слипаются. И пердит сержант-полуночник. И голова преет в шапке, лоб чешется. И не снимешь, пока сержант пердит.

Комар вьется у самого глаза. Задевает за ресницы.

И над всем этим плакат:

«ЧТОБЫ ВИДЕТЬ СВОЕГО ТРУДА КРАСОТУ, СОБЛЮДАЙ ПОРЯДОК И ЧИСТОТУ!»

Пожелтевший от времени, с мощным отпечатком чьей-то пятерни вместо восклицательного знака.

Не сперли бы Толстого.

Бычок пальцы обжег.

Сержант уже ноги моет. Все, сейчас сниму ушанку! Ух-х-х!

Утро.

Суетный день настает.

Ливень.

Куча офицеров. У них сборы какие-то. Беготня.

Полковник Зайцев с проверявшим готовность карантина и я, навытяжку, перед ними с щеткой.

Глупо. Смешно. Скоро обед. Надобно отправить письмо.

Какие-то строчки пришли:

Темный колодец

Октябрьского раннего утра,

Рябью грачиная стая по срезу воды…

С утреннего развода…

С утреннего развода меня и еще троих во главе с Шугуровым кинули на кирпичный заводик в Хлебное.

Грязь с обочины собирать лопатами в самосвал.

Шугуров:

— Так, мужики, конечно, работа требует высокой квалификации… Ну, ладна, дембель все равно неотвратим, как крах капитализма. Десять минут работаем, пятнадцать — перекур.

Шугуров будто другой человек.

Когда вот так вот кидают нас с ним на «работку», он, в отличие от большинства кусков, работает сам и — по-человечески к нам. Быть может, оттого, что ока начальственного нет над ним, а может быть, нас жалеет, впрочем, маловероятно.

Так или иначе, Шугуров становится человеком.

Самосвал — задом к нам. Бок у него — как вымя. Высоко вскидывая лопаты, швыряем в кузов грязь.

Работаем мы у самой проходной. Управляет автоворотами бабка. Все у нее из-под всего вылазит. Один зуб на весь рот. И чего-то она все время улыбается, головой потрясывает, покачивает на нас? А в глазах слезинки перекатываются… Ну и зубяро у нее!!! (И один в поле воин!) Она им как лезвием — яблоко!

Шугуров:

— Ну где после этого говорить с вашей сознательностью? Не дожили мы еще до того уровня, о котором там сидят в верхах и думают… Запомните, салаги, любая кривая вокруг начальства короче прямой!

Забрались греться в остывающую печь для обжига кирпичей. Лицо горит. Низкие полукруглые своды, як в русском тереме.

Мужик в рубахе на голое тело поливает из шланга раскаленные кирпичи.

Парилка…

Мужик работает молча, яро!

В распахнутой рубахе на голом теле. Кепка крепко натянута на голову. Ручища в рукавицах. К нему еще один присоединился. Нагружают кар.

Разогнулся, схватил кирпич — положил. Разогнулся, схватил кирпич — положил.

Восемь часов работы!

С передыхами, когда уже кожа начинает дымиться, выскакивают в ветер октябрьский резкий, скидывают рубахи и — дышат всем бугристым телом.

А потом подошел некий дяденька — Израиль Борисович, принес три синих халата… И мы, благословленные Шугуровым, сели в грузовик и поехали разгружать бочки с краской, вернее, грузить их в вагон… С нами мужички заводские — дубленые. Технология проста: скатываешь бочку с кузова (грохот!) прямо в вагон, катишь к месту, подставляешь палку, крутишь, как бы прицеливаясь, на этой палке и ставишь на попа.

— Ну-ну-у… Та-а-к-так-так-так! Оп-п-п-ля-я!

Сейчас я уселся на траве у вагона… Радуюсь блестящим на солнце рельсам. Солнце лицо пригревает, и хочется яблок, только вот в спину — ветер…

Лужи сверкают тончайшей солнечной пенкой, кажется, сейчас дунь, и сморщится пенка. На рельсах дрожат тени от травинок, как детские каляки-маляки. Две девушки спешат вдоль товарняка по соседним рельсам к электричке. Одна в клетчатом осеннем пальтишке до колен, синих гольфиках и красном шерстяном платке. Легко бежит девушка, земли едва касаясь. Девушка-птица. Так радостно и свободно женщине бежать не дано.

— Давай, шеф, уматывай. Никит, закрой. (Еще одну шуранули!)

— Интересно, сколько стоит, чтобы загрузить вагон вот такими хуевинами?

— Много стоит, да денег нет! Ха-ха-ха!

— Который час, шеф?

— Еще поработаем!

Стоим на краю вагона, курим, плюем в землю.

— Мне хочется щас, знаешь, так, прийти домой, залезть в ванну, покейфовать, а потом на ноги натянуть носки шерстяные, только чтоб не кололись, и — под одеяло. В теплой квартире, знаешь, так пиздато! И — спа-ать!

Электричка спереди размалевана, как индеец, вставший на тропу войны…

Дядька… Черная шляпа, черная куртка-балоний, штаны, ботинки черные. Папироса торчит изо рта, руки в карманах брюк, шествует по шпалам…

Электричка испуганно взвизгнула, дядька медленно, нехотя уступил ей дорогу. Промчалась, смахнув шляпу.

И сразу дядька превратился в сплошной мат — раскорячась, ловит. Поймал. Насадил на голову, как на кол. Руки в карманы — шествует!..

И опять я дневальный. Опять «тумбочка», сортир. Опять! Опять! Опять!

— Никита, Никита, вставай! Уже три. Вставай, твоя очередь.

— Ага, ага…

И надо вскочить, иначе не проснешься. Холодное хэбэ. Прицепил нож к ремню.

— Игорь, у нас пожрать че-нибудь осталось?

— Ну да, посмотри в тумбочке.

Жую черный хлеб с сахаром и запиваю водой. Кажется, что чавкаю на всю казарму. Кто-то кричит во сне: «Смирно, равнение на право!»

— Игорь, пойдем покурим. У меня две «примки» есть.

И мы выходим с ним в ночь.

— Игоряха, снег!!! Смотри, снег, Игоря-я-я-ях-а-а!

Комар сел на книгу, прямо на строчку (как ворона на грядку). Я стал подбираться к нему с щелчком. Взведенный ноготь застыл в сантиметре от него. Зачитался я строчкой этой толстовской: «Человек добрый, если только он не признает своих ошибок и старается оправдать себя, может сделаться извергом», и комар улетел…

«Ехал наверху на конке, глядел на дома, вывески, лавки, извозчиков, проезжих, прохожих, и вдруг так ясно стало, что весь этот мир с моей жизнью, в нем есть только одна из бесчисленного количества возможностей других миров и других жизней, и для меня есть только одна из бесчисленных стадий, через которую мне кажется, что я прохожу во времени», — Л. Н. Толстой.

Полпятого.

Ночь залита зеленым, бутылочным даже скорее, светом, и снег… Светать еще не начинало. В казарме душно и мучают комары. Игоряша — дежурный, дает храпака на физкультурных матах (харю мнет). Нервно и очень громко вскрикивает вдруг Даня Семембаев. Как он взведенно живет, так и спит. Комар поет под самым ухом.

И кажется, что из-за него не услышу скрипа входной двери, сигнала проверки, шевеления воды в трубах.

23.10.80.

Смешливый день, но довольно много работал. Вместе с Серегой Жигановым притащили ванны со склада. Везли их на грузовике с отбросами (объедками) для свиней.

Прыгающие коровки… В первый раз сегодня видел, как коровки в хлев лезут, толкаются, но не сильно, меньше, чем люди или мы, когда в столовую…

Мало наблюдал сегодня…

Трава под снегом…

День сырой. Замученный непогодой день.

И сонное солнце, как усталый бессменный дневальный… зевает.

Ночь уже.

Щас пойду харю мять.

В тумане дальние окна и фонари, как размазанные пятна.

Фонарь окатывает блеском березу, но та усталая и скучная.

Дежурный на доклад спешит. Меня увидел:

— Кит, ты чего ж не спишь-то! Мне ж пиздюлей дадут.

— Щас пойду.

Да, день смешливый был. Я когда пять месяцев назад приехал сюда, думал, неужели и здесь освоюсь, смогу по-ребячьи свободно играться, кривляться, отпускать себя на шутки. Это такое чудесное, любовное состояние души, когда радостно до экзальтации. Вот такой сегодня день был. Это возможно только, когда вокруг нет зла к тебе… Кажется, что нет зла…

От радости горе горше…

Никобадзе:

— Здравий желайу, почэму не спышь?! Бладь, сапог у меня спыздили… Спы… спы!..

25.10.80.

Сидим в «чайнике» с Серегой Жигановым, смакуем янтарные дольки мармелада с молоком… Серега рассказывает мне о том, как он вчера вырвался в Долгопрудный домой. Помылся, Таньку свою повидал и т. д. Вдруг вваливается в «чайник» увалень Кенжибеков — узбек:

— Никита! Быстро! Иди в казарму, тебя политотдел вызывал!

Бегу, переодеваюсь — в парадку…

В общем, дело кончилось тем, что я сейчас сижу в клубе того самого долгопрудненского гарнизона, куда Серега вчера ездил. Зачем я здесь? Как я сюда попал?

Автобус притащил меня сюда вместе с оркестром, но зачем? Шутействовать?

Что-то здесь готовится… Девочки, возбужденные десятиклассницы, расставляют столы, скатерти на столы, цветы, кексики в вазочки.

Плакат на сцене:

«ТЫ НА ПОДВИГ ЗОВЕШЬ, КОМСОМОЛЬСКИЙ БИЛЕТ!»

В сломанном маге расползается тягучий Высоцкий. Музыкантики-оркестрантики уже установились — возятся с проводами. Пробуют струны. Две маленькие девчушки забрались на трибуну и играют в «отчетные выборы»:

— Раз-раз-раз-два-три.

Гуд микрофона… Струны…

— Девочки, смотрите, чего на столах нет… Ну тогда ищите… Ну тогда просите. Девочки, ну девочки!

Вот смущенная стайка девочек поднимается на трибуну… Монтаж.

Выстроились. Их шепелявая руководительница:

— Ребята, запомните, если у нас монтаж не удастся, у нас вообще ничего не удастся. Самое главное — громче, громче!..

Струны…

Сижу в гримерке рядом со сценой… Вечер в разгаре. Разыгрывают лотерею:

— Номер сто шестьдесят один — ластик…

В окно заглядывают детишки… Возня, шур-шур, смех. Еще один вскарабкался:

— Дядь, ты дурак, а я умный!

Я:

— Гав-гав… съем!

Спрыгнул… прыснули, разбежались.

— Номер сорок восемь — карандаш красный…

«Сколько есть людей, всем недовольных, все осуждающих, которым хочется сказать: подумайте, неужели вы только затем живете, чтобы понять нелепость жизни, осудить ее, посердиться и умереть…», — Л. Н. Толстой, запись в дневнике от 22 октября 1904 г. (Ясная Поляна).

26.10.80.

Сейчас остро ощутил замкнутость пространства. Душно здесь. Сижу в классе на втором этаже… Окна замазаны к зиме. Душно…

То (словно рука вдавливает) в шапку дремлю, то читаю…

А луна прижалась лицом к стеклу и слепит глаза… или это фонарь?..

В окне заплаканная осень… Разревелась, словно деваха. Краска с глаз потекла — размазала по лицу…

Двери внизу с такой силой хлопают, что здесь, в классе, вздрагивают оконные рамы… Начинаю думать и вдруг представлю, как это я выгляжу, вот сейчас, когда думаю? И все губится…

— Но ведь на гражданке ты тоже не сможешь каждый день вспомнить.

— Но там они больше впечатляли.

— Дни?

— Конечно. Люди неуправляемы, надо к людям подход находить. Возьмем Семенова, раньше он мне нравился, а потом оказался такой нытик… Не знаю, приедет Татьяна или нет? Она куда-то собиралась уезжать. О-ой! Как мне ее не хватает! Никит, о чем ты задумался?

— Вот какая у тебя сейчас цель?

— Сложно сказать, цель. В армии вообще цели не существует… Было и прошло. Просто два года вкалываешь, но с какой-то пользой… человек как-то становится человеком. Особенно ребята…

— Не понял, что это значит?

— Кто исправляется… Люди же разные есть… У меня тоже есть некоторые недостатки, не знаю, исправились они или нет…

— Как это ты не знаешь, исправились твои недостатки или нет?

— А некогда и негде… Здесь за тебя думают, а ты не думаешь… Ох, сколько у человека недостатков, черт побери! Сегодня вот Трухин говорит: «Отнеси листья!» Ну это, конечно, не недостаток, но я говорю, пошел ты… Это, конечно, моя лень, все мы здесь ленивы, все хотим от работы увильнуть. Ох-х, через пять минут мне «на тумбочку». Щас Закарян орать будет… А-а-а-а!

— Рыжая, да, осень?

— Мерзкая, сырая… Воронье сидит на березах. И на улицах никого нет, особенно утром, вроде как что случилось в этом городке… Ладно, Никит, пойду я «на тумбочку», приходи ко мне — потрепемся! Вот каждый солдат идет и думает о доме, вон и этот в окне…

Пацанье:

— Солдатик, а правда ночью летает здесь Баба Яга?

— Правда.

— Солдатик, иди сюда, ты можешь мне эту резинку затянуть, чтоб штаны не спадывали, а то спадывают весь день.

— Так?

— Угу, спасибочки!

Батарея в сборе.

В бытовке расселись на табуретках, на обитом лакированной фанерой барьере вдоль зеркал, на гладильном столе, усталые, немного грустные солдатики… взволнованные. Прощальный концерт. Гитара. Он сидит в центре на барьере. Он прижался к зеркалу спиной, и кажется, что сам на себя, вернее, сам к себе — спиной…

— На чем я там остановился-то?.. A-а! «Люди-звери в клетке, все они марионетки… кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки, играет клоун на трубе. И в процессе представленья создается впечатленье, что куклы пляшут сами по себе… в темноту уходит нить…»

У него слабенький в нос звук…

— Пиши-пиши, Никита, у тебя сегодня последняя возможность писать про меня с натуры…

Голос такой, что вот-вот оборвется… Итак, Андрюша Дмитриев отпевает себе отходную… А Шугуров сидит на табуретке, закинул ногу на ногу и головой уткнулся в колено, сапог подрагивает в такт гитаре.

27.10.80.

— Да-а, Дмитриев хитрый такой товарищ, раньше всех их уматывает…

— Да, скоро и Шугуров уедет, кто у нас теперь будет?

— Да кто — никого, всем уже пора по отделам!

В разговоре всегда есть своеобразный центр-магнит, на который как бы оглядывается разговор… Влетает Радик Ким:

— Поздравляю, Никит, мы с тобой ефрейтора получили! Бошкаеву сержанта не дали, это Мартышка тоже поднасрал. Алехин тоже получает ефрейтора… Парамонов, он просто не любит Алехина. А почему?

— Да потому что тот через него, мимо него, тесть — генерал… Да хуй с ними со всеми! Мне все равно! Плевать!

28.10.80.

Вчера и сегодня батарея сдает экзамены, конечно, это формальность — уже сейчас каждый из нас знает, кем он выйдет из учебки… Я — ефрейтор!

Сейчас сидим в классе наверху, сдаем Мартышке экзамен по политподготовке.

Мартышка — жиденькие (под приказчика) волосики аккуратно причесаны. Тайно позевывает…

Развесили карты, на переднюю парту водрузили трибуну (ему).

Отвечает Закарян (перечислить республики)…

— Кавказия. (Ха-ха-ха-ха!) Грузинский советский социалистический республика, столица — Тбилиси.

Ну надо же, влип! — в наряд по офицерской столовой. Посудомойка. Мои промытые «старушечьи» руки, белые ободки под ногтями.

Яшка драит котлы… Он, кстати, сегодня сцепился с Семембаевым:

— Да я даже не думал с ним драться!

За грудки схватил, тот ему по почкам молниеносно и губу разбил… Когда мы их растащили, Яшка загнулся на асфальте и никак не мог отхаркаться кровью. А у Семембаева тонкие губы дрожали, а глаза никак не могли расщуриться.

А вот сейчас драит котлы…

За окном валит снег.

В шинелях ребята из школы поваров затаскивают с улицы мешки с картошкой — мокрые и заснеженные…

Уже, наверное, часов пять.

Молодые девахи в столовой работают. Влажноглазая Лида. Кофточка без рукавов. Руки голые по плечи и рыжая шерсть под мышкой… дразнит… А я еще стакан сметаны засадил, густой сметаны с блинчиками. Полгода без женщин, полгода… Лида…

— Балдеешь? Ты не думаешь, что тебе еще пол придется мыть!

— Какой?

— Да вот как они таскали, там такой пол грязный. Ну там слегка…

— Помою.

Снег. И зевается, и хочется спать, сейчас бы завалиться…

— Никит, помой немного котлы, я покурю.

— Угу.

Колокольный перезвон котла в ванне, тяжелое ворчанье его в мутном, жирном с отбросами кипятке. Брезгливость атрофируется. Ф-ф-фу!

Сел к окну. С улицы дышит зима, затылок холодит. Ладонь прижал к стеклу, а потом ко лбу… хорошо! А за окном снег… Снег!

Ну и обращения у этих девах:

— Зайчик, воду надо слить!

Умудрилась скокетничать — ножку этак к моей прикоснула: «Сли-и-ить!»

— Угу…

Открывается ванна с синими «старческими» прожилками в белой эмали, и бурлит в воронке уходящая вода; сжав зубы, с раздражением проталкиваю в дырку кусочки колбасы, вермишелины и всяческую другую жирную нечисть. Медузьи касанья мокрого хлеба. Воронка — как жадное объятие (этак одной рукой в захват вокруг шеи) алчущей поцелуя бабы… Эх, Лидуля!

А за окном снег, и надо опять охладить пыл холодом стекла.

— Яшк! Оставь покурить.

Картофелечистка бьет, как барабан туземцев, нескончаемый кухонный грохот.

— Спасибо, Яш.

За окном счернело. Снег чуть угадывается.

Начались яркие, долгие зимние вечера. Ух, вообще грядет что-то новое, незнаемое.

Закончилась учебка.

Рвутся нити.

Что там, впереди?!

— Щас офицеры придут. У офицеров закурить спросим.

— Что?

— У офицеров закурить спросим.

— Угу…

Как младенец — угу-угу. Агу…

Усталые, развалились на стульях… душно и голосят кухонные бабы. Как схожи у них у всех голоса. Словно одни и те же сквозь всю жизнь, по всем столовкам, магазинам, кафешкам голосят кухонные бабы мускулистыми руками, румяными ладонями и визгливой судьбой.

Пухлые работницы быта протягивают мне неотмытые, жирные тарелки.

Последние посетители. Затихает поток грязных тарелок. Стаканы мою на раз-два.

Лидка в зале:

— Так, товарищи, сколько время?! Уже все, все! Мне что здесь до девяти прикажете сидеть?!

К ней уже подбирается увядание. Уже не хватает сил бороться за себя. Еще ну два, ну от силы три года — и потухнут, ссохнутся глаза, а копящееся по каплям раздражение воцарится в ней и не останется сил на кокетство, на грубоватую нежность, на ежевечерние беганья в киношку, на любоф-ф-ф — на жизню!

Не дай бог цветку заметить свое увяданье!

— Ребята, мыть кончили? Давай, зайчик, домывай и убирайся.

— Ну-ка, снежок сделаю… А липкий снег, липкий. Оп! Тьфу ты, скольжу! Как мы теперь маршировать-то будем?

— Он еще растает.

— Нет, теперь уже нет! Представляешь, завтра на территорию идти…

И в последний раз топает батарея в полном составе на ужин.

— Ногу поднимать на пятнадцать — двадцать сантиметров.

— Га-га-га-га!

Первый снег — первые «сопли».

И уже поселилась в ребятишках какая-то значительность и свобода, уже порасстегивали крючки, ремни расслабили…

А Радик прослезился.

— А Радик, ты знаешь, даже прослезился, когда приказ зачитали. Жарун всех поздравлять начал, руку жать… «Ким, — говорит, — поздравляю!» А Радик раздраженно так: «С чем поздравлять-то, с ефрейтором?!» Жарун удивился, говорит: «Можешь нашивать две, две». Радик даже прослезился…

Юра Швандырев:

— Ты знаешь, Фомкин идет старшиной в хозвзвод. Ну, фантастика какая-то! Если он будет увольняться старшиной, я умру со смеху! Ну чего, Никит, ты не расстроился, что тебе ефрейтора дали?..

— Да нет… нет. Что ты, Юрок!

— А ты что читаешь? Все Толстого читаешь, а что это учение, да? Я такие книги не могу читать, я от них засыпаю. Знаешь, критику всякую. Никит, расскажи о своей жизни. Вот знаешь, Никит, тебе о своей жизни надо книгу написать. Вот как бы ты ее назвал? «Семейный баламут»?

— Нет… Если б можно было матюгаться, назвал бы «Жизнь распиздяя».

— Точно! (Га-га-га-га!) Великая была бы книга!..

Я фантазирую свою жизнь, а Юрок жадно, улыбчиво слушает. … Мы уже добрались до ночи после выпускного школьного вечера… И мы брели с ней по пустой летней улице… Она была в такой замшевой юбке выше колен, и мне хотелось завалить ее в траву… Черт, прервал Симка (он дежурный):

— Мужики, на развод!

После вечерней поверки, отбоя (кстати, завтра я опять дневальный — Шугуров приказал всем ефрейторам в наряд — последний) поднялся я наверх и, долго не включая света, сидел у окна. Черные длинные тени от деревьев на снегу…

«…С целью невидной, недоступной мне, заглянуть в душу людскую. И очень хочется. Слаб…», — Л. Н. Толстой (дневник, 23 апреля 1909 г.).

«Высшее духовное состояние всегда соединяется с самым полным смирением», — Лао-цзы.

Когда говорю с человеком и хочу в чем-то убедить его, начинаю, словно он протекает, залеплять дырки. Или ниточками, что ли, опутывать. Этак, что ли, на его сомнение отвечаю или еще — словно кнопочки нажимаю: ищу, от какой же свет загорится. Оттого все время спрашиваю: «Понимаешь? Согласен?..» Так же ведь и другие со мной. А меня это раздражает… мол, глупый, что ли, я? Значит, и я все порчу, когда этак с человеком… а как же?

Уже полная ночь.

И снег, словно разделся.

Как женщина перед сном — тайну наружу… Не ступить.

29.10.80.

Словно икнув, забрехало радио…

Я в отделе… в отделе… Мартышка вышвырнул меня из списка тех, кто пойдет в карантин.

Отдел со своими законами, приколами. Что-то он принесет мне?

Одноэтажная начищенная светлая казарма третьего отдела… Столовка напротив. Зимой хоть близко бегать. По-домашнему вовсю болтает радио… Там, на гражданке, привычное и незаметное уху, как глазу обои, здесь бьет по мозгам, не вяжущимся: «ВЫ СЛУШАЕТЕ ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ…»

— Это что такое?

— Маруська.

— Кошка?!

Свернулась в уголочке на свекольном полу отдела, свернулась — мордочку в пузико, будто обиделась.

Старший сержант Данилов:

— Кто Маруську увидит, мне давай. Я уж без нее спать не могу. Завтра с подъема не тянуться, вставать быстро!

И наступило это «завтра», так похожее на «вчера». Объект. Книга. Баня. Телек. Опасны люди, у которых оправа очков перекрывает зрачок. Смотрю телевизор, и вот этакий рассуждатель о нравственности. Ну до чего ж ему скучно!

— Никит, это кино?

— Нет-нет. Это фильм о Кобалевском.

— О ком?

— О Кобалевском — композиторе.

— А кино нет?

Рассуждатель не Кобалевский, я его переключил — все это, впрочем, не о том!

Итак, отдел.

Нас здесь прощупывают, приглядываются. Начальнички пришли, сержантики молодые.

— А ты что ж ефрейтором?

— Да так…

— Ну ничего, тут ты быстро сержанта получишь!

Иные уже начинают виться вокруг. Один сигаретку предлагает. Другой — по душам норовит.

С маленького ефрейторского холмика наблюдаю солдатиков. Это уже не глаз в глаз. Кой-чего виднее, кой-чего сокрытей…

Со мной уже непросто — выкрутасики появляются, подходики, опаска…

Посмотрим, каково будет сладить с «властью».

В клубе готовлю монтаж «Судьба моя — комсомол!» Мерзко мое участие в этой халтуре, оттого что не верю ни на каплю. Но не охота ходить на объект.

Не пойму я, не пойму я сам себя, ну никак не пойму! Как, как я умудряюсь соединять Толстого… с этим пакостным изворачиванием, увиливанием от труда, от элементарного труда, и улыбочки, поддакивание, ложный азарт в разговорах с «политотдельниками» — бездельниками!

Червячье состояние — извиваюсь, ползу…

Но тревоги, впрочем, нет, вроде как и вины нет, и гнета нет, нет.

Ах, да! Ведь сегодня еще и баня была (четверг…).

В отделе, чтоб не смыздили в бане, скидываю хебэшку и в одних штанах и кальсонке бегу мыться. Обратно, вообще полуголый, мчусь сквозь снег, с мокрой прошампуненной головой и на бегу вытираю волосы кальсонкой. Штаны спадают, холодрыга и ветер в промытых ушах раковиной — в-ш-ш-ш-ш-ш-ш!..

Даня Семембаев (нас в один отдел с ним запихали):

— Как его зовут-то, Серега, что ль?

— Кого, кота? Маруська!..

— Маруська? Баба, что ль?!

— Данилов без нее спать не может. А она просыпается перед подъемом и мяучит. Комбат говорит: «Помощник твой, Данилов!».

— У-у меня ворон живет дома… Он из гнезда выпал. Его собаки терзали. Ну, мне его домой принесли. Орал безбожно сначала, все жрал: шнурки, бычки. Жил сначала в шапке, как принесли его в шапке, так и жил. Щас мало срет, почти не срет. Ходит так по квартире, орет хозяином. В ванне живет теперь, помыться не дает.

— Пошли спать, нах, посрать, что ль, сесть… Пойду поразмышляю.

— Ну давай, спокойной ночи.

— Ага… Завтра пятница?

— Угу…

Клуб. Фаршатов (клубный художник):

— Я за недели, да, блядь, тысячами загребал… Сам, один… Баба приезжала твоя сюда?

— Моя нет. Она в Питере.

— А родичи?

— В Москве.

— Сам не ездил еще домой?

— Один раз…

— Да-а… Если я работаю, то я стараюсь ничем не заниматься. Посторонними вещами я не интересуюсь, таким отделенным человеком становишься от всего окружающего мира, когда углубляешься в работу, что уже все — ничем не интересуешься…

Его комнатка в клубе… Пачки сигарет на стене, фотографии ансамблей, плакатики с девицами… Он в кальсонке. На желтом плетеном кресле. Потягивается, сквозь зев говорит:

— Надо меняться, меняться. Еще до хуя в чем меняться. Ко всем надо одинаково. Но если баба хуевая и характером и внешностью, как я могу к ней хорошо относиться? Ладно, вот приеду, пойду опять в школу. (Кашляет сам себе: «Будь здоров!») Иной раз ночами не сплю. До утра вот так вот лежишь, обдумываешь эскизы. Каждому свое, конечно. Да-а-а!.. У меня была мечта — написать картину… Дипломную работу, как вот, типа, написал у нас Репин или кто… «Иван Грозный убивает…»… Да, Репин. Как вот мой братан застрелился. Долго думал, думал и решил написать, но потом решил отказаться. Кто кровь пишет в дипломной работе? Хотел рассказать о… вот, о трудной жизни моего брата… Он же, дурак, не видел ничего, из-за бабы застрелился… Должны в эту субботу бабы приехать. Ты как относишься к этому полу?

— С интересом.

— Да-а, вот одна охуела, что я художник — в фойе Ленина рисовал… Говорит, за сколько вы его нарисовали? Я говорю: минут так за двадцать — тридцать. Это же все молниеносно делается. Хлеб мой…

Ночь с 1-го на 02.11.80.

Сейчас ночь… Двенадцатый час. Кровать моя — первая к выходу в коридор. Горит синий ночник, при его свете и пишу. Даня Семембаев копается в тумбочке. Он дежурный по отделу.

— Что ищешь, Дань?

— Да все, я уже кончил. Я вот здесь булку на ночь загасил. Уже половина осталась. Ты не отламывал? Нет… я так и думал. Ох-х, люди.

Полусижу на койке. Откинул голову на подтянутую под спину подуху. Зеваю…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой Никита узнает о болезни Сонечки, заботится о получении увольнения, встречается с Бартманом, а сослуживцы не оставляют попыток раскрыть тайну блокнотиков; читает солдатские письма, изучает нового знакомого — Афонова и уезжает на несколько дней к жене и дочке

Звонил домой. Мама вернулась из Ленинграда. С Сонечкой очень плохо. Быть может, придет вызов. Приезжали навестить меня Бартман и Паша из Волгограда.

Позже Андрюха с собакой (Стэн лохматый). С Бартманом долго говорили о Толстом. Без пользы — каждый при своем, что там внутри у него. Никак не разберусь. Паша Ефимов посередине разговора задремал (голову на грудь), но отрицал… Смешно…

Женщина юморная, с хрипотцой, осерчала на собаку, на Стэна: «Ну че ты от меня отвернулся, собака?!»

Одной фразой всю себя, мимо проходила, мимоходом бросила. Оттого еще смешней, как и заметила-то. И надо же придумать, что это именно от нее (этакая пупковщина, а может, комплексы…)?! Она, наверное, и на деревья, и на бумажки всякие на невнимание к особе своей обижаться должна…

— Стоят премерзкие, шелестят и не собираются даже на секунду внимание уделить!

В этом что-то потрясающе отвратительное, вопиющее, в этом безразличии к… ЖЕНЩИНЕ!

Я устала, Айсейдор! Я устала, я хочу умереть, Айсейдор. Они доконали меня. Они убили меня! Эти фантики-шмантики. Они вылетели из этого мерзкого ящика — полного этих отвратительных запахов. Ну знаешь, от этого я всегда не дышу, когда мы проходим мимо. И в лицо, в лицо! Айсик! Ну быстрее дай чистый платок. Я же плачу, Айсейдор!!!

Симка вдруг зашел…

— Никитка!

— Щас-щас, Симка, пойдем покурим.

Стоит надо мной:

— Ну как, привыкаешь… обживаешься?

Покурили… Грустный разговор… Потом я вышел проводить его в холодный зимний сумрак:

— Ну давай, Симон…

— Ага, счастливо. Не скучай…

Дневальный резко и раздраженно:

— Отдел, строиться на ужин!

Даня:

— Округляйся, Никита, пойдем строиться. Никит, пойдем, пойдем, пойдем строиться!

Иссякает воскресенье…

— Ты чиво пишешь?

— Да вот, капитан сказал, что завтра митинг в честь вручения нашей части красного переходящего знамени. Слушай, Эльдар, а хочешь, ты выступи? Я тебе напишу, а ты скажешь.

— Да нет, ты чего?! Я не могу выступать. Меня Зайцев за усы оттуда стащит. Скажет: «Вон отсюда!»

Нет, день без приключений не обошелся, после вечерней прогулки построились на вечернюю поверку.

— Сержанты, выйти из строя и назначить дежурных!

Я выхожу. Чую, влип — фамилий-то я еще и не знаю. Называю двух, которых помню.

И надо же! Попал как раз на тех, которых ну никак нельзя было назначать: Дадашев — Афонов…

Комбат:

— Афонова отставить! Человек две операции перенес, японский бог!

— Виноват, товарищ капитан! Рядовой Дадашев!

Дадашев шипит:

— Ты чито, гражданина назначать, ты чито?! Ну, ты подожди!..

Я лезу в бутылку:

— Что ты говоришь, давай громче!

Но он боится капитана, только шипит.

И вот уже разошелся строй. Мы за грудки друг друга… А! В общем, все это чепуха!..

— Ты чего там пишешь? Эй! Ночью чего-то пишет! Ты чего там пишешь? А? Ты что, видишь что-нибудь? Да ты ничего не пишешь. А? Ты чего после отбоя пишешь? А? (Вырывает.) Ну-ка дай, дай, дай, я посмотрю… Ты ж ничего не пишешь. Вот давай на свет, я посмотрю (синий ночник)… Ладно, давай завтра утром, хорошо… А щас иди спать. Иди, тебе говорю!

Пошел спать встревоженный странным моим ночным бдением Резо Турманидзе — лупоглазый грузин с выпученной нижней губой. Такая губа бывает у детишек иногда, когда они кривляются перед зеркалом, или у обидчивых, капризных женщин. Вдруг подсел ко мне на кровать Дадашев в кальсонах:

— Ну на хуя ты это делаешь, третий год уже идет, понимаешь, третий год уже идет? Два года уже я здесь, а ты делаешь…

И мне так почему-то пронзительно жалко его, и я сую ему руки:

— Прости…

И бью себя пальцем в лоб и головой качаю. И еще раз локоть сжимаю ему: «Прости!»

Резо:

— Пошли покурим.

— Пойдем. Приду — допишу.

Вернулся, покурили в сушилке. Пропищал приемничек. И такой душевный, душевный разговор ни о чем… Прочел стишки «Метаморфозы солдатские». Долго объяснял, что такое метаморфозы. Погоготали на лейтенантика, что рот разинул и скачет. Посерьезнели в конце, в общем, приняли за своего.

Резо:

— Ты пьешь?

— Конечно!

— Га-га-га-га-га!!!

— Ну-у-у, будет…

— Угу.

Утихомирились солдатики, отскрипели. Соп… В углу кто-то взахлеб храпит: долгий потрескивающий вдох и неслышный выдох…

03.11.80.

— Про объект пишешь, да?

— Не-е, небо, деревья, солнце.

— Давай про прицепы.

— Не-е, что про них писать.

— Книга можешь писать? Поэм?

— Могу.

— Писал уже? И чего, получилось?

— Да, в общем, чего-то получилось.

— Про Нагиева пиши, пойди, Нагиев, сюда. Нагиев, ты ему сюда напиши!

Пишет Нагиев:

«Никитос вообще убивает меня в последнее время!»

— Читай, чего тебе написал?

— Ай, га-га-га!

Нагиев шутит:

— Ефрейтор Турманидзе, выйти из строя на три шага. Объявляем три штуки ареста. (Га-га-га!) Видишь, какой холод, мороз, а ты расстегнут. Три штуки ареста!..

Щурюсь от солнца. Солнце посверкивает в ледке луж. Бьет в кокарды, в бляхи.

— Никит, чего ты там написал?

— Да ничего, так, о солнце пишу.

Греемся в селикагельной. Солнце шарит пыльными лучами по комнате. В стеклах вздрагивают тени веток, и сквозь раскрытую фортку в шевелении веток-волосков порозовевшая девичья шея — береза…

Облако возлежит в небе, как изнеженная, окутанная дымным пеньюаром женщина в ложе голубого шелка…

Подмерзшая земля.

Матовый в тени деревьев ледок луж.

Снег — как крем в розочках резных углублений, образованный следами шин.

Лесок вдалеке. Хочется нарвать из него букет берез!

Мы возвращаемся с объекта.

Я, Андрюха Дунаев, Жора Сарсенбаев — в первой шеренге.

Если бы я продолжал свой фильм, то топал бы в нем сейчас взвод вымотанных работой солдат, хлюпающих носами и греющих варежками уши. А за кадром шли бы и шли бы их переплетающимися голосами мысли-мечтания о доме, о черт знает чем!.. О-о!

Ночь с 3-го на 4-е.

Я дежурный по отделу.

Сейчас вышел из казармы. Решил прогуляться к учебке, поболтать с Серегой Жигановым.

Березка…

Сжал в кулак ее веточку, шершавая и холодная. Присел к траве. Легкие, сухие от мороза (роса посверкивает) травиночки слежались, спутались, как волосы под шапкой, когда долго носишь не снимая.

Ноги затекли; выпрямился.

Фонарь зудит. А все равно — тишь.

Ночь величавая, великолепная.

Черная со звездами.

Неспешно смакует каждый звук.

Как драгоценности перебирает…

Прапор (листает книгу мою):

— Я знаю, да-да, это ведь этот прославленный Лев, да-да, Толстой… Так вот, я одного деда зацепил, то есть спросил, а почему здесь вот именно на станции бюст Горького — 1895 г. Он там был сторожем и жил там у бабки… Хотели построить музей, ну, она побоялась, что может остаться без жилья. Вот это старик напевал мне… Кто там знал, что это он, в то время? Он же тоже маскировался. В то время он, по-моему, еще с Лениным не был в контакте…. Да-а-а… Что-то там малюешь? Труды Толстого или движение нашего дежурства? А-ах-ха! (Зевает.) Целый день, ебоноть, на ногах сегодня. (Смачный, толстомордый прапор третьего отдела. Тройной подбородок, бровки, глазки, щечища, лысинка, а сам шкафчик такой. Рассуждает…) Пришли к выводу, что надо сделать фонтанчик, а раньше кружка была… Ведь наука подсказывает… А очень много нет. Был питьевой бачок, лежал, как говорится, на плечах суточного, вот как вы, наряда… И одна кружка. Не ги-и-ично, как в милиции говорят… Так ты уж там пять листов написал. Мало?! (Пишу потихоньку.) Надо гонорар… Не получал ни разу? Здесь, в армии, например.

— Получал… сегодня.

— Да? И рубля три было?

— Пять.

— Пять… Кто реквизирует заметки? (Умилительно серьезен. Глазки поросячьи щурит, ручища на пузике шинельном сложил; мы в бытовке, он на табурете — ножку на ножку, фуражку снял и, не выпуская ее, козырьком лысинку почесал: «Ох-хо-хо-хо-хо!» Сладко зевнул, чмокнул.) Так… Так-так-так-так… Тут по танцевальным номерам прапор есть один. Был в ансамбле одно время. Так что он может тоже… Но собирать их трудно. (Вдруг затих, на меня смотрит.) Ну, и ты разберешь, что ты там написал?.. Так тебе надо противогаз здесь выдать. А чего ж ты не напоминаешь?

— Как-то вот запамятовал, ну раз надо — щас…

— Щас-то я его не дам, конечно, ну надо в ближайшее время… А деньги-то на почте получаешь?

— Да-да…

— Так, ну ладно, пойдем…

Ушел хрюшка.

Утро…

Зыкают электробритвы.

Морозное окно раздваивает мир.

Раздваивает? Раздесятеряет, как… как кристалл.

Фамилия прапора — Присяжнюк.

05.11.80.

Вечер.

Иду в штаб позвонить.

И вдруг в кустах мяучит, ноет, как скрипка, нет, скрипочка. Длинный-короткий, та самая фарфоровая кошечка — мать, что птицу сожрала когда-то… Ей холодно бездомной, снег землю припорошил, а кошечка и сама белая с черным — кажется, что кусочек земли мяучит. Я ей: «Кыс-кыс…»

— Никит, что, кошка дорогу перебежала?

— Да! Она убежала от меня. Замерзнет теперь.

Резо:

— Я книги не могу читать, не мой профессия… Гранат хочешь? (Разломил кровоточащий, мне протянул.) А ты выплевываешь, а я прямо все ем, с кожурой…

06.11.80.

Майор Машков, замполит:

— О, я знаю, ты метишь туда — в клуб, к верхам поближе. Никита, тебе нельзя отрываться от масс. Никита, тебе ж всего год остался, ты здесь за год столько всяких типов насмотришься. Вот смотри, стоит Годовиков, женатый человек, сына народил, батюшка — елдописарий. Елдой пишет, а так не может, в школе не научили… Ну что, Годовиков, ты ж мой земляк, напишем заметку в газету?

В офицерском гарнизонном клубе выступает самодеятельность! Девушка в зале рот раскрыла и забыла его закрыть, а руки непроизвольно развязывают бант, белый девчачий бант. На сцене три грудастые тети самозабвенно поют «Подмосковные вечера».

И неудержимо охото курить. Но у двери полковник Зайцев. Солдат зевает и аплодирует…

06.11.80.

ВЫПОЛНИТЬ:

1. Тумбочки, табуретки сдвинуть на центр.

2. Кровати сдвинуть и натереть полы в спальном помещении.

3. Перед тем как натереть полы, проверить, нет ли паутины на стенах.

4. Полы подмести и всю мебель поставить на место и выровнять.

5. Протереть от пыли тумбочки, кровати, табуретки, вешалки, столбы, телевизор, портрет, оконные рамы, двери, батареи.

6. Такое мероприятие выполнить и в классе.

Работу закончить до 14.30.

Присяжнюк.

07.11.80.

Гики из телевизора.

Стулья в полукруг.

— Щас наши полуприцепы… Вот они! Ох!

— Если щас колесо отвалится, вешайтесь все тогда… Нет, смотри, как едут! По ниточке!..

Солдатики сидят в парадках, шапках зимних и с белыми ремнями.

День снежный…

К окну отошел. В фортку смотрю на плац.

Снежинки залетают сюда белыми искорками, гаснут на пиджаке и шапке.

Праздник…

В стекле фортки моя ироничная физиономия (кокарда чуть сдвинулась на бок) зависла над плацем и покачивается…

08.11.80.

— Долгий какой праздник, а?

Машков беседу проводит:

— Так… А кто с докладом выступал на торжественном собрании в Москве? Кто, а? Не знаешь? Ну-у, не хорошо… Бобомурадов! Сукиосян! Кто выступал с докладами? А ведь еще надо знать, что он говорил… Гусев! (Га-га-га!) Это по-азербайджански — Гусейн Гаджиев, по-русски — Гусев, так же и Сукиосян. По-армянски — Сукиосян, а по-русски — сукин сын… Так, молодец, Гусейн Гаджиев, садись. А вы, лабухи, стойте… Чем больше лет Революция существует, тем мы сильнее и мощнее!

Скоро на ужин… Сижу в ленкомнате и читаю. Рядом за столом ржут сержанты, забивают козла. Вошел скучающий узбек, чешет языком щеку. Чего-то вспомнил, оживился, ушел… Праздничная маята. Тоска. Ребятишек заело безделье. Работу хаят, а без нее не умеют жить…

«Здравствуй, Светлана! Сегодня получил твое письмо, за которое большое спасибо. Хотя письмо меня очень огорчило, все равно я решил написать ответ. Почему ты не хочешь, чтоб мы встречались? Неужели ты не можешь понять меня? Тетя Люся и Аленка здесь совсем ни при чем. Это я по велению сердца не могу забыть твоих глаз и цвет твоих волос. Неужели ты не понимаешь, солнышко мое ясное, что я не могу без тебя и дня прожить, ты как будто околдовала меня своей красотой, и где бы я ни находился, я постоянно думаю о тебе, и ты постоянно стоишь перед моими глазами, как финист ясный сокол. Что повлекло порвать со мной нашу любовь, ведь она у меня к тебе такая горячая, что ее не могут остудить никакие беды и ураганы? Ведь, как говорится, любовь с первого взгляда — это любовь навечно. Твое веление порвать со мной может оставить глубокую рану в моем сердце. Ведь я люблю тебя не как-нибудь, а больше, и еще чуть-чуть. И неужели ты того не понимаешь, ласточка моя быстрокрылая, что таким вещам шутка не нужна. К этому вопросу надо относиться серьезно, умело, с достоинством и честью.

Ну ладно, напишу тебе чуть-чуть о себе. Я жив, здоров, служба идет нормально, если не считать наших отношений друг к другу. Если ты мне не ответишь на это письмо или напишешь письмо подобное предыдущему, то я за себя не ручаюсь. А если поймешь меня и полюбишь, моя дорогая Светочка, то я сделаю все, чтобы быть достойным тебя. Ну ладно, до скорого свидания или до ближайшей встречи. На этом заканчиваю свое коротенькое письмецо.

Целую нежно ручки твои, если ты не против.

Очень жду ответа.

Твой Вано».

«Здравствуй, Светочка!!!

Вот сегодня получил от тебя письмо и решил ответить. Светочка, ты пишешь, что написала последнее письмо, но ты постарайся ответить и на это, ведь мы же с тобой друзья. Ты пишешь, что мы можем остаться друзьями. Я согласен, ведь я ради тебя готов даже на это. Хочу рассказать тебе немного о своей жизни. Чудная ночь.

Спят деревья, казармы, мои друзья солдаты, только я не сплю. Мне чудишься ты! Рядом на кровати кто-то всхрапывает — это проза моего солдатского существования. Но ты заставляешь забыть меня о прозе — сердцу больно. Оно не хочет смириться с твоим последним письмом, и я встаю, нашариваю в тумбочке папиросы и выхожу в ночь. Все это не может так закончиться. Ты мне нужна, как воздух носоглотке, как расческа непокорным волосам. Я вспоминаю твои ядовитые строки, и слезы катятся с моих глаз, ледышками падая в снег. Светочка, я очень опасный человек! Во мне бушуют вулканические страсти. Нет! Нет! Нет! Я не верю, что ты не ответишь на мой вопль — на вой голодного волка! Светлана, если у тебя есть другой, более достойный, чем я? (Одна только эта мысль лезвием путешествует по моим внутренностям.) Но почему ты пишешь кому-то еще письмо? Нет, конечно, это не мое дело, но мой мозг горит, звезды жгут меня, как твои глаза, о! я хочу быть испепеленным ими. Почему ты пишешь моему другу письма, если у тебя есть парень? Конечно, быть может, это не мое дело, но уж такая у меня натура. Вот возьму сейчас, да и рвану к тебе. И с радостью просчитаю ступеньки, посланный вниз твоей нежной ручкой. Паду, встану и опять приползу к тебе, сердце будет обливаться кровью, мозг заходить за разум, внутренности пылать, но я все равно буду обожать тебя. Любовь моя!

Уже утро…

Рассвет такой же светлый, как твоя кожа. О, как мне хочется… Знаешь, сколько во мне нерастраченных мужских чувств? Дневальный орет „Подъем!“ — и твой образ тает, как снежинка в ладони, а по моим горячим щекам катятся слезы.

Светочка! Птичка! Не улетай! Не доводи меня до безумства…

Целую всю тебя от кончиков волосиков до ноготков ног!

Твой Вано».

09.11.80.

— Не-не, вы его не подзуживайте…

— Да я на твоем месте, Ваня, написал бы, чтоб она ночью к дороге вышла, перелез бы через забор. И… целая ночь впереди!

— Да что я, дурак, что ль, чтоб меня поймали потом!

— Ну, тогда ты не достоин своих писем…

И опять объект. Лучики берез.

Вано в паркнаряде, мы принесли ему созданное вчера письмо:

— Ваня, ты должен ей послать его. Это единственный шанс.

Рассыпчатый ноябрьский снежок.

Земля за ночь обледенела.

Шагать приходится осторожно, сосредоточенно.

Эх, черт возьми, сколько еще километров шагать нам до дембеля.

Синие армейские утра…

— Эй, азербайджанец, не ешь снег! Зачем ты ешь снег?!

Настороженно, испуганно смотрит на меня, как зверек — резкое движение, и он метнется в сторону и ускачет.

— Зачем ты ешь снег?

Улыбаюсь ему. Понял:

— Вкусно-о!

Вороньи тр-р-р-рел-л-л-ли…

Пойду греться. Пойду греться.

Прапор щелкает семечки:

— Ну как дела во взводе? Нормально?

— Все нормально, товарищ прапорщик, все хорошо!

Солнце бьет в осколок стекла, припорошенный снегом, словно хочет отогреть бычок, примерзший к нему.

— Та-а-ак! Строиться, батаре-я! Поэт! Ты ж забыл эти скворечники описать. Будку, там, КПП!

— Га-га-га!

День мелькнул.

Именно мелькнул, так мне кажется сейчас — ночью. Я опять дежурный по отделу.

Курю в ленкомнате, стряхивая пепел в программку идиотского вечера, который я проводил на прошлой неделе, «Судьба моя — комсомол».

Ночное одиночество помогает вернуться к себе.

Дневальный зашел, ремнем лоб вытирает:

— Все! (Убрался.)

Иди спать.

Вернуться к себе… Да, я возвращаюсь к себе, но — откуда? Откуда! Из страны дураков? Нет, скорее уж слепых, глухих, немых.

Как мы живем здесь?! Движимые распорядком и рефлексами, касаемся друг друга, иногда задеваем, кусаемся.

Что там вокруг нас?

Зачем мы?

Каждый лелеет внутри себя оставленную гражданку, существует здесь, выполняет нехитрые солдатские обязанности, а душа там… И он грезит…

Живет?

А вы спросите у него!..

— Слушай, у тебя папиросы есть?

— Да нет, есть сигареты.

— А папирос нет?

— А что, зачем тебе папироса? Дрянь, что ли, забить, а? (Глазки загорелись.) Та-ак, подожди… подожди, у кого их можно достать?

— Так, слушай, давай я щас сгоняю в пятый отдел, заодно и письмо брошу. Одной хватит?

— Бери две, только быстро.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик.

— Все нормально, тихо?

— Тихо, все спят.

— Здесь спят али, может, где на «Катуаре», а?

— Да нет, что вы, товарищ прапорщик, никто никуда не убежал — все здесь.

— Ну-ну… Так. Ну ладно… Ты-ы занимайся, занимайся своими делами.

Закурил. Помигал. Заглянул в спальное помещение… Зевнул… Пошел в сортир.

Щас завалится спать.

Точно.

Щас разбужу Генку Трухина — подкуримся… Ну зачем мне это? А так, за ради интереса.

Койка заскрипела — прапор возлег.

Тяжелый храп прапора.

Где там, черт возьми, дневальный — Юрок?! (Ох, чую, на гражданке хулиганьем был!) Меленький, крепенький, настырный, перстень какой-то на палец нацепил: «Хоть ночью человеком побуду».

— Ну что?

— Нет ни хуя папирос, три казармы обежал, у всех сигареты, бля. Ща! Пойду тумбочки посмотрю, может, у кого валяется. (Расстроенный, раскрасневшийся с мороза.) Не мог, бля, пораньше сказать! Я часов в одиннадцать последнюю скурил. У тебя как, у самого есть, или тут у кого?

— Да тут… Ну ладно, обойдемся.

Он переписал на листочек с чудовищными орфографическими ошибками мое стихотворение. Сидит на табурете, учит его:

— А это я сожгу потом, вот выучу и сожгу. А ты мне потом еще дашь, ладно. Ты кому-нибудь еще читал эти стихи?

— Читал, немного, правда… А что?

— Да так… Ты где? Когда в карантине был, что ли?

— Сочинил? Ага.

(Ха-ха!) Зубрит:

— «Утро, ливень озлился громом…» (Шепотом.)

Сидит, ногу на ногу закинул, по-шпански сигарету держит с понтом, двумя пальцами. И еще этот перстень… Смешной парнишка.

Прапора я пошел будить… Ладно, пусть поспит. Лицом припал к подухе, неожиданно широкоплечий, лысинкой к потолку. Фонарь в окно — лысинка блестит. По лысинке и нашел. Мерно храпит по-домашнему. Спи, прапор…

Мелкая дрожь стекол, сижу у окна спиной к распахнутой форточке.

Тьма холодом дышит в затылок… Хорошо — не уснуть.

Десять часов утра. Я отдыхаю, как мне и положено.

Кошка (ее зовут, кстати, не Маруська, а Лариска), с громадным сердцем внутри, бродит по кроватям. Что может быть грациозней кошечки, бредущей по солдатским кроватям и сотрясающейся от ударов собственного сердца?

Единственная женщина на весь отдел!..

— А как тебя, Лариска, кормят? Самые лакомые кусочки. А как тебя, котя, ласкают!..

Вся тебе нежность нерастраченная солдатская!

Мягко прыгнула на подоконник, лапки — на раму фортки…

Бело-серая мурлыкалка тоскует о громадном снежном заоконном мире…

И я тоскую вместе с ней… О! Как клево тосковать, потягиваясь на койке!

Зевая, засыпаю.

Ночь.

Стою в сортире. Толчки поют, мурлычат.

Дневальный уселся на мусорный ящик.

А сейчас я забрался коленями на подоконник, высунулся в ночь…

Осень погасла.

Ее, как хрустальную рюмку, уложили в вату: «Не кантовать!»

— Кит, чего ты там увидел?

— Да так, дышу свежим воздухом.

— A-а, дышишь… Ну дыши-и.

— Спасибо за разрешение.

Уложили в вату…

Сполз с подоконника в спертый воздух сортира.

И громкость гулкого, снежного, сумрачного мира… съежилась, что ли, сжалась в черный квадратик фортки… А дневальный трет щеткой очко. И вода бурлит, словно полоскает горло.

— Ты чего там пишешь, Никит? Кино придумываешь, что ли?

Сортир и «вселенная» рядом, они сообщаются через фортку — ужились…

11.11.80.

Даня Семембаев:

— Над кем командовать, блядь, здесь сержантов больше, чем рядовых! Ай, бля, забурюсь сейчас в пятую батарею спать, блядь…

Радостный, яркий, дневной, свежий снег голубым отливом укрыл плац. Глухой топот «карантина». Юные сержантики муштруют салаг.

— «Э-это-о радость со слеза-а-ами на глазах…»

Уже час они долбят эту песню.

Новые шинели, сапоги, ушанки, крепко насаженные на бритые макушки, самозабвенно вышагивают по искрящемуся снегу!

Сержантик (Кто это? Серега Жиганов!) взобрался на трибуну:

— Здравствуйте, товарищи салаги!

— Здравия желаем, товарищ сержант!

— Га-га-га-га-га!

— Плохо, еще раз!

Оттого ли что бритые? — на птенчиков похожи! Утенки (в этих шинельках).

— Плохо, еще раз!..

На имя командира части пришла телеграмма. Сегодня, быть может, уеду в Ленинград…

Быть может…

Что же будет?! Настенька… Софушка… Боже! сделай так, чтоб у нас было будущее!

Операция

Удивительный человечек обитает в нашей батарее.

Тихоня… На ежа похожий, с большими коровьими глазами — Афонов.

Вернулся он из госпиталя, где перенес две операции. Дали ему отдых на пятнадцать дней от всяческих работ. Все одно потихоньку шуршит — то уборочку один совершит, то еще что — тихий, покорный, терпеливый. Сейчас ему Данька Семембаев срезает ниткой бородавку:

— Дай, дай платок! Не могу…

— Да ничего, не брызнет.

— Да не, не брызнет — я смотреть на это не могу… Вот… да подожди ты! А может, ее всю… больно?

— Больно, конечно!

— А-а-а! (напрягся с ниткой) Ебоно в рот, как мне тебя жалко! А… оборвалась… Так, давай еще!

Кряхтят. Терпит…

— Давай бритву, на хуй! Вот так легко резанешь и… пиздец!

— А не больно?

— Ну уж больней, чем сейчас, не будет! Только уж так, чтоб палец не отхватил!

Отвернулся…

— Та режь, что ли… Ну! Отрезал?

— Не могу, блядь…

— У-у, ебоно мать. Я думал уж все! (Тихонько говорит. Смотрит на нее.) Что я уж перетерпел — больней уж не будет…

— А они на меня не перелезут потом? Стой, стой, щас… (Осторожно двумя пальцами готовит узел.)

— Я уже не чувствую ее.

— Ну и отлично, щас срежу… Ну теперь держись!

Накинул узелок на полупрозрачный камешек бородавки. Напрягся… У-у! Еби ее мать! Ой, я не могу резать, понимаешь ты, дорогой…

— Режь, чего ты боишься!

— Всё!

— Не больно ни хуя!

— Тебе не больно, а кровь будет охуевающе идти. У-ух-х! У меня даже слюны полный рот.

— Что только не делаю против них!

— Ты потом, Афонь, знаешь что, кузнечиков лови. Они жидкость такую выбрасывают…

— Ну где ж она, покажи… Ух-х мерзость!.. Ух-х, блядь, как же люди убивают людей? Ну хуй с ним, убил бы сразу, но еще сидят, смотрят…

— Да они привыкают…

— Человечье мясо перед глазами… Не могу. Даже пускай он тебя перевязывает (на меня) — не могу! Это чего она там просачивается?

— Ох, что я уже перетерпел, я говорю, такого больше не будет!..

— Ты теми больничными запахами насквозь уж пропитался.

— Йодом пахнет.

— Изгоняй срочно этот запах…

— Ну вот, а мы боялись. Никакого страха!..

Все. Ушли…

Уеду ли я сегодня или сорвется… Боже, сделай так!.. A-а! что за чушь! Пойду покурю.

Сортир… Умывальня…

Афоня курит. Руку с забинтованным пальцем — в подмышку.

Страдалец!

— Болит? А опять не появится?

— Не знаю… (Через вздох.)

Смотрим с ним в окно на салаг. Те всё поют…

Руки Афони… Там еще есть бородавки. Он разглядывает их.

— Слушай, а отчего они у тебя опухли?

— Кто опух? Нет, ты что…

— А… это просто такие толстые пальцы. (Дурак я…)

Над умывальником — прямоугольник зеркала, в нем: снег и дальние за плацем казармы, разрезанные крестом окна. Угреватый Афоня… Лужица сини в окне над ним и облака… Из снега бурая клочьями трава. Бурая, ржавая — не ототрешь… В снег на плацу солдаты сыпят песок, как сеют… Облака расходятся, открывая озеро лазури. Замерло черное дерево — рука, несущая драгоценное блюдо… Тонкие пальцы ветки напряжены — не уронить; кажется, что дерево это держит над миром дневное небо…

Вышел в коридор. Дневальный от скуки и безделья «на тумбочке» подвывает: «Белеет мой парус, такой одинокий…»

Подполковник промчал по отделу: «Смирно-о!»

Очнулся дневальный…

— Ну чего, Никит, едешь?

— Не знаю… Мне пока еще ничего не говорили…

— Он сказал, что отдал рапорт.

— Ну рапорт отдал, но ведь это еще пока ничего не значит.

— Боже-е!!!

Ох-х-х-х! опять я… Ну-ка, Никита, щас же успокойся и не мотайся ты, дурак, по казарме… Вот зайди в ленкомнату, благо здесь никого. Вот так… Сядь за стол и гляди себе в окно. Руки вон погрей у батар-реи-и-и! Вот так.

Грею. Гляжу.

А в коридоре гул голосов и сердце обливается надеждой… Страшно.

Снег идет.

Отпустили!

Тьма уже.

Но платформа ярко освещена.

Снег скрипит. Приятственно ступаю по нему в своих сверкающих ботинках…

Два блистающих прогуталиненных сгустка ночи!

Хожу взад-вперед по платформе, не могу стоять…

Наконец-то присвистела,

Пригудела, прикачалась…

Я прижался лбом горячим к запотевшему стеклу.

И смотрю в себя, и вижу —

Мглу

И женщину в углу.

Там девчушка с погремушкой,

Рядом на скамье старушка

С черной палкой.

Глаз не вижу,

Мне бы к ней подсесть поближе,

Но мешается стекло,

А старуха, как назло,

Все ко мне спиной сидит,

Все на девочку глядит.

И была Москва. Я сидел за нашим столом дубовым в кухне, с отчимом, бабушкой и ел бабушкины, распадающиеся под вилкой котлеты.

— Ну иди уже. Иди, иди, иди, не успеешь, опоздаешь! — волновалась старушка.

Случайный билет в купейный вагон «Красной стрелы».

Мои пошлые попутчицы — две строгие тети… И седой с лысинкой полковник в штатском — говорливый старикан, похоже, контуженый:

— В Москве мало снега.

— А где много?

— Везде идет снег, и на юге снег… Везде…

— Свекла еще не убрана сахарная.

— Если земля замерзла, уже страшно, страшно… Подсолнух остался в поле, не вызрел.

— Так я запущу автомобиль и поеду собирать этот подсолнух не вызревший…

Ну и т. д. Идет скучный, оживленный разговор перед сном и подглядывает тетка за занавеску в окно:

— Нда-а, ночь, пора спать…

— Два рубля за помидоры…

— Ое-е-ей! В Болгарии я брал по полтиннику за килограмм.

— Вагонов не хватает, тары не хватает, рабочих не хватает.

— С юга поступают по такой цене, знаете, что не съешь!

— Непостижимо, непостижимо! Чудовищно! Непостижимая бесхозяйственность!

— Я могу вам предположительно объяснить. Это не стихийно, не стихийно! Здесь есть определенные центры, которые работают уже прицельно и научно обоснованно. Это есть определенные сионистские международные центры… И тут направление… Нет, не просто так, не просто так…

— Ничего, все образуется, образуется.

— Вы считаете, что если пережили кукурузу, пережили Хрущева, то и гречку… Ха-ха-ха! переживем. А ведь раньше гречневую кашу ели с маслом, с молоком. И она отлично поддерживала жизнедеятельность, кстати сказать, она и вкусная… Да-да-да! Немножечко поджарить на сковородочке, а потом отварить… Молоко залить, и ложкой, большой ложкой… деревянной… Вкусная вещь! Ну че, наверное, вы уже начинаете хотеть поспать… Все, я быстро раздеваюсь. Господи, настолько хлопотное это дело для меня. Я не умею бороться с трудностями. Эти тряпки… Но я все сделаю… В конце концов, я уже сто лет прожил в авиации, и мне абсолютно все равно, как я положу эти тряпки… Пресвятая Богородица, как же она, эта простыня?.. Самое смешное это, когда одеяло приходится куда-то засовывать… Так, ну ладно.

12.11.80.

Вот уже еду в метро. Успел встать на учет в комендатуре, как-то мы встретимся с Настюшей?..

Черт! только до «Автово» поезд следует…

13.11.80.

Уже второй день я здесь.

Вчера… видел Сонечку, доченьку… махонькое существо загукало, засмеялось.

Больница — обломок старого замка… В углу, под крышей, тишайшая комната… Там сейчас обитает моя доченька… Ох, как начнет кричать, личико морщить… Бедная… бедная девонька — и за что на нее навалилось? За что? За кого?

Из больницы я ушел вчера в одиннадцатом часу ночи. Легкий свежий снежок и черные тающие следы в нем. Сумеречная гарь города. Города… Горожане… Суетные, смешные, озабоченные и хрупкие… О! Какие разные, как хорошо, что есть в мире города с горожанами…

Звонит старушка на проходной:

— Девочки, здесь у меня папа, Ильин, из армии пришел, хочет посмотреть ребенка… Ну че там? Да?! Ну чудесно! Не больше пятнадцати минут, это наше условие…

На столе у дежурной медсестры зачем-то посреди дня горит лампа под абажуром, дорожка света легла на линолеум…

— Она наврала. Мы тебя не пускаем. Она спит просто, просто спит… А че ты в серёгиной шубе? Никита, ну иди посмотри на нее, только тихо, шепотом… Никита, ты в гардеробную лучше сдавай, у тебя сопрут. Тут стаскивают пальто. У девочки одной стащили. Ну иди… Я тебя внизу подожду… Маску на нос натяни!

— Ха-ха, смешной! Иди…

Настюша в халатике:

— Никита, только когда будешь заходить, сними ботинки. Вот платочек отнеси. Ну иди.

Зашел (жарко в маске)…

Тихо.

Две двери. Одна в ванну. Другая — к ней.

Ботинки снял.

Через носки — холодок кафеля.

Ручки раскинула на подушке.

Масенькие кулачки.

Посапывает, и соска во рту.

Спит вместе с ней.

Укрыт младенчик одеяльцем красным мохнатым.

В чепчике.

— Софушка, кнопушка, кисонька, лапочка…

Это мама моя (все шепотом). Она сменит Настену на дежурстве у девочки. Они как в карауле…

Ой, какая прозрачная кожица — нежнейшее личико, вдруг ручкой за одеяльце ухватилась и сосочку пососала… Что-то ей снится.

— А тебе денег хватит? Потом за сметаной туда поедешь… Ты все в холодильник поставил?

— Угу…

Спит, в кулачки воздух ухватив, будто качается на незримых качелях…

Спи, доченька…

13.11.80.

Синие ледовые полоски, накатанные в снегу…

К ночи почернели.

Слякоть у вокзала.

Все замазано хлюпающей чернотой.

Джинсы волочатся по слякоти отяжелевшими концами.

С разбегу ступаю на ледовую дорожку…

Секунда невесомости.

Ступни осязают гладкость сквозь ботинки.

Второй час ночи.

Я голый под одеялом, поперек кровати разлегся, читаю дневник Гонкуров.

Звякающее колыхание циновок у двери.

Маме не спится, сейчас обязательно заглянет ко мне и шепотом (властно): «Свет выключай, выключай свет сейчас же! Глаза портишь! Завтра опять не встанешь!»

Заглянула…

О! Боже, как постарела моя мама:

— Сонюшка кричала… Я слышала, она плакала, и надо ей пеленки менять. Спи уже. Слышала…

В комнате душно… Отполировано.

Икнуть боишься.

И, черт возьми! Не покуришь…

Чахлый ядовито-зеленый комнатный клен — громадный тонконогий комар в сортирном белом горшке…

— Сонечке он очень нравится… Сонечка под ним гулять будет, как в садике!..

Жуть…

15.11.80.

Мама Настеньки (Ирина Павловна):

— Тут у нас в ходу и ложки были, и игрушки. Вот, повесили на стены, вот на гвоздик. И Сонечка начнет дергать и все гремит.

Настя показывала софушкино барахло.

— Шубку-то видел ее? Во! какая у нее шубка: натуральная, теплая, специально для девочки. Вон и шапку мы связали какую — пушистую, белую, и валеночки… Твоя фотография… «Это папа!» — Она гукает и ручками цапает. Вот смотри, комбинезончики, вот импортные брючки махровенькие! Во! — какой сарафан у нас куплен — немецкий!

— Богатая невеста…

— Да-а, здоровья бы вот только побольше. Я смеюсь: тут у нас жених есть богатый — Кирюша, а Мария Николаевна: «Нет, у нас в Москве есть жених…» Вот еще два японских комбинезончика. Вот ботиночки. Будет ходить. А вот уж побольше… Тут уж ей колготки. А это я взяла простых, тоже на вырост, думаю, ладно, пригодятся. Все прибавляется, все прибавляется…

Целлофановый шум. Приятно мять эти пакетики. Ботиночки хочется съесть…

Тесть:

— Ну что, хвастаешься? А шубку показывала? Она у нас уже член семьи в полном смысле слова… Я говорю, Никит, человека-то по существу нет, а сколько с ней забот… А она: «Гу-у!». Погукает, и все тебе объяснения.

— Софьюшку-то, Никита, надо бы крестить, а то будет некрещеная, все говорят, примета плохая…

— Да, давайте…

— Ох-х! выросла бы только, здоровье было… А где твои стихи на рождение дочери? (За ушко меня схватила и ласково дергает.) Почему не написал?!

— Я щас прозу пишу…

Настенька складывает халатик:

— Какой свинарничек… А я вчера, я вчера, я вчера с тобой разговаривала вечером.

— Как разговаривала? Ты ж была в больнице?

— Я просто думала и как будто с тобой разговаривала… Никит, чего я делаю?

— Не знаю… тыкаешь меня пальчиком в спину…

— Считаю родинки…

Мы голые под одеялом…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой Никита, продолжая искать себя в отражениях сослуживцев, учится у Льва Толстого рисовать графические портреты

23.11.80.

Лейтенант Махов:

— На-а… (Махнул рукой шинельной.) Спасибо. Только ты сам здесь не кури.

И тут же дверку прикрыл…

Я:

— Товарищ капитан, мне когда на доклад идти, сообщать о происшествии?

— Не надо пока…

Пропал Иван Балабанык…

Юрка Годовиков:

— Да видел я его, товарищ капитан… Я его уже по шапке узнал.

Уже три дня, как вернулся я из Питера. Три дня… Лень навалилась. Слоняюсь. Пляска всяческих мыслишек. И все никак я ритма не уловлю. А пора бы…

Балабанык пропал…

Капитан разбирается с Годовиковым.

— Там телефон не звонит.

— Ну, я думаю, если б он был в паркнаряде, Харитоша мне бы позвонил сюда. Но я его видел отчетливо. Ну вот, он найдется… Я ему сам скажу…

Капитан:

— Ну ты тоже хорош гусь… Нет — надо сразу звонить!

Бужу дневального:

— Вставай, да прямо так, пошли в канцелярию, давай быстрей. Капитан:

— Слушай, когда сюда Балабанык звонил, ты подходил к телефону?

— Да, я.

— Во сколько это было?

— В полвторого.

— Ну а потом, он сам приходил сюда?

— Нет.

— Нет? Ага… Ладно, иди спать.

Годовиков:

— Не понял, тогда совсем не так сказал…

Капитан:

— Ну вот видишь, если б он его видел, сказал бы: «Да, видел».

— Ну а мне-то какой смысл?

— Значит, есть…

— Мне и подавно нет никакого смысла Балабаныка защищать.

— Звони, мож пришел?

— Да не отвечает телефон.

— Ну, ложи трубку. А чей на тебе бушлат?.. Ложи трубку.

— Ща … я (звонит). Ну, ты не сходил?

— Бушлат на тебе чей?

— Не знаю. Одел чей-то, да вот щас одел…

— И во сколько он исчез… В два часа?.. Во сколько вы его видели в городке?

— В двенадцать пятнадцать.

— А щас час! Ну, за сорок пять минут он уже дойти мог… Все равно не могу понять, как это так: бежал, окликнули и сгинул?

— Ну ночь же. Я ж не сова… как я его догоню?

Прапор:

— Ну уж из самоволки прийти пора, блядь.

Капитан:

— А ну позвони три-семьдесят семь, пусть посыльный сходит, чтоб Харитонов позвонил сюда.

— Он, видишь, говорит: «Хули ходить!» А трубку Харитонов не берет.

Прапор звонит:

— Не отвечает, не берет.

Капитан:

— Ну ладно! Одевайся в бушлат! Пошли! Я щас пойду караул проверять, а там в паркнаряд зайду… Скажет, я тут спал. Это единственное, что ему остается…

По телефону капитан:

— Нашелся, говорит, что спал в селикагельной на мешках. Ну я его сейчас в отдел приведу, здесь разберемся…

Ночь… Все тает… Лужи раскололи асфальт на десятки сверкающих звездами кусков. Иду на доклад (Блеск-то от фонарей!). Теплынь для зимы непривычная, выдохнул с удивлением: нет парка́ изо рта…

Ночь с 25-го на 26.11.80.

(Паркнаряд.)

Я вышел к луне,

Пишу в ее свете,

Можно разглядеть свою руку,

поблескиванье ногтей, линию жизни на ладони!

И все-таки

удивителен этот

сверкающий

шар, зависший

над миром.

Луна!

В ее блеске

морщинится хрупкий

лед,

Шелест

переворачиваемой страницы,

Тишь…

По крышам

бродит звенящий

морозец.

По крышам бродит звенящий морозец. Обледенелый асфальт морщинится в лунном блеске. И кажется, что это гладь озера волнует легкий ветер, и бежит по вздрагивающей воде тропа — взгляд далекого светила, и манит, манит, манит… Куда?

Мы люди,

Мы мечемся, мчимся и гаснем,

Грезим, пугаясь,

И любим впотьмах,

И раздираем,

Зверея от счастья,

Влажные звезды

Зубами на части,

Чтобы потом

Ковыряться в зубах.

Чудно! Выйти часиков этак в пять… Оросить, ошарашить горячей струей подмерзшую, заспанную землю и поразиться седому потоку облаков, луне-пловчихе и поголубевшим от мороза, что ли, заресничным звездам, хранимым черными впадинами ночного неба. А потом вернуться в «келью» свою, выключить свет и курить, посасывая малиновый огонек сигареты, дрожа и немея перед зарождающимся в окне утром…

День 26.11.80.

Сейчас почему-то вспомнилось: не так давно к нам нагрянул командующий в папахе (каракуль) — генерал-лейтенант такой-то. Смешно было наблюдать за нашими чинами, суетящимися вокруг него. Все утро нас муштровали к встрече. Он явился. Влетел на трибуну и, не замечая включенного микрофона, начал ворчать по поводу надоевших ему «всех этих встреч», на весь плац вопрошал дрожащего Шушко: «Сколько продлится это вышагивание под носом?.. Час?! Да вы что, уморить меня хотите?!» Начали его фотографировать, пальцем подозвал полковника Белякова (нач. полит.). Тот бегом к нему…

— Я, между прочим, особа засекреченная, так что уберите всю эту пиротехнику…

Тотчас стаяли… Потешно.

Возвращаюсь в городок, срочно вызвали готовить «соловьиную самодеятельность» к присяге. Сумрачный ветер сушит губы, холодит щеки и прочищает глаза.

Вот я уже в клубе…

— Эй, ты только бушлат сними! Здесь партийное собрание. Увидят, считай все!..

— Ага, а салаги здесь?

— Наверху.

— Угу.

Салаги…

Очкастый малый, упрямо сжатые губы, дирижирует испуганными солдатиками. Луганский Володька сидит в углу, ноги вытянул, одну на другую закинул, позевывает — организатор.

В этом осеннем призыве есть ребята с высшим образованием. Один историк из Рязани, широкоплечий крепыш, волевой «американский» подбородок.

Я поигрывал в командира, но постепенно мы с ним разговорились… Пятьдесят шестого года рождения, женат, сыну два года, работал педагогом в школе, в деревню ехать не хочет. Жена — экономист, по торговой части — заочница. Сам — наладился в комитет… Хорошая интеллигентная русская речь (правильная). Замполит Снетков (Пузан, тоже историк с незаконченным высшим, толстогубый, щекастый, глаза-маслины, говорун суетливый. Заискивает, трусит, подстраивается…) его еще с первого дня взял в оборот.

Да, с Юрой, вроде, можно кое о чем серьезном поговорить, чувствуются знания, разум.

Но почему в комитет? «Хочется историей серьезно заниматься, а у нас это единственное место, где можно историей заниматься, доступ к архивам и потом прожиточный минимум — семья…»

Поздним вечером я возвращался на объект. Медленно семенил по скользким, предательски запорошенным свежим снегом деснам дороги.

Дрыхнул на нашем единственном топчане — и мне пришлось бодрствовать — Сабир Нагиев!

Стендаль быстро наскучил, я вырубил свет и притих у окна.

Передо мной за стеклами маячил вооруженный перегоревшим прожектором столб и деревья, вдруг оборвавшие на полуслове так мной и не разгаданную беседу…

Дракончик спрыгнул с плавно подрулившей к столбу гондолы и, как мальчишка-чертенок, легко соскользнул на землю. Кончик хрустального хвоста очутился у него в правой лапе, и тотчас сильный рубиновый свет вырвал у ночной мглы кусище диаметром метра в три… Снежинки, врывающиеся в освещенную зону, завертелись осколками адского костра. Лыбящийся Дракончик, повизгивая от содеянного им самому себе удовольствия, стал этак припрыгивать да похлопывать левой лапой по всевозможным местам своего мохнатого, бесстыдного тела — так в бане или в душе каком попрыгивают, повизгивают да похлопывают себя голые мужички… Очистившись столь затейливым способом от всяческих вредных для людей, потусторонних нечистей и наслоений, нежданный гость постучался в дежурку.

— Никита, друг милейший, здравствуй!

— Т-с-с! Спит же… (Глазами на хрюкающего Сабира.)

— Да-а, русская зимка, хороший солдатский храп! А в Венеции дожди… «Танкред». К стыду своему должен сознаться, что я не в восторге от первого allegro увертюры. Разумом понимаю, что оно изящно, исполнено гордости, да что там — бесподобно! Но… видимо, гений Россини слишком чист для меня, слишком чист… А хор сиракузских рыцарей: «Pace, onore… fede, amoe» («Мир, честь… вера, любовь»). Он очень приятен, очень! Но где мощь?! Мне нужен Гайдн! Они же варвары… Ну-у посмотри хотя бы на этого воина, на эту храпящую единицу бытия. Да в этом бурлящем сопении больше средневековья, чем во всем железном сиракузском хоре!..

Он умолк, предоставляя мне убедиться в истинности своих слов. Сабир, словно польщенный нашим вниманием, издал вдруг неимоверной мощи звук, трехступенчатую руладу, сглотнул пару раз, выдохнул со свистом использованный воздух и принялся за аккомпанемент. Нога его, обутая в подмигивающий сапог с явственно слышимым благоуханием портянок, поползла коленом вверх к пупку. Он почесал задницу, повернулся на бок, негромко пукнул и затих…

На несколько секунд образовалась оттеняемая зудящей лампой тишина…

— Н-да-а, музыке сии эксцессы не подвластны. Ну-с-с, рассказывай, как живется, полыхается?

— Ох-х, совсем порядка нет, совсем!.. Вы же солидный человек, товарищ ефрейтор, вам же не восемнадцать, девятнадцать, а сколько?

— Двадцать один скоро будет.

— Ой-ой-ой, двадцать один! Будет! Двадцать один, ой-ой-ой. Пишешь? Надо подметать… подметать…

— А это что?

— Попробуй… Э, Ильинчик, скоро домой поеду!

— Вкусно! Орехи, да?

— Нравится? Ешь. Ты чего написал, а? «Нагиев» зачем написал, а?

— Да просто так, Сабир, просто…

— Меня сегодня хотели в караул поставить, Ермилов, дурак, бля, не думал, что хуй пойду… Это кто?.. Здравствуй, Андрюша, ну как дела?

— Здорово! Печать нужна…

— Печать? Обратно принесешь?

— Ну да… Вы что вдвоем здесь? Вдвоем?! Заебись!

— На, покушай! Ну что, плохой вещь, а, плохой? На-а! Токо принеси, пожалуйста, принеси, да! (Ушел Андрюша…)

Мне:

— А тебя на паркнаряд кто поставил? Ермилов?

— Козлов.

— На хуй?..

— Да так, некого больше…

— А Ермилов ничего не сказал? Как так — сержанта? Теперь пиздец, больше не заменят тебя. Теперь тебя знаешь когда заменят? После января, батюшка, когда «молодые» придут, тогда заменят, быстрей бы съебаться домой, блядь, какая скука здесь, бля-ядь! Ох-х, блядь! На хуль они спорили, взяли, кому нужен был этот бритва… (Копается в механической, вручную заводящейся бритве. Вдруг заурчала!)

Я вздрогнул…

— Ха-ха-ха! Ложись, взорвется! Ха-ха-ха! Ильинчик! Блядь, на хуй они сделали так, а? Работал семь, восемь месяц, брил меня… Блядь, и батареи там не горят.

— Холодно, да? Ща сделаем… Воду сольем, час, полтора, два, и будет ништяк — тепло. У-у-у! Андрюха, уже принес! Молодец! Правильно, Андрюшка…

Андрей:

— Это что, Стен-даль? (мне) Все читаешь, читаешь?

— Ты ж не читаешь, правильно, Андрюшк… А вот он читает, читает. Оттого он и начитанный такой, Андрюш. Скоро сто дней до приказа, Андрюха. Да, сто дней. Ты где живешь, в Туле? В Туле я был, помидоры продавал… Приеду, тебе ящик привезу.

— Во-во, привози… Ну ладно, пошел я. Давайте дежурьте. Давай, Никит. Ты чего записываешь?

— Да так, пишу…

— А? Ну давай, Никит!

— Ага…

К вечеру мы устроились в селикагельной, столик покрыли газеткой, Сабир добыл пару банок тушенки, я сходил за чаем… Пир. Топчан тоже перетащили сюда — храним тепло…

— Ну, ты ложись, а я — сова, только вот свет…

— А! Хуйня, я такой человек, если лег, спать буду… Пиздец! Только, когда храпеть буду, ты не бойся.

Затих.

Два часа я слушал его. О чем бы ни рассказывал Сабир, все укладывается зримыми сочными кусками в память. Проклятая ручка затерялась куда-то, и я не смог записать его рассказ…

В вагоне-ресторане он встретил мужика…

— Солидный такой мужчина в цилиндре…

— В шляпе…

— Ну да, сидит, курит. Я тоже курю, а он курит, знаешь, вот такие сигарет…

— Папиросы…

— Да, папиросы. Говорит: «На, покури». Я говорю: «Спасибо, я курю…» Он говорит: «Покури!»

Этот мужик угостил его «дрянью», и они там же раскурили на двоих косячок.

— Слушай, этот мужик оказывается пятнадцать лет просидел… Вот такой кусище вез (показывает руками — с футбольный мяч). Там на тысячу, больше. Мне дал вот такой кусочек (показывает — шарик для пинг-понга). Потом я пошел к себе в вагон. А в Ростове, знаешь, почти все сошли, пять-шесть человек в вагоне. А проводник, молодой парень, высший парень — бакинец! Мы с ним покурили, чай принес, поставил все, поезд остановился, поехали… Вдруг девушка заходит русская — белая…

Стараниями проводника (он их запер в купе) и благодаря опорожненной бутылке (пузатой — «Агдам») коньяка, Сабир провел со своей попутчицей сладостную ночь. Утром она сошла в Туле. И вот поезд прибывает на Курский вокзал…

— Я выхожу на эту платформу и у всех спрашиваю: «Слушай, где здесь ГУМ? Как до ГУМа доехать?» Никто не говорит. Я смотрю, девушка идет. Спешит, наверно, москвичка… Я ее догоняю, говорю: «Сестра, сестра…» Она поворачивается, улыбается: «Что, брат?» Я говорю: «Смотри, сестра, сколько хороших, добрых, красивых глаз вокруг, и никто не говорит, как доехать до ГУМа, может быть, ты мне скажешь, а?» Она говорит: «Пойдем, мне как раз тоже туда надо». Ну, мы пришли в этот магазин, там то-се, купил все, ей купил одеколон. Она взяла, я заплатил все и купил еще это… длинное такое… мороженое.

— За двадцать восемь?

— Да! (Характерный жест рукой.) Говорю: «Какое вкусное мороженое! Никогда не ел бедный солдат такого мороженого. Сколько возьмем — пять, шесть, восемь?» Она смеется, говорит: «Мне одного хватит». Ну, я себе взял еще пять штук, съел все… Потом пошли, знаешь, спустились в такой длинный туннель, потом направо… «Детский мир». Я говорю: «Ой! какие большие часы, они ж сколько народу завалят, если упадут!» Она смеется. Пришли, немножко походили там, оттуда вышли… туда-сюда. Пришли к дому. Она и говорит: «А вот я здесь живу…» Пришли к ней… Ну, она пальто сняла, говорит: «Кушать будешь?» — «Нет, я покурю…» Сижу курю. Она пошла, переоделась в халат… Теперь, если меня в отпуск отпустят, никуда не поеду, поеду в Москву. Все четырнадцать дней с ней буду жить…

Из Стендаля: «Доколе же добродетель будет преследовать нас повсюду?»

Он лежит на топчане, из-под шинели и пары бушлатов вылазят сапоги со стертыми каблуками.

Для Дракончика: «А этот хваленый красавчик Россини, который сам себя, кстати, с Ахиллом сравнивал, был лысенький, да-да, и это факт — лысенький… Взгляните хотя бы на его портрет работы Пьеро Фола — лысенький. Ироничный? Да! Но — лысенький. Так-то вот. Слишком много прелюбо… впрочем — тс-с-с!».

Подогрел в печке (электро) фляжку и набулькал себе в кружку чая — полакомлюсь остатками Сабировых сладостей…

«Вкусовые наслаждения в собственном смысле — это то, что испытывает ребенок, которому мать дала румяный персик», — Стендаль.

Помощник дежурного ввалился с мороза, рванул дверь на себя так, что дежурка чуть не опрокинулась на него.

— От себя… от себя!

— Ага! Отлично, ты живой! Это хорошо, что ты не спишь, надо охранять, охранять… А этот что дрыхнет (сдернул с лица у Сабира шинель)? Нагиев! Старый знакомый.

Пятерней обхватил заспанный лик бедолаги Сабира и потряс. Тот проснулся:

— А?

— Ладно, спи.

Говорит мне:

— Ну давай охраняй!..

Ушел…

Почему ночью все имеет обыкновение скрипеть, черт возьми! Падать, задевать, сотрясаться, чесаться… И вообще, мне надоело хотеть спать!

Он же задал мне прямой вопрос: как живется — полыхается? Ну вот я и отвечаю, черт побери! Откуда это раздражение!

Хоп… волосы уже выпадают. Облучаюсь потихоньку на этом объекте…

Проклятая изжога глотнуть спокойно не дает…

«Как живется — полыхается?!» Что за выспренняя, придурковатая речь… Дракончик с хрустальным обломанным хвостом…. Тьфу!

Стало видно, что он очень сильно обиделся, образовалась какая-то глупая, на глазах перезревающая пауза. Хвост его медленно опустился и начал постукивать в нервном ритме по так и не подметенному полу дежурки. Раздавленный бычок неподалеку в такт ударам хвоста стал уморительно подпрыгивать все выше и выше…

И как-то постепенно он увлекся этими прыжочками окурка, и я почувствовал, что обида прошла. Я засвистел (свистанул скорее). Хвост угомонился и вернулся на свое обычное «царское» место.

— Интересно, а куда ты ходишь «по-большому»?

— Да вон туда, там сортир деревянный.

— Не холодно?

— Да не-е, если недолго… Так ты прямо оттуда, от моря — сюда, из Венеции сюда?

— С оперы сбежал.

— А что голый, зима ведь здесь?..

— Да у меня шерсть теплая.

— Все равно…

— Давай выйдем, что ли, а то разбудим его.

— А ну давай… Щас только вот. (Накинул бушлат.)

Вышли…

— Чего не бреешься?

— Да бритва сломалась.

— А не умываешься чего, прыщи пойдут.

— Слушай, ты чего, воспитывать явился?! — Вырвалось как-то слишком резко.

— Да не-е-ет… (И вдруг… перестал снег пихать. За плечи схватил и долго, пристально — в глаза, словно считал, сколько ресниц у меня.)

— Чего ты высматриваешь? (Я отстранился.) Все равно не разглядишь, свету маловато. Надо бы вон (кивок на звезды) лампочки сменить! — Усмехнулся Дракончик.

— Устал ты здесь. Нервничаешь, раздражаешься. Надо бы тебе отдохнуть. А? А я за тебя тут, а? Да чего тут долго говорить!

И ночь заискрилась, затрепетала. Госпожа Луна стала стремительно приближаться, пока не обрушилась на меня венецианским рассветом!

27.11.80.

Сегодня мне двадцать один год!

— Ты пиши пока: «Нагиев чай заварил, пиши, солнце за окнами». Пиши: «Три часа…» Пиши: «Ильинчик молодец, снег чистил, лопату сломал и починил». Вот так вот пиши, вот молодец! Слушай, ты много не читай, много читать вредно… Ой, бля, как, бля, холодно… еще одна лета, и пиздец! (Поет.) «Через один весны, через один зимы отслужу, как надо, и вернусь!» Быстрей бы домой, ёбано мать! (Улегся с сапогами на лежанку, свистит.) Вредно… Вот был у нас мужик один, он тоже как ты был, читал до хуя. Кончил техникум, институт, потом еще один институт… А под конец лежит в сумасшедшем доме, потому что книгами заполняются там мозги, и все, ничего, одни только книги, ничего там нет… А ты так сделай: один день почитай, потом три дня не читай, чтоб голова свежая была… Вот так, товарищ преподаватель… Как, смотри, самолет одну бомбу бросит сюда и убежит… прямо на прицепы, потом, пожалуйста, отвечай. Дежурный спит и дневальный спит. Дежурный книгу читай, а дневальный спит… А ночью это Бутс приходил? Че говорил? Храпел я? Он увидел… А-ха-ха! Солдат что любит самое главное? Что любит? Пизду… Служили бы еще девочки, была бы вообще по кайфу. Поженился бы, свою бы жену привел сюда. Та-ра-ра-ра-ра, та-ра-ра-ра-ра!.. Я за тебя так боюсь… Я боюсь, что с тобой что-нибудь случится, ты связался с этой книгой, Никита Алексеевич, это добру не принесет тебе… Ты меня понимаешь, давай бросай эту книгу. Давай чай пить!

И мы пьем с ним чай. Я изучаю его лицо, широкие сходящиеся к переносице черные брови, крупный горбатый, поломанный, как у боксера, нос. Вылеплено лицо его энергично, как-то слишком, наверное, быстро и грубо, но нет зато в лице этом тех смешных или даже страшных несоответствий, которые часто бывают в восточных лицах. Природный ироничный ум мгновенно перерабатывает ухваченные приметливым взглядом тайности-хитрости моего наблюдения за ним, и все мне кажется, что черт-Нагиев понимает и думает обо мне уж не меньше, чем я о нем… Но говорим все, вроде, о незначащем для обоих…

— Никита Андреич, а, Никита Андреич, ну что, опять читаешь… Я как-то смотрю, в аспирантуру хочешь поступить. В аспирантуру поступаешь или нет, а, Никита Михайлович?

— Никуда не хочу.

— Как не хочешь, женатый человек, тебе надо поступать еще три раз! А жена твоя где училась? Или она неученая? А твоя дочь болела, да? Что с ней? У маленького ребенка? Воспаление легких? Шесть месяцев? Эх-эх-эх!.. Ну, ты второй фундамент поставил, когда приезжал или нет еще? А?.. Э-э, слабый ты слабый. Я бы сразу поставил, чего так слабо?

— А кормить их чем?

— Как чем? Ты хочешь сказать, что ты мало зарабатываешь? Сколько примерно ты получал, а?

— Сто двадцать, и жена сто двадцать.

— Двести сорок — нормаль получать… Маленький ребенок что кушает — ложку. А одевать… Для первого купил, второй тоже оденет… Чай будешь? Учился я в Махачкале в Мелиоративном техникуме, и вот меня привели первый день, оставили у хозяйки… А рядом одна девушка жила, русская баба… Мать работала проводницей, а отец проводником… День они дома — два нет. Как-то смотрю, она стоит. Она училась в восьмом классе, но баба была, как тебе сказать, четкая баба…

И Сабир начал рассказывать. Говорил он долго, смешно коверкая русский язык, причмокивая в особо сладостных местах. Это было смачное повествование о его жизни в Махачкале. Вначале у дяди Муссы — крупного по местным масштабам мошенника, который, не имея диплома, работал главным инженером на каком-то строительном комбинате, потом у какого-то майора (дальнего родственника), женатого и многодетного, потом совсем уж у посторонних в перенаселенном частном доме. И везде у него случались довольно грязные истории с девицами, которых он цеплял то на улице, то в кабаке, то его друг привел к нему свою любовницу, и они на пару жили с ней несколько дней…

Четыре года его учебы в Мелиоративном техникуме как раз совпадали по времени с моим житием в Волгограде…

— Давай, хуй с ним, что будет, то будет, по стаканчику чая ебнем? Как ты думаешь?

— Дава-а-ай!

— Ах-ва!

— Скучно тебе здесь?

— Я привыкший человек здесь, день прошел, хуй с ним.

— Ну о чем ты думаешь?

— Как о чем? Ты о чем думаешь? О книге. Да?

— Да, а ты?

— А я, быстрей бы домой.

— А дома о чем думаешь?

— Как думаешь? Дома ни о чем, дома о работе, как быстрей пять-шесть рублей заработать. Ты что пишешь?

— Да вот у Толстого переписываю, учусь… Вот смотри, Левин на такой же, как я тебе, вопрос «Не скучно ли в деревне?» отвечает: «Не скучно, если есть занятия, да и с самим собой не скучно».

— Ха-ха-ха-ха! Ты у него переписываешь, а потом за свое выдаешь. Ха-ха-ха! людей наебываешь… Я хочу как люди жить… Жениться не хочу. Купить машину, чтоб дождь, снег мне не мешал. Каждый день одну… А лет в тридцать пять — в тридцать шесть можно уже жениться, как ты думаешь?

— Можно и так…

Ночь уже… Читаю «Анну Каренину», и про Дракончика надо теперь же забыть и не вспоминать больше об этой чепухе. Чепуха… И не подпускать близко к себе. И писать, писать только точное, прочное, веское, вечное… Вот как все эти печи-аппараты для сушки селикагеля, по-армейски, с тройным запасом!

Опять возвращаются давние еще с Волгограда мыслишки… И новый груз подтверждающих фактов… Ах, все то же, уж сколько лет все то же. Все.

28.11.80.

Из роскошного особняка Бетси перенесемся в дежурку. Нужно срочно составлять речь для этого чертова собрания, куда меня вызывает майор Машков… А вот и Юрок-хулиган мне на замену:

— Давай выметывайся отсюда… Ты чего там, речи, что ль, будешь говорить? А сюда вернешься? Пойду поссу, бля…

И он, по ленности оставив на печке только что скинутый бушлат, сиганул напрямик по нетронутому, искрящемуся в солнце, словно взбитому, свежему снегу к сортиру…

— Стой, дуралей, лень-матушка тебя погубит!

Каково там! Хляпс-с! — провалился по бедра, забарахтался. Ругань, крик — выбрался. Аж до слез! Застонал от холодющего, набравшегося в сапоги и уже проникающего, видимо, к коже…

— Тает гад! Весь промочился… И ты тоже, чего ржешь, мерин?! Опорожниться спокойно не дадут! Чертова служба, проклятая, ебаный хуй!..

Что я им там буду вешать на уши?! Пора, однако, бежать. Хоть бы данные какие дали! Всем все до фени… Надо бы вон тех солдатиков догнать с офицером, а то не выпустит капэпэшник проклятый. Еще побриться надо успеть… Ну, Юрок-бедолага… Что ж я буду говорить?.. «Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты, позвольте мне от имени всего лейтенантского состава третьего отдела заверить командование части, политотдел, что мы с честью выполним взятые на себя соцобязательства». Так… Вот-вот. Про знамя надо и двадцать шестой съезд… «Воины нашего отдела, вдохновленные вручением нашей части переходящего красного знамени, приложат все силы, чтобы в будущем году наша часть удержала эту высокую награду». Удержала? — двусмысленно. A-а! Все равно никто не заметит, теперь про двадцать шестой…

Выбрился, умылся, почистил зубы, оправился, ремень подтянул. Ринулся в клуб, опоздал, черт, уже началось, но дверь открыта. Машков машет — заходи, мол, заходи. Шапку снял. Тихонько, быстренько, на цыпочках к свободному месту… На сцене стол президиума, за ним глупо подсвеченный бюст Ленина. (Нимб от подсветки.) Трибуна басит полковником Беляковым… Успел.

— Слово предоставляется ефрейтору Ильину, третий отдел.

Самое время вывести на сцену Дракончика… Итак, речь!

— А чего ты не ложишься спать?

— Я читаю.

— А!.. Я бы на твоем месте…

— Ну, ты бы на моем месте… Ты ж не на моем месте, правильно?

Так закончился этот день…

У Толстого не случайность все решает, не мелочь такая, что, не будь ее, все было бы иначе, а неотвратимость, происходящая из самой сути людского бытия. Любит он словечко — «нахмурившись». То у него хмурится Кити, то Левин, а вот сейчас жокей… И все, получается, по-разному хмурятся. Ибо он дает им «хмуриться» уж после того, как ты начинаешь видеть особость каждого.

И никого, ничего не пропускать, уж если выбрал — так ухватить, хоть одной фразою, но оживить, и чтоб необходима стала, как черточка в графическом портрете, морщинка под глазом, без которой уж нет взгляда, настроения… У Толстого все так…

Спать.

29.11.80.

Весь день читал. Утром подрался с Абиевым — глупо — стал будить и подрался, потом помирился и стал читать.

К вечеру снег сливается с небом, словно оно опустилось так низко, что заполонило собой все земное пространство. Холодной раздавленной голубизной веет в окна… И хочется выключить где только возможно свет, сесть у окна и следить за тихим отступлением дня…

— Балабанык уехал?

— Кто за Балабаныком приходил?

— Молодой прапор.

— Толстый — не толстый?

— Такой здоровый.

— Ага… А сухой паек выдали?

— Да все, вроде, дали.

— Ну ладно.

Подвернулась командировка, и отослали Ваню Балабаныка подальше от себя и соблазна. Увижу ли его еще когда-нибудь?..

30.11.80.

Писательство — это род сумасшествия, этакое жонглирование. Все время думать о блокнотике и одновременно с этим жить. Жить для того, чтобы жизнь эту укладывать в блокнотик. И весь смысл-то блокнотика в том, чтобы в жизни разобраться, но получается, что весь смысл жизни только в этом блокнотике и есть. Жонглируешь, остановиться не умеешь и обязательно в конце одно что-то уронишь — и освищут…

Луна рисует тени на снегу.

Рисовать на снегу

Я еще не могу,

Не умею,

Мне ли, младенцу, в этом соперничать с нею?

Госпожа, приручи меня таинством света и тени,

Обучи языку облаков, камней и растений,

А иначе свихнусь

От людского жестокого шума

и не избавлюсь

От детского жалкого страха,

Что, быть может,

И жизнь мою ОН для того лишь придумал,

Чтобы дунуть потом

Да и сдуть ее —

Горсточкой праха.

А где киска наша Лариска? Уже неделю ни слуха, ни духа, ни мяука?

Около пяти утра… Я замечательно сейчас сходил на доклад к дежурному по части. Думал о Настеньке. Как я ей напишу письмо счастливое и радостное, и что Сонечку выписали из больницы… И так внятно и ласково скрипит снег под сапогами… И что кора у березы замерзшая, холодная, а под ладонью оттаяла и как кожа стала.

Госпожа, приручи меня таинством света и тени,

Обучи языку облаков, камней и растений…

Порыв всегда дает ощущение правды и цельности, которой не достигнуть разумной искусностью… Да и что в сущности это такое?

На плацу — зеркала черноспинные друг в друга глядятся. И в них во всех, жалостливо мяукая, киса — Лариска замерзает посреди снега. И тогда Дракончик скидывает с себя личину мою и бросается к ней отогревать и гладить, и ласкает, и греет ее… И читает ей Толстого Льва Николаевича про радость Левина и очищение Каренина. И приговаривает: «Ведь это он им свои самые сокровенные чувства отдал… свои! И мне и тебе, киска малая, и всем!» И Лариска мяучит в полусне — комочком у него на груди. И Дракончику хочется плакать от этого нежного, вздрагивающего под тонкой шерстью тельца, и он летит в Ленинград плакать…

Утро 01.12.80.

Прапорщик Ракитянский, заспанный, вковылял, ладошку сухенькую протянул:

— Здорово!

— Доброе утро, товарищ прапорщик.

— Ну что, как?

— Все нормально, товарищ прапорщик, замечаний не было, через десять минут подниму сержантов.

— Через десять? (Зевок.) А да — через десять. Ну давай.

Скрылся в сортире…

02.12.80.

— Ребят, а куда делась Лариска, кошечка, чего-то она пропала, и никто ее не вспоминает?

— Заебал, наверное, кто-нибудь…

Нетронутый с ночи снег, шелковый… В воздухе непрестанное мельтешение снежинок. Зима расположилась хозяйкой. Застлала все видимое пространство пухлым снегом, надышала узоров стеклам, небо затянула сизой мглой, звуки все приглушила. В душу лезет…

— Слушай, Юрок, ты не знаешь, куда делась Лариска наша, кошечка?

— Чего?

— Лариска, кошечка?

— А хуй ее знает! Ее чего-то давно нет, я сам даже не знаю.

— Приятно, да, смотреть в окошко?

— Ага… Я вот еще дома когда был, любил… К Новому году особенно. Снег, как вата, такой прямо… медленный. (Запел) «У лю-ю-юбви-и-и зимой короткий век…»

Люблю умывальню с ее зеркалами, в которых сине-голубые от снега окна. По времени еще часов пять, но за окнами уже поздний вечер…

Казахи говорят — не «форточка», а «порточка», не «замерз», а «земёрзал», не «тумбочка», а «томбочка». Армяне смягчают согласные: не «читал», а «читаль», не «тоже», а «тьеже»…

Зима темень-ушанку нахлобучила аж по самые крыши. Ночь двинулась на людей черная, густая.

Смазливый актер в телевизоре «декламирует» Лермонтова. Физиономия скучная, «вдохновенная», интонации сладкие, мужественные, басовито-бархатные. Словно вкусное какое пирожное ест и нам его рекламирует одновременно, как бы подчеркивая вкуснятину… И вдруг вот сейчас очевидно стало — в отчаянном положении едок… Откусывает-то он кусочки солидные, да и видом всем показать старается: «Сладость какая!», а во рту-то у него не пирожное, а лимон!

Вспомнил почему-то, как я мыл графин майору Парамонову… Больше часа до боли в мускулах тряс его, натолкав моченой бумаги, пока из зелено-желтого не стал он хрустальным… И сказал мне майор:

— Смотри-ка, Ильин, и ты что-то можешь?!

И мне тогда же захотелось этот графин да об пол!.. Или об голову майорову!

Но вместо того я с постыдной, деланной и странной, верно, ему озабоченностью все спрашивал:

— Ну так что, цветы полить, товарищ майор, полить цветы?

— Иди-иди, не надо…

Как с лакеем…

Отчего дерется солдат, отчего перечит, дерзит, хамеет? — душу свою обороняет!

Нагиев мне как-то говорил: «С моей душой мне трудно жить, она — как женщина… Все время драться из-за нее приходится…»

03.12.80.

Вороний режущий полет… Или это сорока?.. Мохнатое солнце придавлено облаком. Вылазит, вроде…

Я дежурный по парку на объекте, с утра уже умудрился получить кулаком по скуле от распсиховавшегося капэпэшника. Еще вчера все таяло — щас уж ледок под ногами… Белопузая… Сорока, конечно!

Унылое зимнее солнце… Часиками обзавелся на дежурство, уж три часа… Через часок прибредет Юрок-хулиган. Заступит на сутки. Жесткий, коричневой кожи топчан на двоих в дежурке да чуть теплая батарея. Скрипучий топчан. Посплю до прихода. Брезентовый шум ветра.

Пришел Юрок. Разбудил, принес сигарет, книгу мне (Стендаль), кирпич мягкого белого ноздреватого хлеба, бумагу, спички, шум… Уселся по соседству в селикагельной, письмишко домой сочиняет… Воет: «Клен ты мой опавший…»

Я ни с того ни с сего:

— «Клен заиндевелы-ы-ый…»

И мы уж вдвоем (во все горло):

— «Что стоишь, качаясь, у березы белой?..»

Ужинаем…

Одна белая эмалированная кружка на двоих, четыре кусочка сахара, колбаска в шелестящей замасленной бумаге, хлеб. Чавкает Юрок, «хрупает» сухариком:

Я:

— Это че, роман ты, Юрок, читаешь или что?

— Ну-у…

— Про что он?

— Про баб, нах, мужиков… Ну, жизнь он оживляет довоенную, послевоенную… Уж грамотные стали, разводятся, бля, женятся, потом опять разводятся… Влю-ю-юбля-я-яются…

Хрупает Юрок сухариком, чаек попивает, крохи хлебные с книги стряхивает…

— Эх-х, бля! Настоебало это военное дело. Тебе настоебало?

— Конечно.

— Ва-ва-ва-ва-ва-ва!

Перетащился в селикагельную (соседняя комнатуха) вместе с сигаретами, остатками колбасы, чая, устроился на двух табуретках… Кейфую, читаю Стендаля «Письма о Гайдне».

В осколке зеркала моя грустная рожа с опухшей щекой.

«И чего бы, наконец, ни создал Леонардо да Винчи, может быть, самый одаренный человек на земле, чья душа была рождена, чтобы любить красоту, если бы ему удалось увидеть картины Гвидо?»

Кто такой Гвидо?

Два часа ночи… Спать-то мне негде.

Из Стендаля о Моцарте: «Кабанис пишет: „По-видимому, с обостренностью чувств дело обстоит так же, как с жидкостью, общее количество которой точно определено, всякий раз, как приток в одном из каналов становится больше, в других он соответственно уменьшается…“»

Вам стало бы грустно и тяжело на сердце, если бы, случайно заглянув с улицы в этакую келью-селикагельную, вы увидели бы там коротко стриженного солдатика, который, усевшись на край стола — как на край мира, внимательно по-детски разглядывает свое лицо… даже немного гримасничает перед осколком. И подумали бы вы о нежной душе, упрятанной в этот каменный мешок, о душе, робко вглядывающейся в себя под покровом ночи, и ужаснулись бы, представив, что ей еще предстоит углядеть и пережить…

— Потом голубями занялся… Не водил никогда? Ух, бля… кошка сожрал… Жуки были — черные голуби… После армии приду, бля, опять заведу, ручные, бля, были… Женюсь — водить буду… Всё одно…

04.12.80.

Майор:

— Так, внимание! Некоторые здесь бессовестно дремлют… Вот товарищ ефрейтор дремлет! Вы, вы!

— Я?

— Вы, я ж не буду при начальниках делать вам замечание, не подпирайте голову… Встать! Смирна! Вольно! Садись…

Подполковник Давидянц. Левая сторона лица освещена солнцем, говорит, раздувает тонкие ноздри. Его крупный тонкий нос словно летит… Близко посаженные глаза, в ложбиночках у переносицы накопились тени. Пошутил, смеется — у глаз двумя густыми скобочками — морщинки. Высокий лоб с громадными, неудержимо стремящимися к затылку пролысинами.

Он двумя руками ухватился за трибуну, да так цепко, что, кажется, убери из-под трибуны стол, он удержит ее в руках, да и не заметит того в горячке «проповеди». Голос глубокий, прокуренный. Командирский. От необходимости вколачивания простейших вещей в неподатливые солдатские мозги выработался в манере говорения у подполковника этакий настырный волновой ритм.

О! как все они жутко коверкают ударения:

— …провести проверку противогазов в атмосфере с отравленными веществами до двадцать шестого декабря. Довести непрерывное пребывание в противогазах до четырех часов…

И замечательные глаза, с еще густо сохранившимися завитушными ресницами… чуть красноватые веки… и две крупные голубые капли с темными ободками… Часто моргает. Трогательно… Чувствуется очень нервный, порывистый в движении человек.

Я сижу на первой парте, и мне видны его неспокойные сапоги. То правый, то левый все время отсчитывает какой-то неслышный нам тайный ритм…

Видимо, скоро закончит свой доклад. Вот:

— Главной задачей в подготовке считать выполнение решений N-го съезда партии! …агрессора и решительного его разгрома… личному составу шестой батареи добиться хороших показателей содержания автополуприцепов… Занять передовое…

Время… Время! уже подпирает его. В левой руке подрагивают часы. Скашивает к ним напряженный глаз.

Солнце! Черт возьми! Узоры на окнах и радостные, словно изнутри светящиеся листики в горшках по подоконникам!

Зима с разбегу с утра самого принялась кусать за уши, щеки, холодить кровь, горячить и волновать бессмысленными в армии надеждами и образами. Словечки зимние… Коньки, санки, катания с блинами, поцелуи на морозе…

— Шестая, рассаживаться в ленкомнате. Конец перерыва!

— Никит, чего ты так усиленно пишешь?

— Какое у тебя настроение?

— Хреновое.

— Ага, и у меня почему-то гнусное сейчас…

— Та-а-ак! Батарея, встать! Смирно!

Началось… Теперь нам ставит задачу новый командир батареи, старший лейтенант. Длинный, тощий, с петушиным чубиком… Полковник Беляков сидит наблюдателем мощным и сонным… Лейтенантик губы почти не разжимает, голубыми искорками-глазами вспыхивает изредка на нас исподлобья и опять в тетрадочку. Ножки в третьей позиции, в коленке одна ослаблена. По стойке «вольно» подрагивает, волнуется старший лейтенант, присюсюкивает:

— …качественно готовить тьехнику…

Центр в верхней губе… Как петушок, клюет предложения в тетрадке, никак не может справиться с точками, все время перепрыгивает их, а потом поправляется, смущаясь и нервничая.

— Так. Хорошо. Сейчас перерыв, значит, тогда только потише. Аккуратно в туалет тогда идите перекурить. (Все на придыхании…)

— Перерыв! Встать.

Убежал…

Курю в сортире у фортки. Тени от елей, переломившись в середине, угрюмо ложатся на дома, словно сползают с крыш.

— Вольно, садись…

И последний, прапорщик-коротышка:

— Значит, закончился летний период, подобьем краткие, значит, итоги…

Росточку в нем, ну, метр шестьдесят. Говорит, потирая руки, облокачивается о парту, переминается с ноги на ногу, покашливает. Попросту — дядька этакий очочки нацепил, с силой в нос втягивает; выцветшие голубые глаза и две сердитых, словно на дыбы вставших, бровки. Очочки нацепит, прочтет, снимет и по-своему пересказывает: «Мы должны, это самое, к первому-пятому, значит, получить свое прежнее, первое, значит, место. Каждому воину, это у нас новое, значит, дело, надо, понимаете, пройти двести пятьдесят километров на лыжах, по уставам знать и строго выполнять, значит, приказы… Сейчас ежедневно идут инструкции… Ну и, сами взяли уставчик, почитали, и легче служить потом же самому, понимаете ли. Технической подготовке надо отдать должное. Почему? Потому что, не зная полуприцепа, мы его и обслужить не сможем…»

Говорит «не заня́ть», а «за́нять»… задумается — носище волчий почешет, бровками пошевелит… не «современно», а — «соврёмённо» говорит.

— Вот, товарищи, если мы вот это вот с вами то, что нам командование поставило задачи, надо только приложить, понимаете, все усилия, поддерживать порядок… Вот. Ну и смотреть там, конечно, потому что иные, понимаете, и не наши люди шляются там, понимаете, конечно, надо оттудова, так сказать, чего ему делать там — нечего! Надо посматривать. Это нельзя, товарищи! Вот. Ну и особое внимание надо уделить на воинскую дисциплину. Вот. Ну, новым товарищам нужно что? Влиться в коллектив, побыстрее освоить технику — быстрее схватить, понимаете. Товарищ майор, прапорщик Ракитянский постановку задач третьему взводу на зимний период обучения закончил! Ну ладно, хорошо…

Ночные думки.

Левин мучается: «Я работаю, я хочу сделать что-то, а я и забыл, что все кончится, что — смерть… я и забыл, что это есть…» Он почесал всей пятерней свои волосы, довольно долго и сильно, пока не почувствовал, что голова горит. Потом стал нюхать пальцы… Ему нравился этот густой, острый, родной запах… «Воняю, как козел, и уши не мою… да, не мою… ну и ладно… Кому тут меня нюхать… А то мне так даже и полезно… Грязь — защита от болезней… Или пойти ноги вымыть… ну их…! Он укрылся с головой, да и заснул…»

Иван Сергеевич Горемыко, в девичестве — Бедолага

— Слушай, Дракончик, как ты умудряешься ходить по снегу, не оставляя следов?

— Как это, не оставляя… еще какие следы!

— Да где ж они? Вот стой, стой. А теперь сделай шаг. Ну где? Ничего нет…

— Так здесь их, конечно, не будет, зато в Москве Иван Сергеевич скоро свихнется от них.

— Какой Иван Сергеевич?

— Горемыко Иван Сергеевич, министр тамошний, в девичестве — Бедолага…

— Да что ты городишь такое?

— Трагичная это история… Совсем измучился Горемыко от моих следов. Сколько ни нашагаю, все они ему сообщаются. Неказистое все это для спокойствия государства дело. Тянутся за госдеятелем лапы с хвостом неотступные… Куда бы ни шествовал, явные от него остаются, понимаешь ли, когтистые отметины. А промеж — черта от хвоста… не истребимые ничем, не выкорчевыва… не вые… Тьфу! не выговоришь. Метлой, понимаешь, их не сметешь, лопатой не срежешь. Куда бы ни шел, ни бежал министр, везде, понимаешь, тянется за ним этакая зримость! Уже поговаривать начали, мол, связался министр с чертом. Инфернальные, сам понимаешь, дела… По адовым стопам, мол, государство направляет, народу только коготок покажи. Ха-ха-ха-ха! Шучу. Нет следов, и все тута-а!

Усатый прапор в ленинской комнате:

— Мамедов, я тебе сказал, я тебя убью! Заправься, иди, вставай «на тумбочку». Мамедов, ты что, не понял? (подошел к нему — в глаза) Это твой ремень? (в ноги) Одевай, я тебя, суку, суток на пять посажу!

И уже из коридора я слышу:

— Каримов, иди сюда! Где Мамедов?

Лающие голоса, голоса стучащие, скрежещущие, звякающие, голоса безвкусные, как супы в нашей столовке, тявкающие, грубые, окликающие, усталые, безразличные… Непередаваемо скучные.

Юрок Годовиков о любви

— Вот ты спроси у Карима, как вот у них жены… у них в неделю ты должен два раза пизды дать, чтоб она не распустилась. Я вот с Надькой уже года три хожу, ну, ехидная такая девка была… А Балабанык себе нашел — двадцать пять лет. Она им будет рулить, а не он ей. …И чтобы жена была постоянно загружена работой, будет у нее лишнее время, будут лишние мысли — это мне комбат дал совет, бля! Ты еще в любовь веришь? Любви нет, и не будет, и не было! Любви не может быть никак. А надо себе искать такую, чтобы ты к ней привык… Ну вот как мы с Надькой… Я не верю в это слово. Я верю в привычку человека, но только не любовь… Ты ищешь себе человека для жизни… И это после армии, до армии думаешь только об одном, как бы тебе запихнуть, блядь… давануть, блядь…

Юрок и опера

— Никит, а Никит, если по-честному, как будто ты понимаешь, в пизду, что они поют?! Никит, ну вырубай, я слушать их не могу! Никит, потише сделай, я спать буду, а то она воет, у меня внутри как будто скрежетом… Никит, выключи ты эти арии, не могу, бля!.. А чем она тебе нравится?.. Молитва, бля!.. Ты понял, что он спел?.. Ты хоть одно слово разобрал, может, они на тебя хуйню несут?..

Казак из пятой батареи. Тоже сидит в ленинской комнате и пытается читать:

— Потому-то ветеранства ни хуя нет… Щас бы вот сержантов было побольше, знаешь, какой порядок был бы. Вот Богданов был, и я вашу Машку тащил по коридору с гирькой тридцать два килограмма… По мокрому тяжелее, чем по сухому… Мы по три куска мыла брали у каптера. А в дежурке какой порядок был! А щас, щас вы вообще не моете, просто в угол закинул, и все. Ветеранство было, и порядок был, потому что боялись… Никита, а какие ты читаешь книги? Толстого? Понятно… Так они ж скучные, нудные про баб, про этих — про дворян, и еще такой язык, скучно. Читаешь, читаешь… Не знаю, как тебе?! Я еще помню «Детство», что ли, и «Юность», не знаю, как его тогда до конца дочитал… «Казе» — знаешь, что такое? Вот, бля, кишка… Вот лошадь зарежут… Знаешь, и получается как колбаса — ее, бля, мясом заполнят, кишку… Ее, бля, в суп кинешь… О! Щас самый сезон — декабрь… Эх, пойду в библиотеку сменю, бля, пластинку, а то не могу эти сказки читать, не идет, не идет… Раньше еще в школе — шло, а щас — не идет… Все одно и то же, одно и то же: дивы, путники… Ночь поспали, проснулись… Драконы семиголовые… Пойду сменю…

После отбоя уже я очутился (чтобы спокойно почитать) в каптерке… Здесь трудится Шура Сафаралиев, азербайджанец — голова яйцом. Он почти неслышно, но постоянно, когда работает, подсвистывает себе, сильно вытягивая вперед губы. Работает быстро и ладно, участвуя всем телом, вот сейчас собирает вещмешок. И ноги его, и спина, и китель — все в нем и на нем думает об этом мешке.

Последнее время часто представляю я ребятишек-солдатиков наших уже мужичками годков этак через 10–15. Многое в них теперешних проясняется. Появляется какое-то направление в исследовании, изучении характеров. Хочется уловить в человеке, к чему устремлено его житие… Не замечаю, как начинаю принимать их за тех самых мужичков, которыми они только будут еще. (Да будут ли?) И… словно будущее врывается в настоящее, раздвигая его и не давая мне задохнуться…

— Все, пошли, пошли спать, отдыхать пошли… Никита, ручку ты взял, да? Бля, уж… уж… уже двадцать минут двадцать второго, пошли, пошли, пошли спать!

На улице все темно (как говорит Юрок Афонов), но в дальней, за плацем, казарме горит желтым светом одно окошко. В снегу под окном вспыхивают серебряные искорки — мельчайшие осколки зеркала тролля; это вспыхивание и заронило в Андерсена идею «Снежной королевы». Серебряная соринка в глазу у Кая… Из-за этого островка света ночь кажется еще чернее, и мне хочется в театр, большой, старинный театр с шелестом, гулом зрителей, покашливанием и шорохами, и чтоб люстры медленно гасли, а прожектор выхватывал круг, и в этом круге…

— Никит, иди спать… Что это ты совсем как лунатик, не влюбился ли в кого? Письмо пишешь? Роман? Мемуары? Никит, ты жене посвящаешь? Хороший ты человек! Никит, так и делай.

05.12.80.

— Слушай, ты не знаешь, куда делась кошечка Лариска?

— Ха! Съели!

— Да, я серьезно…

— Не…

— Поразительный факт, пропала — и всем безразлично, куда она делась, ты ж ее кормил!..

— Афонов, Афонов, ну где лопата?

— Не знаю, слушай, не знаю.

Он ведет ее к смерти, он весь роман безжалостно, безжалостно, придумывая новые повороты, целые сцены, прикрывая, отдаляя, ведет ее к смерти!.. И уже не остается сомнений, она умрет! И остается только следить за тем, почему? И кто виноват? А не виноват никто. Кого винить за эту бездельную, неверную жизнь, за то, что все перепутано в ней?.. И что главное делается мимоходом, на скаку.

Но я в конце двадцатого века, читая книгу эту, прозябающий винтиком идиотской машины, затыкающей рты, глаза, уши, зажимающей мозги и всех подчиняющей себе (О! Сколько нас!), сосредотачивающей на жранье, сранье и страхе…

Я становлюсь человеком со слезами и тайной. Пронизанный острым чувством обновленного бытия, живу, живу…

— А ты верующий?

— Нет.

— А много у вас верующих?

— Да нет, старухи только.

— А крещеный?

— Да, а ты что, некрещеный?

— Нет.

— Как это?

— Да у нас никто не верует, все атеисты.

— Ну, так как же это так? Это ж как закон… Ведь вот у нас корову змея укусила за ногу́ (Я когда говорил с ним — с Юркой Афоновым — так и представил, как, перепечатывая, поставлю ударение над «у»…), а уж если гадюка укусила, так корова уж точно помрет, как солнце зайдет, так и помрет. А старуха из другой деревни… Она к нам за хлебом ходила… Она была как раз… взяла хлеба, отломила полбуханки, пошептала чегой-то и дала корове, та сжевала… и жива! До сих пор вот жива… А парня у нас укусила, вот уж полчаса осталось до захода солнца, он кричал, и нога у него распухла. Во! Его в больнице всего покололи, весь зад… Ну, он выжил, но искололи всего. А старушка пошептала, и все…

Он высочайшим и страшнейшим наделяет мир. И каждое состояние единой краской простирает на все… Он, или так и есть в жизни?..

Историк:

— В конце концов, собственно, любое искусство это прежде всего эмоции те или иные… (Я опять с «молодыми» в клубе.) Ну, Толстой… Конечно, он прекрасно передает жизнь… Но темп, темп… У меня другой темперамент… А Достоевский хорош, хорош, но только под настроение. (Этак лениво выговаривает, не то чтобы брезгливо, но через губу, вразвалочку, что ли.)

Делим мандарин на лестнице…

— Вот так же и искусство — съели, сладко, вкусно, но ладонь облизал, и все, и корку — под ноги… Удовольствия преходящи, зато муки вечны…

— Ха-ха-ха!

Луганский:

— Слушай, Назаров… Где ты был, Назаров, сволочь? Задушу, падла! Кто тебя отпускал?! Задушу!..

И оба смеются…

Историк (листает «Анну»):

— Да-а… но язычок!.. Прекрасно!

Юрок (хулиган):

— Никит, где мне бумажки взять, посрать?

— Да вон, лежит устав.

— Бля, щас молочка попил и срать захотел.

— Так всегда бывает.

— Молочко-то оно, видишь, слабительное, падла!..

Левин (выписываю из «Анны»): «…я ничего не открыл. Я только узнал то, что я не знаю. Я понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь дает мне жизнь. Я освободился от обмана».

— Напиши вот сюда, в блокнотик, Афоня, что ты думаешь обо мне…

«О том, что Никита от нас уходит навсегда».

Прапор усатый:

— Надо думать! Думать надо… а то последняя извилина, и та, нах, бля, раскрутится…

Толстой называет по имени каждую травинку и каждую звезду… Мир — дом…

— Ну че, взял? Какие ты книги взял вместо сказок?

— «Морские дороги», бля, и Сабир Муханов «Школа жизни», но хоть они читаться будут, бля.

Юрок (хулиган) и Колька (сержант) пишут письмо:

— Какой же адрес?

— Ставь дом пять.

— Квартира?

— Квартиру не ставь…

— У-у, частник ебаный!.. Так, чего написать? Пишем: «море семейного счастья… твой любящий брат Юрка…» На — подписывайся!

— Потренироваться надо, а то не получится.

— А ты не смотри, делай по-своему, и получится.

— Оп-п!..

Я:

— Коль, а чего тебе так долго писем нету?

— Вот так вот, не пишут с февраля. И ничего не знаю о них, может, они там все перевешались.

— Но как же так, с февраля?

— Ну чего ты спрашиваешь, с февраля да с февраля! Ух, я щас тебе дам, выспрашивает тут…

Полуборемся-полудеремся с ним, сильно дыша. Остановились…

— Ну а все-таки, мать у тебя же есть, отец?

Юрок:

— Ну че ты спрашиваешь? Есть у него, да!

— Только я от другого. Знаешь, о таких говорят, в лопухах нашли…

И смялась после этого беседа, да и письмо смял Юрок… и пошли спать.

Более всего не любил Дракончик просыпаться. Дежурные в третьем отделе горласты и беспардонны, они сдергивали за десять минут до подъема с него одеяло, а один ретивый даже попытался пощекотать для пущей встряски. Но получил удар хрустальным хвостом по ручонкам.

— Бедный Никита, а ведь он так каждый божий день!

— Подъем! Через туалет вышли строиться на бетонку!

— Не-ет, здесь надо что-то придумать…

И Дракончик придумал…

Но сейчас я хочу рассказать о своем позоре…

06.12.80.

Это произошло сегодня, только что…

С утра я пришел заниматься с «молодыми» в клуб. Они уже были на месте во главе с мощным Луганским. Барственно развалившись в кресле, он наблюдал репетицию хора. Меня он встречает всегда не то что злым, но уж точно нехорошим взглядом. (Я раньше никак не мог понять отчего.) Но я с улыбкой к нему:

— Привет, Володя, ну что тут? Надо бы выход их сделать…

А, черт, он же просто ущемлен. Я его оттесняю… В общем, что-то в этом роде барахталось у меня в голове, пока я суетился на сцене.

— Так, давай кончай, кончай давай, мне еще уйму номеров делать!

— Да-да, сейчас, сейчас, подожди…

— Что, подожди, давай кончай!

— Володя, ну давай сейчас не будем кричать друг на друга, потом разберемся. Еще пять-семь минут, и я закончу.

— Ну смотри, я ж долго разговаривать не буду, я парень простой… (Замолк.)

Я закончил, спрыгнул со сцены. И тотчас, как камень в лицо:

— Убирайся отсюда!

Неподвижные, стеклянные, немигающие глаза, побелевшие до молока глазные яблоки.

— Что с тобой, Володя? Что ты озлился, успокойся. Ну что ты набычился?

— Я тебе говорю, ты мне мешаешь. Я тебе говорю, убирайся отсюда или я тебя щас сам выкину.

— Хорошо, я уйду, и запомни: ко мне никогда больше не обращайся и не подходи, никогда вообще!

— (Он уже лыбится.) Не волнуйся, не подойду.

Вот так… Пузыри имеют обыкновение лопаться…

И сейчас я, как последний нищий, дрожу на лестнице под крышей клуба, читаю воспоминания Альфонса Доде и наблюдаю за Дракончиком, который, уменьшившись наконец до своих пятидесяти сантиметров, вышагивает по подоконнику и вдохновенно, во весь голос, разглагольствует об армейских порядках.

— Тише ты! Да тише ты! Меня ж посадят за тебя…

Он умолкает. Садится в углу подоконника и, обхватив мохнатые коленки, грустит вместе со мной — чертова армейская нудятина, когда ж все это кончится!

Дракончик:

— Будь мудрее, вернись в зал…

И я вернулся в зал… Луганский:

— Никита, задержись на секундочку, поговорить надо…

— Хорошо.

Он просто достал две папиросы. Одну протянул мне, и… все. В пространстве образовался новый пузырь.

Самый здоровый человек в отделе — Ваня Титов, он же самый тихий и забитый. Добродушный Ваня. Мы сидим с ним в ленинской комнате. Ваня снял шапку, положил ее на стол, оседлал стул и поет:

— «Сне-е-есу любу-у-ую боль, пойду-у на бо-о-ой с судьбой, мне только зависть не нужна!»

— А ты хорошо поешь…

— Кто? Я?.. Чего ты там написал? Набросал… так…

— А спой еще чего-нибудь.

— А что еще? А чего ты любишь, из репертуара какого певца? Если так рассудить, я только знаю Муслима Магомаева (мычит): «В зимнем парке тополя так грустны, липы просят обождать до весны-ы…»

Он поет и не знает, куда деть руки, тело свое, глаза.

— «…но я лечу-у с тобой снова…» (Чуть разжимая губы, поет.) Хех! Лай-ла-ла! «…кричу „люблю“… и лечу я к звездам…» (Ногой отбивает такт, чешется от смущения.) Чего, Никита, пишешь все? Хех! Больше меня тянет на оперный репертуар, на классический такой… Что больше нравится петь — где сила и звук, такие классические произведения, что-нибудь патриотическое такое… «Най-най-на!.. Най-на-а-а! Ты при-и-ишла-а, и лишь одно запомнил имя твое-е!» Ты занимаешься пением? Ну тоже любитель, да, попеть? У меня тоже мамаша — слух неособенный, но любит… (Он воспитан бабушкой, «мамашей» и тяжелой атлетикой. Поет) «Бла-а-агодарю тебя… за все тебя бла-а-агодарю! (Свободно уже поет, обхватил спинку стула, качается, вот пересел, откинулся на спинку, и в потолок во весь голос, забывшись.) За все, за все бла-а-а-ага-а-адарю тебя!!!» (Сник.)

— Скучно тебе здесь, Вань?

— В армии-то? Да, конечно. Два года впустую проходят — ни попеть, ни позаниматься… «…во-о-о-оспоминания о давнем дне, когда однажды ты пришла ко мне-е-е… Воспоми-и-а-а-ания…»

Так вот, распевая, и ушел… Чистой, прозрачной души детина.

07.12.80.

— Когда-то я давным-давно лежала в больнице со снохой Арбузова… Известный драматург? Вот она говорила, что очень низкие оклады у артистов… Вот эти две сейчас таблеточки, а эти на ночь две… Так что везде низкие оклады… А в первую очередь, значит, надо беречь себя…

Это философствует, «значит», добродушная, добротно скроенная медсестра в санчасти… Вяжет варежку и рассуждает о жизни, о здоровье, о Суворове, о Пушкине… Двадцатиминутный обзор — пробег. Толстые очки, шаль поверх халата. Таблетки выдает, градусники, капли закапывает и рассуждает. Всю жизнь…

Сегодня дежурным по части заступил капитан Нейман — ком. бат. упр. командует:

— Напра-гоп! Нале-гоп!

Маленький, тщедушный, сутулый, жесткие тонкие губы, особенно верхняя. Постоянно кажется, что она замышляет что-то недоброе, и усики над губой. И носище — длинный, на великана — горбатый втягивающий носище, и два близко посаженных сверлышка, и… бас… Вот такой капитан Нейман. Юркая походка — на пружинках. А лобик? Где лобик? Нету лобика. Вот такой капитан Нейман — ком. бат. упр. самый страшный из всех дежурных по части…

Господи, пронеси…

Юрок Афонов:

— О! тебе новый блокнотик привезли. Теперь будешь все записывать. Опять. Зачем?

— Для души.

— Хих! Ты когда пишешь, тебе даже душе успокоение, да?

— Угу.

Ежик-Афоня напевает «крестьяшка-кряхтяшка», убирает сортир, как избу, без натуги, весело, с охотцой. Самый спокойный человечек в нашей батарее, самый приметливый. И нет у него врагов, потому что умеет терпеть — с ним Бог.

«А защитник „Спартака“ Зубков не торопился с броском, он подождал, пока Шалимов…»

«Впервые в истории мирового тенниса обладателями Кубка Дэвиса стали два теннисиста из ЧССР…»

«По сведениям Гидрометцентра СССР, в Советской Прибалтике шесть-восемь градусов мороза. В Молдавии — два-семь, на Урале — понижение, в Ленинграде — двенадцать-четырнадцать градусов мороза, небольшой снег. В Москве!..»

— Отдел, строиться на вечернюю прогулку!

— Никита Никич, все пишешь… Хватит. Я у тебя сожгу это когда-нибудь.

— Сожжешь?

— Сожгу, порву. У нас вот один старик, да не старик даже, математиком работал, все время занимался, занимался, а теперь люди его боятся. Он к машине или к дереву подойдет, пощупает, похлопает и ничего не скажет, отойдет молча — с ума сошел.

Лейтенантик-петушок ответственный по отделу сегодня — добрейшей, вроде, души человек.

Зимой от снега, что ли, голоса — как тонкокрылые птицы, лишенные полета.

Странные мысли. Мне кажется, что самый таинственный, ранимый и далеко еще не всеми оцененный орган у человека — ухо… Заберитесь туда спичкой, и вы согласитесь со мной. Спросите у Шептуна… О! Он знает это. Практики наушничества умеют ценить трепетный огонек человеческого слуха.

08.12.80.

— Шестая, в ленкомнате рассаживаться!

Петушок:

— Так мне, пожалуйста, стульчик! Ну принеси, принеси! А! ну ладно… Та-ак, здесь весь личный состав собрался. Ну хорошо, в двух словах… Собрались мы по поводу сегодняшнего несения караульной службы. Так, пожалуйста — Козлов…

Сержантик Коля Козлов:

— Значит, так, пришел Ряпушинский, зашел. Сначала зашел в столовую — тряпка, крошки — порядка нет, потом в сушилку — порядка нет; «четыре», короче говоря. Кому-то будет отпуск, одному с отдела. Как вы службу несли, вам лучше это знать. Сколько раз говорил: в сушилке не спать! Балабанык! — рога отшибу! Шутки шутками, но дальше… Что произошло, точно я не знаю. Мамедов, ты же знаешь, что всегда надо бегом бежать. Ты, что же, не можешь бегать?! Тут мне говорят, что ты не можешь и двадцати шагов бежать. В общем, он отказался бежать… Зачем вы это, у кого вы такую привычку взяли?.. В карауле же не пашут. Теперь и ты. Боба, да? А вдруг ты кого-нибудь возьмешь и застрелишь? Зачем ты на такую мысль-то навел? За что ты Балабаныка обещал застрелить, а? Ну что? За то, что он закурить, что ль, не дал? А-а за что? За что, за что ты его обещал застрелить? А завтра меня, да? Вот так пойдем в караул, и я буду сидеть, мослами стучать, а ты вдруг придешь и застрелишь!.. Садись, Мамедов… Ну вот так вот, короче, смотрите, я предупреждаю здесь всех любителей острых ощущений. Майор Машков уходит на пенсию, больше за вас дрожать некому.

Петушок:

— Так, ну что, Мамедов, поднимись и скажи: «Я вас щас всех постреляю!» Будешь говорить, а? Ты говори, все говори, здесь тебе рот затыкать не будут. Но подбирай выражения. Хорошо. Садись, товарищ Козлов. Так, разводящий, конкретизируйте, как это было.

— Ну я сидел… Вышел, посмотрел на часы, время было без пяти. В комнате отдыхающей смены — Мамедов и Самиев. Скомандовал «бегом», сам побежал. Не хотят, один говорит: «Я больной», я говорю: «Больные в санчасти…» Он меня оттолкнул! Говорит: «Я тебя застрелю! Если не застрелю, в казарму не приду!»

— Так было?

Гробовая тишина.

— Так было? Мамедов, мы с тобой щас разбираться будем. Ты свое слово скажешь о дальнейшей службе.

— Свое слово… (Непонятное бормотание.)

— Причину объясни, пожалуйста, в чем причина? Ты против кого кровную обиду имеешь, а? Мамедов, имеешь обиду против? Нет? Нет, а? Не слышу я. Он командир, он вправе требовать с тебя. Он же не только в своих личных интересах. Это же общее дело делают, у? Вот если б он дал бы свое хэбэ тебе и сказал бы, подшей, то здесь ты вправе сказать: «Не буду». Но это, что требует служба, устав обязывает делать. Не сам он. Нет. Мы же в армии с тобой, правда, в армии? Тревога — мы будем бежать, а? Как? Бегом. Непременно только бегом… Какое имел право ты грозить, а? Какое имел право, а? Это ж тоже грубое нарушение. Угроза начальнику — это, дорогой мой, военный трибунал, тем более оружием, если б была бы война, он бы тебя расстрелял или я бы тебя расстрелял. Ты понимаешь, на что ты нарываешься, а? Понимаешь? Ты что, не хочешь мирно спокойно жить, а, Мамедов? Тебя отец дома бил, а? Не слышу. Нет, да? Мать била, а? Нет. Ну а что ж ты заставляешь, чтоб тебя здесь ругали, а? Я не понимаю, чтоб били, ругали, а? Другой Мамедов, что такое с ним, а? То, что там ему Сарсенбаев сказал, что ефрейтором не будет, но ведь это ж не кровная обида, Мамедов, а? А ты уже мстить собрался… а, Мамедов? Или меня командир части вызывает, поругает, накричит на всех, а я против него, что, кровную обиду, да? Ну я пойду дежурным по части, я его пристрелю, а? По-взрослому надо мыслить, серьезным быть пора, дорогой мой, ты подумай, конечно, поразмысли, но чтобы дурных мыслей не держал, предупреждаю. А пока я тебя от несения караульной службы освобождаю. Осознает и поймет, тогда будет ходить, понял? А? Я не слышу? Ты меня понял?

— Понял…

— Садись… Та-ак, вы уже приготовились, ну вставайте. Та-ак, объясните вы свой поступок.

Годовиков:

— Замерзли…

— Ты подтяни ремень. «Замерзли…» Я тебе щас помогу подтянуть ремень, ну-ка одерни хэбэ, и не на бедрах! Ну-ка влезь в карман, влезь, я тебе говорю! Не влезешь, значит, ремень у тебя неправильно заправлен! Та-ак, вы объясните, «замерзли», да? Как это в сушилке можете спать, где духотища такая — портянки, валенки, а вы еще в шинелях, и клапана шапки опущены, как так можно, а?

Заныли:

— Ну там холодно в отдыхающей смене, там невозможно спать, там сквозняк…

— Вы знали, что там нельзя спать?

— Знали…

— Значит, это преднамеренное нарушение.

— Да почему преднамеренное?! Замерзаешь, можно-нельзя, залезешь греться…

— Плохо, очень плохо! А Годовикову все смешно.

— Ну если я человек такой, товарищ капитан. Я не могу плакать. У меня такого ни разу не было, чтоб грустить.

— Это хорошее качество, конечно, юмор, жизнерадостность, но она должна быть в определенных случаях, не везде. Ну что, наказывать вас сегодня или ждать следующего случая? Приду, а? Когда ты будешь спать, а?

— До следующего. (Ха-ха-ха-ха!)

— А что ты яйца поддерживаешь, а? (Ха-ха-ха-ха!) Так что, наказывать тебя, а? Я дважды по-хорошему ни с кем не разговариваю, ясно — дважды. Запомнили? Садитесь.

Из коридора:

— Отдел, строиться на прогулку! Отдел, строиться на прогулку!

На плацу:

— Вот посмотрите, отчего так кажется, что сверкает снег?

— Потому что свежий, ебты! Снежинки редкие. У-у-! бля, ты и здесь пишешь!

Годовиков:

— Балабанык, ну уж и подшился, я ебу, блядь! Я сначала подумал, что это ты шею полотенцем обмотал. Ты даже в строю пишешь! Ты, когда серешь, не пишешь, а? Как там идет у тебя: туго или со скользем, какой величины — не пишешь, а? Ха-ха-ха-ха!

Уже ночью в ленкомнате двое армян:

— Слушай, Никита, дай ручку. Ты какой ручкой — этой, а мы тебе эту, а? Никита, дай, а? Вот у тебя видишь, как хорошо пишет, да? А у нас нехорошо пишет, да? Ну ведь тебе ничего, да? Все равно, да? А у нас, видишь, девюшке письмо пишем, да? Какой почерк лучше, этот или вот этот? Это? Девюшке, понимаешь, пишем…

09.12.80.

Ваня Балабанык:

— Я тебя, говорит, скоро на север к белым медведям пошлю. У, блядь, че меня домой не пустили?! Я ее убью, дуру, пидараску ебаную! Я говорю, если не отправите, то я убегу, блядь!

— Так это от твоей законной жены то письмо?

— Ну да, конечно, от какой же еще. Блядь, повешу, суку ебаную, блядь, пидараску!

— А что ты так на нее?

— Заебали меня вообще здесь все. Она сначала: «Давай на развод… давай». Машкову письмо написала. А я ей говорю: «Да я здесь уже другую нашел, молодку в сто раз лучше тебя». А теперь она уже другое затеяла (в фортке увидел кого-то). Бля, теща идет на работу.

Ваня неожиданно вернулся из командировки — злой, небритый. Лицо его длинное, выгнутое полумесяцем, с выдающимся вперед острым подбородком. Лицо и труса, и психа одновременно — резкие скулы, постоянно кривящиеся губы, словно замышляющие все время что-то, выцветшие глаза. Разъяренный, собрался Ваня сжигать какое-то письмо. Я выхватил его у него, а потом и выпросил насовсем.

— Вань, да плюнь ты, Иван!

— Блядь! Или застрелюсь, или повешусь. Заебало уже все. Я еще раз пойду к Белякову, пустите, скажу, если не пустите, будет ЧП в части, мне щас до пизды: если будете и дальше мне претензии свои ставить, уйду, блядь, и хуй поймаете! Блядь, все кипит, трясет, сука, всего! Еще, бля, вспоминать будете. Я в самом скором времени уйду, нах, или отправят в гробу, блядь… Дай сигаретку!

— Не давай ему, Кит, пусть поплачет…

— Бля, ты бы слышал, как я с Давидянцем разговаривал! Он говорит: «Ты нормальный?» Нормальный… Вы здесь из здорового можете дурака сделать, это, говорю, в ваших силах… Убегу… убегу! Или повешусь… Всех от себя избавлю и себя ото всех. Хуйня! Пойду полежу…

И все смеются над ним:

— Хохол кончать с собой собрался! Ха-ха-ха-ха! А ведь может, чего ты?! Ха-ха-ха!

Ничего не получается у меня с Дракончиком. Он, настырный, никак не хочет проказничать. Ах, каких дел он мог бы уже наворотить здесь! Скажем, вот сейчас выйти на плац да пуститься в пляс, что-нибудь этакое русское, залихватское выдать — шоб только снег из-под хвоста! И-и-х-х! Ля-па-па! Этак минут на двадцать концертик закатить, чтоб все тут с ума посходили. А еще лучше тихонько, незаметненько уменьшиться до воробышка и усесться на папаху к полковнику — к Шушко нашему, важному командиру, властелину кривоногому. Несдираемо так усесться и вдруг начать верещать с папахи! На разные голоса солдатской хрипотцой окатить окрестности, все высказать, чтоб столбом в землю врос полковничек.

Козлов:

— Я говорю, вот мы пришли в отдел, двое русских… Я и Юрок. Так, знаешь, как нас гоняли. Так у меня даже в мыслях не было стукануть, за метр канцелярию обходил. А эти, чуть что, бегут, бегут крысы. Все здесь бегали. Все! Ой, бля, тоска! Ты вот, так вот убедишься, пройдет время, Годовиков начнет кричать: «Вот я! Вот, вот меня, вот, а вас…» Ой, бля! Ну я ему рога обломаю, я его, суку, сломаю не физически — морально. Я на пост к нему два раза приходил и поймал, поймал — спит, сука! Я к нему подошел, доской как уебал, блядь! Да на эти тулупы страшно смотреть, они ж до того грязные, они ж в них закутаются и спят, спят, суки! А этот чурка вчера на Жору: «Застрелю!» Избаловал их Машков… И кто виноват? Жора и виноват оказался… сердце у него больное, у Мамедова… Довод нашли, бля! Сансенбаев ему сказал, что не будет ефрейтором… Вот взять Юрка, что он, дурак? Да он отлично все соображает, мы с ним в одном роддоме родились, все он может. Прикидывается дурачком, а здесь так лучше, лучше, удобнее, хуй тебя куда пошлют! Со временем они поймут, только поздно будет, рядом со смертью ведь ходим, рядышком.

И пусть все это несуразное, бессвязное, недоброе и матюгальное зазвучит, заголосит с папахи командирской, и никто рот не зажмет Дракончику моему и не сдернуть с головы командира папаху. Будет метаться, об деревья головой биться, а Дракончик сверчком басовитым неумолкаемым — все ему нипочем правду-матку резать! И нагонят вэвешников, станут вэвешники солдат отгонять от свихнувшегося полковника, вот тогда соскочит Дракончик с папахи, крутанет обломком хрустальным своим, сверкнет молнией и ворвется в часть метель заметать снегом…

— Никит, у тебя какого размера шапка?

— Ну не надо, не надо мерить! Слушай, не одевай. У тебя вши, у меня — вши. Не надо их спаривать, пусть живут своей отдельной жизнью.

И останется от нас громадный грязный сугроб-гроб, тогда скаканет Дракончик на облачко, пойдут по миру снега мести, гробы плодить. Всеобщему разоружению — слава! И будет расхаживать по хребту большого и грязного сугроба изящная кошечка Лариска и говорить человечьим голосом: «ГИТЛЕР КАПУТ! Мяу…»

Беспардонно и бесчеловечно обращается со мною фантазия моя беспочвенная.

Что там с Горемыкой? Дракончик, чтоб даром сюжетец не пропадал, вспомним… Только будет он у нас не министром, а человечком тихим и молодым…

Валяюсь на койке, читаю Шкловского Витьку, проходит Козлов Колька:

— Хипуешь, плесень? Ладно, читай-читай, пойду в туалет посерю и покурю заодно.

И все-то надо обязательно сообщить о себе миру…

Итак, Санька Горемыко считал себя не по годам хитрым, удачливым и проницательным человеком. К советской власти был он безразличен, но умел относиться к ней по надобности. По сути был он консерватором и обывателем (все, с понтом, левые ребятки по сути консерваторы и обыватели), впрочем, не об этом речь. Особенными половыми способностями Санька тоже не отличался, но… А собственно, что делать ему, акромя «этого дела», в мире этом? Судите сами. Москва, конец 70-х, вы молоды, от армии вас спасают институт и благословенный гастрит, из «колледжа» выгнать — не выгонят, ну а выгонят, так и хуй с ним! С папой скучно, с мамой скучно. В общем, все герою нашему по хую! И ничего в этом этакого. Покажите мне пятерых. Приглядимся, поговорим, выпьем — уверяю вас!

Любил себя Санька более всемирной революции, более самой западной и сухой сигареты, более самого смачного анекдота, более, чем вы любите самих себя. Во! Так любил себя Санька. Не ново, да? Банально, да? Не смешно, да? А ему пох. Любит он себя, и, я вам скажу, здесь попахивало истинной страстью, заверчивалось пронзительное что-то, что-то, выходящее за…

— Никит, а не пора ли нам спать? Отбой, Никит! Гашу, слышь?.. А то с улицы посмотрит кто, не спят, скажет…

Вот уже в темноте пишу… Кто-то с улицы взглянул на него, уловил душок, усек страсть, да и надсмеялся… позабавился Дракончик мой над Санькой Горемыкой.

«Кажется, не заметили даже, что, введя слово „влияние“, Карамзин говорил о влиянии „В“…», — В. Шкловский («Тетива»). Но перед тем придумал Дракончик познакомиться с Горемыкой, и вот уже кудрявая тонколикая Киса Лариса — очередная Санькина любовница. Как все это увязать со следами, с коготками Дракончика, что преследовали злополучного министра? Все к чертям! Все! Я ж все-таки в армии, мне с утречка яму копать в Долгопрудном…

Колька Козлов —

Миру на зло —

В будущем хулиган,

В прошлом алкаш,

Ныне — трепло.

Развивает свой жизненный план:

Мне бы только дожить,

Когда буду влюблен,

Шоб на вкус эту жизнь распознать,

Ну а нет — пущай все синим огнем.

И мы уже окончательно засыпаем.

Тишь…

Синий ночник заместо луны волшебствует над портянками; те — благоухают…

— Никита, ты чего делаешь? Накурил… Ты чего читаешь? «…профессор уходит…» Куда он уходит, на дембель? Ха-ха! Никита, давай спать. Уже второй час пошел. Щас помдеж придет. Молодой лейтенант из финансового отдела, только второй раз заступил помдежем. Ходит, всех проверяет.

«Смерть сменяет ряды людей; она готовит новое издание, обновляя жизнь, сохраним память о работе», — В. Шкловский («Борис Эйхенбаум»).

Молодой лейтенант… ходит… всех проверяет…

10.12.80.

— Удивительно! Руки не замерзли ни фига.

— Ты ж кровь разгоняешь!

— Никит, курить оставь.

— Ну иди сюда, я тебе дам.

— Пару штучек не можешь?

— На, гад, грабь, паскуда!

— Спасибо.

Долбим мерзлую землю ломами, скоблим лопатами.

В части:

— Данька Семембаев приехал из отпуска… Привет, Дань, ну как ты съездил?

— Съездил-то хорошо, а настроение фиговое…

— Ну, это у всех так… А мы яму копали, знаешь, как здесь: плоское катаем, круглое носим — зимой ямы копаем.

— Ох-х, бля, понюхал мамашу, поцеловал, зарядился. О, бля, приехал опять бурду жрать… Салаг (жестко говорит, с размаху) видел? Ну как они? Эх! Быстрей бы они становились «дедами», а я дембелем!

Ваня ко мне подсел:

— Никит, у тебя мелочь есть?

— Сколько тебе надо?

— Займи мне копеек тридцать на сигареты…

— На-а. С условием, что ты не покончишь с собой, пока не отдашь мне эти тридцать копеек. Ха-ха-ха-ха!

— Уже темно, да, щас? Смотри — четыре часа, уже темно. У нас в шесть так будет. Уже темно. Да-а… Я не забуду, как мы летом асфальтировали… Ой! вешалка… Вот мы устали, да? Капитан кричит: «Давай!» Ты видел, я после работы даже не разговаривал ни с кем, головой мотну… Там, когда сгружаешь, знаешь, жжет сапоги… Жара, а щас, да, холодно? Э-э! В интернате я тоже так восемь лет ходил. Тоже ленкомната, туалет, бытовка, тоже «Отбой!», тоже «Строем!» — бля, занятия! И здесь два года.

Двое узбеков. Выпала свободная минута, один уселся на стол, другой на стуле — беседуют… Так на дню встретятся солдатики, свяжутся в узелок, а потом — опять каждый по своей траектории. Кажется, вот мы все здесь одно целое: вместе дышим, спим, вкалываем — ан нет, каждому своя тропочка выпадает, свой клубочек ведет… И движутся, движутся по незримым этим тропам други мои, солдатушки, и день и ночь, и день и ночь…

Петушок забрел в ленкомнату. Что-то обсуждает с Балабаныком.

Глянул в окно: белизна ярым, из последних сил, напряжением достигла голубизны, и темная фигура человека посреди этой режущей небесности…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу?

В меня вопросительно.

— Щас-щас, я подойду.

Буду просить увольнение. Сердечко стучит. Неужели вот так с бухты барахты да и вырвусь на пару деньков?

Он появился у двери в ленкомнату. Я вздрогнул, вскочил и пошел за ним в канцелярию. Поговорили. Ох! Эти нервные просьбы! Во мне родились весы — будут жить до субботы: пустят — не пустят… Мы вообще какие-то палаты мер и весов. Сколько их в нас, этих качающихся «ДА» — «НЕТ»!

А вот у Саньки-Горемыки на почве нервной, удобренной ларискиными штучками-дрючками… Тс-с! Они гуляют…

«История литературы — это запись смен сознания. В смене сознаний мы видим сотворение мира. Человек ищет свое место», — В. Шкловский.

Курю в сортире, книгу держу на колене, блокнот на книге, переписываю:

«Узнавание — мотив, который часто встречается в греческой трагедии. Человек оказывается не тем, каким его считали. Человек оказывается не в тех отношениях с другими, как он сам полагал. Он вгляделся и оказался как бы заблудившимся», — В. Шкловский «Тетива». Прямо о Саньке… Ну что ему далась эта киса? ан нет, гуляет с обворожительной.

Этой ночью она решится наконец, и, пока он после всего будет спать, как обычно, раскинувшись на влажной от любовного пота перине, она вонзит зубки свои в лакомую санькину шею. Повесть назову «Вампирушкины пупырышки».

— Никит, а ты все читаешь, сколько же ты прочел уже?

— Пять тысяч страниц.

— Ух-х! скоро все книги перечитаешь! Ну а что ты пишешь? Коротко, что прочитал, пишешь?

— Угу…

— (Даньке.) Вот еще один лазит, не спится ему!

— Ни хуя не спится, бля! Со вчерашнего вечера ни хуя не спал!

— Иди спи.

— Да не спится!

Мается с сигаретой: голову на руки, за партой в портках белых нижних. Резко встал, пальцем притушил.

— A-а! Все одно пойду… Никит, я там в тумбочке порядок навел, ты уж держи… Кит, иди спать, уже двенадцатый час, Кит!

Карасенков (усатый прапор) пришел, щас пизди́ть будет. Иди спать, Никита! Есть у нас, кстати, еще один прапор усатый, но тот похож на… усатую девушку, с часто моргающими, густо ресничными глазами, узкоплечий, тонкорукий, прапор тот — Ангел на армейский лад… Ангел.

11.12.80.

Старшина Присяжнюк с утречка нам вставляет:

— Запомните! Труд никогда есчо не был позорным для человека, а был всегда достопримечательным. И последнее: ходите вы дежурным по отделу, значит, проверяйте, я тут показал одному — стекла… Сейчас идет зима, значит, двигаются морозы! Проветривание помещения возлагается на наряд, и тут есть требование командира к окнам, которые имеют склонность к обледенению… Сушилку очистили, значит, несите туда сапоги, портянки сушить. Теперь насчет бани. Товарищи сержанты, когда баня есть, здесь сконцентровываю и отправляю. В уставе записано, что лица, не сумевшие, отправляются под командой одного из сержантов, так что не считайте зазорным. Белье теперь будут давать централизованно, так что следите там, в бане, чтобы не увели, такое может быть, бывало. Вот такие вопросы, служебные и житейские, надо их, как говорится, поминать… Или я вот говорю: «Утреннее время — возглавьте людей эту горстку и организуйте уборку! Это будет похвала, конечно, вам!»

Водонапорная, серого кирпича башня ферзей высится над складами, казармами, лесом… Мы возвращаемся с объекта. Снег, оттеснив все остальные звуки, скрипит, возмущенный нашим расхлябанным шагом… Чудо дня зимнего.

Рыжеголовая розовых покрывал утренняя дама-голуба — солнышко ясное. Обозлилося, рассорилось с лесами и долами… Амазонкой-истеричкой, стражем медношлемым, чудом холодной красоты мир живить, пугать вышло, солдатиков слепить, снегами сверкать. И обливаются деревья солнечным потом… Дальним дымком над лесом верхушка ели.

Дежурный:

— Никит, сколько вас человек пришло?

— Человек двенадцать, а что?

— Ну, жрать-то им нужно, мне сказали три порции оставить шестой батарее. Я и оставил.

— А что они жрать-то будут?

— Не знаю, сам разбирайся, я лично не пойду — не хочу есть…

— Чего это?

— Что ты пишешь, насчет ветеранства, да?

— Да нет.

— О жизни, да? Разреши книжечку посмотреть? (Листает Шкловского.) О прозе читаешь, да?

Сигаретку выудив из кармана, перешел к другому окну успокоенный.

Вот случилось сейчас, в восемь часов вечера, между усатым Ангелом и Турманидзе. Резо вчера вернулся из госпиталя, ногу ему оперировали (и еще с ним двое, они здесь не важны). Расположились в глубине казармы на дальних кроватях посмаковать купленные в чайной булочки, коржики, молоко. Турманидзе уселся на кровать к тумбочке и чавкает. В казарму забрел Ангел, он огляделся и сделал ряд распоряжений. Поправить табуретки, звук у телека уменьшить… И вот он видит наших пирующих, те его… (пауза).

— Слушай, вы бы встали с кроватей, чего вы уселись на них.

Как жаль, что я не могу дословно передать тот взрыв, который случится буквально через минуту… Ангел настаивает, Турманидзе вскипает:

— Слушай, ты кто такой, чего ты мне здесь приказываешь, ты кто такой?!

Обезумевший Резо, щеки дергаются, пена подкрадывается к уголкам губ. Он навис над бедным Ангелом и водит под носом у него наглым, дразнящим, хамским пальцем. Пробует Ангел увещевать, пробует Ангел кричать… Распаляясь, распоясываясь, опорожняется (на беднягу Ангела) Резо — с ног до головы всего, взахлеб, перебивая сам себя, теряя окончания, сотрясаясь от бешенства. Вот уж сдернул ремень, но еще остались крохи разума, не по Ангелу, а по кровати, как по лошади, — наотмашь! Взвыла, взвилась на дыбы койка гордая, пошла медведем на Резо. В глазах потемнело у толпы соглядатаев. Не отступил Резо, жахнул об пол пакет недопитый, пошел с ремнем на Ангела, опешила кровать, на место грохнулась. Тут уж мы вмешались, стали бойца за белы ручки хватать, я за пряжку уцепился, чтоб не саданула кого ненароком…

— А ну отпусти, дай сюда, дай сюда, говорю! Ну-у, отпустите, вы!

Рванулся, вырвался, оскалился, ерничает:

— Удавлю, пидарас! Ну что, ну что ты, генерал, да?

Наизмывался вволю, ударить — не ударил. Не нашелся Ангел. Хоть спокойным казаться-то, чтоб руки не дрожали, закурить не закуришь — спичка выдаст. И придется «на губу» сажать, дело поднимать, в злобе пачкаться. Нарушен покой «ангельский», озноб Ангела бьет, вот-вот в обморок грохнется. Возвращается разум к грузину, но еще кипит кровь, и сквозь ор его силятся крючочки примирения, только колечко набрось. Но уж нет колец у прапора, все посдергивал в пылу отступления. И хотел бы он затишить все…

— Ну, завтра, завтра, завтра разберемся, завтра… Завтра разберемся с тобой. Во всем разберемся!

— Да разбирайся ты, разбирайся! Один ты такой, разбирайся! Не могу уже!!!

А потом льет дождь… Где-то Ангел сейчас?.. О чем думает, за что грызет себя? По воздуху, осерчав, сапогом пинает? И курит, курит, курит…

А вокруг Резо Турманидзе собрались «собутыльники» (по молоку), и, насупленный, он, губы сжав, стоит в телек пялится. Я говорю:

— Резо, завтра ты должен, я все понимаю, я тебя понимаю, Резо, но ты должен завтра удержать себя. Если ты будешь вот так, как сегодня перед ним, тебя посадят, Резо, и не «на губу» уже…

Молчит, слушает, прикидывает, еще не раскаивается, но… Юрок Афонов лужу молочную тряпкой покойной, тряпкой скептичной собирает, в ведро выжимает. И, в общем-то, не о чем нам всем здесь говорить друг с другом, ибо никто правду в глаза не скажет, кому охота? Да и где она — правда? И при чем здесь она? И только кровать сдергивает вдруг на наших глазах с себя одеяла, матрас скидывает — об потолок аж! И сжимается кровать яростная в ком железный и выпрыгивает в фортку!

— Не могу с вами! Не могу с вами, гаденышами трусливыми и злобными, в одной квартире жить!

А может быть, она и не права? Кровать — существо с отсутствием наличия души.

Провокация, бездумной вещи человеческих столкновений не терпящая… впрочем, что в столкновениях сих человеческого?

Резо, видимо, знобило. Он сидел на табуретке, накинув (устав воспрещает) на плечи шинель, и смотрел программу «Время»… Брежнев возвратился из Индии… Пожимает руки «и др. официальным лицам», «среди встречавших — временный поверенный, а также дипломатические сотрудники…» Взбесившийся железный комок мчится к Шереметьево…

Резо облокотился на колени и уткнулся в ладони. Шинель, обнимающая его, растопырила рукава-крылья. Сидит на табуретке большая, грустная птица…

«…всю страну облетели крылатые слова Леонида Ильича Брежнева о том, что в лице советского народа и его руководства Индия имеет надежных друзей…»

— Я возьму у тебя одну сигаретку?

— Возьми вон там (кивок на тумбочку, ту самую, где до сих пор лежат так и не доеденные булки, и вздрагивают от моих шагов капли молока, незамеченные Афошей).

— Спасибо, Резо…

— Комбат ничего, видел его, ничего не сказал, у него ж, видел, вся нога изрезана! Мы кушали, понимаешь, если б не кушали… А он видит, три месяца человек лежал, и все равно сказал… Ничего ему не сделают… Что пишешь?

— Я ж повесть пишу!

— А-а-а!

— Отдел, строиться на вечернюю прогулку!

— Двадцать четыре, двадцать пять градус есть?

— Больше.

У нашего прапора Присяжнюка привычка: любое свое высказывание усиливать: «О чем это говорит?! О!» — и указательный палец в небо — восклицательным знаком. Толстомордый. Что-то как-то он завтра по поводу стычки окать будет? И кровать? Как ему объяснишь, жирнолобому борову нашему, этакое выпадение учтенной вещи?

— Никит, можно тебе задать один вопрос?

— Ну…

— Вот что ты все время пишешь, пишешь и пишешь? Ты что, такие мемуары пишешь? Каждый день описываешь, да? Память о службе? У тебя, что, такой характер настойчивый? Вот я так не могу…

Идти по скрипучему снегу, сорвав с головы шапку, идти на доклад и следить, как облачко пара изо рта проплывает между глазами и фонарем, как оказывается фонарь в прозрачном голубом скафандре с грязно-желтым ободком; на секунду возникает нимб, и тотчас возвращается реальность холодного неживого блеска… Идти по скрипучему снегу, сорвав с головы шапку и не замечая мороза, слушать зимнюю ночь. Скрип мешает. Остановиться, обвести взглядом деревья, кусты, снег с тенями (узоры решеток) и следами, сугробы, прибитые лопатами по краям дороги, замороженные синие изнутри от ночников окна казармы… Задрать голову и прищуриться в небо, чувствуя, как холодеют белки, а потом погреть, подышав в ладошку, подбородок и нос, в котором уж окончательно слиплись соплишки. Очнуться и… бегом в штаб, на доклад, иначе вздрючит капитан Голубев. Вот тоже дубина!

— Товарищ капитан, в третьем отделе вечерняя поверка произведена…

Что означает кровать? Надо как-то осмыслить эту так неожиданно вздыбившуюся героиню… Отказалась служить; комом железным шныряет теперь по дорогам, молнией шаровой, элементом карающим.

Возвращаюсь с доклада. Мороз сжал мир. Вжимаю ладонями уши в череп, бегу, чувствуя, как работают мои кости, головой открываю дверь в теплынь казармы. Дракончик выскользнул из воздуха. Курим. Оттаиваем…

— Я только погреться. Сегодня будет дело. Ну все, дай пару сигарет на дорогу. Бывай, Горемыка ждет свою кису…

Юркнул в фортку. На раме задержался, словно подумал в сомнении на секунду, вдруг — хвать из кармана шинели всю пачку:

— Мне тут по морозу да в ветре!..

Фортка, черт, не закрывается, лед нарос на створках.

— Толик, Толик, иди сюда. Вот, все окна осмотри и везде очисть, а то завтра Присяжнюк выебет!

Ночь с 11-го на 12.12.80.

И вдруг в середине ночи Толик заявляет миру:

— Надо пойти зубы почистить, неделю зубы не чистил!

И идет…

Я Одиссей! Корабль ждет попутного ветра. Посейдон наказывает Борею настичь и закрутить Никиту. Борей дует… Никита подтягивает ремень, опускает клапана ушанки, завязывает их на подбородке, руки прячет в карманы, греет их там, сжав в кулаки, и идет, идет сквозь метель на доклад. Три часа ночи… Глаза его сузились от недосыпа, и уже не хочется курить и глотать сахар. Хочется спать. Но не дремлет капитан Голубев и нельзя спать дежурному по третьему отделу ефрейтору Ильину.

Деревья, охваченные инеем, теряют вес… Невесомое кружево. Человек бежит мне навстречу:

— Их-хх-его-хе-хе-х-хол-л-лодно! Теперь в пять…

В пять.

Жуть… мороз трескучий, сучий, страшный. Плевок замерзает на лету, крохой ледяной на землю падает. И не спешишь никуда, а бежишь, постанывая от холода злющего.

Одна спичка осталась…

— Ну что, покурим? Доставай.

— Изготовились, прикурили.

— И жалко, да? Еще столько времени осталось, а девать его некуда…

— Знаешь, мороз аж такой, что глаза холодеют!

— Это же медсестра сказала, что Миколкины морозы настают.

— В казарме еще тепло у нас.

— Да-а…

— Я не могу понять, как некоторые спят «на тумбочке»? Я уж если проснусь, то это уж все — буду стоять и стоять!

— Да, Юрок, ты ответственный человек…

Шепотом мне:

— Никит, а ты знаешь, что Турманидзе опоздал на два дня? Если узнают, то конец ему будет.

— Как это?

— Ну, он должен был приехать восьмого из госпиталя… А приехал десятого.

— А где же он был два дня?

— Не знаю, продовольственную карточку ему как-то удалось сдать, не заметили. Да… Теперь со всеми этими делами он может залететь… Вот не пойму я всех этих грузин, азербайджанцев. Кричат, орут, доказывают свое, а кому здесь что докажешь? Никит, слушай, ты когда в Москву поедешь?

— Не знаю, хотел в это воскресенье, но, говорят, отпуска все отменили…

— Слушай, если поедешь, ты достань мне одну вещь…

— Какую?

— Фломастеры. Но два (на пальцах показал) набора, понимаешь? (улыбка образовалась) Сестренка просила… А где тут я могу достать, я ей обещал… Ну там, сколько они могут стоить?

— Да рассчитаемся, рассчитаемся, Юрок…

Утром вызвал меня Давидянц:

— Вы когда отдыхать пойдете, в десять? До этого вам надо зайти в школу-восьмилетку, знаете, где она? Они там, ну… В общем, скажете, что вы Дед Мороз, поняли?

— Так точно!

И вот я в школе…

Школа. Дощатые полы (моет их сейчас нянька), веселенькие зеленые стены. Еще идет урок. Со всех концов — голоса педагогов, этакий втемяшивающий гул. Две девчушки играются у раздевалки.

— Вы что ж не на уроке?

— А мы первый час пропустили, и уже страшно идти…

— А я пойду-ду-ду-ду!

— А я не пойду! Не-ду-не, ду-не-ду!

Нянька-уборщица грустит у кнопки звонка, молодая еще — лет тридцать семь. Закуталась с подбородком в платок. Звонок!

— Дядь, покажи нож, а мне дядя-солдат давал, я такой десять раз кидал, втыкал. Я в забор кидал и в дерево попал… А чего ты пишешь, дядь? Чего, чего, чего ты записываешь?

12.12.80.

И вот уже кончается это «завтра».

Кровать как ни в чем не бывало стоит на своем месте… Уже ее с утречка ровняли с другими кроватями в ряд и выровняли… Ангел хилым прапоришкой по фамилии Стан ходил, все больше молчал, избегал свидетелей сцены вчерашней. Обошлось. Ну как ему теперь нами управлять, командовать, как нас воспитывать, подчинять?!

Утром тридцать градусов. От мороза воздух морщинится, дым замирает.

Увольнение мое, видимо, накрылось. Петушок выразился: «Пока по нулям…»

Подретушируем чуток Ангелочка… Дадим острый нос, голосишко прутиковый этакий, визжащий, взъерошим не по-армейски… и вот сейчас:

— Я тебе дам кричать матом! Вы у меня здесь заживете, запоете, стервецы. Лафа ваша кончилась. И ты мне не тыкай, не тыкай, говорю! Я с тобой баранов не пас! Взяли, понимаешь ли (и пусть у него еще будет привычка всех застенчивых людей — подергивать шеей), привычку тыкать, стервецы!

И потом я курил в бане. Голый стоял на мокрых плитах и смотрел в окно. Фортку распахнул — поддразнивал зиму. Предотбойная морока, составление нарядов…

— Завтра, что, тревога, что ль?

— Почему ты так думаешь?

— Ну, говорил комбат что-то.

— Ну и хуй с ней.

— Гады… Пожить спокойно не дадут. Бежать в такую холодину с карабином.

— Ты отправил Афонова с этим… с Толиком Константиновым баню убирать? Они же только что из наряда.

— Да они сами захотели, им там тепло, и мухи не кусают….

«Толстой считал Чехова не просто великим писателем, а обладателем нового мастерства. Время оценивалось гением сменой способов изображения», — В. Шкловский «О романе-мифе».

«Искусство прерывно. Оно рождается для нового познания, нового исследования, нового расчленения восприятия и создания новых структур, вчерашний день существует, звучит, но эхо его должно быть учтено при записи нового звука», — В. Шкловский.

— Я не понимаю, бля, Александров, кого он не задевал, ебоно в рот, и в карантине был такой же.

В школе. Кудрявого мальчишку-второклашку преследуют на перемене три громилы-восьмиклассника щелбанами. Он отбивается от них яро, бесстрашно, зажмуриваясь и во всю работая ногами и кулачонками. Ух! — головой! Вырвался, как из оцепления, и еще умудрился с размаху запечатать пинок самому толстому… И вот он, уже озаренный игрой, гоняет в салочки со своими, забыв о смертельном бое. А я стою, прижатый этой ребячьей возней к стене, неспавший ночь, в шинели с ефрейторскими лычками и ножом на ремне. Оттаиваю и оживаю в этом ребячьем заповеднике.

Возможный эпиграф ко всем запискам: «…по тому закону, по которому каждая муха может справедливо считать себя центром, и свои потребности — целью всего мироздания», — Л. Н. Толстой.

— Сколько времени, Никит, не знаешь?

— Нет, не знаю.

Ко сну Дракончика: «И летят нити богородицы, и во главе их паучок (из бытовки) держит в цепких щупалах своих землю. А земля мушкой прозрачнокрылой бьется в нитях, и не вырваться ей. Утихают порывы, и надо сделать что-то, спасти землю, но он — Дракончик — не может догнать паучка. Из последних сил мчатся они по вселенной… А Никита, Соня и Настя видят, что не хвост уже у Дракончика, а хрустальная шпага, и уже не Дракончик факелом держит ее в ладони…»

Я хочу писать о Жоре, который сидит сейчас в ленинской комнате, ему жарко в белом полотняном исподнем. Он забыл о зимней ночи, навалившейся на окна… «Жаксалык» — так зовет его широкоскулая узкоглазая казашка. Ее красота невнятна русскому, и потому фотографию прячет Жора в военном билете, только на время письма кладет перед собой… сейчас время письма. Я не знаю, о чем он пишет ей, и мне неудобно подглядывать, да не столь уж важно это. Жоре трудно и светло живется в мире. Он мне рассказывал о своем отце, о музыкальной школе, в которую тот отдал его, чтобы «сын научился зарабатывать деньги ушами». В школе Жору били. Там впервые услышал мальчик русский мат и впервые влюбился…

— Это что за хуйня здесь творится, время уж пятнадцать первого! В карауле выспался? Как ты умудряешься, бля?! Давай кончай свои письма! Спать, спать, вот тоже чурка бессонная, ну — марш!

Я хотел написать о Жоре…

— Эй, не трогай, еби его мать, бля, поставь на место! Отдай ты!

Фотография была облапана прапором и порвана в знак назидания и приучения «чурки» к порядку. «Чурка», сузив в нить глаза, не смог найти слов и ударил с размаху. И было в этом ударе уже предощущение наказания, и не было у «чурки» другого пути. И приветствовал его со стены, подняв над головой холеную руку, Леонид Ильич, а Владимир Ильич ораторствовал, вырастая из красных знамен. И не было у Жаксалыка внимания к ним в душе. И ворчал через час дневальный, вместе с мусором заталкивая на слишком толстую дощечку облезлой щеткой изничтоженную в мелкие кусочки Жорину любовь. Но так и осталась под партой светлеть на дощатом, темной мастикой натертом полу улыбка казашки, случайно спасенная (фортка открыта) леденящим выдохом ночи…

13.12.80.

Данька:

— А Смирнов, оказывается, хуевый мужик.

— А почему ты так думаешь? Кто тебе сказал?

— А хуль, человека можно по морде определить, у него лицо какое-то холодное, вот у Машкова было… Аж жаром обдает! Этому все равно, этому факт, и все!

— Ни хуя! Я им еще покажу, сволочам! А вчера, блядь, пидарасы, меня вызвали и бабу вызвали. Я говорю, вы меня оставите в покое или нет?! Пидарас! Я тебя, говорит, в особый отдел поведу, посмотрим, как ты там будешь разговаривать. Я говорю, так или иначе, мне теперь все одно!

Чистим снег всем отделением.

— Оденься, пиздюк. Балабанык, перед кем ты геройствуешь?!

— А мне не холодно, товарищ лейтенант!

Тут я выдал ему:

— Вань, Вань, зарвался ты, зарвался! Подожди, остановись, подумай терпеливо. Поживи! Ты ж, бля, скачешь головой вперед. Лаешься! Ты ж не видишь ничего вокруг! Сам себя за волосы! Ты и не помнишь ни одного дня толком, ругань сплошная следом за тобой!

Покрики.

Оклики.

Крики.

Выкрики.

Мат…

Срыв.

Дракончик — хрустальный хвостик. Ванечка Балабанык, грузинчик — гаденыши, солдатики-ребятушки — пташки неразумные, прапор — толстячок, кабанчик. Санечка, кисанька, петушок, солнышко…

С веревкой ко мне, душить меня,

книги

потоптали, в футбольчик блокнотиком!

А я там, там сам, среди… Авторишка, мелочь! Кто защитит?

Бред?

Да, хочу не могу, не…

Не тронь, не тронь! Толстого не марай!

Великанище ярый сгреб ручищами, нос отворотив, как помойную гниль болотную. Влепил с размаху кляксой в сию повесть, расползается сборище по страницам, бледным от страха, насиловать их!..

Стоп.

— Закури, успокойся… почитай. Не прислушивайся, не вглядывайся, ручку переломи, сожми стержень в ладони, есть еще мыло в тумбочке, руку отмой от синих укусов… Кури. Что бы тебе хотелось поесть, а? Бутерброд с сыром, яблочный мамин пирог? Чашечку кофе? Ну вот.

Тихий за окном вечер… сыпет снежинки. Снег падает, падает тихо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой Никита, решив записывать жизнь, перестает рисовать графические портреты, постигает мудрость, но теряет связь с исследуемым миром армии, начинает мучаться собой, переживает новое потрясение — смерть бабушки, становится сказочником и сталкивается с Адиловым

Пора взяться за метлу…

Давно пора, да, читатель?

— Да!

Мой приятель никогда нигде ничего не подметал, не вытирал, не чинил, просто уходил на другую квартиру. Я не богат. Заведу себе коврик для ног, заведу себе тапочки, постараюсь не разводить грязи.

— Все в кино ушли, а зачем ты не…

— Я не хочу.

— Все ушли в кино, там ходит по проволоке Чарли. И обезьяна…

На проволоке не повесишься, вешаться удобнее всего на тренчике, как здесь все предлагают, но никто не пробовал. Я не повешусь, читатель, буду записывать жизнь.

Да и кто в наше время умеет мечтать?! О чем!?

— Никит, бритвочку нигде не видел? Ты задумался, да?

В телевизоре лжет жирным голосом певец о мгновениях… «Мгновенья раздают кому позор… а кому бессмертие…» Ему аплодируют.

— Нет, не видел, Юрок, а зачем тебе она?

— Зачем человеку может быть нужна бритва?! Чтобы бриться!

— Ты не прав, вот читатель мой подумал другое…

— Ха-ха-ха! какой читатель?

— Эх-х! (Юрок, если б я это знал…)

Даня курит, набирая в щеки пар и выпуская его прямо в воронку из бумаги, которая у него за пепельницу: «…десятый класс подошел, а я хотел поступать в военное училище, переехал учиться туда, в один колхоз. Там училка была татарка, забыл имя ее. Вызывают меня к доске, на тебя такие взоры, а я дуб дубом. Простейшего я не мог вычислить там… А, три… Э, Никита меня не слушает…»

— Слушаю (он думает, что я пишу что-то другое). Слушаю очень внимательно. Ну-у и что было дальше?

— А что было дальше? Поучился я там три месяца и опять в свой класс переехал. А тут эта армия… Это мне пока просто Бог помогает забыться, что ли.

Абиев (дрался я с ним и еще буду!):

— Что читаешь?

— Теория.

— Нормальная, да, книжечка. Что пишешь?

— Повесть.

— Потом переписывать будешь на чистую, да?

— Перепечатывать.

— Твой хлеб, у каждого свой хлеб…

Смотрим долго в глаза друг другу, и медленно организовываются губы его в улыбочку. Я… Отвечаю на нее.

«Писатель создает не словарь понятий, а способ новых раскрытий явлений», — Шкловский о Достоевском.

— Однако хорошо мы сегодня поработали на снегу, Юрок.

— Чего ты так думаешь, мож, плохо?

— Приятно было откалывать куски от этого пирога.

— Ты куда?

— Пол мыть.

Почуял заготовленность фраз моих, ушел…

Нести на лопате тяжелый, готовый вот-вот развалиться, но сдерживаемый корочкой (безе — пирожное) кусище снега. Всовывать лопату в снежный пирог, потом напрягаться (трещина бежит по пирогу) и поднимать осторожно, поддерживая заваливающийся совок, нести, как драгоценную ношу, и выкидывать, как мусор. Ночь обессмысливает вчерашнюю работу. Снег…

В работе жарко на морозе. Узнаешь, что нужен для общей жизни… Солнце, снег свежий, сыпучий. Снежки не лепить, зато руки запустишь, и он, как зверь, дыханием нежит их. Потом тает на ладони, и, мокрую, приложишь ладонь ко лбу, щеки потрешь, и греть в карманы. Весело и счастливо жить в такие секунды, и радость твоя выражается в каком-то экзальтированном говорении, шутействе, и ты смешишь солдатиков, прыгая перед ними собачонкой, изображая, как она лает на прохожего, на автомобиль, на самолет, на командира Шушко… И весело солдатушкам, теперь будут возвращаться в городок, кто-то из них вдруг всхихикнет, вспоминая…

Пора спать.

14.12.80.

Воскресенье.

Юрок: «В аквариуме живем…»

— Сколько ты читал? Весь день, аж употел бедненький… А щас о чем думаешь? Опять о том же, что прочитал? Нет? О жене, о доме, о дочке? Как ты дочку назвал?

— Софья.

— Софья… Старинное имя, но щас оно в моде.

Один из спокойнейших дней, тихих… Мороз на убыль. Даже тает.

Турманидзе весь день у телевизора. Кто-то там начал делать дембельский. Ребятки опять в кино сходили.

Да, тает — каплет. За окном тихо, и в ленинской комнате слышу…

Офицеры, прапора по воскресеньям редко в казармы захаживают. День без них прожили. Поуспокоились взболтанные за неделю страсти.

Скоро ужин. Рыба благословенная. Желудок ждет. Лягу сегодня с отбоем, завтра начну вторую часть. Что-то выпишется.

15.12.80.

Резо забрел в ленинскую комнату. Ходит он последнее время по казарме особенно как-то бесцельно, не умея приткнуть себя ни к книге, ни к человеку. В карман штанов заткнул приемник. Музыка из штанов, в такт ей бьет себя по ляжке:

— Знаешь, как я гулял в Москве!

— Я знаю, как можно гулять в Москве…

— А попал сюда! Разве так можно?! A-а! Не могу стоять. (Ушел.)

Даня по-рабочему обращается с портретами-фотками членов политбюро — снимает их за подбородки. Переклеивать!

— Я не понимаю, что за люди, что за люди! На хуя им это нужно?! Клеишь, клеишь… Все равно оторвут, усы подрисуют. Афонов, Афонов! Э! Не видел Афонова?

Все ищут Афонова, где поднести, переставить, перенести, что куда кто дел — всем нужен…

— Письмо получил от жены?

— Да нет, это старое, старое, просто перечитываю…

Юрок:

— Никит, надо что-нибудь нам придумать к Новом году. Пятая батарея, вон, по рубль пятьдесят складывается.

— Ну, мы к ним присоединимся.

— К ним?

— Ну, сами сложимся по два рубля.

— Вот закупим булочки, лимонаду.

— Ну да. У меня будут деньги, я надеюсь, что буду здесь, в батарее, хотя, возможно, и не буду…

— Не будешь, а где ж ты будешь?

— За мной, возможно, придет кое-кто, и я уйду, ладно, потом, Юрок, поговорим, щас дай я почитаю.

Увильнул от ответа — кто? куда? Если б я сам это знал… Но что-то должно произойти. Оставим пока это.

Откаталося красно солнце, и бела снега отлежалися, отлеталися… Тает все. С крыши течет. Течка ночная. Жеребцы головы подымают, упругие ноздри раздувают, чуют кобылий зов.

И, когда уже уложилося, угомонилося в казарме племя солдатское, тихо быстро оделся Турманидзе Резо, крадучись выбег в улицу. Туда, к учебке, за учебку проник, оседлал забор, спрыгнул… Успеет ли к утру? Кто там ждет его в ночи? что за дева ночная на подсудное дело солдата навела? Не вернется Резо — вскроется…

Колошматится сердце в костях грузиновых, и не рад уж боец подвигу своему череззаборному, чрезмерному.

Но спешит по слякотно-снежной лесной тропе к электричке последней, не успеет, зря рисковал жеребец… Успел, однако, — пусто в салоне, как в сквере ночном. На желтой скамье курит Резо, в стекло очи уставя… Входит старик в громадном тулупе овчинном, белый пушистый мех бежит от подбородка к ногам. Не видит его Резо, в думе сладкой погрязший. Тронул старик его за плечо тонкой, изрезанной жизнью ладонью.

— Долго ли, мил человек, до окружной?

Словно камешек вдруг оборвался и полетел в него с высоты, так испугался Резо и отпрянул.

— Не знаю, дэд, я нездэшний.

И отвернулся к стеклу, но дед, вроде как, не заметил резкости парня, снова тронул плечо:

— А ты не беглый, милок?

— Кто, я? Ты с чэго это думаэшь так?

— Знаю тебя.

— Ты, старик, мэня путаэшь с кэм-то, иди-ка ты лучше отсюда…

Но старик вдруг исчез.

А в стекле

Турманидзе увидел

На фоне бегущих деревьев,

Далеких огней и дороги

Того, кто все знает и помнит,

Того,

Кого видеть нельзя.

Проснулся Резо. Подушка намокла слюной. Он вытер лбом мокрое место, и еще показалось, что к снегу талому он прикоснулся…

Ему редко снились сны, а если снились, то узконациональные. Но этот… Вот как я объясняю ему этот сон сейчас, когда ночь и мы курим в умывальне:

— Помнишь, Резо, на днях ты чуть было не подрался с прапором? Так вот, представь себе, прапор этот был Ангелом, который хотел тебя не обидеть, но от чего-то предупредить, от каких-то, ты сам, если они есть, знаешь — каких мыслей уберечь. А ты на него ремнем…

Задумался Резо…

— Я ведь знаю, что ты приехал на два дня позже, чем должен был, может быть, это все как-то связано?

— А ты, чито, откуда ты знаешь, кто тебе сказал, Эльдар, да?

— Резо, во мне это похоронено, но сон означает именно то, что я тебе сказал.

Он трет верхнюю губу согнутым указательным пальцем и смотрит в окно исподлобья.

— Спокойной ночи.

И мы расходимся досыпать. И вот тогда быстро одевается парень и выходит в ночь.

«Человек не волен в своих выдумках», — Шкловский.

«Ибо необходимому разумный человек должен покориться, он должен отказаться от того интереса, той потребности, которые в силу наличия этой преграды все равно не осуществятся, и таким образом переносить непреодолимое с тихим мужеством пассивности и терпения», — Гегель.

«Получилось так, что только случай, вымышленный из действительности, может изменить судьбу героя, притом не всякого», — Шкловский.

«Сколько бы тот или иной человек в свое время ни ссорился с миром, сколько бы его ни бросало из стороны в сторону, он, в конце концов, все же по большей части получает свою девушку и какую-нибудь службу, женится и делается таким же филистером, как все другие», — Гегель.

Ежели в тюрьму не попадет…

Люди, скитающиеся по дорогам, свободнее горожан, живущих в своих домах. Горожане свободнее нас. Резо решил перемахнуть через ступень… Спешит Резо к электричке, к слезам материнским спешит, к судьбе разлинованной своей, прокурором отмеренной, адвокатом удобренной — до мельчайших изгибов народом постигнутой судьбе, опробованной!

Остановись, споткнись, парень, о камень какой, в таянии проступивший, не успей, вернись в часть. Не сегодня, так через неделю опять пойдет Резо на промысел. Там, впереди, у него другая жизнь, не дай Бог!..

Я в школе.

Пришел репетировать Деда Мороза… Пока сижу в учительской, жду окончания урока.

Краснозадая, кривоногая завуч с добрым, озабоченным лицом:

— Так, щас Клара Васильевна закончит, и она… Ей, боже мой! У нее еще шестой урок есть. Как плохо! Щас я ей скажу, что вы пришли.

— Да ничего, я в данном случае свободный человек, мне спешить некуда. Знаете, солдат спит, служба идет…

— Так, ну сейчас Клара Васильевна Снегурочку вам даст, там ее ведущие заболели…

(В коридоре уже завизжало, заголосило, забегало, завскрикивало!) Начинается!

Вышла.

Вышла полная молодая математичка: «Здравствуйте!»

— Здравствуйте… (Вышла.)

Физкультурница, меленькая, в трениках, высушенная, энергичная. С ней мальчонка:

— Бери молоток, забивай гвозди. (Резко ему и мне ласково.) Здравствуйте.

Говорю с Женей Кирилловым:

— Но почему-то, вот последнее время, где-то месяц назад это началось, я уверен, хотя ну совершенно нет никакой гарантии. Я жену посылаю в военкомат, надеюсь я, что получится… Надо, Никит, надо перебираться, понимаешь, надо, надоела мне эта армейская жизнь. Хватит! Хорошего понемногу… Я уже понял, что в лучшую сторону положения не изменить уже никаким способом. Сама атмосфера уже и настрой. Кстати, в Москве выставка вот тоже. Был, но не досуг сходить…

— А что за выставка?

— А, Нидерланды… Там Брейгель, Аверкан. Это тоже тяжеловато, честно говоря… Все, все плохо здесь, понимаешь, Никит, все. И ничего я здесь с собой не могу сделать. Каждый день как на иголках вот сидишь, ждешь… Ждешь, что вот сейчас замполит зайдет и что-нибудь отмочит. Ждешь… Вообще, ну, нездоровые отношения, нервозность есть какая-то… хотя все могло бы. Но ничего нет… Шуточки, да?

Женя говорит, почти не разжимая губ, специально не артикулируя слова, словно кто-то рядом подслушивает нас. Я думал, он так только в чайной — люди кругом, но вот вышли на улицу, и все равно приходится напрягать внимание и слух, чтобы разобрать его речь.

— Уже шесть месяцев я здесь, и, вроде бы, быстро прошли, вот сегодняшний день я не заметил, как он прошел, но все равно жутко и нудно. Да? Самое страшное — это однообразие, понимаешь, однообразие!

О! Я понимаю его! Сижу в казарме, в казарме, в казарме-мме-ме-ме-ме!.. И читаю, читаю, читаю… а вокруг все то же, до тошноты то же:

— Дежурный, бля!

— Ой, Харабира-вара-хара…

Чужеродные звуки, покрики, харки! О бедный, исковерканный, изнасилованный Русский язык… Подать свежих шпицрутенов! — командир говорить будет!

— Комедию создаешь, да, Никич? На конфетку…

— Угу, спасибу…

Листает Толстого…

— Это ж наш… да? Это Толстой, я даже не знал, что Толстой такие вещи пишет… Я очень люблю про Хаджи Мурата там, Шамиля… (читает, улыбнулся…) «Селям молейкум, и открыл лицо». Это ж наше все, наше… Ты скажешь мне, когда будешь сдавать, ладно?

— Угу.

— Как эта книжка называется-то?

— Том четырнадцатый.

— Толстой, да?

— Да.

Я сейчас прочел Резо сказку «Ассирийский царь Ассархадон». И он притих… притих и стал листать сам книжку. А вокруг сидели и вдруг стали говорить и делать замечания:

— Короче, там, чтобы люди к себе лучше относились… друг к другу… чтоб лучше, не то там, как в автобусе, вот и ругаются, вот и режут, убивают, чтоб к природе лучше тоже, да?

— Никит, почитай еще чего-нибудь…

— Юра, тебе как?

— Мне, мне… как всем, так и мне… Никит, почитай, почитай еще что-нибудь… отлично!

— Толь, а тебе?

— Да я просто слушал, а вникать — так, мало… Найди там еще, Никит!

И я ищу. Ищу…

16.12.80. Ночь.

Резо (ехидно):

— Никита, че ты думаешь?

— Думаю.

— О чем? Не думай, не думай.

Даня, в сортире. (На весь сортир горланит Абиев, горланит.)

— Не надоело тебе все это?!

— Ну, как надоело… Я делаю это для себя интересным (я не понял его и говорю вообще об армии) — здесь человек очищен от шелухи, в добре своем и зле ясен. Это как лекарство — лечит, но много, конечно, нельзя.

— Не могу уже слышать его голос…

Даня, Резо, Дунаев. Дунаев, ложно оживленный работой, оформляет Резо альбом.

Даня:

— Рисуешь, Андрюша? Бери по пятьдесят копеек за лист — рублей сто наберется!

Андрей:

— Ты что, тоже хочешь заработать?

— Мне чужие деньги не нужны. Я на гражданке вообще не имел обыкновения деньги таскать.

— Ты что! Я вообще без денег не могу, я себя вообще за человека не считаю тогда!

— А я не могу, даже если нужны деньги, не могу их таскать… Ты мне дашь потом срисовать «Обратной дороги нет», я себе в альбом вставлю. И на самом деле — «Обратной дороги нет!» Ебал я эту армию! (И все время чувствовалось в подтексте: «И тебя в том числе».)

Ушел…

Опять сортир…

Дунаев:

— Блядь, кого они гоняют! (Рядом моет ноги притихший Сахибов… Нашего призыва.)

— Это ж отличные (похлопал Сахибова по спине) ребята, великолепные ребята, ты посмотри, какие лица у них. А Сарсенбаев говорит: «Я в наряд вступлю завтра, вешайся, Хачатурян, вешайся!» Вешайся, говорит, кому он это говорит? Своему же призыву говорит. Человеку такому же говорит. Все забыл. А это (на Абиева), этот хуже же хуже… А барином здесь… Ему можно, а?!

— Ты, заткнись ты, ебоно в рот! Помолчи чуть-чуть, блядь, петушиный голос!

— Ты что это мине говоришь, да? (Но заткнулся.) Ха-ха-ха!.. А? Никит, это он мине говорит?

Я молчу. Обожгло.

И я… Я должен выступить на тропу войны, иначе бессмысленны все писания эти мои…

И опять дело с Балабаныком закручивается…

Сабир:

— Бля, я такие дела делал! Меня никто не ловил. А эти, бля… Рюмку вина выпил. Щас пять суток пойдет…

Дневальный:

— Никит, иди спать, щас Давидянц сюда придет. Вон Керимова разбудил, выспрашивает по телефону.

Сабир:

— Давидянц там в паркнаряде.

— Давидянц? В паркнаряде? А? Что случилось?

— Не знаю, бля, поймали их…

Керимов:

— Давай, Ильин, отбой, бля, ложись быстрей.

— Ложусь.

— Этого Балабаныка посодють, точно, бля… Ох, и дурак какой!..

Я и Камо.

— Ну что, сбегал за Маховым?

— Сбегиль! Там дом не написали — 11 или какой? Я вместо «Махова» сказаль «Бахов». Там патруль, они мне сказали второй дом… Потом я помню: «Этот Бахов не наш, он в спортзале работает!»

— Дежурный, к телефону!

— Вот щас мне пизды дадут… (по телефону) Товарищ подполковник, я не нашел… Там дом — не написали номер…

— Сафаралиев?.. Да! Пошель, пошель, товарищ подполковник! (у дневального) Сафаралиев давно ушель? Нет, недавно, товарищ подполковник. Все!

— Так он дома, подполковник?!

— У-у, Махов, Бахов — один хуйль!

— О чем думаешь, Камо?

— Ну-у, книгу читаю… Дурьян… Ну, это я взял там… Мне армян дали… Много армян эту книгу читаль. Ты полтора года служить? Короче, год осталось?

— Да, а что?

— Да так, нормально, да. Зима уже скоро закончилась, потом лето и… домой. А мы еще один русский зима!

Я (увидал в окне):

— О! Идет, идет Колесников (майор)…

Вскочил Камо. Выбег навстречу:

— Товарищ майор, подполковник Давидянц приказал вам позвонить сорок пять — один.

Тот на ходу:

— Все понятно. Ты чем занимаешься? Ага — так…

Прошел кто-то, резко ударив дверью… За окнами приближаются голоса.

Срочно конспирируюсь в постель.

Несмолкаемый хлюп стекающей с крыши талой воды. Покурить бы…

Лязганье подковок Камо по кафелю коридора…

Кто же это прошел? Хнычет дверь… Кто-то, видимо, задумался или заговорился.

Завтра узнаю, чем все это паркнарядное идиотство… Явственно слышу, что кто-то кричит за стеной, в канцелярии… Майор! Это он! Вот, хлопнув дверью, выскочил на улицу… С улицы гогот, хлюп в фортку. Обдало теплым, какой может быть при тающем снеге, ветром. В черной масляной луже — растаял натоптанный снежный настил — плавает, покачиваясь медузой, фонарный блеск. Фонарь тупо уставился в эту лужу.

Под ветром трясет кудлатой мордой своей, словно силится протрезветь. Была бы сигаретка, вырубил бы свет и любовался этим голубым таяньем, его переходами, умираньем. Смотрел бы, как проступают на бледном теле черные пятна вечности… Сажа!.. Са-а-жа! Сказал бы Женя Кириллов. Тс-с, прислушайся!

Тает…

17.12.80.

Утром уже стычка. С кем? С Нагиевым.

Козлов:

— Ты чего, Никит, с ним?

— Коль, я тебе так скажу: если спрашивать, то со всех. А если не со всех, то вообще ни с кого! А то царьки, понимаешь ли, у нас уже начинают вырастать, пупчики. Уже другими начинают помыкать, а мириться с этим нельзя!

Колька:

— Так, слушайте сюда! Не рассчитывайте ни на чего хорошее этой ночью, ясно! Щас придет Долгов, я не знаю — с этими друзьями или без них. Так что не попадайтесь лучше под горячую руку… Семь бутылок выжрали, сволочи!.. Встать, смирно!

— Вольно, садись!..

Скоро обед уж. Я рано сегодня пришел с объекта… Обманул всех, сказал, что Деда Мороза надо репетировать в школе, и меня отпустил Долгов, и я пошел по дороге.

Снег подтаял где только можно. И образовалась на дорогах ледовая корка, кое-где крепкая. Светло и тихо. Небо затянуто рыхлыми усталыми облаками, но есть чудные — синие с розовыми просветами. Деревья совсем-совсем голые, но, когда идешь, ветки приобретают ажурность. Идешь медленно, но кажется, что мчатся они вместе с тобой по воздуху.

Вот царство робких тополей,

Мерцающих в прозрачной сини,

За ними — даль,

А там, за ней,

А там, за ней, — подтаявший хрусталь России.

Ничего уже не смог добавить к этому странному пятистишью.

Для вида сходил в клуб, там побыл полчаса, потом забрался под клубный чердак и стал читать Толстого.

— Понимаешь, Резо, человечество просуществовало уже тысячи лет. И все время люди, самые, может быть, лучшие люди, писали книги, рисовали. Они как бы сохраняли свою жизнь, понимаешь, все, что они о жизни поняли — записали! Это ж какая мудрость! И кажется мне, грешно не стараться узнать, что ж они там написали, а? Как ты думаешь?

Молчит Резо.

— Короче, в техникуме я учился, в карты обычно играли на деньги до утра, часов до трех, до пяти. И вот однажды… Парк темный, темный… такие толстые деревья. Из-за дерева выходит девка, лицо белое-белое, лет двадцать, в черном: «Мальчик, проводи меня…» Хмель сразу вышел, пиздец. Потом на другой день опять пошел в карты играть. Но уж парк обошел. Там улица. Старик выходит с костылем: «Мальчик, проводи меня». Потом рассказывал, не верили. Говорят, какая-то подруга с блядок шла, на хуй! А говорят колдунов нет. Есть! До хуя их! Короче, у нее в школе, когда учился, в Рязани еще… И, короче, брат мой двоюродный женился и про мать жены говорят, что она колдует, но только еще не определенно… Короче, вот что получилось. Мы к девкам ходили. Залезли за подсолнухами к своей родной, к этой… А брата не было, он был в лугах, короче, одна бабка! Темно уже… Накрутили подсолнухов. Дверь скрипнула… Мы бежать. Знаешь, такой испуг непонятный, бежим — какой-то гогот лошадиный, бежали всю дорогу и прибежали не в свою деревню, а в другую, километра за три… Мы около клуба сидим, семечки щелкаем. Подходит собака и смотрит. Я ее подозвал, но собака раз — в темноту!.. Ну вот… мы пошли в свою деревню. А потом, через два дня эта бабка рассказывает — родственнички-то ко мне за подсолнухами. Вот откуда она могла узнать?!

19.12.80.

Последние несколько дней я все время увиливаю от работы и читаю, читаю… Когда только могу… и сейчас мне стало совестно от простой мысли: и во всем главном для него соглашаюсь с ним, даже потрясаюсь этими простыми его рассказами. Понимаю, зачем, с какой целью и как, какими средствами они сделаны, все равно потрясаюсь. И не тем, как он пишет, а именно содержанием этих, как стрела летящая, нацеленных историй.

А увиливаю от работы… Не то что от моего увиливания кому-то хуже — нет, всем, в общем-то, все равно… Но мне хуже… Потому что образуется между мною и ими опять расстояние, равное этой самой непроделанной работе. Я перестаю понимать течение их мыслей и их желания. Образуется вокруг меня как бы невидимый пузырь и не подпускает ко мне никого. Им кажется, что я занят каким-то важным, им недоступным делом, они уважают это дело, но от того, что оно не доступно им, и я становлюсь чужим… Я ловлю себя на мысли: и пусть думают, и пусть чужой, зато мешаться не будут. А это значит, что я уже ослаб в своей цели понять их изнутри, и не пойму, и не понимал никогда, а значит, и цель эта придуманная, временная — пока я здесь и нечем другим заниматься.

Этакий пупчик благородный: Я — Они.

Мое — Их.

Совестливый… Словно Бог на меня по-другому, чем на них, смотрит и беспокоится больше и по-другому… Вот ведь какая чушь!

Кто только, наверное, не мучился собой и не пытался переделать себя, но, видно, пустое это занятие… Но этим мучиться надо, но не от меня сие зависит. А хорошо было бы: проснулся утром — сегодня буду мучиться тяжелым положением негров в ЮАР, проблемой всеобщего разоружения, ну а в себе, скажем, незнанием французского языка… Чувствую, что если я щас же не перестану заниматься подлейшим своим писанием, то допишусь до чертиков.

Даня:

— Вот, скажем, возьмем моего отца, хоть он мой дедушка, но он же мне как отец. Он сорок лет проработал и щас работает бухгалтером, старшим бухгалтером… У тебя сразу появляется в мыслях, ну это, конечно, очень опытный такой человек, который уж нажил! Я тебе хочу сказать: у нас всего две тысчонки, он никогда не занимался махинациями. Все бухгалтера никогда не помогали простому рабочему люду. А ведь бухгалтер все знает… И никогда рабочему не говорили, что там рабочему за месяц остается, и рабочие всегда плакали от них. А мой отец это всегда делал, каждому рабочему. Ему только спасибо говорили. Мой отец как говорит: например, он просит: «Ильин Никита, товарищ, я выписал двести килограммов пшеницы. У тебя есть машина, привези, пожалуйста…» А он тебе много помогал, он тебе верит, дает деньги. А ты забываешь об этом, деньги пропиваешь. А отцу это уж надоело… И вот, например, ты приходишь за деньгами, а отец говорит: «Приходи завтра, мне некогда». Так и на следующий день. И вот тогда-то ты уже идешь с подачкой. Понимаешь?.. И вот скажи, как же жить? Я Турманидзе делаю альбом и говорю: «Вот, Турманидзе, у тебя фольги до хуя, ты мне остаток отдашь, а я тебе все сделаю…» А иначе жить нельзя… Сорок лет дураком жить нельзя. Ты на моего отца хер ложил, и я на тебя поклал. За даром ничего делать не буду… Сорок лет дураком, что ль, жить?!

Ваня Б.:

— Не сможешь это сделать, потому что ты человек с мягким сердцем!

— Вот, Иван, золотые слова. Вот я говорю, не буду делать, а потом сердце мягчает и делает…

Ваня:

— Да-да, ты готов не пожрать — сделать человеку. Вот так.

— Вот, смотри, писать бирки — не моя работа, но просит. Хорошо — сделаю. Но он мне тушь, ты видел, у меня тушь черная, я ее сюда от Снеткова принес. Он ее, падла, взял и мне же говорит, что она — его. И теперь — во! — я им эти бирки буду писать!

Ваня:

— Но ты же все равно сделаешь. Сделаешь! У тебя ж мягкое сердце! Сделаешь, если попросят, сделаешь…

— Не, не буду делать. Сафаралиев, если придет, я ему хуй собачий буду делать там, у меня мягкое сердце, что угодно — ничего не буду!

— Блядь, чего я кислоты этой ебаной не напился?! Блядь, чтоб я сдох! С этими политзанятиями теперь… Все равно добьюсь, чтоб меня посадили!

— Э! Иван… Один год отсидел… отслужил — потерпи ты десять месяцев. Надо терпеть. Терпеть надо.

— Заебался я уже на хуй!

Даня:

— О, бля, Господи! Скоро же это кончится — эта армия! Приехать домой — мать поцеловать… Никит, ты мать свою целуешь? Ну, в день ты сколько раз свою целуешь? Я свою знаю точно сколько. В день где-то двести раз — без пизды!

— Как это двести?

— Обожал ее целовать, она даже уже знает, уже, говорит, надоело… Ладно, Никит…

— Ну какое его, Керимова, дело?! Я же не рядовой, что я ему должен оправдываться! Сегодня утром на меня с кулаками бросается… Если он требует уставного, хуй с ним, но он уже хочет большего.

— А что было-то?

— Утром уже все полностью встали. Присяжнюк меня подзывает, дает задание — «Хорошо, товарищ прапорщик». Пока он мне объяснял… Балабанык идет, у него чистое белье, и я тоже не врубаюсь, думаю, всем белье, и спрашиваю у прапорщика: «Дайте, товарищ прапорщик, мне белье…» И этот подлетает: «Ты кто такой?! Никто не получает, ты что — другой?!» И катит на меня кулаки… Прапор остановил.

Ходил на доклад…

Долго не мог дозвониться до дому. И опять полезла всякая мистика в голову… Думаю, не надо мне сегодня дозваниваться, дозвонюсь — никто не приедет ко мне завтра, в субботу, или в воскресенье. Думаю так, но все равно набираю номер. Вот в такие минуты остро ощущаешь свою солдатскую униженность и зависимость: не понравится, надоест дежурному мое топтание, скрипение в будке — прогонит ко всем чертям. Дома все частые гудки. Набрал номер Бартмана.

До последней цифры не знал — буду говорить или просто проверю, работает ли телефон… Антона голос…

— Да-а?!

— Антон, это я, привет. Ты узнал меня? Это Никита. Ну как ты живешь, Антон? Ты щас можешь говорить? У тебя ничего не случилось? Мне кажется, у тебя что-то случилось… Ты не спал? Свои стихи… Слушай, дать тебе совет? Ты их отложи на месяц, а потом свежим глазом посмотри… А? Нет, я все понял, прости, ну тогда, конечно… А мама твоя где? Значит, ты, в общем, не очень можешь говорить… Нет, никакого особенного дела у меня нет, просто позвонил… До своих никак не мог дозвониться и решил тебе позвонить…

Усталый Антона голос.

Я дозвонился домой.

У бабушки инсульт.

Парализована правая часть.

Восемьдесят четыре года…

Близится исход… Бабушка!

Отчего я никак не умею почувствовать огромность этого? Словно о ком-то чужом думаю… И лезут страшные в своей пошлой расчетливости мыслишки. Я не даю им определиться в слова. Рву в клочья, стряхиваю, стряхиваю… «Нет, нет, все!»

Медленно просачивается осознание огромности происходящего сейчас там.

— Ты смерть ее спокойно воспринимаешь?! Болезнь, вернее… Я бы нах, бля… Последнее время вообще хуево стало. Каких только ни встретишь. Раньше болели, но не так.

И случился разговор.

Я говорил, что надо уступать и быть с врагом как с младшим братом. И он понял и закрепил все это образом мостика над ущельем — кто-то должен уступить. А потом вдруг взорвался:

— Ну почему я должен им все время, а мне — никто; что, я так и буду стоять?!

— Но все же лучше уступить, чем столкнуть проходящего в пропасть, а, Даня?!

— А если их две тысячи, сто тысяч?

— Даже миллион!..

— Ну так ведь никто не поймет этого…

— Ну а зато они будут живыми, Даня. И… открыть тебе самую главную тайну? Ведь самым счастливым из всех будешь ты! Понимаешь, ты… надо хоть чуточку, хоть раз испытать это, и в тебе поселится азарт добра, понимаешь?!

— Азарт… Это как на охоте, только наоборот. Ты великий человек, а я, понимаешь…

— О, нет — нет, ты это брось, Даня, ты этим не отговаривайся. И скажи мне, ответь, вот ты меня сейчас понимаешь?

— Я понимаю… я тебя еще в мае понял!

— Так смотри, ты согласен, что то, что я говорю, это правда?

— Больше, чем правда!

— Так, значит, ты меня понял. Значит, один человек, хотя бы один человек меня уже понял. Ну а как ты считаешь, мы с тобой абсолютно исключительные люди или есть еще люди способные нас понять? А?

И тут в комнату вошел Юрок, не кто-то, а именно Юрок Афонов… Тот главный, кто давно уже это все понял для себя. И стал подметать… Тихо, чтоб не мешать нам, стал подметать. Собственно, мы уже все сказали друг другу, и Даня пошел спать. Если бы вдруг все это оказалось отснятым на пленку, то… дальше, дальше…

— Прочел бы ты мне письмо свое, Юрок, а?

— Нельзя!

Придется сочинить самому, но уж потом, когда буду перепечатывать…

Наступит ли это когда-нибудь?

О! Благословенная жизнь мирская!..

Сон про двух царей — Толстого и Достоевского.

Их свита. Там и другие коронованные…

Очень реален. И публика обсуждающая, взирающая, подмечающая…

Место: что-то типа зала Чайковского.

Причина соединения всех вместе? 2000-й Новый год — значит, зима.

Дать, как Толстой выжимает бороду, реакция на это Михаила Кузьмина, как-то будет среди всех Хлебникову?

Из современных затесались туда многие. Ироничный Набоков, решительный Солженицын, улетающий Пастернак, млеющий Вознесенский, экзальтированная Белла, обиженный Евтушенко. Бродский беседует с Анной Андреевной. Группа «деревенщиков» вокруг Толстого. Достоевский озирается…

Зарубежные гости?

Пусть будут, только XIX–XX веков. Пусть будет Бальзак, восторженный Лорка, улыбчивый Маркес… Стендаль, ну там все остальные… Гюго? Да, он будет, но всем — не до него.

Дать критиков… пусть боксируют. Шкловский набьет морду кому-нибудь, кому? Только не Белинскому… Скажем, Писарев с шестом — прыжки…

Дать кучу поэтов, разноцветных. Развлекуха у них — кто кого переорет!

В зале среди публики мальчишка — потомок андерсоновского.

Дать сказочников, вначале там буду и я… Байрон, Пушкин, Лермонтов, Мюссе, Ростан, Петефи — все с пистолетами.

Зал Чайковского, но без стен…

Трибуна одна, чтоб не разбегалось внимание.

Из зала дать наблюдателей, комментаторов. Один — профан неграмотный, но страшно любопытный.

Многие маются, не поймут, к чему все это.

За трибуной я, пока молчу.

Да, и пусть каждый прибывает на эту новогоднюю встречу, думая, что ждут только его одного, а тут нате вам!

Бояна все путают с Гомером (почетные гости).

Мандельштам рыщет в поисках Данте.

Скучно…

Выстрел!

Кто-то застрелился… кто?

Пруст положил руку на плечо Джойсу, что-то шепчет.

Рильке взасос целует Цветаеву.

Беккет поглаживает Ионеско.

Много новых, молодых, злых лиц.

Бодлер смеется…

Я начинаю читать свои записки, все затихают… Слушают.

Восторженно-внимающая тишина…

Колька Козлов:

— Там (на гражданке) жизни, жизни не хватает, все ограничено какими-то рамками: то — нельзя, это — можно… У, бля! Сказку все пишешь, да, Никит?

— Угу.

— Афонов, иди сюда, плесень. Ну чего ты мне нового расскажешь?

— Поймали голого Балабаныка, но успели одеть его.

— Чего, к бабе пошел?

— Ну да, там замерзнуть решил… В санчасть свезли… Плохо он кончит.

— Ну что, сыграем в крестики-нолики на бесконечной доске?

— Не хочу.

— Чего ж ты все пишешь? Мож, ты меня описываешь?

— Сказку пишу про то, сам не знаю, про что…

— О! Поэт-ефрейтор! Смотри, начнешь голым бегать, как Балабанык, скоро…

Игорек Александров:

— Что такое готовишь, Никит? Возьми меня Снегурочкой… По квартирам хочу Снегурочкой ходить. А-у-у, сука, здравствуйте, ребята, с Новым годом, бля. А кто Снегурочкой будет? Ничего девчонка. Никит… — читает: «Дед Мороз призы принес и хочет проверить вашу ловкость». Гнусности какие, бля. Мила Маше помогала… Я хочу быть Серым волком: «Я злой и страшный Серый волк, я в поросятах знаю толк!» Ой, она тебя даже милым будет называть. Ой, скотина ты, Никита, ненавижу. Ага! Потом она тебя обзовет смешным старичком…

И вот уже слышу его тонкий обиженный голос из сортира:

— Можете здесь вдвоем работать, меня не ебет… Но чтоб здесь все было убрано.

А потом очень надолго становится тихо и отмеренный возникает периодами плеск. Тянет из ведра сортирный бедолага тряпку, трет кафель… И ему даже немного радостно создавать блестящую вымытость пола. Ползает тряпка, плитки блестят, улыбаясь свежими мокрыми улыбками, словно по сортиру гуляет весенний дождь.

Боже, подари мне скамейку на Патриарших, мокрую от весеннего дождя, с прилипшей газетой, еще теплой от задницы сбежавшей старушенции…

— Товарищ ефрейтор, вы не хотите идти спать? Бегом, бля, быстро, бля!

— Игоряш, дай, пожалуйста, еще сигаретку.

С 16-го на 17-е.

Ночь… Снег на плацу растаял, и получилось озеро. От непогашенного окна стоящей на берегу казармы к другому берегу, создавая иллюзию глубины, бежит широкая блестящая полоса, и уже в ту полосу, как в зеркало, смотрится потревоженная ложной весной береза, и ей жутко от того, какой она видит себя там, в глубине, — так, наверное, жутко было бы увидеть себя в зеркале мертвецу.

Два черных мохнатых кота. Один с белым ромбиком на груди. Я проходил мимо и обратил внимание, что они уставились друг в друга и на два голоса воют заунывными хнычащами голосами… любовный дуэт?

И вдруг, с рыканьем, прыжком один, хвостом об лед, бросился на другого когтями в голову. Обхватились, катаются. Пыхтят тяжело, часто. Выдохлись, один навалился на другого… отдыхают, распались. С ромбом, он посильнее, сильно подрал противнику бок. Повернулся и медленно, все время вглядываясь, отступает. Вдруг резкий скачок в сторону и прыжок на спину к врагу. Опять бешеные крики, катания по траве, по снегу. Не замечают ни меня, стоящего над ними с блокнотом, ни ржавой вонючей лужи, в которую попал сейчас один из них, завалился на спину, едва успев защитить пузо от разевающего в оре красную пасть.

Тот, что с белым ромбом, визжал и вгрызался в шерстистый загривок. Пасть он разевал так, словно хотел ее сам себе порвать.

Коты кусаются, как собаки!

У них красные языки!

Перед дракой коты поют!

Жуть..

Банальная сказочка

Он жил тревожно, этот человечек, боялся всё и вечно делал вид; скорей всего, жилось ему, как свечке, в которую из форточки сквозит. Он все мечтал, мы все тогда мечтали. Умел летать, предпочитал — пешком. Его всегда улыбочкой встречали и провожали камешком-смешком. Сию традицию верней назвать рефлексом. Так за комариком сама спешит ладонь. И умер человечек, как известно, обычным способом — подули на огонь…

Ночь с 21-го на 22.12.80.

Ваня Б.:

— Дали бы мне власти, с этой части ни хуя бы не осталось, я бы всю ее на хуй пропил, в пизду!

— Ну как тебе это стихотворение, Вано?

— Красиво!

— А тебе, Андрюх?

— Интересно… Но ведь это же не просто так… Это ты про кого написал? Как все быстро в армии делается, и штаны стираются и тут же сохнут. (Андрюха гладит только что выстиранные хэбэ.) Усекай, Никит, смотри, как влага испаряется.

— Ну ладно, пойду я спать.

— Ха-ха! Я б спал бы уже давно, щас свои галифе поглажу, потом курточку; все-таки, несмотря на то, что я их стирал в горячей воде, они все равно посветлели здорово.

— Спокойной ночи…

22.12.80.

А-х-х! до какого бесстыдства мечтается мне порой. Разгуляться, распоясаться! Что там ковыряние в носу, почесывание зада на плацу ли, в столовке, в бане ли, в клубе ли, на концерте… представляю себе Грязнулю.

И все-то у него чешется. И все-то он чешет… Вечно в движении, вечно в поиске. То гонится пальцем за вшой, то для профилактики полный чесальный массаж от волос до пят.

О! Ковыряние — чудное это занятие, скажу я вам!

Поковыряться спичкой в ухе, в зубах, реснички разлучить, макушку пробудить от спячки и уколоть дружка в «жопень»! Вот это, я скажу вам, — дело! Вот это жизнь, вот это — да! Это то, это наше русское, мужицкое, крепкое, сокровенное, на века!

Ночью, когда уже смыкаются веки, не могу читать, выключаю свет и высовываю голову в фортку. Полной грудью дышу — морозцем прочищаю горло и мозги!

Так бы и въехал в новый день, слушая капли с крыши и эту далекую, живую, гулкую возню звуков ночных… черт!

— О! Блядь! Ебоно в рот, как ты меня, я думал, кто это? О, бля — зачем ты туда залез, а?

Все порушил дурак армянин. Ржет над моей раскоряченной позой:

— Ты чито там застрял? Ты чито, туда вылезти хочешь, раком встал… Ха-ха-ха! Ты уже скоро с ума сойдешь от этих книг!

Сегодня возвратили в батарею Адилова. Страшный тип. Вот он щас у умывальника.

Мослы трет (качался). Царек…

— Ой, Балабанык, иди сюда, бля, шею подбрей!

И тот спешит, бля, шею ему подбривать.

И уже его здесь «все заебали»…

Уже он «тут всем жизнь устроит»…

Итак, Адилов.

Снег! Снег… Мокрые крупные хлопья валятся во все небо. Черт возьми, голова кружится. Прожектор озаряет снегопад — маскарадно-карнавально! И словно летишь!

Хачатрян в сортире вдруг (сидя на толчке):

— «Мой дядя самых честных правил…»

И всю первую главу! Да как!..

— Он умеет льстить. Понял, да?! Ну а зато может потом очень жестоко… Понял, да?! Льстит и мстит со свойственным темпераментом южанина. Этого человека надо держать на расстоянии. (Колька Козлов об Адилове.) По сути дела душонки мелкие живут только своими интересами и каждая по-своему, как листик на дереве… Хоть тебе будет тридцать лет, хоть сорок, будут за тобой ходить, бля, оформлять твой характер. Вот посмотришь, он щас, у-у-у, будет таким человеком ходить. Потихоньку ему начнут тут. Знаешь, как тут хребет ломают… полегоньку. И вот наконец как раз к осени поутихнет.

— Никита, старшина зовет.

— Где он?

— На улице…

— Вы меня звали, товарищ прапорщик?

— Погода меняется, смотри, чтоб вы тут не зарастали этим снегом. Вот щас поутихнет, крыльцо, дорожка, чтоб были почищены.

— Ген, у Черепенко Сереги умерла мать.

— Да ты что!

— Да… меня просил тебе передать это Радик Ким. Он уехал сегодня домой.

— А когда он тебя видел?

— Да вот здесь, на разводе…

— Он дежурный сегодня? Да… О, бля! (Ушел.)

— Ильин, на выход!

— Что?

— Вон тебя зовет, вон старший дежурный.

Камо:

— Ильин, давай-давай сюда, иди, считай, вон патрон, ружье читай… (заступаю) Все распиши, пошли к майору. А то мне пизды дают, почему так долго?

— Угу.

Артур Хачатрян:

— Никто не знает, кто сегодня ответственный? Коль, не знаешь?

— А хуй его знает!

— Блядь, до чего наш отдел дошел, «дедушка» советской армии, сержант, не знает, кто сегодня ответственный? Ну кто ж мине отпустит спать?! Спать хочу. Да. «Деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок…» Да? «Я вас люблю, чего же боле?» Да, Никита? Ох, заколебали уже, ну кто сегодня ответственный? Эй, хватит орать! Пошли вы на хуй, заебали уже, не дают спать! Голова рушится… Бля, от нервов нога болит, может же быть такое.

Артур положил шапку на парту, голову ткнул в шапку, руки раскинул по всей крышке. Птицей спит…

— Ты что, спишь, а?

— У блядь. Не ебет ни грамма никого, что человек хочет спать, давайте спать! (Спит.)

Вбегает Александров, голый почти:

— Вася, бля, сюда со снегом! (За ним Вася.) Ты чего, охуел, Вась?! Сдаюсь, Вась… Ну сдаюсь. (Оба хохочут, и нет их уже.)

Нам:

— Ильин, прогулка будет?

— Нет.

— Во-о-от, хорошо!

Гики, крики в коридоре…

В ленинской комнате пишу. Хачатрян — птицей, и кто-то там еще ухом к парте, затылком ко мне. Слушает, словно грудь у парты, — спит. Кто же это?

Дракончик?

Козлов:

— Ну что, понял, что это за человек?

— Да понял, понял я! (А руки еще дрожат, чертова дрожь, она всегда, всегда, гадина, начинается в самые неподходящие моменты.) А понял я, знаешь что? Ведь он, в общем-то, неплохой человек. (Ухмыльнулся Коля на это.) Да! Неплохой, но нервный, понимаешь, страшно нервный, до невменяемости!

— Ну да — до невменяемости… Мнения в нем о себе много, вот как!

Было:

На кровати лежал Адилов и покуривал. Я зачем-то подошел к фортке, открыть, что ли, ее?..

— Эй, мне с тобой поговорить надо, ты ко мне попозже подойдешь. Ясно?

— Давай щас поговорим…

— Щас я не желаю, позже. Ясно?

— Ну хорошо, ты тогда ко мне подойдешь, я буду в ленкомнате, и поговорим…

— Нет, ты ко мне подойдешь. Ясно?

— Ты что король, чтоб я так к тебе подходил? Если у тебя есть что сказать, говори сейчас. (И тут началась дрожь.)

— Что? (Пауза.) А ну уебывай отсюда, бля!

— Почему я должен отсюда уходить?

— Я тебе сказал, уебывай отсюда!

(Пауза.)

— Да нет, ничего у тебя не получится.

И вот он вскочил, съежились маленькие и полузаплывшие (мелькнуло: вот что значит!) злые глазки, покорежилось лицо: одна бровь залезла на лоб, другая гусеницей шевелится. (Мне не страшно, но — дрожь.) Мы поговорили…

Сходил на доклад… На дороге по пояс голый солдат обтирается уже начинающим таять, но еще пушистым свежим снегом и смеется.

В Москве умирает моя бабушка…

— Как уж суждено, как уж суждено… — Мама в телефоне. — Может быть, ты приедешь… Отпустят тебя, может быть, завтра, попрощаешься.

— Мама, она вас узнает? Что она говорит, как смотрит?

— Ну что она говорит… Ты помнишь, что завтра Сонюшке шесть месяцев, мы будем звонить, поздравлять…

— Але, Антон, ну как ты? Тебе звонил Семен, передал блокнотик? Слушай главное!.. На днях в Москву нагрянет Даша Кибрит… Вот щас слышно? Даша Кибрит нагрянет в Москву… Она будет звонить тебе и скажет: «Здравствуйте, Антон. Я Даша Кибрит». Ты ее свяжешь со мной… Она очень интересная, Антон… Антон, у тебя что, неприятности? Дома, да? Мама? Она где, в твоей комнате сейчас? Понял… А ты меня понял? Антон, я написал тебе письмо, но решил не отсылать… Там про то, что ты отчаялся… Отчаялся ты? А-а-а, да ничего, ничего. Не важно. Это я шучу… Антон, если надумаешь приехать, приезжай в субботу… Как ты меня сейчас слышишь? В субботу… Ну да! Может быть, завтра я буду в Москве, у меня бабушка умирает!.. Сейчас очень плохо… Восемьдесят четыре. Я говорю, ей уже восемьдесят четыре… Ну хорошо, Антон, до свидания. Але, але, але! Не слышу, что? Але… Черт!

Данька ночью (об Адилове):

— Ну что, Никит, убедился?

— В чем?

— В хамстве.

— Это не хамство, Дань, это иное… иное. Иди спать лучше сейчас, ты уже засыпаешь совсем.

— Спокойной ночи, Никит.

— Угу.

В чем они хотят меня убедить? Что все есть злоба и нет добра (в этом мире?) А может быть, они хотят, чтобы я убедил их… Не бояться, боятся правды этой, ибо слишком уж тогда по-другому надо жить.

Дракончик, твоя пора пришла… Шмякни о пол хвостом.

— Только рано, милостивый сударь, отчаялись…

— Высокопарный болтун!

Гена Трухин:

— Никит, у тебя закурить не будет? Не могу никак заснуть, кашель замучил… Спасибо, Никит.

— Ты куда?

— Спать пойду. Щас, думаю, пропотеть… Щас шинель, два бушлата, хэбэ…

— Дозвонился до Мишки?

— Да.

— Он не знал?

— Знал, ему Серега сказал, вот несчастье-то.

— Она у него сильно болела?

— Да-а! Операцию сделали.

— А у меня бабушка умирает в Москве щас.

— Умирает? А почему ты думаешь, мож болеет? Сколько ей?

— Восемьдесят четыре года.

— Возраст… У тебя, Никит, никаких таблеток нет? От кашля, ну вообще, чтоб пропотеть.

— Нет, у меня вообще нет таблеток… Мож, у него есть?

— У кого — у него?

— Ну вот у него.

— У кого — у него?

— Ты чего, не видишь?

— Ха… Все шутишь!

— Дракончик, дай ему таблеток, Дракончик!

— Возьми…

Делает рукой так, словно берет.

— Взял уж… Ты все свою историю пишешь? Тебе легче… Бля, я вчера тебе говорил, что пойду читать. (Он читает по моему совету «Воскресение».) Хуяк в тумбочку — а книги нет… Александров, пизда, в караул забрал, сука!

— А сегодня ж ты читал?

— Ну вот как он пришел в шесть часов, так читал. Вот он пойдет на суд, бля, Нехлюдов. Ладна пойду я, на хуй, мучиться, завтра должен встать мокрым… Ты тоже уже сопишь… Спокойной ночи!

— Да это не я, Ген!

— Что?

— Не я соплю…

— Как?

— Да вот он, он!

— Кто?

— Дракончик.

— А. Ха-ха-ха! Да!

Ушел.

— «…ибо необходимому человек должен покоряться…» и т. д.

Даня:

— Чьи слова?

— Гегеля.

— Никит, я с тобой согласен… Но только не с этими людьми, бля. С ними согласиться — и на шею сядут! Рабом будешь, швалью! Ох, с этим будет туговато — ох, бля. Никит, помянешь мои слова… Те хоть орали, а этот будет кулаки в ход пускать. Но уж тут я не выдержу, котелок ему размажу. А пойдешь доложить — доносчиком назовут. И Давидянц не любит тоже доносчиков.

— Его скоро уберут от нас.

— Почему?

— Так я думаю.

Колька Козлов:

— Кому не спится в ночь глухую?! Никит, почему мне не спится? А? В караул не ходил, вроде, а не спится.

Даня:

— Где ж ты, Николай, так заправился?

— А ты чего не спишь?

— Да не хочется.

— Что ж с тобой будет, когда ближе к дембелю жизнь пойдет?

Коля (о целине):

— Собак жрали! Собак жрали!

Даня:

— Наших?

— Которые гавкают, бегают… «Свежесть», зубной эликсир, пили… Там как начнут в стенку все бросать. А с другой стороны кирпичи валятся на офицеров, так те только к следующему вечеру появлялись, а перед тем узнавали, протрезвели ал и нет… Ну так вообще-то туда стоит съездить. Там захотел в кино, на танцы пошел, там так: «Товарищ капитан, у меня девушка появилась!» — «Иди еби, только чтоб не рожала!» Это у нас был Яковец каждый день в стельку да в стельку. Там бесполезно! Он неврит схватил, у него там на правой ноге ступня отнялась, домой на лечение съебался!

— То есть, в общем, там офицерье крупно зарабатывает?

— Крупнейше! Но они там пьют безбожно.

И опять натыкается разговор на Адилова:

— Апосля истории с Тимофеевым ему как предложили: «Разжалуем — оставим». Он: «Нет!» Короче, перевели в десятый отдел, ну а у меня там половина земляков… И как-то раз я встретил одного в санчасти: «Ну как там Адилов?» — «Он мудак из мудаков:

пиздим!..» Короче, его там сломили, били так, что харкался кровью… И тут началось: слово сказал — в ебало! Он решил перейти, его не переводят, он начал пить… С надеждой на что? Чтоб перевели. Ну вот и перевели… А вроде, с ним вышли в туалет, ну я, вроде, раз с ним по-мужицки хотел поговорить… Он мне сразу: «Начинаю службу заново…» Потом на меня: «Ты плотно занял мое место». Я ему: «Смотря кто чье». И он сразу раз: губу закусил и в окно глядеть…

«И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья…», — Н. Гоголь «Шинель».

24.12.80.

Ночь. Крики. Упругие. Резкие…

Я, мальчонкой дрожащим, в ленкомнате, и кажется ему (мне), что страшные злые люди там за стеной решают, как погубить его. И почему-то обязательно представляется скорое будущее, и он уже среди тех страшных людей, и они мучают его (меня)…

Крики. Упругие… Резкие.

Не считающиеся ни с ночью, ни с горлом крикуна.

Воздух рвут, как перину… удары кинжалов.

Звереют с каждым ударом.

О чем кричат они?

О том, что кинул Хачатрян бычок на кафель и не хочет его поднимать…

— Убью, еби тивою мать!

А вот уж и угомонились.

А через пять минут — смех…

Во! Запел Хачатрян… Что за люди?!

Все-таки все тает. С крыш и деревьев шлепаются капли.

Настырное слюнявое хлюпанье.

Раздражает, как сморканье.

В кране тоже набухает и плюхается потом в умывальник капля.

Улетающее состояние сосредоточения на этих столь разных по причине и столь сходных по форме процессах… Кран вот возьму и заверну покрепче, а с тем заоконным не поделать ничего, разве что уши заткнуть.

Человеческое и вселенское…

Прирожденное и воспитанное…

Не переделать этих ребяток и не понять мне их!

И будет капать с плохо закрытого крана и таять будет в природе и тогда, когда меня не будет вовсе. А не было бы меня здесь сейчас, не вклинился бы сознанием в эту случайную рифму природы…

— Ну и что?! — захлебнулась мысль.

«Не жизнь проходит, а мы сами проходим в ней», — В. Шкловский (из рассуждений об «Анне Карениной»).

Ночь устроила к утру каждой веточке, столбу, кустику снеговые лампасы — пушистые, дыхнешь — рассыплются… Сунула утру в светлые его сине-серые ладони солнце медным тазом и светит широкой розовой тающей на глазах полосой, бегущей от неба по верхушкам деревьев и падающей под ноги. И до того он прекрасен, этот солнечно-розовый шарф под ногами. И так реальна нежность, исходящая от него, и хрупкость, что идут солдатики опасливым мелким шагом: «Случаем не наступить бы, не подпортить вещь!»

— Сегодня пгхода очэнь прэкрасная… Дрогха вся в снегу! Хорошо…

Обледенелые провода толстыми стеклянными цепями повисли вдоль дороги. А сама она вся усеяна веснушками, вроде личика одной моей знакомой, смешливой, кровь с молоком, роскошной приятельницы.

Ну вот: это бессмысленно, и негусто сыпет рыжий песок фыркающий косоглазый грузовик.

После обеда — школа.

— Дед Мороз пришел, вот Дед Мороз! Солдатик, ты Дед Мороз!

— Гав-гав!

— Он лает… Ха-ха-ха!

— А где Клара Васильевна?

— Ой, не знаю, не знаю (заморенная физручка)! А, вон она, в классе.

— Спасибо…

— Да что вы, не за что!

— Здравствуйте, Клара Васильевна!

— Здравствуйте, Никита Алексеевич. Вы подождите нас немножко, мы сейчас закончим.

Девочка перед ней — чудо! Откинута на спину пушистая белая шапочка… Отвечает ботанику.

Из коридора:

— Клара Васильевна!

Вышла. Мне — девочка:

— Ой, забыла, как минеральные соли в растения попадают?

— Минеральные соли? Ну… корни, наверное, их впитывают из почвы…

Вернулась:

— Так, ну вспомнила?

— С помощью корней…

— Что с помощью корней? Минеральные соли поглощаются в растворенном виде. Как это происходит? Галя… мне, конечно, понятно твое стремление…

Школа… школа.

Парта для второклашек.

Умудренная, изрезанная, с сединой от нестертого мела доска… И толстозадая… почему-то они все толстозады, эти училки начальных классов… Клара — этакая Мордюкова местного значения, но незлая — усталая.

В коридоре восьмиклашки наряжали елку…

Я поговорил с ним!

Сели на ужине (не случайно с моей стороны) за один стол, больше никто не подсел.

— Дай чайник.

— Будь добр и мне налей.

Налил.

Шли с ужина, говорили. Он достал пачку, предложил и мне. В умывальне курили одну за одной (все его) и проговорили до отбоя… О чем? Этого не должно, не важно знать… Просто камера (кино), если бы вдруг попристальней всмотрелась она в нас, то заметила бы и приглядку взаимную (это вначале), и как насторожен был Адилов (Сережей его зовут), как глаза все отводил (вначале), как, пользуясь этим его несмотрением на меня, разглядел я его свойство быстро краснеть, багроветь, вернее, лоб морщить, суживать глаза и нервно вздрагивать на снующих туда-сюда солдатиков (кто поссать, кто просто покурить, поболтать). Подметила бы камера (кино), как постепенно оживлялась, организовывалась беседа наша и приобретала характер не то чтобы спора, но, вроде как, я его в чем-то убеждал, а он, как в трудную неожиданную книгу, вчитывался в слова мои и в меня.

Так и расстались, словно книгу он отложил, не отбросил — отложил… И все, вроде, по-прежнему. И облаял он ни с того ни с сего, как это свойственно ему — кого-то по дороге к писсуару. Но скорей из принципа, чем от души.

А вдруг появится в нем этакий взгляд на себя, тайный, со стороны немного даже, может быть, моими глазами взгляд? Он, конечно, в корень не переделает его, но магнитить будет.

— Я достоинство свое умалять не дам!

— А как же другой, у другого ведь тоже достоинство?

— У меня характер.

— Так и у него.

— Ну и у него… А вот как столкнешься, тут уж кто кого!

— Здесь бы и уступить, а? Тебе первому уступить, а?

— Чего-о-о?

(Чуда, Дракончик! Ну дай же ты, гад, чуда!)

Вдруг сейчас вспомнил восьмиклассницу с косой — Снегурочку. Краснеющую и резкую… Она вся как пирожное!!! Есть нельзя и надо не думать.

Забавляющаяся своим всеведением Клара. Пирожному, ему все возрасты покорны! Хулиган-пятиклашка Валера — тот самый толстун, которого давно еще мальчонка кудрявый по заду ногой… Так вот этот Валерка разбойничал во время нашей репетиции. Захватила Клара голову его под мышку — ща как киданет через бедро — и тискает…

— Клара Васильевна, а как он учится?

(Тискает.)

— Как ты учишься? А? Скажи Никите Алексеевичу. Он у нас самый примерный, да? Валера? (Волосы лохматит ему.)

Смеются… Убежал.

Она мне радостно:

— Ой, хулиган, страшный хулиган, ну что с таким делать?!

«Долгота действия однажды созданного образа, разнообразие его действия в произведении гораздо больше, чем мы это обычно предполагаем», — Шкловский. Вот пишу.

Вот уж сколько понаписал.

Живу… Убеждаю, доказываю.

А вот ясности — нет… Как не было, так и нет… Нет очевидности принятия веры… и нет покоя. А есть иногда экзальтация.

Иногда сочувствование с человеком, с природой.

И никак не организуется писание во что-нибудь определенное… То хочу локализовать все, выбрать малый предмет — сюжет и над ним корпеть. То понимаю с жаром с восторгом, что именно надо вот так — беспорядочно, вроде… Рабски, спешно записывать жизнь.

Это как в пожаре — спасай! Хоть что-нибудь, но спасай — спаси!

Спасу.

В спешке вместо ребенка куклу не схватить бы…

Самому не сгореть бы… Самому-му-му-му!

Как жутко живется коровам. Лето — зной — мухи. Хвост-то и до середины спины не достает, а вопьется овод в загривок, и ничего-то ему-му-му не сделаешь, ничего… Или с ума сходи, или терпи. Терпи. И терпят, и живут… коровы.

— Да, пора, пора уже спать! Который час?

— Не знаю.

— Ты чего спать собрался здесь? А если дежурный засечет?

— Да-а… он сюда не придет. А у тебя глаза красные уже тоже. Иди спать. Все пишешь, пишешь, а не спишь, ослепнешь скоро.

Он долго ворочался на стульях.

— Ты знаешь, как сделай — возьми шапку, на шапку вот так положи голову и расслабься, прямо ухом, щекой в шапку, и я все, ухожу, свет выключаю щас, только смотри — засечет тебя.

Земной шар мчится во вселенной. Казарма. Жора спит на стуле за партой. Видна повязка — «дежурный по…». Голову свесил в шапку, ладонями уши сжал. Шумит в ладонях вселенная. Спит Жора.

Я встаю, прячу блокнотик в карман, ремень закидываю на плечо, беру шапку свою, книгу и тихо, чтобы не разбудить, подхожу к двери, а вдруг он:

— Двери чуть-чуть приоткрытыми оставь и свет выруби. Афоне скажи, чтоб сильней кричал…

— !

26.12.80.

Адилов (о море):

— Особенно я люблю купаться или утром рано, или ночью… Ночью оно такое белое-белое… С ружьем походить — любимое занятие.

5 ч. 12 м.

Адилов лежит на койке… и летит.

Я упросил Дракончика, и он помог (долго объяснять). Пойду будить. Черт, он сам встал! Они с Адиловым брызгаются.

— Что такое? Кто тебя разбудил?

— Старший лейтенант поднял.

— Какие ощущения?

— Нормально. Все так расслабилось… Абиев, авва, авна, аппа, авва!

— Так что все-таки ты чувствовал?

— Да точно я летел в этом облаке. Клево, в общем. Аппа во! Тьфу, бля, сука, шакал!

И угнал за Абиевым. Полдня я рассказывал ему о гипнозе, о колдуне Максе Волошине, толковал сны… Приручил… и вот он полетел.

Володя — химик, высокий, сухопарый, набухшие веки; челюсть — она может быть тяжелой, но может и расходиться в трогательную мальчишескую улыбку, добрую. В нем сейчас и старость его, и младость:

— А есть в химии что-то трепетное… Химик — это архитектор, который сначала рисует молекулу на бумаге — чертеж — и дает способ построить ее. И, когда ориентируешься на науку, тоже одержимость, желание сделать и прочее… Но уже в университете я походил, подумал, поработал и пришел к такому выводу, что время одержимых, как говорится, одиночек уже прошло.

— А что ты понимаешь под научным мышлением?

— Самое главное — это освободиться от привычки распространять свою личность на существующее вокруг… А вообще, ребят с высшим образованием здесь много?

— Да нет, не очень много, есть еще один архитектор…

Вот и ночь с 27-го на 28-е.

Горят ладони… С обеда разгружали вагон с цементом (завтра — дедморозить). Утром до обеда опять говорил с этим странным парнем молодым (Володя — химик).

— Никит, позволь мне задать тебе один вопрос: с чего бы ты мне посоветовал начать изучение литературы?

— С первого, что попадется на глаза!

Он читает Герцена:

— Буду читать два раза. Сейчас воспринимаю просто как художественную литературу, а потом буду прорабатывать (характерное для него словечко) как учебник.

Цемент сушит и морщинит кожу, дерет до слез глаза… Ох! Да разве опишешь, каково внутри этого вагона с лопатой, — это… Словно внутри цементного облака. Человек постепенно исчезает в клубах цемента. Мы с Адиловым попеременно с крыши вагона залазили туда через люк, другой светил фонарем. Клубы цементного дыма и луч от фонаря, ничего не видно: ни человека, ни лопаты, только темнеет бушлат. На десятую машину нас уже не хватило. Бунт! Все, сколько нас было (девять человек), побросали лопаты:

— Всё, пошли, ребята!

— Стойте! Я приказываю! Это приказ! Это неподчинение!

Прошли пятьдесят метров — орет прапор — вдумались, вернулись, догрузили… И в казарму! Жрать, пить чай, мыть сапоги… выбивать бушлаты, шапки, отмываться… Приезжал Антон, но я так и не увидел его из-за этого треклятого!..

Все спать!

Нет ни сил, ни времени.

05.01.81.

Сколько я уже написал?

Сегодня в отдел перешли «молодые». Хорошие все ребятки, напуганные предстоящим, оттого напряженные и немного потерянные, что ли…

Адилова переводят от нас в пятую батарею. Разжаловали его. Об Адилове еще напишу.

Все на ужине.

Читаю Корнея Чуковского.

«Дрзынь!» — победно разбилось стекло.

Вернулся караул.

Козлов:

— Хачатрян, возьми боевой листок.

С ужина вернулись остальные.

— Дань, там что, стекло разбилось? Я слышал какой-то звон разбитого стекла.

— Хуй его знает. (Пишет старательно. Сдувает карандашную пыльцу с тетрадей.)

В Москве я был два дня — утром уехал и вечером четвертого приехал.

Два дня в Москве…

Бабушки нет. В ее комнате теперь будет жить Роман. Из нашей «детской» сделали «гостиную», ковер купили, бабушкин сундук перетащили в прихожую, удобно садиться на него и вдевать шнурки в ботинки, в сундуке мои рукописи, я отдал их ей на хранение.

Бабушка спрятала их в коробку из-под шляпы…

Она умерла 24.12.80 г.

Как?

Не знаю…

Мама:

— Так уж суждено, Никитушка, так уж суждено…

А отчим делает колечки из воска.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой старый враг становится новым собеседником, а Никита начинает поиски счастья, пишет два письма Никому и два портрета: лейтенанта Кольцова и капитана Васи; пытается вести непростую дружбу с Адиловым, любуется трогательностью и добродушием Афонова, беседует с прапором о вреде прогресса, о пользе силы уничтожения и чуть не попадает под суд за неподчинение

— Ох, Даня, Даня, я вот щас думаю о своей бабке…

— О, бля, не говори, если я своей мамашки не увижу, ой, бля. Бывало сидишь дома и ждешь. Она в магазин пошла, а ты сидишь — встречаешь, и мысль такая — а вдруг…

— Ты представляешь, Даня, я никогда уже больше ее не увижу, не буду слышать.

Уже глубокая ночь. Слежу за тем, как память скрупулезно размораживает два этих, в чем-то очень подлых, московских дня… Ночь у художника… Синемаечный, толсто-мускульный дипломат, мясистый, античный, прищуренный — аглицкий акцент и армейские ударения; помятоликий Николай (художник).

— Я хочу выпить за носорогов!

— А я хочу въехать на танке в Нью-Йорк…

Николаева жена про дипломата:

— Да он хороший человек; как выпьет, такой честной Сибирью от него веет, простым русским мужиком, он матом ругается! Вы его просто не знаете!

06.01.81.

Как оставаться спокойным, когда вот сейчас передо мной комочек жлобства начинает выказывать сущность свою.

И нельзя ее «не заметить».

И приходится, приходится лезть в схватку.

Опять Абиев…

Он стоит «на тумбочке» дневального и требует от «молодых», чтоб те отдавали ему честь:

— Эй, ну-ка давай мине, блядь, честь отдавай!

И приходится, приходится.

— Иди спокойно своим ходом, кто он?! Что он?! Иди и не слушай его!

Буря.

Снег пылью-блестками.

Ночь…

Под ветром чмокают провода.

Тишь…

Елки в седине.

Зимка…

Ступаю в пушистый свежий ласковый снег.

Гладкость-то какая, ровность!

Гранитно поблескивает.

А тени от деревьев, как на листе ватмана — тушью.

И гул самолета…

Иду, скриплю, дышу.

Гладкий-то снег, где фонарей нет, а под фонарем — чешуйчатый, чешуя-то и поблескивает.

Гранитно-шершаво, нет — стрекозино.

Кажется, возьмешь нож и счистишь, как с рыбы…

Подло за уши щиплет. Злая зимка.

А самолет все гудит, и соплишки сморозились.

Удивительно!

От тонкого молодого деревца ложится ломаный лучик тени, точно передавая все изгибы живого ствола, его портрет… автопортрет.

Большое письмо Никому

Пьяный Адилов ночью вернулся с КПП, брат приезжал к нему, и пили они в лесу.

Пьяный Адилов входит в ленкомнату:

— Никиточка, ты все пишешь и читаешь такие толстые книги. Что это?

«Это душа моя

Клочьями порванной тучи

В выжженном небе

На ржавом кресте колокольни.

Я одинок, как последний глаз

У идущего к слепым человека».

— Что это?

— Это стихи, Сережа…

В дверь входит человек в белом исподнем и с запрокинутым на плечи коричнево-блестящим стулом.

Легко держит левой рукой за ножку. «Эх-ма!» — и грохает стул об пол! — «Остоебла армейщина! Бля! Ты вот здесь сидишь, крыса книжная. Га-га-га! Пшел вон!»

Исподлобья:

— Сигарет можно?

— Одна осталась.

— Один.

Отходит задом к двери, в руках у него уже щетка. Подметает.

Полный бред…

Но ведь это же письмо Никому. Пишу, что в голову взбредет:

Заартачился снег, посинел

И сгромадился в бляху,

Запотелая задница дамы

Разит крокодилом,

Вырастает узор на стекле

Стервенеющим Бахом,

А бесстыжая девка

Уютно балуется с милым.

Разболтались цветы

На дырявой копеечной грядке,

Забренчали нервишки у деток,

Играющих в прятки,

Но тропой ледяною

Шагает упрямо корова,

Только ей, элегантной,

Никто не поверит на слово.

Разрешите представиться —

Вот я артист и миляга,

У меня клерикальные почки

И благообразная фляга,

Хотя в общем-то дело не в этом

И, конечно, дело не в том:

Просто смотрит

Сквозь бант бинтом

Трагический быт поэта.

Я не умудренный,

Не выспренный —

Я искренний и моложавый,

К моей ласковой лакомой истине

Подбирается

Жало державы…

Подбирается.

И опять я шагаю на объект.

От мороза — белесая муть над землей и ком слепящего солнца.

Солнце пульсирует рыжими кругами в глаза.

А Керимов, наш старшина, начинает звереть:

— Бегом! Марш!

И бежим, леденея и сопя…

— Газы! Быстро, быстро! Для всех газы! Самиев (визжит), ты что?! Еб твою мать! Ты что?! Обурел, салага. (Бьет его, не умея сдержать неврастеничный свой пыл.)

— Да куда ты его бьешь, у него ж рука больная?! Он же не может быстро натянуть маску эту чертову!

— Бегом! Марш!

И бежим, бежим, бежим!..

— Направляющие, на месте! — Ко мне, в меня с размаху. — Ты что, Ильин, тут выступаешь! Ты еще салага передо мной, понял?! Вспышка слева! Всем команда — «Вспышка слева»! Встать! Вспышка справа! Бежать! Бегом! Марш! И бежим, бежим, бежим…

Ночь с 8-го на 09.01.81.

Я и Афонов Юрок.

Я:

— Постирал?

Кивок.

Курит, вдевает наутюженную только что хэбэшину, домашний, расстегнутый.

— Как быстро время ночью идет, да?

— Ага.

— Вообще, ночь — это лучшее время в армии… Правда, можно вернуться к себе…

— Ага.

На морозе так сейчас мерзнут уши, что зажимаешь их обеими руками и бежишь. Со стороны кто-нибудь, если бы был кто:

— Вот человек, который ничего не хочет слышать, слышать ничего не хочет…

Но я хочу видеть и вот с зажатыми ушами щурюсь на мир. От фонарей у всего ночью черные тени. Когда на улице сильный мороз, как сейчас, все словно упаковано.

Даже пар изо рта.

От мороза пальцы худеют.

Коротко: Юрок Долгов — дневальный у меня сегодня, разбудил я его, пошел на доклад, вернулся, уткнулся в книгу, из сортира голоса, шарканье по кафелю — тела сшибаются.

Я — туда. Долгов душит иссиня-бледного Дунаева — щуплого, со страшным лицом. Оттащил, за плечи ухватив. Мускулы Юрка под ладонями моими — шары напряженные. И у обоих дрожат пальцы и голоса.

Испуганный и жалко пытающийся преодолеть свой вечный страх Дунаев.

И Долгов уже через полчаса:

— Блядь, только, сука, сигаретой нос прижег. А он не спал ни хуя, когда я его будил, ёбт.

— Ждал, что ли?

— Не знаю, ёбт, я до него дотронулся, и аж, хуяк, уже встал сам, бля!

— Ешь хлеб.

— Да не, на хуй… Ты что, со столовой, что ль, принес, а белого, что ль, не было?

— А черный вкусней.

— Вкусней? (Улыбнулся и курит.) Надо завтра до обеда подойти, скажу: «Отправляйте меня в командировку!» На хуй, блядь, спокойно там пожить. Четыре месяца осталось, не охота связываться, ебты, бля, когда я пришел, все, бля, осенники были здесь. Вот эти осенники, которые уволились. Я ж с ними каждый день сцеплялся. Вот в наряд идем, мне не понравилось, как он меня поднял, — хуяк, блядь! Понеслось. А щас, хуй ли — не охота залетать (все курит и жует сахар)!

— Ладно, пойду разбужу комбата…

— А че он?

— Да он спит… Товарищ капитан, без пятнадцати пять.

— А?! А-а-а!

Возвращаюсь, и вдруг мне Юрок:

— Слушай, а «скерцо» — что это такое?

И я объясняю ему, а до того рассказывал о Волгограде, о поэтах, о студенте и осветительстве, о Фениксе, о Диме Багове, о Пушкине. И он вспомнил неясные строчки из поэмы моей и вот спросил.

— Скерцо… А как у меня там, Юрок?

— Ну, там так: «Ты сыграй мне прощальное скерцо…»

Встал капитан, заспанный, пьяный от сна, пошатываясь, прошел в каптерку. Оделся. Шинель голубая, вышел в мороз.

Рассказываю Юрку о футуристах, о молодом Маяковском, о том, как они сидели под роялем, о тишайшем председателе земного шара. Иду в сортир «покакать». Он читает Корнея Ивановича «Современники».

Нелепость…

Ночь с 9-го на 10.01.81.

Сочиняю:

Незнакомое насекомое,

Бестолковое, щуплое, тихое…

Эй, любующиеся мадоннами, —

Это тоже чудо великое.

Привокзальная бестолочь, спешка,

Зубоскальство и мат второпях,

Мой герой, пьянчужка и пешка,

Третьи сутки уже на нулях.

Здоровый детина, молодец с тоненьким голосочком (не сдунуть!):

— Разрешите войти.

— Ну!

— Товарищ сержант!

— Ефрейтор я.

— Товарищ ефрейтор, у вас спичек нет?

— На!

На цыпочках. Он в тапочках, это очень смешно, такая громадина царедворничает ко мне, двумя толстенными пальцами, как живую бабочку — пыльцу бы не попортить, берет спички:

— Спасибо. Разрешите здесь прикурить?

— Давай.

Вздрагивая от чирка спички, прикуривает.

— Спасибо.

Пугаясь громкости тапочек, путаясь в собственных шагах, выходит, ласковенько притворяя за собой дверь — черт! скрипучую! Такое только в армии!..

Продолжим:

Ему тридцать девять сегодня!

Вот, вроде, удобный момент —

Девушка, милая, родная,

Подайте нищему на обед.

Выщипанные бровки

Лепечут сметенный ответ:

Поверьте, ей так неловко,

Но даже копейки нет.

— Что ты говоришь? Какое государство?

— Бенелюкс тут, вроде, написано, который входит в блок НАТО?

— Ха-ха… Люксембург, может… Ну-ка дай я посмотрю. Люксембург, конечно, Люксембург. Дай сигаретку.

— На-а!

Резко прикурил.

— Угу, спасибо.

Продолжим чепуховничать… Значит, что там у нас, ага, она тоже нищая. Та-ак…

Боже мой! Чем я занимаюсь?! Бред! Запустение души.

Души поганые порывы…

Пока в буфете беляши

Еще свежи, мы будем живы.

У ней в Алжире мать и брат,

Отец давно покинул; впрочем,

Что ей отец — он многоточье…

Есть соразмерность и в зиме

Московской, дальняя дорога

всегда короче, и, ей богу,

в постели девочки случайной

и отогреться, и уснуть…

А утром все начать сначала,

А вечером еще чуть-чуть…

Мечты, зима, вокзал, простите —

Мы нищи, нам нельзя в метро,

Вон курят — для меня стрельните,

Еще а эту мы в пальто…

На вечер запасемся, правда,

Но где мы вечер проведем?

Ко мне нельзя, а к вам подавно —

Давайте ляжем и умрем.

А клево спать в снегу пушистом

И, замерзая навсегда,

Следить,

Следить, как в небе чистом

Мерцает дальняя звезда.

Завтра строевой смотр. Муторно!

Утро 10.01.81.

На объекте… Уселся в домике.

— Ну сколько, Юрок, мы сделаем за сегодня? На метр сделаем?

— А куда нам спешить, некуда!

— Да мы на метр, даже никуда не спеша, пророем в глубину. Я как-то рыл уже сортирную яму… Правда, земля была летняя, но зато мух там было, и оводы еще… Ой, жуть! Я тебе не рассказывал? У меня дом в Светлятино, в деревне, есть. Это под Угличем. Здоровенная черная русская изба с печкой. Леса вокруг, непуганые цикады. Знаешь, как хорошо поехать туда на месяц ото всех с женой и дочкой. Щас бы лето!..

— А хуй его знает, щас настроения ни фига нету. Охота одному оставаться, бля, и пиздец!

— Ну это знаешь отчего…

— Отчего?

— Оттого что злая атмосфера вокруг. Может быть… От этого, от этого! Я вот, когда мы идем на объект, наблюдаю за деревьями и небом. Сегодня оно вон какое было синее. Я, знаешь, ну как бы исцеляю себя этим, раньше ненавидел ходить на объект, а теперь даже интересно, каждое утро словно вхожу к ним, вроде как в зал такой — музыка! Тут главное — ни с кем не разговаривать, идти и вдыхать их, слушать, касаться. Ты сам такой громадный, они тебе по плечи, и живые они… И вот ты идешь легчайшим нежнейшим великаном, и одна березка, скажем, тебе улыбнулась, а другая взяла да и погладила по бедру… Иногда, знаешь, даже сексуальные мысли приходят.

— Ха-ха-ха!!!

— Нет, я серьезно. Они же очень чувственные, особенно утром, словно женщины со сна. Они млеют от серой сини зимней, голоствольные. Вот здесь, именно здесь, в армии, я их всем телом, кожей чувствую, Юрок!

Спит Юрок… Отвалился на спинку старого замызганного, в засохших белилах каких-то, стула, облокотился на батарею, голову уронил в ладонь, спит.

— Ладно, я пойду покопаю, ты тогда сиди здесь.

Кивнул сквозь сон. Сопит.

По снегу напрямик в валенках нетронутому… Замер. Слушаю. Где-то недалеко тарахтит, фырчит тягач. А здесь… Боже! Как передать эту насыщенную тишину зимнего лесного дня!..

Паста в ручке замерзла. Очнулся… Пора копать! Копаю.

Петушок:

— А Долгов где?

— А мы меняемся — раз я, раз — он!

— Понятно (заглянул)… Отлично (ускакал)!

Адилов с Харитошей кричат с дороги. Харитоша писает в снег янтарно!

— Никита Ильич, до какой жизни ты докатился, командир отделения долбит яму!

Харитоша взвизгивает, подхохатывает.

— Щас, щас, ребят. Харитош, ты ссы, ссы.

— Ха-ха-ха!

— Ни-и-икита!

— Иду.

— Никит, пойдешь, лопату с собой захвати, там дверь надо…

— Угу, иду. Иду.

И настроения сразу — море!

— Иду!

Адилов топором сбивает наросший на двери лед:

— Никита Алексеевич, хватит сачковать. Очисть лопатой.

И я очищаю веселые звякающие льдинки, и весело, и жарко.

— Все! Вот видишь, Никита Алексеевич, дверь открылась. А вы что-то имели против? А Долгов что имеет против? Ты что тут делаешь?

— Кто, я? Здесь спецзадание.

— Какое (уже зло)?

— Да он здесь со мной, мы вместе яму копаем.

И уже фиговенько на душе от двух слов… От мерзкой адиловской этой интонации.

— «Какое!» Жлобота!

Мои взаимоотношения с временем как-то определились, упростились, что ли. Оно — попутчик? Нет. Нет, нет, нет. Здесь так — когда начинаю думать о нем, считать, все ясно становится, что оно во всем, везде незримой ношей. Вот оно есть!

Селикагельная.

Эльдар. С позавчерашнего дня мы враждуем. Он давит. Пытается кое в чем ущемить. Эльдар Керимов.

Когда я нахожусь в одной комнате с человеком, который плохо ко мне относится, не могу избавиться от упорной центростремительной силы, влекущей меня к нему, как в воронку. То же, когда рядом волнующая женщина.

Дитя тоже хочет, чтобы его любили все! Мы все дети! Только очень напуганные.

Собственно, мерой пережитого страха и измеряется, быть может, человеческий опыт.

Эльдар — угроза.

Эльдар — дитя.

Мне надо найти в себе силы и полюбить его!

Годовиков:

— Проснись! Нас обокрали, Никита!

— А?

— Обокрали нас, проснись… Ха-ха-ха! Уходим уже, стройся!

В сортире (дело к вечеру), вернее, в умывальне, сидит азербайджанец — черноволосый, кареглазый парняга с блаженной улыбкой, и играет на балалайке нежную тоскливую мелодию. Здесь же скорбно стирает хэбэ его земляк. Трет куском банного мыла и щеткой куртяху, разложил на кафельной ванне для ног. И вдруг вырвется из него дрожащий, в такт инструменту, стон, за ним еще… Ех-х-х! Щетка ожесточенней пошла! Музика!

Инфаркт — лампочка перегорела.

Вкрутили новую. Как хорошо в темноте слушать заунывную балалайку!

Юрок продолжает читать Чуковского. Сейчас говорили с ним о Саше Черном. Детское, задумчивое, трогательное любопытство появляется в нем.

Так! Щас…

Абиев (сортир):

— Э! Ефрейтор (это не мне), щас берешь Машку и трешь пол… Э! и ты понял?!

В углу, у сушилки, — азербайджанцы: здесь и Керимов, и Нагиев, и Сабиев, и тот, который играл на балалайке. Курят. Громкими распоясавшимися голосами пиздят на своем — хозяева!

Эта ленивая развалочка Керимова.

Балалаечник «молодому»:

— Эй! А ну стой, куда ты пошел?! Вот видишь, пол. Вот это ты должен убрать.

— Ты чито пишешь? Книгу, да?

— Да.

— Серьезно? А кто есть там?

— Все.

— Мы, да? А я там есть, ну дай посмотрю.

— Ну подожди ты!

— Ну дай посмотрю, что там пишешь? А-а-а! (Нагиев укусил его за плечо.) Га-га-га (ржет вся компания)! Ну дай посмотрю!

— Ну на, смотри!

— Ничто не пойму!

Отошел и тут же уже кричит на кого-то, ходит кругами, курит орлом. Швырнул об пол окурок, сплюнул, ушел.

В углу, у урны, стоит тишайший «молодой», курит — в пол глаза и плечами нервно передергивает, боится поднять, а то еще кому взгляд не понравится…

Юрку плохо живется здесь, последнее время он волчонком среди своры — азербайджанцев.

Ну все, пошел я на доклад.

«Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира божья, данная для блага всех существ, — красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, что они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом», — Л. Н. Толстой «Воскресение».

— Товарищ прапорщик, а что случилось, щас же начальник отдела придет, мне же ему надо докладывать?

— Да так, ничего. (Серое прапорово лицо, бегающие над глубокими морщинами глазки. Сигбатулин — серогуб — татарин.) Просто завелись тут дурные головы, надо их поправить!

А дурные головы — все те же азербайджанцы. Двое из тех, что курили в углу, и еще один — Халимов — татуировка на руке, длинноногий, поджарый, с великолепными грудными мышцами, впалые щеки, горящие глаза — этот самый горячий, — жесткие тонкие губы.

И прапор, и они курят сейчас в ожидании подполковника в сортире… Пойду и я.

Кстати, Ваньку Балабаныка ни в какие лечебницы не отправили, перевели в хозвзвод — теперь плитку кладет командиру. Мудрый сухарик.

Компания уже в коридоре. Ждут. Те на своем — с понтом весело. Прапор — руки в пузе, молчит, играет желваками. Один из них склонился щас надо мной, вот отпрянул. Дверь распахнулась. Все вздрогнули.

(Пауза.)

Хашимов — каптер — он посыльный к подполковнику.

Хуже всех сейчас Гене Трухину — это из-за него заварилась каша. Суть проста. На вечерней поверке:

— Халилов, поправь шинель.

— Что-о-о?

— Заправь шинель.

— Салага, ты еще мне приказывать?!

Поехало! И в прапора заехало — молоко вскипело, оттирай теперь плиту. Халилов стоит, как бегун — дергает коленками, ногти кусает.

Халилов:

— Ну что, командир будет?

Прапор:

— Начальник сказал, командира батареи вызвать. Если я решу, будет командир батареи, нет — не будет (отступает прапор). Все, идите спать. А ты (Халилову), идем, со мной побеседуем.

— А мене спать не надо?!

— Ничего, завтра выспишься, если будет надо, дам приказ — выспишься.

— Ох-хо-хо-хо-хо…

Прапор говорит не «обмундирование», а «обмандирование», не замечая этого «а».

— Вот Абиева взять, ему ведь нужен сорок шестой, но опять-таки сорок шестой не положено ему еще. Обтяжку нельзя солдату давать, все свободно должно у него быть — на два размера больше положено солдату. Чего, спать не хочешь, да? Вот так, Халилов, приведи себя в порядок и в строю, смотри!

— Ну как приведи? Будете мне хэбэ давать?

— Посмотрим, вот в понедельник приду, посмотрим. А то на тебя вот посмотришь со стороны, как клоун в цирке… Вот тоже тебя на арену выпустить… У! Вы должны уже привыкать, в армии есть команды однообразные. Что требуют от нас, то и должно. Чего думаешь, мне вот здесь охота сидеть — мне тоже… вот… назначили, как вон и его (меня), и вот здесь… А ты думаешь, я не хочу отдыхать в субботу?!

Уже третий час, давно ребятки улеглись… А мы все говорим с прапором. Все говорим с прапором…

— Хоть этих оружий не будет, но будет страх-то… Раз! И нет ничего! Вот мы сидим, и через секунду — пепел — и ничего нету! Вот что такое война! Она ж такая, падла…

— А вот что виной этому?

— Прогресс, прогресс виной. А ведь, между прочим, умные люди были, вот эти, которые уничтожали с кострами-то…

— Инквизиция?

— Во-во! Они ж не зря за каждым следили. Появился, выскочил — зацапали, сожгли, чтоб всю эту придуманность не выпустить… А сколько простояли, удерживали весь этот прогресс. Это еще с древнейших времен шло, от отцов боязнь эта. Чтоб достижения вперед не выходили, удерживали их лет триста, да… Основные выскочки начались уже после… Вот так вот пофилософствуешь, так вот подумаешь, так поглубже, и понимаешь, что всему виной этот самый прогресс… И есть одно только средство. Вот если бы придумали такое космическое оружие, навроде солнца, чтоб все эти изобретения всякие, все эти промышленности уничтожило… Вот тогда бы еще тыщу лет жили бы до нынешнего уровня и выжили бы тогда, а потом опять. Одно только это средство и есть.

Приходил майор Булатов — матерый мужик, — рубанул вперемешку с матом пару фраз о черных воронках да о немецкой скрупулезности. Помолчал недобро, хмуро, ушел. Что-то он тут такое выдал про поляков, что они бездельники, что ли, а вот:

— В кулаке держать головы с волосьями вместе. Вот тогда не разговоришься особенно — быстро порядок наладится!

Ушел прапор.

Я и дневальный.

— Он сказал, что ему сорок четыре года?

— Да-а-а, пиздит!

— Нет, ему на самом деле сорок четыре. А сколько бы ты ему дал?

— Пятьдесят пять.

— Вот так вот… Прогресс он хочет уничтожить, слышал?! И откуда только взялось-то в нем такое? Оно понятно — жуть. А эти его разговоры про страх. И радости нет, говорит. Да она же во всем радость эта, а? Ты согласен со мной?

— Да.

— Вот скоро утро будет (А ты ведь щас отбиваешься, черт!), но, если не уснешь, ты выгляни в фортку и вдохни хорошенько и открыто так посмотри на мир, на деревья, на снег. Солнца еще нет, но оно уже есть. А море! А? Ночью прийти к нему и слушать, а? Лечь на песок, а? Да всё, всё! Поцелуи, в конце концов. Шашлык на траве! Да?

— Да.

— Вот так… А этот майор с его черным воронком, ты знаешь, что такое «черный воронок»?

— Нет.

— Ну ладно, ну хорошо, и не знай. Молодец, все убрал. Абийчику делать будет нечего. Тебе сколько осталось там — десять минут? Ну иди спать.

— Абиева сам поднимешь, да?

— Да-да-да. Иди, иди спать. Иди спать!

11.01.81.

Сегодня Андрюхе Дунаеву девятнадцать лет! Щас вот сдам оружие и пойду есть его торт.

Слюнки текут. На всю казарму орет Пугачева — надоела уже (пискля!)! «Даром со мною мучился самый искусный маг…» Это точно!

В сортире долгий чудный разговор с Адиловым с Серегой.

— У него была баба одна, он, короче, ее испортил. На берегу моря. «Давай возьмем лодку и покатаемся…» Когда он спрыгнул, она взяла и охуярила его веслом… Пошел на дно. Город ходил в трауре. Не знали, кому передать «шапку» (короля-шефа среди хулиганов). В морге — совсем седой… Шерин его звали — сладкий. Никит, ты знаешь, мне всегда кажется, что я не вернусь домой. Знаешь, думать как начну… Мать… Такие добрые мысли — ей сделать добро!

Завтра Сереге Адилову принесу читать «Идиота».

В нем сейчас идет мудреная медленная работа. Он зажимает себя в «кулак добра».

А Турманидзе-то, быть может, ворье… Завтра уезжает Юрок Годовиков в командировку, быть может, не увидимся уже больше… Они (Вовка Харитонов, Адилов и он) хряпнули одеколону и вот… приоткрыли мне кое-какие батарейные тайны.

12.01.81.

Утро.

Неожиданно вместо ямы, ждущей меня на объекте, — клуб!

Комсомольская конференция.

В фойе играет оркестр… по ушам.

Люди бродят.

Весело. Даже смешно.

Здесь же Володя-химик. Давно я его не видел.

— Никит, почему, как ты думаешь, все стремятся на задние ряды сесть?

— Ну как, чтобы быть подальше от мудрых речуг и глаз начальства.

— Потому что все хотят спать! (Ха-ха-ха!) Сегодня же понедельник — трудный день.

Сипит настраиваемый микрофон.

Лейтенант Кольцов.

Я давно уже хотел хоть предложеньицем затащить в блокнотик лейтенанта.

Кольцов — редкость: молодой, интеллигентный, круглоликий. Опрятные усики — от носа широкой полосой, далее вниз — тонкой по губе. Незатейливые «стариковские» очки. Ему — двадцать три! Хорошая (правильная) чистая речь. Ударениями не жонглирует, но говорит быстро, немного волнуясь. Вообще проистекает он по жизни энергично. И, думаю, живется ему весело — цель есть; сидит вот сейчас неподалеку, ногти покусывает, втихую читает «Юность». (Журнал — для таких вот…) Как-то мы с ним разговорились…

— Академия, после окончания преподавать… Защититься, дослужиться… ну, до «папахи». Куда больше?!

Зачем он мне в моем повествовании, этот самый лейтенант? И зачем ему я с моим?.. И зачем ваще?..

Ну интеллигентный, ну неглупый человек, лейтенант, опять же, очки носит, матом не ругается, на танцы явился в форме (это когда я там затейничал), приглашал, краснея… Историю партии в партшколе солдатской с жаром читает.

«Он в усы усмешку прячет…»

Нежданная встреча!!!

Я — в сортире.

— Ильин! Тебя вызывают.

— Кто?

— Усатый гражданин.

Шугуров!

— Вообще различие очень! И самое главное, себя трудно заставить что-то делать, подчиняться распорядку дня.

Шугуров.

Пальто с претензией на роскошь — воротник до пуза!

Я:

— Сережа, здравствуй.

Его улыбка та — детская — и беспокойный взгляд.

С размаху — звонкое рукопожатие.

— Ой-ой! Как же ты так?!

Это на мое затянувшееся ефрейторство.

— Ничего, скоро получу вторые (лычки), конечно.

И вроде не о чем больше говорить.

Пауза.

— Слушай, Никита, когда Александров из караула придет, ты скажи ему, что там его сумка ждет, да, и вот пять рублей его бабуля втайне от мамаши передала. Да ты скажи, чтоб он сумку потом не выбрасывал, а то мамаша уже устала ему сумки поставлять.

— Скажу-скажу, Сережа, обязательно все скажу.

А пальтишко это ему, видимо, маман Александрова устроила…

Прощаемся. Под конец я просто вытащил блокнотик и стал записывать. Он помолчал. Пошел.

— Ну мы, конечно, увидимся, Сережа (Конечно!).

Письмо Никому № 2

…в тебе живут бенгальские огни и ждут…

Ты бываешь раздраженным, но никогда я не видел тебя злым. Несовместимо!

Я не знал и не знаю тебя отчаявшимся.

Сейчас тяжело и, быть может, тяжело тебе сейчас более всего от того,

Что, как огонек смертельно гаснущей свечки, заметалась душа.

Или я не прав?

Да, наверно, все не так!..

Как?

Ночь… С такого-то по такое-то… год такой-то.

Н. И.

Попробуем все по порядку. Ответственным заступил (по отделу) капитан Репушинский. Ну, я никак не ожидал, что он такой нервный!

Странный фильм по телевизору: «Принц (черт его) какой-то». «Клуб самоубийц»… Олег Даль… Банионис… Пустой и жутко интересный детектив. Ироничная сказка. Кстати, вот чего здесь совсем не понимают — иронии.

Черт возьми, а ведь он был прав, когда (как у него трясется подбородок, он, видно, предрасположен к заиканью) кричал на меня:

— Ты, — кричал, — образованный, — кричал. — Я тебя еще давно раскусил… Это забастовка, — кричал.

А замполит (новый, Смирнов, мы с ним давно, еще летом, концерт делали):

— Ильин, дешевым кривлянием авторитетик зарабатываете? Дешевый авторитет и мерзкий. Мне стыдно, стыдно за вас.

А этот все кричит:

— Вот именно, стыдно! Командир называется. Это неподчинение Советской власти! Да! Это вы, вы первый сказали: «Не пойдем на ужин!» И еще так встал: «Не пойдем!» Я тебе «не пойду»! Я на тебя, дрянь, рапорт подам, тебя судить будут за неподчинение.

Я здесь сейчас представитель Советской власти! Я тебе покажу. Ты как стоишь?! Где у тебя ремень?!

Ну и т. д.

Эльдар:

— Никит, нам придется переночевать сегодня «на губе». Он позвонил дежурному по части (Ермилов сегодня).

— У вас место есть?

— Найдем.

— Здесь два бунтовщика. Первый бунтовщик — ефрейтор, еби его мать — Ильин.

Запиши, говорит, всех, кто кино смотрел. А я смеюсь. Он говорит: ты чего смеешься?

— Смешное у вас лицо…

Он говорит Ермилову:

— Они кино смотрят, Николай Николаевич.

— Ну хорошо, пусть смотрят.

— Но есть устав, есть распорядок дня! А ужинали они всего пять (Здесь Эльдар в пересказе сделал страшные глаза.) минут! Ха-ха-ха!

«Время». Интервью: «Олимпиада в Москве прошла на высшем уровне… Спорт принадлежит всем… Спорт не терпит никакой дискриминации: ни политической, ни национальной, ни экономической — никакой… И мне очень радостно, что в стране все занимаются спортом!»

13.01.81.

Вася Сильвесюк, капитан, помощник по комсомолу.

Сильвесюк — склизкая фамилия. Благоговеющий перед начальством тихий подлец.

Я в партшколе.

Он вдохновенно и неграмотно вещает с кафедры о комсомоле.

«Значить», «средства», носик почешет.

Смахивает на молодого розового попика, волею судьбы-насмешницы залетевшего в краснознаменные ряды.

Вася. Посмешище всей части.

Его, тридцатитрехлетнего капитана, все так и зовут — Вася.

Не говорит — поет… (Большой любитель… Приторный баритон, со сцены не сгонишь. Но как смешно он декламирует докладик свой…) Запнулся: «И членов… Что? (сам себе) А! Нет (замолк, пропустил)… Ну, это вы сами прочитаете, это не так важно. Важно, товарищи, отметить…» (Чуть не по слогам и одновременно вдохновенно.) На нас не смотрит, красный, как рак вареный, ручки в кулачок. Фокус, видимо, в том, что он не особенно-то и читать умеет — спотыкается на каждом слове. «Значить» и «вот»…

Кому он это все? Жополиз, карьерист стыдливый, застенчивый.

Ах! Вот он почему не поднимает глаз — все уже спят!

Рыбьи глаза.

14.01.81.

Красим зеленой краской с Серегой Адиловым дверь. Он поет. (Дать песни…)

Потом я выливаю остатки в снег — тонкая зеленая струйка, и я веду-рисую ее по снегу. Лицо! Настена…

«Маханя», — говорит Серега. — «Пахан…»

— Серега, вот расскажи мне о море все, что захочешь.

— Ну, море — это такое бушующее скопление воды. Я обычно любил на море утром или ночью, когда видишь, как оно становится таким тихим и белым-белым… и слышен каждый плеск воды. А увидишь лодку рыбака, сядешь на берегу и смотришь вдаль, в горизонт. Оно меняет свои окраски — там, где оно белое, там теплое, а где синее — холодное. А утром рано там вообще одно удовольствие. Утром! Солнце наполовину вылезет из-за горизонта. И эти лучи! Громадная такая красота… И даже рыбы начинают играть. Кефаль — такая рыба. Оно бушует. Ветер разъяренный. Бушующее море — всегда препятствие хорошему настроению. Ну вот… Ну хуль тебе еще рассказать?!

— Слушай, а какой у тебя самый запоминающийся случай в жизни, может быть, потрясший тебя?

— Самый такой потрясный?

— Да.

— Мне, например, больше всего помнится такой момент… Его хуй когда забудешь! Когда меня уводили после конца суда и когда мать — хуй проссышь, — ну она начала кричать… самый такой момент. Запомнишь надолго. Вот что ты, например, считаешь, самое хорошее в жизни?

Мы сидим в «классе» на объекте, прямо на полу у батареи, и греем спины.

— Я?

— Да.

— Ну что…

— Вот некоторые считают, вот быть богатым — это значит счастье, у некоторых это значит быть независимым ни от кого. Это тоже. Некоторые — это куча детей и иметь красивую жену, а неужели это все — жизнь, вот в этих тряпках, или вот купит себе джинсы и говорит, счастлив! А ведь, по-моему, это Толстой твой сказал «…что, оглянувшись назад…» или как там?

— Это Островский.

— А, да-да, в кинофильме… Как там, ты можешь сказать? Красиво сказал… Я вот понимаю так: оно не заключается в богатстве, семье, жене — это все не самое главное. Быть вольным человеком, как птица… Вот птица — она ж никому же не подчиняется!

— Она тоже семейная. Она подчиняется гнезду, кормить надо детей. Инстинкту…

— Как это? Ты, значит, что — своему дому подчиняешься, что ли? Никому она не подчиняется! «Когда оглянешься назад, чтобы не было бесцельно больно за прожитую жизнь…» — Островский! Да? (Свистит.)

Молчим.

— Если мне до пятницы, на хуй, не придут письма, больше домой хуй напишу, потому что уже двадцать два дня ни хуя! Уже целая вечность, бля… Пойдем. Никит, щас уже будут собираться.

— Угу.

— Не, ты так не ответил, что вот ты подразумеваешь под словом «счастье»? (Идем напрямик по нетронутому снегу, собачьи следы обрываются янтарной лужицей…) Ну как ее надо прожить, чтоб не было больно? Что имеет в виду — хорошее видать в жизни, что? Самое лучшее можно увидеть в детском возрасте, например, начиная от твоих пяти лет и кончая твоими двадцатью, когда ты ребенком, ты можешь ходить, где хочешь, творить, что хочешь. Давай возьмем политику. Ведь если вот так разобраться в сущности, очень много наши люди жалеют там кого-то. Вот что нам стоит щас Китай уничтожить, это ведь как два пальца обоссать! А почему они нам показывают эти фильмы — как у них там воспитывается солдат? Они ж, эти телевизионщики, только пугают этим. Вот смотри, ребенок будет это слушать, про эту нейтронную бомбу, которая землю с полозьев может сдвинуть. Ну и зачем они об этом всем нам говорят?! Короче, пойдем… В пизду — эти политики!

Ночь.

Один на один со снегом — чищу проходы, дорожки к казарме. Я опять дежурным (Афонов, Адилов, Абиев).

Тень дерева черной «траурной» лентой по всем неровностям снега. Взял горсть в ладонь. Сжал… Словно расплакалась.

15-е. День.

Тревога. В отделе разворачиваются.

Надо чистить снег.

Этих не заставишь.

Шумный Адилов — вспыхивающий и не умеющий говорить тихо. Моя странная полудружба с ним уже начинает утомлять меня. И еще этот упорный Абиев.

Я пытаюсь в общении с ними быть абсолютно спокойным и ровным, их развязным темпераментам противопоставить равное добродушие, это единственное, что мне остается (силой Бог не наделил). Твердость? Откуда ее взять — эту твердость?!

Нервы на пределе, не спал почти сутки.

Удивительна их слепота и воспитанная всей жизнью закаленная черствость. И не то что не хотят — нет — здесь органическая неспособность СОЧУВСТВИЯ.

Полное, до удивления, сосредоточение на себе, на своем.

Впрочем, что это я?!

Держись, Никита!

Нравственнее косоглазие.

Читаю дневник Делакруа.

— Никит, как хочешь, но больше я в наряд с тобой и с ними не пойду, верней, с тобой пойду, а с ними не пойду. Если он уже не может посидеть посторожить порцию для другого, так что ж его теперь на руках носить. Нет, в следующий раз лучше сразу тренчик и мыло. Вот так вот, Никита!

Таки и Юрка проняло.

А Серега-то Адилов рычит:

— Щас такое настроение, нет так вот взял бы карабин и патроны, ходил бы только так и шлепал, не задумываясь бы убивал…

— Ну откуда столько злости в тебе?!

— Ходил бы и кричал, и убивал… Откуда?! Откуда подонки берутся, оттуда и такое настроение берется.

Тяжелый и простодушный человек.

16.01.81.

Утро.

Еще не завтракали.

Адилов с Каримовым из-за места в ленинской комнате шипят друг на друга. После политзанятий может быть драка. Адилова здесь начинают травить уже.

Петушок читает лекцию:

«Первое. Что такое идейная убежденность и в чем она проявляется?» (Это тема.)

или

«Второе. Какие требования предъявляются к морально-политическим качествам советского воина? Каково значение дружбы и товарищества в военной службе?..»

Серега, когда нервничает, как сейчас, начинает краснеть. Краска заливает шею, уши, лицо и даже руки. Рыжие вообще быстро краснеют.

«…четвертое. Задачи личного состава батареи по достойной встрече XXVI съезда КПСС…»

День — письмо Настеньке… Хотел послать телеграмму Бартману, забыл адрес, вечером буду звонить.

Утром ходили стрелять.

Полоса юных девчушек-елочек и высоковольтные столбы.

Я — шесть выстрелов — ноль очков.

Кидался снежками — снег чудный для снежков. Играть здесь ни во что не могу, нет той легкости, которая и есть, наверное, счастье… талант.

Ужинаем.

Когда человек ест очень горячую пищу, он начинает так подшамкивать часто, как старуха, чтоб не обжечь нёбо.

Эльдар:

— Ну чего пишешь, чего пишешь, чего не досталось тебе?

Адилов:

— Опять про меня пишет (половик схватил, шутит), щас переебу!

«Две вещи наполняют нашу душу всегда новым удивленьем и благоговением. Это — звездное небо над нами и моральный закон в нас», — так сказал философ. (Кант.)

Даня:

— Вообще, Никит, я люблю уединение, понимаешь?

— Понимаю.

— Я любил и на гражданке, но в особенности здесь, в армии.

— А за что?

— Не знаю, вот я чего-то, как тебе сказать… Особенно любил и щас люблю, когда работал на хлебоуборке, дома или где — с простым рабочим, например, сидишь и слушаешь простую беседу… Вот если бы мне предложили какую-нибудь посиделку в ресторане или выбирать, скажем, обеденный перерыв на поле, я предпочел бы второе, вот… Никита, дай прикурить.

— Тухнет что-то у тебя часто, кто-то о тебе вспоминает.

— Это верно, обо мне вспоминают каждый день, каждый час, каждую минуту…

Гена Трухин (с улыбкой доброй):

— Че, Никит, читаешь?

— «Кюхля», Ген…

— Че за «Кюхля», Никит?

— О поэте одном.

— Ну ладно (уходит).

Даня:

— Интересный человек Нагиев, да, Никит?

— В смысле?

— Да какой-то непонятный, щас вот звонил, дневальных мучил, ну им надоело, они позвали меня, а он, рассвирепевший, кричит и спрашивает в трубку, кто «на тумбочке» стоял, что он его убьет… От такого человека все можно ожидать. Я говорю, не знаю, никто не стоял, они все работают… Вот интересно, если б он был дневальным, что бы он говорил, да?

Вначале заглянул Резо воровски, ничего не сказал, потом:

— Никита, пошли спать, дорогой. Пошли спать, ты, бля, устаешь, дорогой, зачем ты мучаешь себя, идем спать?

— Щас, Резо, мне надо еще позаниматься минут двадцать.

Странно, но они, быть может, любят меня чудака — глупые мысли…

Даня тотчас замолк — насторожился. Он внимателен к моим взаимоотношениям с ними.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой Никита ставит перед собой писательские задачи, переживает смерть Кюхельбекера Вильгельма Карловича и Высоцкого Владимира Семеновича, получает звание младшего сержанта, тоскует по воле, продолжает приручать Адилова, а потом дерется с ним, снова встречается с Лариской и неожиданно для себя вступает в солдатское братство, вместе с тем попадает в ситуацию, в которой его, поэта Ильина, принимают за пьяного солдата; в итоге обретает веру в себя и свой роман

Тени тоже дрожат на тяжелой парче снега.

Дрожат тени веточек, а тени от стволов черные упорны и недвижимы. Ох, и какие ж черные! Только в фонарном свете такие тени.

Всю эту тяжелую, тягомотную, ежедневную, полутюремную написать так, чтоб читалась похлеще авантюрщины и ВСЕМИ! Вот задача!!!

Спать, второй уж час.

Письмо дописал… В конце настоящее.

17.01.81.

Зимняя теплынь — ноль градусов.

Хватит ли мне пасты на сегодня?..

Заступил дежурный по парку. Со мной Абиев и еще один «молодой» из Брянска.

Умер КЮХЕЛЬБЕКЕР? КЮХЛЯ ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ! Хотелось плакать.

Страшные его последние годы.

Неужели эта мерзость и мне уготована?!

Окно было белое — в нитях — снег шел.

Теперь черно.

Как дочел роман, выслезил слезы, закурил, выбежал на улицу.

Бессмысленны наши утренние чистки — снег повсюду.

Мутная ночь.

Мутная луна.

С крыши каплет настырно.

Тьфу!

Самолет гудит невидимый за тучами.

Тревожное ночное рваное с запотелой луной небо.

На столе: консервная банка из-под скумбрии в томате заместо пепельницы, кружка эмалированная белая с черным ободком, сигареты «Астра», облезлый солдатский котелок с холодным чаем и раскрытый Тынянов:

«Брат, — сказал он Пушкину с радостью, — брат, я стараюсь. Кругом стояли соседи, Пущин, Дросида Ивановна с детьми. Вильгельм выпрямился, его лицо безобразно помертвело, голова откинулась. Он лежал прямой, со вздернутой седой бородой, острым носом, поднятым кверху, и закатившимися глазами».

Ночь.

На табуретке спит «молодой». Вот проснулся.

Говорю с ним. На все распахнутые, голубые, выпуклые глаза. Взгляд любопытный, удивленный. Странная типичная брянская хныкающая речь:

— Строить дома девятиэтажные начали, он только ведь еще начинается… Мрачноватый, конечно. Но вот, может, приеду через два года, и не узнать его. На гражданке время быстро шло, да тут, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, время быстро летит.

— Так это ж плохо, что на гражданке время быстро шло!

— С одной стороны, по-моему, хорошо, с другой… Щас придешь из армии, оно, поди, еще быстрее полетит. Мои пацаны… еще никто не призывался. И пацаны, и девки, как праздник — собираемся гулять до вечера, а то и до ночи. Утром домой приходили… чего только ни делали!

«Ляжу» — говорит, «маманя» — говорит. Себя «Сашкой» называет.

Ребята русские в Воронеже, да вот и в Брянске, называют себя как-то не «Валера», к примеру, а «Валерка», не «Саша» — «Сашка», мол, не придавай значения, по-простому, мол, со мной.

Рука рисующего должна знать, что она рисует — цель, и в этом тайна «непохожей похожести» и выразительности. Благодаря этому точному знанию цели рождается живое целое. Но если стараться точно повторить по деталям, как бы забыв о целом, — будут точные детали, да, и их не будет.

Должно невыносимо хотеться воссоздать на листе увиденное, ежели этого нет, то и ничего нет.

Это тайное действо, может быть, даже любви, когда рука через расстояние впивается в предмет, т. е. «руко-глаз», черт его знает как, но познает материал, как бы оплодотворяя неподвижность предмета движением незнания, — рисующий воспринимает изображение как процесс, как движение.

Неподвижное, вроде бы мертвое, воспринимать, любить, передавать как процесс, как движение, развивающееся — живое!

«Молодой» спит…

Абиев поет в телефонную трубку тоскливо и стучит по столу в такт. Там, на другом конце провода, его земляк делает то же.

С отсыревшего потолка откалываются, лопаясь с треском, кусочки штукатурки. Один угодил мне в чай, пью чай со штукатуркой!

Тьма обступила,

В окне — зеленая стена

Отражается и моя физия.

Грустно…

«То, что делает людей гениальными, или, вернее, то, что они делают, заключается и не в новых идеях, а в одной ими овладевшей мысли, что все до сих пор сказанное не достаточно сильно выражено», — Делакруа «Дневник».

Иногда мне хочется заделаться натурщиком. Бродить из мастерской в мастерскую, впитывать и втихую писать обо всем увиденном. Потом — шофером. Продавцом плохо — нет свободы передвижений, а это самое главное. Нужен наблюдательный пункт. Неприметность здесь главнее, все это жутко привлекательно, как игра.

Луна вываливается из-за туч то белой полной женской грудью, то ядром, то густым белым дымом, именно куском белого дыма.

Моросящая сырая гриппозная ночь.

Погнал «молодого» на улицу, должен приехать полковник Гавриков, встретим во всеоружии.

Я замер…

Тает льдинка на ладони,

Любуюсь ею,

Буду вечно ждать,

Когда судьба

Или Всевышний соизволят

В ладонь мою вернуть ее опять.

Впрочем,

Я сам живу не для того ли…

Утро кости ломит.

Позавтракал, как и подобает в воскресенье: яичко, масло, хлеб белый, рыба, чай. Рыжий захотел узнать время, звоню в отдел, напоролся на Давидянца:

— Товарищ подполковник, это ефрейтор Ильин, дежурный по парку… Я хотел бы узнать время…

— Так у вас что там и часов даже нет! Так. Вы, Ильин, знаете о присвоении вам звания?

— Никак нет, товарищ подполковник.

— А… ну ладно, значит, вам это еще комбат скажет… Времени пятнадцать минут одиннадцатого.

— Спасибо, большое спасибо, товарищ подполковник.

— Да-да.

Будет льдинку-нелюдимку

Тайно солнце целовать,

Зоркий танец танцевать,

В жадных жарких пальцах мять.

Станет льдинка невидимкой,

Чтобы снова льдинкой стать.

На исходе 18-е января. Восемь месяцев, как я здесь… Ровно восемь.

Ночь.

«Молодой» спит. Не буду будить.

Сооружу из табуреток ложе, улягусь и тоже спать, спать, спать.

Зудит лампа.

Они меня преследуют — эти лампы. Оказаться бы щас в избе — в Светлятино, чтоб снег за окнами, и печка, друзья.

И писалось бы чтоб…

Так будет, обязательно будет.

Завтра надо проснуться раньше, чем придет батарея, все убрать здесь. Коробки из-под сахара, везде сигареты, табачные крошки, коробки, пепел, книги мои (Тынянов, Делакруа), огрызки хлеба, котелок с недопитым чаем, валенки… пол недометен. Снег на точке не почистил. Завтра вставят. Надо проснуться пораньше. Приснись мне сон…

Завтра обязательно спросить у Харитонова, который мне передал письмо от Кибрит, каким образом оно оказалось вскрытым…

Представляю себе: вскрыл его, допустим, капитан Смирнов, и вот он попадает в мир Даши Кибрит. Его окружают все эти Пети, Владики, поэты — Красин, Дольников, а он — в форме… Звонит в квартиру к Д. К., никто не открывает, надавил (хотел постучать) на дверь, та — поддалась, открылась. Он в квартире… Никого, с лестницы голоса, вваливается компания во главе с Д. К. (пауза), испуг детей.

20.01.81.

Ох, как зеваю… Вторник. Партшкола. Вася.

Выраженьице (Васи): «В этом году, когда мы шли навстречу 110-ой годовщины В. И. Ленина, мы добились того, что комсомольская жизнь била ключом…» (По голове.)

Нет, пусть лучше в Минск залетит Вася… Столкнуть его лбом с…

…лопнувшими пузыриками березы. Старый потоптанный снег — крем-брюле… и гладкая, ровная манка молодого утреннего.

Курим.

21.01.81.

В дежурке. День впереди. Все то же…

Хэ! как все это мне надоело! Во всю грудь бы вздохнуть.

Мы одни с Адиловым, возимся с полуприцепом, он что-то делает с проводами.

Вечный спор.

Серега Адилов:

— А если делать человеку хорошее, а он отвечает тебе говном, бля, то для таких людей, кроме плохого, ничего не надо делать…

— Вот, Сереж, ты хочешь быть моим другом? Вот послушай, хочешь знать самое главное, только ты ведь опять выебываться перед всеми будешь, смеяться надо мной, и… Не будешь?.. Так вот, истина она, знаешь, в чем? Посмотри, сколько в жизни зла всякого, недобра, несправедливости. А ты, если ты можешь хоть кому-то чуть-чуть сделать добро, то ты должен это сделать. Понял? И стараться, ну, в меру своих сил, зло не делать, вот так.

Свистит, поет (песенка про вора и его папу прокурора).

— Ники, поди возьми там у ребят контровочной проволоки полметра.

— Иду.

Песенками прописать все повествование, главное их качество — злобность. Сделать этаким лейтмотивчиком…

Уютный запах резины и чехлов — детский. Откуда я помню его?.. А! — старая наша «волга», когда вовнутрь заберешься, точно… И сразу вспомнил — Пушкинскую, детство…

«Там вдали где-то скрипка плачет, плачет и рыдает об мине», — поет Адилов и крутит изоляцию.

Гулкий амбар, мы в заляпанных бушлатах, в шапках с опущенными ушами. Жалобно отчего-то на душе, щемяще. И хочется лета.

— Никит, где возьмем новый?

(Работает, и льются, выливаются даже песенки блатные, ругань, просто так, себе под нос…) Вот чем наполнена человека жизнь… (Развить.)

Люба:

— Слушай, сходи все-таки, принеси ему штаны.

Адилов:

— Не надо никуда ходить, я щас сам пойду…

Потоп!

Промокший Адилов.

Заткнул фонтан кипятка из батареи.

Обжег себе руки.

— Я уж думала, ты не сможешь закрыть его.

— Нет, ну в последний раз кипяток пошел сильный, мы с Никитой немного и повозились из-за того.

Нервически вдруг Люба засмеялась:

— Ой, что там? Ха-ха-ха! (Не может остановиться.) Вешалка по голове ударила.

Чудесная девушка лет двадцати пяти. Люба маленькая. Мальчишеская стрижка.

Мы, как пришли, ей Адилов:

— Ну что, когда замуж выйдешь?

— Да я уж никогда, и не думаю уж об этом.

Шутит, но не смешно.

Люба:

— Ты не ходи уж на улицу, — свистит Серега! Мне: — Что записываешь? Как ремонтировал батарею, пиши, — смеется, — освоил новую специальность. — Рыдающий Любин смех. — Сергей, обувайся.

Сейчас он рыжий промокший ребенок, радостный своим подвигом. И вообще клево щас (свистит):

— Тепере же мой чистый бушлат будет грязным. Чего ты пишешь, Никит, про это же?

— Ну знаешь, как художник делает зарисовки, вот и я набрасываю для памяти…

Черпаем втроем воду тряпками, выжимаем.

— Ну пойдем туда, а то они уйдут щас.

— Угу.

Люба:

— Вот так (кончила мыть пол).

Стряхивает капельки с пальчиков над ведром.

— Пойдем. Вообще, работа досталась Любе…

— Уже работы там бабам осталась только стенка, там вытереть, и все.

Люба:

— Сергей, слушай, а эта капает там еще…

— Щас закрутим.

— Ах-х-х, вот где сама грязина!

— Вроде бы, не течет (крутит ключом). Еще не хватало, чтоб она текла…

Люба:

— О! Кажись, вылезла грязь, ребята, на ПТО вода есть?

— Есть-есть.

— Надо пойти руки помыть, а то я щас в Лобино поеду, как свинья грязная.

Да, она может поехать в Лобино, выйти за границы части… и вот уже едет в электричке свободная маленькая девушка, неприметная, смотрит тихонько в окно.

Уже ночь.

«Чуть-чуть видно при луне

Адской сволочи скаканье,

Смех и пляски в вышине».

(П. Катенин «Ольга»)

Серега остался в паркнаряде сушить…

Сейчас, в час ночи, звонил. Пьяный, хриплый, на слезе голос:

— Ни-и-икитка, я тебя не оторвал? (Нежданно добреет он под кайфом, черт, не влипнул бы в историю…)

— Серега, вот слушай, щас самое лучшее для тебя — это уснуть.

— Никит, я тебе благодарен за совет, но я не могу, не могу. Мне сейчас, сказать тебе по секрету, все пох. Я вот все помню, что ты мне утром сегодня говорил. Да, другим надо помогать, обиженным надо… Вот. Никитка, я тебя не отрываю? Нет, ну хорошо… Я тебе благодарен за совет, но опять я не могу сейчас… Ты только не пойми, что я там хвастаюсь или что, но я сейчас жутко пьян — просто, если пойду гулять, то надо под руки держать… Все — под руки держать.

Двухчасовой отдых. После обеда — в наряд.

Читаю Делакруа. Тишайшие шаги: «молодой» принес творожник — хрустящая корка. Лежу на синем одеяле, не раздеваясь. Из громадного казарменного окна зимний свет, снег и зелено-кудрявые горшки на подоконнике, там, где они в тени, почти черные, а на свету — светло-зеленые с желтизной. Наряд сопит. Спать днем великолепно! Вырваться из распорядка.

Как тихоходит Толик, почти совсем пола не касаясь, а точнее, словно ногу всякий раз то одну, то другую берет рукой и переставляет осторожно, как чашечки — не скрипнуть бы, не дай бог, кого разбудить. Совсем запугали парня, что плохо себя чувствует и то боится сказать, говорит мне на ухо, глаза бегают. Здесь нельзя быть слабым, нельзя казаться слабым.

Иногда представляю кого-то из знакомых, подчас, скажем, Пушкина или того же Кюхлю… здесь. Захватывающая игра, надо кое-что из этого записать, дать нереальностью. Жуткие столкновения с азербайджанцами — из-за моего (по их мнению) попустительства «молодым» — рабье! Они привыкли рычать, но хитры, каверзны, непросты — внимательней! Твердость в своей линии. Вот она — проверка основ. Слова городить — а на-кась-ка, на деле! Ох! Трудно — страшно. Но…

Листья поблекли, всего-то минут пятнадцать прошло. А уже перетек день в вечер, посерело. Щас — наряд подъем! и начнется… И никуда ты от этого не денешься! Не впускать ипохондрию…

— Ну не надо, Сабир.

Подлез Нагиев и щекочет пятки. Терпеть! Отстал.

У Попова («молодой» из Брянска) старческая походка покрякивающего дедка — развалочка, с ноги на ногу — ложная основательность.

Луганский. Любимое словечко у Луганского — презрительно жестко: «Слизняк». Он уже сержант — на все положил. «Я люблю коллектив за то, что он с уважением относится ко мне». Луганский презирает «слизняков» — людей, не умеющих себя защитить, слабых и «ишаков» — безответных трудяг типа Юры Афонова.

«Сытый голодного не разумеет», — Луганский лоснится и страшно скучает. Ведь и правда, должно быть, чертовски скучно жить — скудно. Пить будет много и все больше… (Аккуратист — неожиданно.)

Если делать антиреальной декорацией снег в фильме — взять материалом пенопласт типа того, в который укладывают, упаковывают магнитофоны… Представляю начало: солдаты по ниточке ровняют этот пенопластик (ожидается генерал) — и смешно, и привычно.

Первый час ночи. Серега пошел спать. Опять самое интересное не смог записать, его рассказы о своих «любовях»… В исподнем рыжий мальчишка курил, вспоминая, лицо разглаживалось. Скоро я его приручу совсем (вспомнил Экзюпери). Опыт — да, жизнь — да.

Шутить и «опытничать» с простым и, в общем-то, очень доверчивым этим сердцем нельзя. В нем есть жертвенность, именно ЖЕРТВЕННОСТЬ — и работа в нем.

Ночь с 23-го на 24.01.81.

П-р-о-с-в-е-т-л-е-н-и-е.

Я сейчас

абсолютно

пьяный,

пьяный

читал

стихи

Парамонову.

«Старика»

выслушал, сказал —

хорошо.

Зачем

я

это сделал?

Блевать тянет,

пойду…

Все летает.

Не могу смотреть,

летит

и кружится

голова.

Вот блевану…

Зачем я читал

стихи майору

Парамонову?

Щас блевану!

Настенька!

Пойду.

Парамонов застучал комбату (Петушку). Тот на объекте усадил меня в дежурке и стал пытать — наотрез от всего.

— Товарищ старший лейтенант, я понимаю, отчего у товарища майора сложилось такое впечатление, вы знаете, я вчера был в особенно возбужденном состоянии, сочинял стихи и стал читать товарищу майору… А вы знаете, поэта часто принимают за пьяного?

— Ну ты мне не рассказывай басни, ну ты мне не рассказывай басни-то! Лучше говори, с кем и с чего это ты вдруг вчера принял?

— Да не было ничего, товарищ старший лейтенант. За кого вы меня принимаете, я вообще не пью никогда!

— Значит, один из вас врет, и я думаю, что это ты.

— Да нет же, ну говорю вам — нет.

— Ну что ж, придется нам пойти к майору Парамонову разбираться.

— Давайте пойдем к майору Парамонову.

— Вот после обеда и пойдем.

— Вот и пойдем.

Мы (Адилов, Юрок Долгов, я) в дежурке.

— Ну что мне там больше всего понравилось — это то, что бражка у них в огнетушителях!

— А где ж он тебя засек-то, Парамонов?

— Да где засек, у нас в отделе… Дунаев мне рассказывал, он как раз что-то шил в бытовке тогда, говорит, вначале он тебя слушал так внимательно, ты ему с таким выражением читал про какого-то старика, потом, смотрю, улыбка сползла у него, он так, словно принюхался, и появилась другая — улыбочка, он тебе говорит: «Иди спать, Ильин!», а ты ему: «Да-да, товарищ майор, а вот еще…» — и читаешь… Смех!

— Таганка вообще была закрыта полностью. Все московские писатели, поэты — они все ему прощальное слово типа: «Володя, прости, там, не поняли тебя…» Была жуткая траурная процессия, по всей Москве — машины, машины, там, конечно, помяли все могилы, конная милиция. Собрали артистические товарищи деньги на памятник, кто-то пробил: «мерседес»-то у него от Молотова. И Марина Влади отказалась. Она сама заказала памятник — на свои. Естественно, поминки грандиознейшие в Таганке, торжественные собрания с выступлениями, замминистры присутствовали…

— А как Любимов?

— Он как-то мало там выступал. Где-то до полутора миллионов желающих поприсутствовать. На олимпиаду на эту плюнули…

Идут тяжелые жуткие дни.

Словно пью из эмалированной кружки тепловатую грязненькую водицу. Записывать нечего и ничего не хочется. Вчера вот напился. Муторно, тяжелая голова и гаденько на душе, душно.

Читаю (В. Орлова) о Блоке. Очевидно, в нашем мире жить он не смог бы — не принял бы: понял, но не принял бы. Он все это ненавидел!

Самое страшное, что не виден исход, а может, и нет его. Все черно. Гибель всего? Все к этому… Зачумленность умов… Высокая и светлая мечта человечества… А она по сути одна-единственная и была-то во все времена, вот как у Блока: «Устроить так, чтобы все стало новым, чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью».

Недостижима!..

А этот эрзац, этот поганый мракобесный обман, который у нас здесь творится, еще только предвестие, быть может, надвигающегося мрака… Цели брянчат.

Воскресенье. Утро.

Давидянц мягко расспрашивал об инциденте.

Я отрицал, что пил…

Гнул на стихи.

Поверить — не поверил, но говорил я убедительно.

Смешная ситуация.

Это-то и выручило…

(Развить.)

Я пишу роман, живу? — не знаю… Я пишу роман.

Ко мне является стеклянный Дракончик с обломанным хрустальным хвостом и тормошит, вглядывается, берет за подбородок резко — следы его стальных щупал на коже. Сегодня после долгого перерыва, после ссоры поели, черт знает что я ему там наговорил, принес в лапах и осторожно разгладил передо мной:

Как тихо!

Здесь мне каждый звук знаком:

То капли с крыши,

Это электричка,

Вот сигарету мну,

Снег ворошу ногой,

Нашарил коробок

И чиркнул спичкой,

Дрожащий человечек, как флажок,

Под куполом вселенским встрепенулся,

Обжег мне пальцы, вымолвил свежо,

Метнулся в тьму, сверкнул и не вернулся —

Как тихо…

Спешит, нетерпеливо бьет хвостом по снегу: «Ну пока!» и уже готов взмыть: «Ах да! Чуть не забыл!» Резко хвостом швырнул искорку хрустальную в меня:

Я замер…

Льдинка

Тает на ладони,

А Я —

Я сам живу не для того ли…

Будет льдинку-нелюдимку

Солнце жадно целовать,

Жаркий танец танцевать,

Тайно в ловких пальцах мять.

Станет льдинка невидимкой,

Чтобы снова льдинкой стать.

Подтаявшая луна скользит.

Пылающие сизым тучи.

Непроглядность…

Ледовитый океан, заброшенный кем-то могучим в небо.

А луна скользит — зайчик небесный, игруля, нырок… рок.

Моя малюсенькая фигурка, некому даже различить-то ее — эту немую точку на белом пятнышке снежного поля, но если бы кто захотел вглядеться, то вот он я — сижу в снегу, курю и дую легонько на вьющийся дым от сигареты.

Однако холодно.

Посреди вселенной — поле, посреди поля сидит человечек прямо на снегу, дует на дым от сигареты…

Луна появляется, чтобы тотчас исчезнуть. Темно, но не настолько, чтобы не видеть его лица. Человечек сидит, сигарета потухла, он безразлично отщелкивает ее. Уж не замерзнуть ли он решил?! Нет. Вслушивается, всматривается, ждет. Человечек встает, мы различаем ефрейторские погоны, незастегнутый крючок гимнастерки, запотевшую бляху ремня (уже брезжит утро), комом перчатки трет бляху.

В бляхе — утро. Гимнастика для согрева, прыжки, бег на одном месте, вдруг хриповатый баритон:

— Исходное положение для упражнения «Мельница» прыжком принять!

Человечек подпрыгивает и приземляется, уже согнувшись в поклоне, туловище параллельно земле, ноги расставив шире плеч, руки — крыльями…

— Упражнение «Мельница» делать начинай!

И человечек начинает делать упражнение «Мельница». Мы же с удивлением видим, что упражнение это выполняют еще много молодых солдатиков, организованно стоящих на расстоянии метр друг от друга, а голос принадлежит молодому парню с сержантскими лычками и пустыми глазами, и тогда мы, конечно, понимаем, что это утренняя физзарядка, а герой наш изгоняет затейливыми этими движениями остатки странного своего сна… Но, между прочим, те не изгоняются, и все время появляется на экране то скользящая среди туч луна, то мохнато-хрустальное существо ростом с большую ворону, помахивающее хрустальным хвостом и важно, по-человечьи, прохаживающееся пред сидящим в снегу человечком, в чем-то возмущенно убеждающим его…

Существо улыбается.

26.01.81.

Серега Адилов:

— Если ты с нами в паркнаряд пойдешь, ты нам хоть всю ночь стихи читать будешь. Никит, скажи, когда мне будет письмо? Если ты мне этот день назовешь, я тебе литр водки поставлю.

— Ты мне лучше купи шоколадку, я очень люблю сладкое.

Юрок Долгов:

— Никит, бля, я был в командировке, там тоже был один чудик, бля, консерваторию кончил. Там командуют: «Батарея!» Бля, он как начнет топать… Чудик, бля, стыдно аж. Такой рыжий, хуль его знает, какой нации, смесь, бля, крокодила с бегемотом.

Адилов (по поводу нашей переписки с этой Любой):

— У меня, например, никогда не было такой натуры, чтоб я читал письмо человека и искал там ошибки, прочел и все, а как оно написано, чем, блядь (здесь дать ее письмо)…

— «Хайван», что такое, Сереж?

— Хайван? Я тебе объясняю, это животное, у которого нет названия… (Га-а-арячо! По-горски всегда говорит Сережа, так что можно подумать, что человек разгневан, а он добр как никогда.)

Утром 27.01.81.

Он душил меня в бытовке, я тоже пытался дотянуться до его горла, но он посильнее, и мне удалось только рвануть на груди его хэбэшку — позолоченная пуговица вылетела на коричневый пол. Мы кричали друг на друга… и вокруг солдаты выжидали. Вмешался Семембаев, упершись мне и ему в грудь руками, разлепил нас.

Я кричал, что буду, буду всегда говорить ему правду, что не позволю помыкать другими, а он кричал, что он Адилов, и что я — «сынок», и что он меня убьет, суку, и т. д. и т. п. Внешняя причина мелка — вместо того чтобы ровнять кровати, он демонстративно пошел умываться, но за этим — столь вызывающее презрение ко всем нам. Не могу я этого терпеть, сам себе кажусь мальком иначе. И начал я высказывать ему в бытовке, и мы схлестнулись. Он — ибо вокруг были люди, и надо оправдывать завоеванный авторитет, быть может, в этом самом «авторитете» все-то и дело… Я — ибо вокруг были люди…

Так и пошел я недобритый и недобрый на завтрак. Вечером они с Юрком ушли в паркнаряд. Весь день мы не встречались глазами. Что-то творится в черепушке рыжей бедовой его, что?

А сейчас (ночь) Коля Козлов стриг меня в умывальне. Я уселся на табуретку, накинул на голые плечи простыню, на колени — книгу (о Фолкнере), и вот он стрижет меня, на книгу сыпятся волосы, пряди на простыне, вокруг солдатики ноги моют, кто в сортир спешит, кто курит, кто горланит.

Я одной рукой зажимаю простыню на горле.

«Стрижка героя» — комичная пытка…

Орет Эльдар на «молодых», потом он устроит им сон-тренаж: сорок пять секунд — подъем, сорок пять секунд — отбой!

Все идет как должно, как и всегда, как и всегда.

28.01.81.

Рассвет, рассвет — вот он, зимний, розовый.

На зарядку построились — небо еще серое, мятой простыней, а потом вышли на завтрак — чистого розового цвета, крылом гигантской бабочки небо! И бабочка улетела, осталась синь и просветы — белей бумаги. Погасла акварель.

Целый день думаю о Фолкнере, о его юности, о его чудачествах, о том, как он начинал, и хочется писать, и легко дышится, и верю в себя.

Ура котельным!

Александров:

— Мне сегодня, бля, душу растравили, Никит. Налили мне сто грамм водки, и до чего ж я додумался! Никит, взял сейчас в сортире и ебнул пузырь одеколону… Приду из караула — нажрусь, ты не хочешь нажраться, Никит-ик? (Икает.)

— Нет-нет, Игорек, не хочу. Иди спать, родной, иди спать.

— Да не бойся ты, я стихи читать не буду дежурному. Ха-ха-ха! Что ты пишешь?

— Иди спать, Игоречек, ну иди…

Ушел.

Капитан Голубев:

— Чтобы быть писателем, надо знать, что писать, как. А так… Вот никогда не забуду, к нам приезжал один, лекцию читал: «В Тульской губернии был один писатель — Лев, и его знает весь мир, а сейчас в Тульской области как собак…» И их никто не знает и знать не хочет, во как!

— «мяса, рыбы, сельди… — читает на стене. — Нормы суточного довольствия по солдатскому пайку: мясо, рыба, сельдь. Мясо — сто пятьдесят грамм. Рыба — сто грамм». Так, ну и после окончания службы ты («Уксус — два грамма») куда пойдешь трудиться?

— Я не знаю, товарищ капитан, не знаю…

«Но это то, что я пытался сказать — что человек восторжествует, вынесет, потому что способен на сострадание, на честь, на гордость, на выносливость», — У. Фолкнер.

Четыре часа ночи.

ЧП — звонит Петушок:

— Поднимешь Сафаралиева. Сейчас придет полковник Гавриков с Сахибовым. Спал на посту. Пусть Сафаралиев будет готов, он заступит вместо Сахибова.

И вот уже Сахибов в канцелярии, на все вопросы — молчит, остановившийся взгляд, внутри словно все подпрыгнуло и не приземлилось. Щас поведут его «на губу»… Капитан Голубев (он дежурный по части) лениво и беззлобно ругает его:

— Ты что ж, еби твою мать, не выспался, что ли?! Ну конечно, им дай тулуп, валенки, шинель — что ж еще делать, как не спать?! Два часа на свежем воздухе, два часа в караульном помещении — так можно службу нести. Гимнастерки им давать надо, чтоб зубами стучали и бегали два часа, тогда не будут спать. А если б тебя удушили, а? Сахибов! чтоб ты тогда говорил, хотя тогда бы ты уже и не говорил, ладно, сдавай документы вот ему (на меня жирным, как и его нос, пальцем), отведу я тебя за решетку.

Ходил на доклад…

Как женщина, подложившая руку под голову, спала на люке канализации давняя моя знакомая — фарфоровая кошечка, только подросшая за эти месяцы. От шагов моих вздрогнула, убежала, словно тоже спала в карауле и испугалась наказания. Ее не посадишь «на губу» — животное. Сахибов, впрочем, тоже непроницаем и загадочен, как кот… Судя по тому, как он напряженно стоял, все это тяжелое потрясение для него (проверить, поговорить с ним, развить обязательно). А может быть, как раз наоборот…

30.01.81.

Я опять в паркнаряде… Надо, надо записать, вроде, мелочь, а все-таки запишу.

Чай мы пили, подогрели воду, вскипятили, верней, думаю, что и не вскипятили-то до конца. Послал я ребят на улицу — дежурить должен полковник Беляков!

Поглядываю в печку, холодновато, чаю охота, долго время тянется, не вытерпел, натянул варежку, достал котелок, обжигаюсь через варежку, открыл крышку — пар в лицо, но пузырьков нет (выкипела? нет — ну дай черт с этим, такой выпью!). Стал разливать в кружки — на воде радужный след, то ли жир от каши еще остался, то ли отрава какая… А! Разлил… Пришли ребята, стали мы пить чай, и мне все мыслишка одна покоя не дает: «А вдруг отрава?!» А за это еще одна цепляется: выплесни-ка в фортку, — но ребята ужо вовсю чаевничают, вот, думаю, допью, черт с ним — умирать так вместе (солдатское братство, ебтыть…).

— Товарищ младший сержант, выехал он! Щас КПП звонил, сюда едет, что делать?!

— Иди на улицу, только далеко не заходи.

— А если я это… встречусь с ним, что делать?

— Ничего, представься, и все, дневальный такой-то.

Так, едет, крючочки застегнем, ремень подтянем. Все читаем. Вот приедет, может быть, спросит:

— Ну что, Ильин, ты читаешь?

— Достоевского читаю, товарищ полковник.

— Достоевского! Интересно, ты что ж, Ильин, интересуешься классикой?

— Интересуюсь, товарищ полковник.

Дракончик…

Дневальный мой вышел перекурить.

— Спичек у нас мало осталось.

— Да у меня есть спички (лезет за ними).

— Оставь их у себя. (Тарахтенье, вроде газик.) Тихо! Ну-ка иди на улицу, иди-иди. Иди быстро.

Возвратился — никого?

— Это ветер сильно дует, звук такой.

— Дай-ка прикурю.

Курим, замираем, прислушиваемся, каждый звук раздражает, и шмыгает носом дурак. Глупейшая ситуация, два человека сидят, напряженные донельзя, замерли, словно загипнотизированные…

— Тьфу! Ну придет, ну черт с ним!

Ушел «молодой» опять в ночь, в ветер.

— Дракончик, отчего ты угрюмый такой?

Не отвечает, в угол уселся, к холодной стене — спиной, хвост — дугой на колени, мычит под нос себе какую-то глупую мелодию типа «Зачем вы, девочки…»

— Ну не хочешь разговаривать, не надо, буду читать.

Перед окнами маячит «молодой». Опять вернулся:

— Бля, на улице холодно, ветер такой дует.

Ходит по селикагельной, роняя снег с шинели.

— Та-а-ак, еще час.

— Час?

— Да, через час посылаем все к черту. Я здесь на стол лягу, возьму у вас одну подушку, а ты там на табуретках, понял как?

— Ну да.

— Давай еще походи.

Дракончику:

— Слушай, ты, если ты так будешь себя вести, мы рассоримся серьезно; ты что, специально здесь всех провоцируешь? Перестань мычать!

Мычит.

— Ну как хочешь!

Мычит…

Так, ладно! Я резко встал, отодвинул стол, сдул с него крошки, пеплинки, захлопнул черный том Достоевского; книгу, пепельницу — на подоконник, соорудил ложе. Спать! С Дракончиком разберемся во сне! Полковник?! — плевать, чему быть, того не миновать!

Поговорили.

Беляков-таки приходил в пятом часу ночи, встретил дневального, чертыхнулся чему-то своему и ушел.

Утро. Дракончик спит все там же, у стены. Первый раз вижу его спящим, похож на ребеночка, только с длинным носом (у детей длинных носов не бывает) и ресницами. Нежно-розовая кожа лица, хвост подрагивает в такт дыханию, посверкивает — ни следа от ночного угрюмства, сухими губами подшептывает что-то… Что?

«Заметьте, опять повторяю и спешу повторить черту: это множество, чрезвычайное современное множество этих новых людей, этого нового корня русских людей, которым нужна правда, одна правда, без условной лжи, и которые, чтоб достигнуть этой правды, отдадут все решительно. …И отдаст все, чтоб очистить сердце свое от вины своей», — Ф. М. Достоевский.

«Один из главнейших современных вопросов… ждут будущего муравейника, а пока зальют мир кровью».

«„Каренина“ как факт особого значения…», — из статьи.

В батарее опять появилась Лариска-кошечка, поговаривают, что была обнаружена она Эльдаром в углублении пола под доской, на которой стоял чемодан Турманидзе. (Ох уж этот чемодан, что-то там в этом чемодане сокрыто? Добыча походов ночных, рысканий дневных.) Одичалая, вылезла на белый свет кошечка, от людей шарахалась. За день попривыкла, к ночи жмурилась и мяучила, сладко позевывая, бродила по койкам — как ни пропадала.

Жива Лариска. Два месяца в одиночке! И как она туда попала, в эту дыру, как выжила-то там?! Да нет, не может быть, чтоб она просидела и два дня, откуда же она взялась?

Не Дракончиковы ли это проделки, да и Лариска ли это? (Проследить.)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой Никита пишет новый портрет — Андрея Иванова, видит во сне героев своего романа, призывает Керимова к человечности, вместе с сослуживцами проводит операцию по спасению Лариски, долгими зимними сутками в ленивых разговорах отмеряет время до конца службы, грезит о предстоящей весне и вспоминает свое доармейкое житье

02.02.81.

Цемент. Разгружали вагон.

Утренние сумерки.

Мы шагаем на объект, в небе идет медленная, неостановимая работа. Натужные фиолетовые тучи среди зелено-голубого озера, и вот, первой дрожью — розовая полоса, поднимается солнце! А потом! Боже! Какая красотища! Небо хотелось съесть, как яичницу…

День — кусочек, единица бытия. Я — на крыше вагона обрушивал цемент со стенок — вниз, в дырку, теплый пар от него обжигает сквозь подошвы сапог.

И вот закат, на его фоне темнеют деревья… Черт, что я пишу?! Этими бедными словечками разве выразишь величавость вечернего зимнего чистого — когда звезды и солнце — неба! Все, завтра в семь часов опять на цемент! Сейчас полдевятого — смотрю «Целину» Брежнева.

Сон.

Плац. На плацу все, кто знал его, когда-либо встречал, а также еще и писателей взвод… Идет что-то типа митинга:

— Мы собрались здесь, для того чтобы выяснить наконец, что за человек — автор наш? И стоит ли вообще нам с ним дальше дело делать, высказывайтесь смело, но кратко. Предупреждаю сразу — свою позицию по данному вопросу определять и проявить, подчеркиваю, проявить, придется всем! (Кто это — кошечка, тьфу ты, черт — Лариска!..)

Сытно. Ночь.

Днем вдруг, когда вышел на обед из казармы, залепили в лицо снежком, сотрясло раздражением — бросился к снегу, слепил, еще, еще! еще! — пошла игра, уж вовсю скалимся, кричим… Дети — черт!

Сытно. Ночь.

Книгами отоварился — Астафьев, Катаев, Герцен, — хлебушка с ужина припасли, сахарку. Черт, кипятку не достали, пьем холодную воду из-под «фонтанчика» с цукером. Хлеб пористый, ноздреватый, клевый хлебушек, вода холодит, сластит нёбо. Хо-ро-шо!..

Звонил домой. Настенка хандрит… Буду писать письмо.

На улице снег. Зашел, через секунду капельки на самых кончиках ресниц. Когда идешь в снегопаде, трудно держать голову прямо, глаза жмуришь, крупой мелкой сыпет и бьет по ресницам снежок.

На доклад бегал в хэбэшке — романтика! (Еби ее мать…)

— А у тебя фотографии жены с собой нет?

— He-а, она пришлет мне.

И почему-то где-то в середине груди начинает стучаться умирающий дятел и словно догорает горчичник. Настена, маленькая моя…

Вася Колопельник:

— Блядь, надоело уж, сука, на хуй, ты понимаешь, через день дневальный, блядь, когда ж меня переведут в пятую батарею, ты понимаешь, как надоело, на хуй! Хули здесь делать, блядь, наряды эти заебут до конца службы, на хуй… А тебе когда младшего сержанта дали?

— В середине января, а что?

— Ничего… Скажи вот так — на что козел рвет, на что он рвет? Он же старший сержант! Сижу в ленкомнате, заходит комбат, он чего-то там говорит и вдруг ко мне: «Колопельник! Ты устав выучил?» Что он хочет?! Или — ты б видел, как он цемент, сука, увидел Долгова, противогаз натянул, кричит: «Еще давайте, еще давайте!..» Все пиздят — хохлы, хохлы, нах, они как с лычками, они не рвут жопу, этот же рвет жопу, нах! Не пойму, что за парень, нах. Дай я покурю.

— О сапог забычарь.

— Щас.

— Я сдую-сдую (пепел). Не засни, Вася, «на тумбочке»!..

И заснул Вася, и приснился ему козел в образе Козла.

Поле цемента. И гоняется за Васей Козел, вихри цементные поднимая. И все норовит в зад рогом, а рожа в противогазе. Пьяный Петушок приходил, кукарекал, кричал на него, за что — непонятно — кричал. Ушел.

Вася:

— Вот дурак пьяный!

И опять Козел за Васей гоняется, а рожа в противогазе…

Дверь трещит от ветра, пробудился Васек, высунул на улицу нос: «Снег, падла, сыпет, гад!» Понимаю бедолагу, ему убирать, лопатой махать:

— Спи, Васька, не кручинься раньше времени, снег жидкий идет, много не навалит.

Спит Васька. Таранит его Козел.

04.02.81.

Лариска в своих брожениях по казарме угодила в шкаф начальника отдела, слышит голос (один — хриплый начальственный), и все приближаются — вжалась в уголок, и страшно ей, и интересно. Дверь открылась:

— Да вот же она, убрать щас же! Дежурный!

— Я, товарищ подполковник!

— Чтоб я не видел больше этого!

И Петушок подпевает еще не проспавшийся:

— Вон снеси ее в столовую, и чтоб не марала здесь кроватей, ясно? (Молчу) Ясно?! Выполняйте приказание, товарищ младший сержант!

Нежное испуганное тельце, куда ж мне тебя снести?! Муфточка… Спрятали пока что в чемодан к Турманидзе, там посмотрим. А она, как понимает, не мяучит, грустная.

Вася Колопельник:

— Ну как ты выспался, Никит?

— Да так ничего, плохо.

— А на какой койке как ты спал?

— На какой?!

— Да, на которой ты спал? Она ж облевана, запаха не чувствовал?

— Нет, у меня нос заложен. А кто ж ее облевал?

— Да Козлов. Еще помнишь, когда ты стихи дежурному читал? Он же тогда наволочку и матрас… а я рядом же сплю, прям не могу, уже неделю не выветривается.

— А! А мне все равно, мне здесь — все одно!

Алхимия: «Возьми, сын мой, две унции ртути и три унции злости. Отмой, прокали, разотри, раствори…»

Идет программа «Время». Я курил. Истеричный крик Керимова: «Я твою маму и т. д. и т. п.» Он, когда кричит, становится еще меньше росточком, лицо кривится, кулачки сжимает, пыжится, достигает высоких пронзительных звуков, ногой с размаху в табуретку, на которой Даня Семембаев — бледный, взбешенный, дрожащий… И вот щас друг друга бросятся душить… Я схватил за руки Керимова, а тот словно выблевал в меня петушиным визгом (фальцетом). И уже через десять минут, в умывальне, когда успокоились оба, я ему попытался объяснить, что, где бы не были мы, какую злость бы не имели в душе, надо оставаться, мол, человеком.

Тороплюсь, черт.

Прогулка!

(Развить в эпизод.)

06.02.81.

Поднаторел уж в написании за солдатиков наших писем их девицам незримым.

Пьем кофей с дневальным в ленинской комнате.

Чавкают ребятишки, Юрок Долгов на хвоста сел.

— Ты ей фотографию свою выслал?

— Выслал.

— Хи-хи-хи! Серьезно?

— Да у меня их была двадцать одна штука, куда девать-то их? Шесть рублей баночка — а весу-то сто грамм, это значит, один грамм — шесть копеек. Х-хэ!..

Читаю В. Астафьева «Сон о белых горах».

«…пробует дослушать и понять все песни

И, может быть, узнает с горькой мукой,

Как неразумен был и часто дик он,

И бил не птиц, а мирных, безоружных к нам посланцев,

Старающихся песнею своею внушить любовь

И доброту ко всякому живому существу».

Ночью, в два часа десять минут, 08.02.81 г. я дочитал «Царь-рыбу».

Трудно записывать сны, хочется все передать поточнее, возобновить их в себе. Не возобновляются.

— Никита, на обед… — обиженно позвал меня дневальный.

Страшно

Васе было двадцать лет, Вася был солдатом — черпаком, Васе было страшно, Вася был дневальным. Он стоял на деревянной подставке у тумбочки, словно на деревянном плоту посреди бурной реки. Вокруг бушевала казарма. Тумбочка была новая, обитая гладкими листами спрессованной фанеры, чтобы добыть такую фанеру, ребятушки неделю ездили работать на мебельный завод, там в знак благодарности им разрешалось… «Дефицит» штабелями укладывался в класс для сержантов, пылился там под замком и печатью до очередного ремонта… Васе было страшно… через пять минут его сменит Степанов — салага, увалень и «падла», который не хочет работать… И работать придется Васе — черпаку, потому что Вася — трус. Да, он трус.

— Вась, ты чего собрался делать?

— Курить, а что?

— Да так, ничего.

— Спичек нет? Курится? Ах, и у тебя потух!

Вася мочит под краном тряпку, сейчас он будет тереть кафель умывальника и стенку под зеркалом.

— Стыдно, черпак, как салага, тру-тру, что тру?! Эй, у тебя есть спички?

Вася намочил сигарету. Словно все на него смотрят и все смеются над ним. Страшно. Страшно и стыдно.

— Ходят туда-сюда, гады, подонки, ходят, засранцы и зассыхи. (Бормочет Вася тихо.)

Кафель уже блестит первозданной небесной голубизной.

Адилов:

— Иди-иди, Никит, не позорь меня, иди в ленинскую комнату, сядь спокойно. Это же некультурно — писать, читать в сортире. Иди-иди, Никит.

Я опять дежурный. Юрок Долгов со мной и еще один — москвич.

Легенды

Юрок:

— Вот не знаю, пиздежь это или нет, но вот здесь один пацан был, азербайджанец, в 1979 году уволился, так вот он одной тряпкой весь пол протирал!

Пью черный кофе без сахара с сильно попахивающим отрубями сырым черным ноздреватым хлебом. Попахивает хлеб отрубями, как Стэн псиной (Стэна вспомнил…).

Дребезжащая, старческая проза Катаева. Слезящаяся, похотливоглазая. Но читаю, пропуская страницы…

И до того хочется щас спать, словно плывешь и исчезаешь, как кусок масла на горячей чугунной сковородке. (В Волгограде всегда не хватало масла, а тут еще тратить его на сковородку — вот и запомнил.)

Кстати, здесь одно злачное место — столовая при Школе поваров (клуб для «избранных»). Там я напился сивухи, перед тем как читать стихи майору Парамонову.

Сегодня был там во второй раз.

Магнитофончик — музычка, тарелочки, вилочки, ножи! Ломтиками жареную картошку, мясца тарелку. Начальник столовой Свистунов Андрюха — быстроглазый «гусар» улыбчивый, радушный (для своих), усы, тельняга.

10.02.81.

Сегодня в партшколе (собрались мы в библиотеке) разговор о поэзии.

— Я Маяковского под «диппёплом» читал.

— Вот Маяковского, по-моему, только вслух читать надо…

— Ну что, разберем тогда книжки?

— Ну что, подождем еще ребят?

— Начнем, наверное, с Баратынского…

Утро. Комната полна света.

— Тютчев, он как-то проще и в то же время сложнее как человек…

Стул посреди ковра. Садится солдатик и начинает читать Фета, «Там человек сгорел».

— А теперь вы свободны, библиотеку освободить!

Мне снилась школа, школа, куда меня, уже взрослого, после армии, ведут доучиваться в десятый класс, и мне жутко стыдно, ибо я все забыл, забыл математику, забыл физику, географию… Дотошные учителя. И все смотрят на меня, как на взрослого, который должен все знать, а я не знаю. И еще эта атмосфера школы. Новые парты-столы, стеклянная доска и модернизированный класс английского… а я ни фига не понимаю. Едкие, приметливые десятиклассницы: «Такой старый и такой неуч!»

Жуткий сон. Сладостный…

Я дежурный, но хуярю Машкой вместе с ними.

Рассказывал о московской своей житухе.

Салон у Кати на Арбате, бутербродики, чтение, розыгрыши. Что нас объединяло — по всей Москве испарялось веселье, потом уже было не то. Середина семидесятых, отблески шестидесятых, ограбленные поколения, хипуем. «Московское». Илона — лесбиянка (лейтенант уголовного розыска), пивбар «Яма», «Квадрат», опера, наркота, Долинский, сочинивший «Со стрита на квадрат и с квадрата на стрит — вам это что-нибудь говорит?!» (Долинский — рыжий. Его тюрьма, наш разговор в метро о том, кем станем.) Павловский, Радимов, стихи его, наши «слепые забавы» — блаженная карусельная жизнь… Бардаки. Мой удёр в Волгоград. Приезжал.

Ерш у Волина: «Нет, я даже поверить не могу, что вот ты, сын космонавта, и я — волгоградский парняга — сидим за одним столом…» Птицын — юный барин… и девочки, девочки вокруг. Элита. Скепсис. Все испарилось.

— Никит, ты черняги взял? Ну что ж ты мне раньше не сказал! А кружки есть?

— Кстати, кружек-то нет. Из горлышка будем. А! Знаешь, где посмотри, в тумбочке у Эльдара.

— О! Как мне надоела эта «спецодежда». Вот так вот хоть под форточкой постоять. Дежурный кто?

— Что дежурный?

— Кто дежурный по части?

— Как кто?! Капитан Голубев!

— Нет… Ни хуя!

— Тьфу, черт, иди в столовку!

— Ты что, охуел, что ли, полпервого?!

— Надо же, забыли про кружки.

— Так, ну что ж придумать-то?

— Иди в столовую.

— Повар спит.

— Разбудишь, ничего! О, вскипел уже.

— Никит, кинь заварку.

— Сам кинь!

— Я не знаю, сколько кидать.

— Кидай все.

— Ты что, охуел, чефирить, что ли, будешь?

— Кидай половину.

Кинул.

— О! Посмотри в канцелярии — там у Давида должен быть стакан.

Сходил, принес.

— Разливай.

— А не лопнет?

— Стакан со знаком качества.

— Дежурный!

— Та-а-ак! Ну-у, пол чистый, вы нарываетесь на благодарность.

— Там не убирали еще, товарищ капитан (про сортир).

— Щас посмотрим. (Зашел, видимо, поссать.)

— А если б я щас в столовку намылился, мог бы подумать, что я в самоволку.

— Нича-а-аго!

Скрип двери. Вышел.

— Ну как дела? Туалет вы почему до сих пор не убрали?

— Будет убран, товарищ капитан!

— Когда это он будет убран?

— В пределах чая, тьфу, часа!

— Ну наливай.

— Конфет нет.

— Найдутся… Нет бы проявить инициативу! Пришел дежурный по части: «Товарищ капитан, вот тут чаек…» А он — повернулся задом. Чайник с пятой батареи-то взяли! Ну дай чем-нибудь помешать.

— Нет ложки. Может, ручкой, щас он там сам растворится.

— Ну ты че, обнаглел, че ли? Это откуда у вас сахар (пьет чмокая)?

— Посылка пришла.

— Ха-ха-ха!

На доклад ходил. Опять фарфоровая кошечка — полнуха — полуношница — пухлится на снегу, сливается с ним. Я чуть бычком в нее не запылил. Увидел — бычок в сторонку, нагнулся погладить. Сорвалась, метнулась, сгинула. Мечтательница, всполошилась… Кого она поджидала?

Пошел я своей дорогой — посреди тропинки серая мохнатая махина кота… Ага! вот оно что! Этот лениво уступил дорогу, засеменил по канаве в сторону полнухи. Всполошил любовничков.

Ночью в части царят коты…

Как там сейчас моя Лариска, опять она сбежала от нас. Весна грядет.

— Бля, как он быстро срубал (про Юрка Долгова), я даже не заметил.

— Надо было остановить, бля. Девять кусков сожрал, грабеж! Э! Ты хоть этот кусок не ешь! Ну ладно, половину хоть оставь.

— Это фигово будет, если в пять часов загудит.

— Это кто тебе сказал, что загудит?

— Да слышал я тут один разговор по ГУ… Ну вот щас посмотрел сюда, в стакан, и вспомнил одно зрелище. У нас в деревне, недалеко от дома, есть такой прудик — четверть плаца, вокруг лес… Ну вот, утром, как шапка, туман над ним вокруг, и только над прудом пелена! Ох-х-х!

— Ну все, ты напился?

— Угу. (Закурил смачно, дым в щеках полоскает. Выпустил.) Даже щас сидишь и не знаешь, чего хочешь.

— Да-а… Щас уже двенадцатое, да?

— Да. Февраль, март, апрель, май. С ума сойти можно!

— Я б щас с удовольствием музыку послушал, такую спокойную, спокойную.

— Музыка — это хорошо.

— Бля, время медленно идет. Так, октябрь, ноябрь, декабрь, январь… Нет (расстегнул хэбэ, достал со вздохом календарик, листает блокнотик). Ноябрь, декабрь, январь…

— Что январь?

Зевает:

— Я считаю, сколько я в наряде не был — три с лишним месяца (хлеборезка), первый наряд… Если так посчитать, за шестнадцать месяцев — шесть с половиной месяцев я в наряд не ходил.

— Н-да.

Ленивый тупой разговор, еле ворочаем языками. Ночь в черных запотелых окнах.

— Ладно, буду читать. А ты ревнивый?

(Мотнул головой.)

— Я тоже…

И каждый думает о своих женах… Настюша…

— Интересно, с Польшей надолго затянется?

— Надолго, хотя, в принципе, разделаются быстро, бурлить долго будет.

— Сколько времени?

— Пятнадцать минут.

— Та-а-ак, щас придет Вася Колопельник.

— Откуда?

— Из сна.

— Не понял.

— Ну как же из сна, он же спит. Вот и встанет «на тумбочку»… Вася.

— Колопельник, он кто по нации?

— Хохол.

— Что-то ни фига на хохла не похож. А вот, между прочим, негры наглый народ, ты знаешь об этом?

— Разные они бывают.

— В большинстве своем, вот я сколько раз убеждался…

— Все, я буду читать.

— Давай поговорим полчаса.

— Нет, не хочу, читать хочу.

— Ты бы с негритянкой жил?

— Жил бы, если б любил.

— «Любовь»… как ты объяснишь это слово?

— Необходимость.

— Ну вот, что такое любовь, вроде, простой вопрос, да?

— Нет, это вопросик ой-ой-ой!

— Я полностью с тобой согласен… У нас в карауле — фотография, там американский солдат, а рядом с ним ребенок, пополам разрубленный, у него одна половина на штык надета. Он штык поднял и улыбается… Интересно, что он при этом испытывал?

Мы ведем диалог с Андрюшей Ивановым (это первое его появление в записках!).

Совсем засыпает Андрюша Иванов.

— Дай бог, никогда нам не узнать чувств американских…

— Во сколько его будить, без пятнадцати?

— Без десяти! Ему как раз вставать.

— Бля, завтра проснешься, опять то же самое (повернулся к зеркалу, расчесочку достал, привычно ласково, словно статуя, медленно причесывается. Джемовый мальчик — Андрюша Иванов — москвич. Сам на себя) Ох! Аполлон, бля!

— Чего?

Уселся против зеркала, смотрит на себя:

— Слушай, я хотел спросить: если здесь один комбат, второму «смирно» кричать?

— Нет, не надо. Ха-ха-ха! Вот проблемы, да, у нас?

— Что-то у меня такой заебанный вид, да? Завтра Давид скажет, что не стриженый. Ладно, пойду будить. Где он спит-то? Третья?

— Да, в последнем ряду.

— Сафаралиева разбудил, не с той стороны отсчитал. Разбудил, спрашиваю: «Как фамилия?» — «Сафаралиев». — «Спи, черт, мне Колопельник нужен!» — «Он там!», и отрубился. Вот за женским полом очень интересно наблюдать, когда они курят, вообще-то, я этого терпеть не могу (Пауза. Вспугнул я его своим записыванием. Поет — шепот: «Опустела без тебя-а…»)

Появился Вася, расстегнутый, заспанный:

— Я пойду туалет убирать.

— Давай-давай, сразу иди, чтоб уж…

И Вася пошел. У Васи бегают глаза, уклоняются.

И я один. Подхожу к зеркалу. В голове — кошечка. Черт, помощник дежурного не вошел бы сейчас, кстати, спит на моей кровати — она ближе всех к выходу, его разбудить в четыре. Резь в глазах. Вася грохочет тазом в сортире. И никакой он не трус. И глупейшее название «Страшно» — чушь. Ни фига я в нем, да и не в нем, да и ни в ком не понимаю. Адилов Серега странный, одинокий, не помню уж, писал или нет: его перевели в пятую батарею.

Пустыня. Согнулся к зеркалу. У меня появилась перхоть. Противная сонная рожа. Глаза сузились.

Бартману звонил… Мать его два раза поднимала трубку, я молчал, не могу с ней говорить. Армия всех отдалила от меня. Но нити остались — катушки размотаны. А сейчас хочется крутануться вокруг себя на триста шестьдесят с ножом и обрезать все нити. И чтоб сейчас же дембель.

И ВСЕ ЗАНОВО! ВСЕ!!!

Вася метет щеткой по мокрому кафелю…

Дождя охота, весеннего утреннего дождя! И бутерброда с сыром.

Как бабулька, бабушка любила сыр! За завтраком мне всегда делала бутерброд и себе. Тонкий кусочек, половину съедала, а половину оставляла на тарелочке до обеда, прятала в буфет, сыр высыхал, желтел, утончался. А такой даже вкуснее, я часто втихую доедал. Плакать хочется.

Бабушка…

Полчетвертого.

Лицо в шапку ткну, посплю хоть с полчасика. Потом этого будить. Не пришел бы помощник дежурного…

Вася пришел, остановился передо мной, хэбэшка полностью расстегнута, под ней грязноватое исподнее, нож в сапоге, ремень на яйцах, белым платком устало вытирает лицо, шапка на затылке. Сопит:

— А кто на твоей койке спит, Никит?

— Голубев. Бери табуретку, садись и отдыхай.

Косо залыбился, уселся, ковыряет в ладони, там, в центре, показалась зеленая лопнувшая мозоль.

— Завтра письмо напишем… Че, будет тревога?

— Не знаю. Сядь туда (к тумбочке). Ближе, а то не успеешь (встать на место, ежели войдет помощник дежурного).

Утром мотает от недосыпа и раздирает рот зевотой.

— Юрок, ну ты там не подмел, иди подмети.

— Не-е, не пойду.

— Ну почему не пойдешь? Юрок, ну иди подмети, я тебя прошу.

— Стыдно, Никит.

— Да чего стыдно, никого нет.

— Молчи, Никит, не надо, Никит. (Голову на парту положил, глаза закрыл — устал, молчит.)

Отдел строится в коридоре.

Александров:

— Дневальный по третьему отделу, соловей Колопельник…

— Ну зачем ты это делаешь, Игорек?

— Я его доебать хочу. Дневальный по третьему отделу, соловей Колопельник!

— Заткнись, сынок… (Вася сыпилявит немного: «Саткнись, сынок!» Щенок?)

13.02.81.

Курбан — широколицый остроносый азербайджанец. (Партшкола.) Щупает зеленую байковую скатерть на столе:

— Клевая рубашка могла бы получиться, теплая.

Пересел, громко двинув стул к «фоно», аккордит по басам. Рыжеватое блестящее пианино солидно постанывает.

— Ты не устал рубить?

— Как не устал?!

— На уши тебе не давит мотив?

— Не получается, понимаешь. Иди сам играй, будешь играть, давай сам иди.

— Ладно, не мучь пианино, закройте его, пусть оно отдохнет.

— Ты учишь, да?

— Да нет, ну я понимаю, играли бы что-нибудь так…

— Ладно, мужики, устраиваемся спать.

Двинули к углу доску классную коричневую в черной раме, здоровенную — образовался вагончик, развалились на креслах, дрыхнут — партшкола.

И начнется весна…

— Жизнь у человека идет, осталось совсем мало до дембеля, первой весны я здесь не встретил, я на полигоне был. Первое мая здесь — все праздник отмечали. Мы грязные, небритые; построили нас, Шушко в парадке поздравил… О! бля, кормили, это пиздец нас — яйца, пачками сахар, столы, бля, вот так (Рукой — как срезал Курбан.) накрыли. (Зевает.) Ну что, пойдем?

— Да нет, я еще посижу, почитаю… Что это, луна или солнце? Да, да! Смотри: пухнет на глазах. Яркостью слепящей матовый среди туч шар…

В желтых мохеровых носках бродит по казарме (натянутых, как сапожки, прямо на штаны) и злится, хлопает дверьми, громко шаркает тапками. Старшина Эльдар Керимов… Еще бы ему не злиться — на фотографии, где он изображен лучшим рационализатором отдела по всей форме, выкололи ему глаза. Шалят ребятишки в предчувствии грядущей весны, безобразят…

— Кто это сделал, я твою маму! — кричит Эльдар и хлопает, хлопает, хлопает дверьми.

Если бы мне удалось,

Если бы мне удалось,

Ах, если бы мне удалось

(Тут скрипочка должна бы: «Дрюнь-трюнь…» Удалось.)

Эту березу упругую — толстую белую бабу

Нарисовать бы похоже,

То я бы тогда бы…

Ах, если бы я бы тогда бы,

Ах, я бы тогда бы,

Я бы тогда бы («Дрюнь-трюнь…»)

Стал бы художником тоже

И всю эту землю такою, какою

Земля эта будет весною,

Щемящей, кромешной, потешной,

Беспечной и вечной («Дрюнь-трюнь…»),

Изобразил бы тогда.

И был бы мой холст прост,

И жил бы в холсте дрозд,

И пел бы мой дрозд,

И пел бы мой дрозд,

И пел бы мой дрозд

Всегда.

Если бы мне удалось,

Ах, если бы мне удалось…

(Тут скрипочка должна бы: «Дрюнь-трюнь…» Удало-о-ось…)

Наглый грач орет с утра с перерывами,

Что ему та мура с переливами!

Я в сортире стою у окошка, и смотрю на снег, и смотрю —

Так любит пылкая кошка, мяукающая на зарю.

Славная пятница, снежная, морозная пятница. Пятница — день безделья: самоподготовка в партшколе, в пустом классе с рыжим пианино; в багровом твердозадом кресле, навалившись затылком на спинку, спать до обеда. Вот это да! Вот это армия! Вот это я понимаю!

Паркнаряд. Я, Вася, Долгов. Тьма за окнами.

Вот с мороза — Вася! Вся спина в снегу — грохнулся у самой двери, принес из столовки пожрать. Эх!

— Ну че, жрать не хотите, что ли, на хуй?

— Чай только взял, Вась?

— Почему? Кашу, чай.

— А какая каша?

— Рисовая с мясом, давайте жрать быстрей! Там, блядь, знакомый один парень четыре куска (сахару) лишних дал. Говорит, дал бы больше, ну нету, бля. Халилов, помнишь, с пятого отдела такой… Щас надо потом письмо написать. Никит, ты мне поможешь одной девке письмо написать? Никита, Никита, ты мне обещал… Никита, ты был, когда Керимову давали старшего сержанта? А за что ему дали? И где объявляли, в коридоре или на плацу? А кто? Полковник, да? У, блядь!

— Вася, а тебе бывает когда-нибудь страшно?

— А что? А чего?

— Ну вообще, чувство страха ты испытываешь?

— А хуй его знает!

— Что, неужели никогда не испытывал? Ты ничего не боишься?

— А чего бояться — ходить по ночи, ни хуя, чего там бояться?!

— А ты, Юрок, испытывал?

— Угу, когда чуть не замерз.

Вася:

— Пьяный был, что ли?

— Угу. Дома, на гражданке. Короче, с утра загулял, загулял, поехал на день рождения… Автобусы уже не ходят — пешком. Ну, чтоб скосить, через поле, а там снегозадержание сделали, такими буграми — часа три с половиной шел, а всего-то там тридцать пять минут. Посадочку перешел… Помню, бля, кучку переползу, полежишь-полежишь — поползешь дальше. Помню, вот думаю: ща отдохну… Потом чую, что я делаю, а встать не могу. В полуботиночках — лежал-лежал, но голова-то что-то соображает, на хуй. В парк зашел, на коленки упал, на хуй, ой, бля, ебано в рот, Бога вспомнил!

Вася:

— И не простыл?

— Ни хуя, братцы. Хуй забуду, бля! Ха-ха-ха!

— Ну что, братцы, будем жрать?

— Подъем, Юра, хер ли ты спишь, на хуй?!

Юрок:

— Похамаем, Никита. Никит, а ты боялся когда-нибудь?.. Я еще где-то лет пятнадцати был, перессал, бля, думал, посадют, на хуй, даже труханул. Ай, котлеты, котлеты, где самые большие?! Ой, котлеточки! Что, бля?!

Вася:

— Что ты, бля, «блякаешь», я простыл, а он пиздит. (Вася беспрестанно сморкается и шмыгает носом, тарахтит, как стиральная машина.) Никит, а че ты там пишешь, ты мне скажи?

— Роман.

— Роман, что ли, точно?! Скоро выйдет роман-газета. (Ха-ха-ха!)

Юрок:

— В восьмом классе учился я, что ли, и одному пацану, не помню, нос, что ли, перебил. Тоже так, полез первым, с тех пор я уже первым не лез… У него, что ли, мать была там… Ух, и ругала меня!

— У меня мать закрыла сорок пять банок тушенки.

— Сама сделала?

— Отец порося зарезал, вот смотри (дает темную фотокарточку). Вот здесь братюха, на хуй, и мать, похудала, вот слева, и сестра… Теперь хоть есть на что смотреть — каждый день смотрю. Плохо, что бабку мою не выслали, бля, вот одно плохо. Бабка так меня любит, бля. Ой, бля, пойду посуду помыть.

С этим «Беломором» у нас никаких спичек не хватит. Юрок читает «Былое и думы», больше нечего.

Удивительно, когда замечаешь неподвижный неяркий предмет, чаще всего маленький, скажем, кнопку в полу. Кажется, что она выползла откуда-то и все еще ползет.

— Ну как тебе, Юрок?

— Книжка, что ль? Читать можно, Никит, не, я б дома ее не стал читать.

— А почему не стал бы, Юрок?

— Хуй его знает!

ХВАТИТ! ХВАТИТ! ХВАТИТ!

Эти бессмысленные вереницы диалогов.

Этот скотский рокот жизни.

Пора остановить все.

Завтра я передам эту тетрадь родителям.

Постанывает во сне Вася Колопельник, и, гордо заложив руку за лацкан драного бушлата, а вторую сунув в карман штанов, всхрапывает Юрок. Воняет свежей краской и сохнущей тряпкой. Гудит самолет.

Ночь. Страшно. Читаю Аполлинера, он тоже был артиллеристом…

I

Стоп, чекушечка,

И тени на снегу,

Хоп, черкушечка,

Я все теперь могу.

Хлоп, чеку чека,

И дальняя дорога,

А после все

Чайку чайка,

А после все,

Как на века,

А после все

Про Бога.

II

Не шаманствуй хиловато херовато,

Отшумела до чернеющих следов,

Притворилась серым домом и зарплатой

Жизнь-житуха, жизнь-жестянка,

Бей жидов.

III

Здравствуй, племя-пламя-вымя,

Троекратный город вымер,

Устроителю — привет,

Дайте рубль на обед.

15.02.81.

Тотальная неизбежность драк. Они будут преследовать Адилова до конца. Сегодня — опять… Бутылка. Схлест. И желтокожий Аполлон Халилов ходит с рубиновой вспухшей бровью.

А Ахинян стуканул на Алферова, и кому! Сразу начальнику отдела! Бежит Давид — отдохнуть спокойно не дадут.

Перед ужином Адилыч лихорадочно кусал белый зуб чеснока и, с уже погасшим взором, оправдывался передо мной в умывальне. Я его понимаю, но ему от этого не легче.

И с чего это Ахинян опять решился на донос?

Однако как все радостно восприняли этот факт! Как же-с, происшествие-с и не со мной! И драчка-с опять-таки, и разборы опять-таки.

— А вчера Шервашидзе по телефону послал на «х» полковника Зайцева (ошибся) — буреют салаги!

Жисть кипит своим чередом…

«Мы основываем свою жизнь на благопристойных суждениях, но земной шар делает пол-оборота, выкатывает над нами Южный крест — и мы сжимаем зубы, боясь сойти с ума», — Джон Гарднер «Королевский гамбит».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой Никита Алексеевич долго беседует с Дракончиком о судьбе своих записок в блокнотиках, читает стихи библиотекаршам, цветастой речью спасает комсомольское собрание и очаровывает школьников рассуждениями о поэзии, делает новую попытку зажечь огонек веры в душе Адилова, который попадает под прокурорский надзор, пишет новый портрет — художника, вместе со всеми ждет весны и проходит новый этап в преодолении себя

Человек, голый по пояс, необычного цвета кожа, мнет тряпку под струей воды — аппетитно шлепающее бульканье. Он казах. Тонкие мускулистые руки, широко расставленные лопатки и узкие темные глаза, высохшие, обветренные дольки губ.

Его ладони мнут тряпку, как руки его матери мнут тесто, так, быть может, скульптор мнет глину, так массажируют в банях дюжие банщики спины обожравшихся торговцев, так хирург щупает пресс унылого клиента, так выискивают золотишко в комьях земли, так (А что!) любовник мнет млеющую партнершу.

А вот другой — маленький, сыпет брызги на сортирный кафель, прямо из-под крана, так хлебопашец и сеятель — предок далекий его оренбургский — зло и сосредоточенно засевал жилистую уральскую землю…

Мир безразличен к аналогам… Аналогам безразличен мир, им бы домыть сортир. Когда мгновенно страшно, сердце словно секундой захлебывается.

А что если счастливым быть,

И, в три глотка испив небесной жижи,

Вдруг безрассудно, безвозмездно полюбить

Ту вереницу лжи, что называю жизнью:

И фантик на снегу,

И кожуру плода,

И зяблую свечу в избе дремотной…

Я только так хочу,

Я только так могу

И буду жить всегда,

Как никогда не жил —

Светло и беззаботно.

Да! (Говорю я себе.) Наблюдение, познание человека, а потом запись, ты успеешь еще записать, но рука уже тянется к ручке и блокнотик выползает из кармана.

Сегодня Дракончик легок, невидим, вернее, чуть различим, как тень, синяя тень… от ветки при луне на снегу, и неуловим мой Дракончик — он бесшумно и умело, невидимый, будоражит, тормошит: то — дерево, вот посыпался с ветки снежок, то пощекочет под папахой лысинку — вот полковник сдернул смачно и раздраженно чешется, словно хочет отчесаться уж на всю жизнь. Ой, куда лезет, поганец Дракончик!

Замечу, между прочим, что к вечеру в зимнем дне созревает густая синева — позднее посереет.

Изыди, дитя усталого мозга, пусть уж лучше, чем ты. Дракончик никуда не исчезает, просто я перестаю обращать на него внимание.

Гена Трухин сегодня мимоходом заметил:

— Ты все записываешь свои сценарии, Никит, сколько же ты исписал уж бумаги, наверное, уж можно весь коридор заложить, ежели по листочкам, знаешь, как газетой пол, когда ремонт или белят.

— Да, быть может, туда им дорога, Ген, а? Хоть какая, а польза…

— Ха-ха-ха!

Убёг.

Дракончик старательно выкладывает в небе вселенском звездном коридор моим листочкам. (Длинный, типа как у нас на Пушкинской был — с велосипедом, ночным горшком, желтыми шкафами, свернутым ковром и двумя черными полукружиями счетчика — в детстве они казались мне грудями африканки, икающей повелительницы квартиры.) Пульверизатор, как пулемет на изготове…

— Отчего, Дракончик, так странно переменились наши с тобой отношения?

— Никита, да я люблю тебя, дурило! А мож быть, в Рим, а?! На Испанскую площадь!

И все заискрилось, засверкало! (Город Рим оказался большим городом…)

— Ох, Никита, Никита!..

— Глупо ухмыляешься ты! Что мне насмешки твои, зародыш, фантазии моей недорожденное дитя!.. (Однако город Рим оказался большим городом, коридор сгинул, а листочки собрались в книгу, переплетенную жестко и крепко.)

Итак, роман в виде критической статьи о романе — «Говно…» Кто это говорит?!

— Я до чего дошел, я с собой ношу орудие производства. Положь орудие на место. Вот ты смеешься, а через годик-полтора сам попросишь меня наколоть что-то на память об армии.

— На левой груди профиль Сталина, навроде намордника на сердце, да?! Ха-ха-ха! (Орудие представляет собой обычную иголку, обмотанную ниткой. Иголку окунают в тушь и вкалывают в кожу, тушь, впитанная ниткой, переходит на «вечное» житие к человеку… Сам он наколол себе: «Назад в Пампасы».)

— Это же исторично, это же фантастично… Жан-Жак Руссо, Ильф и Петров, нет, надо еще какую-нибудь наколку с иероглифом, а через два года я вхожу на сейшн и обнажаю руку — шок, овация, успех… Слушай, ну почему это считается вульгаром? например, в Японии, в Китае это считается искусством!.. Крест… роза, солнце, восходящее над простором, чайки, якоря…

Хочется взять в руки иголку и идти по миру, «украшая» человечество!.. А что еще, в принципе, и нужно этим ребяткам — лет в пятьдесят, этак, в шестьдесят в кругу семьи: «Смотри, сын мой, на эту розу, я вырастил ее в далекой молодости, в бытность мою солдатом».

«Никита, а что ты читаешь?» — «Былое и думы». — «О! Тяжелая книжка, в юности она мне не пошла — не люблю с детства рыбий жир…»

Утром фантастический эффект (крепчайший мороз — кожа твердеет дермантином) и фиалковые головки фонарей в пульсирующих радужных овалах. Медленно рассеивается туман, высветляется синь, и солнце начинает растекаться по небу, как кусок недостижимого желтого качественного масла, ублажающего сковородку.

А потом я мотался по клубу…

Библиотекарша:

— Мой муж тоже писал стихи. И тоже мне писал целые письма в стихах. Он жил в Горьком, я — в Ленинграде. Но перечитывать не хочется почему-то. Я первое мужа письмо помню наизусть, всё. Ой, такое злое письмо, такое злое… Ой, в Ленинграде — это были самые лучшие годы, ой, но вспоминать почему-то не хочется и перечитывать. Потому что, как начнешь перечитывать, и оказывается, что и без всего все так явственно помнишь, ой. А сейчас он совсем, совсем другой стал. Это все — армия. Мой муж, чем он только ни интересовался!.. Нет, он был совсем, совсем другой… Ой, который час? Ой, уже надо бежать, уже надо бежать готовить. Сейчас мои девицы придут из школы. У вас тоже будет не хватать времени. Мне удается читать только журналы, только журналы, ой! Я вам даю эту книжку, потому что вы взрослый человек, но прошу вас, не показывайте ее, ни в коем случае не показывайте ее солдатам. Это такая обнаженная проза, ему — восемнадцать, ей — пятьдесят, и так здесь все гурмански описывается, мне было неприятно… Я побежала… Только, пожалуйста, оберните ее, увидят это название, подумают — сказка и стащат… Они же — дети. Здесь, между прочим, в армии, даже офицеры как дети, никакого реального отношения к жизни, впрочем, иначе бы здесь просто не смогли жить. Все, я побежала… Я ее вам не записываю, потому что надеюсь, что вы мне ее уже завтра принесете. Читается очень быстро и легко, но мне она была неприятна… Может быть, оттого, что у меня у самой дети. Ох… До свидания… Ой, чуть не забыла главное — в пятницу в школе конкурс чтецов, и они просили, чтоб вы пришли туда в жюри и еще что-нибудь чтоб им прочли — все что угодно…

— Да-да, конечно, я уже знаю. Всего доброго, Ольга Владимировна. К завтра непременно прочитаю… Не волнуйтесь, я просто не буду с ней расставаться, вот так вот сюда, видите, так и буду в кармане ее носить… Вот и все проблемы… До свидания, Ольга Владимировна, еще раз вам спасибо, я ее даже оберну для конспирации…

Февраль,

Золотишком посверкивая

В небесной голубизне,

Снежком попыхивая,

Шажками мелкими

Прогуливается по земле.

А за окном — стволы,

Как туловища

В корявых одежах веток,

И спящее медное чудище,

Обблевавшееся светом.

«Извлечь вечное из безнадежно ускользающего, преходящего — величайшее волшебство доступное смертному», — Т. Уильямс.

«Трагедия — яростное столкновение идеалов».

А за окном — тишайший день,

Елки да сугробы,

А за стеною блямкает детишка на фоно,

Мне, впрочем, все равно,

Но я сейчас попробую

Усядусь поудобнее,

Не вспомню, так придумаю,

Как я гонялся за мечтой

Или она за мной.

Ну оно же визжит, это зимнее ощерившееся светило и словно вкручивает нам в морды свои горящие растопыренные ладони! Взвинченное солнце…

— Сосна вся в клочьях!

— Да это же ветви ее!

— Нет, вся в клочьях она!

Это рыжетелая женщина с юга

Залетела сюда,

А здесь вьюга.

— Выкопали — что? Яму?

— Трубу откопали, но еще надо копать.

Блестят резиновые сапоги умытыми хрустальной струей тупыми черными физиями…

— Трубу откопали! Строиться на обед!

— Никита, а где ты был?

— В клубе…

— В клубе. Здорово!

— Привет.

Я опять в библиотеке:

— Мне щас не до помад, и вообще, нет жизни на Земле. Я щас бегу, бегу, подбегаю я к дому и думаю: жива еще. Только на каплях, все на каплях…

— У кого «Богач-бедняк»? Вы оставьте его…

— А! У Кузьминой.

— A-а, у моей «приятельницы» — люблю я ее жутко. Слушайте, нам сегодня сказали, что после съезда деньги меняться будут.

— Пусть меняются, у меня их нет.

— Ой, сердце у меня… Так и сама…

— Ну, ты успокойся, посиди щас со мной, душу отведешь и успокоишься. А сегодня я хотела к тебе вечером пойти, сын-то уехал…

— Ага, вот у меня настроение какое, он себя так вел… Приехали Ольга Муратовна с Ириной, а он к ребятам…

— Слушай, завела одного ребенка и теперь выкрутасничает: давай я тебе напрокат дам Аньку.

— Лично меня дети почему-то не утомляют, а моего утомляют чужие дети… А это мы сегодня ездили подарок покупали. Ох!

Посторонний человек ушел.

— Ну что у тебя, мама?

А потом я читал им свои стихи…

— Слушайте, ну вы знаете, что я вам хочу сказать: любые стихи, они все равно прекрасны! Ох! (Вздохи — обе.)

— Я вообще давно вздыхаю попасть на какой-нибудь концерт, чтоб читали стихи, и, как хороший роман, что-то на тебя такое сходит… Ох, быт заел!.. Я у своего мужа всегда чувствую, когда он начинает писать стихи, нюх просыпается. Вот щас у него никакой поэзии, одна проза… Когда вы читали, я почему-то там подумала, что вы еще очень-очень молоды.

— Ай, только можно позавидовать, господи!

— Да, можно позавидовать.

— Ай, побегу, побегу, господи, боюсь за него, почему-то так боюсь за него.

— Может, прийти к тебе? Покормлю своих и приду или позже.

— Ой, побегу, читаю я «За окнами — сентябрь».

— Это для нас, Никита, это не для тебя.

— Пойду.

— Пойдем я тебя провожу.

— Ну, до свидания, приятно очень было познакомиться.

— Мне тоже. (Привстал, поклонился. Юный поэт и полнушка с лицом царицы Тамары и прекрасными огромными небесными глазами, полными слез… Ушла к умирающей маме, подарила мне конфетку «Белочка», просто взяла и положила… Спасибо.)

Ольга Владимировна:

— Ну и что, Никит, разве не интересная женщина, она умная женщина, почувствовал, Никит? А потом почувствуешь, что с годами близких людей остается очень мало, всего лишь несколько человек. Ой, действительно стареем мы, жалко… Завтра двадцать два градуса будет, а сегодня днем было мало, ну, это на солнышке… Время, ты его еще не так ощущаешь, еще оно для тебя идет спокойно. Правильно, иногда так хочется, чтоб время остановилось… Обычно все жалеют, но ты не жалей…

Библиотекарша:

— Школа вообще в лесу стояла. Вообще в лесу, вот там, где я, и в таборе была… Но особенно, когда я была на лесоучастке… Ох, как бегали по этим эстакадам! Заторы на реке, разлив… В Костромской… Ничего, Никит, поживешь — везде съездишь, все узнаешь. Я лес люблю, но туда ездишь всей семьей, а всей семьей не отдых. Нет, поэтому я стала одна ездить в санатории…

18.02.81.

Вчера Серегу Адилова вызвал майор с красными петличками (прокурорский надзор) — июльская драка с Тимофеевым аукнулась этим разговором… Как бы чего не вышло. Могут ли его посадить? Сомнительно, хотя дело серьезный приобретает оборот. Мне он рассказал об этом разговоре ночью (у нас в батарее намазали мастикой полы, и на ночь я перебрался в пятую). Кровати наши рядом, и мы долго говорили вполголоса. Завернувшийся в одеяло так, что торчал один кривой нос да слипающиеся глаза, Адилыч бормотал угрозы кому-то, клял своих земляков и лживость майора. Тревожно. Тревожно, тревожно ему и гнетуще… Нависла тюряга.

И вдруг я начал говорить ему о Боге, о том, что следит за каждым человеком, за мной, за ним неусыпное, неутомимое око и мерит каждый наш шаг и каждую мысль. И он верил мне… Пошли ему жизнь искупленья и счастья. Утихомирь, обласкай. Не раздави светлячка справедливости, что живет в его дикой душе. А ведь, черт возьми! как он восприимчив к проповеди. Не совершаю ли я преступления, зажигая в нем огонек веры? Впрочем, куда там до ВЕРЫ…

Надо готовить концерт. Осталось два дня, а я преступно читаю Уильямса, спрятавшись в клубе…

Школа. В двенадцать часов был в школе.

Школа… Шум, детишки чистоглазые, прозрачнолицые. Полька. Первый класс. Хор: «Маленький трубач», «Отцовское поле», песня «На границе» — три человека; «Полюшко» — инструментальный ансамбль, сценка «Научный метод». Начало в восемнадцать часов. «Матросский танец», песня «Крейсер „Аврора“»; «Моральный кодекс коммуниста» — читает Скрипнюк Рита (та, которая была Снегурочкой).

Пять часов. Четверг.

Это прямая рабочая запись, в учительской на листочке набросал для памяти.

Читаю один в малом зале, наполовину сполз, завалившись в мягкое кресло последнего ряда. Солнечное безделье. Уильямс… «Римская весна миссис Стоун». Некоторое половое возбуждение от книги. Весна, ручьи проснулись в теле…

«Спокойнее, спокойнее, не надо нервничать, спокойнее, спокойнее, не надо нервничать. Спокойнее, спокойнее, не надо нервничать, спокойнее, не надо нервничать, раздражаться не надо, не будем ссориться из-за чепухи…»

Гора в папахе заглянула, окатив испугом, резко скрипнув дверью:

— Сиди-сиди, Ильин, что ты — сценарий готовишь? Хорошо.

А за ним подполковник, видимо, проверяющий.

— Занимайся-занимайся.

— Ну вот это наша комната творчества… Табличку мы сменим…

Ушли…

Спокойно, спокойно, ведь что парадоксально, ведь ничего не происходит. Нехватка одиночества?! Да ведь я же с самого первого дня призыва (дня творенья) абсолютно одинок здесь… Факт.

«Не надо раздражаться, давайте будем взаимно добрыми, но ведь мы же все зёмы — все на земле живем… А что дает это маханье кулаками, щипанье за нервы, как за струны, — ничего — крики да синяки. Спокойнее, спокойнее, не надо нервничать, спокойнее, спокойнее, не надо нервничать…»

В. И. Ленин. Бюст его белый гипсовым затылком к двери пылится здесь, в уголке.

«Смиренного уничтожить нельзя», — Т. Уильямс.

— Слушай, чего это здесь все эти проверяющие шастают?

— Да они там с салагами беседуют, как они живут там, хуе-мое, один вздернулся на какой-то базе, работник клуба, кстати. На толчке вздернулся. Бугай сегодня за обедом рассказывал…

Моя шинель висит в темной холодной, заваленной какими-то деревянными рамами раздевалке, на обломанном крючке. Единственная шинель, на единственном крючке…

19.02.81.

В семь часов пятнадцать минут комсомольское собрание. Это же целая сцена (не забыть)!

Козлов мне:

— Ну вот что ты говорил?! Ведь никто ни хуя не понял твоих цветастых слов. Красиво говорил, Ильин, красиво, но вся беда-то, что неконкретно, не указал пальцем.

Смирнов:

— О совести, конечно, надо говорить, но совесть здесь ваша — «Устав».

В перерыве — друг другу: «Вот встань и скажи, вот встань и скажи…» (Не встанет.)

Собрание рассаживается (посмотрим…). Семембаев:

— Так, товарищи, внимание. Президиум, прошу занять свои места, где прапорщик Стан?

— Убижяль… Ха-ха-ха!

— Так, товарищи комсомольцы, кто желает выступить, ну, кто?

— Вон Харитонов хочет.

— Ну что ты, Харитонов, иди скажи. Ну что ты боишься выступить?!

— Ну Долгов, а, иди скажи…

— Мне кажется, здесь по желанию выступают, вот захочу и выступлю.

Петушок (кричит):

— Долгов, тогда сядь как следует, как сидишь?!

— Хачатрян, ты ничего не хочешь сказать?

Петушок:

— Колопельник, выступи ты, пожалуйста.

— Да что мне, что я?

— Не только ты, щас все будут выступать. Персонально каждого будем слушать, кто как подошел… Ну давай, Колопельник…

(Вася встал и молчит…)

— Ну что молчишь?

— Я не знаю, что говорить.

Петушок:

— Это в коридоре где-нибудь пререкаться — это можно, а на собрании же что-то сказать — это нет.

— Так, давайте тогда по порядку, вот как сидите, только время не тянуть. Хачатрян, давай начинай ты.

Хачатрян, руки за спину, стоит молчит, как на расстреле.

Козлов:

— Скажи про караульную службу, может, я не прав, может, я не говорил, может, все надо оставить как было — по-прежнему.

Петушок:

— Хачатрян, каков порядок в батарее? А! И кровати заправлены? А! Тапочки на месте. А!

— Ну за это уборщики отвечают.

— А! Значит, вы наводите беспорядок, а за это уборщики отвечают!

— Хачатрян, возможность тебе предоставляется единственная, можно сказать. Здесь и сержанты, и рядовые — все равны.

Харитонов:

— Ха-ха-ха!

Козлов:

— Харитонов, если начну щас про тебя говорить, ты щас тоже завизжишь!

А мне Ваня шепотом:

— Никита, поди еще речь толкани…

Петушок:

— Вот здесь ты, есть у тебя друзья, выйди скажи, какие у них недостатки, при всех, всем. Они тебе потом «спасибо» скажут.

Дунаев:

— Вот видите, вот так вот всегда и получается, как где-то за углом… А чтобы выйти и сказать: вот то, то и то неправильно! Что, застенчивость, да? Я всё!

Семембаев:

— Ну давайте, давайте…

Петушок:

— Ну что, некому ничего сказать. Я смотрю, здесь все уткнулись вниз, только бы его фамилии не назвали, только бы его не вызвали. От себя вы все отталкиваете, все, что можно. Но месяцами я некоторых из вас голоса не слышу, вообще забываю, кто как разговаривает. А вопросов наболевших… Даже возьмем одну сторону — дисциплина! Ну давайте, хорошо, я буду с вас требовать, вас ругать постоянно, на вас давить, чтоб ни шагу, так хотите? Будем отрабатывать у вас дисциплину строя. Давайте. Мы живем, как слепой котенок: его тянешь — он туда идет. Всё ждете, когда будет команда, но не может сержант все вопросы охватить. (Это уж он кричит!)

Собрание захлебнулось, так и не начавшись, впрочем, как все предыдущие…

После собрания быстро, сжав губы, натянул шинель, вытащил из тумбочки Уильямса и Д. Бедного («Как родная меня мать провожала») и быстро направился в клуб. Шел мелкий густой снег; ссутулившись, я почти бежал. Навстречу — мужичок вез на велосипеде мешок, осторожно, словно ребенка, и надо же, я его толканул, и мешок, то ли плохо он был привязан, свалился:

— А ну выпускай, выпусти же наконец. Да что ж за изде… Ой-ёй-ёй! (Голос из мешка.)

Мужичок вдруг скаканул на велик и фантастически быстро завращал педалями, те, как лопасти пропеллера, сделались почти не видимыми, велик вместе с мужичком взмыл в небо и скрылся в снежном пунктире…

Из мешка вылез хохочущий Дракончик.

И мы побежали в клуб, никто меня, конечно, в клубе не ждал. А концерт завтра. В «комнате творчества» Дракончик заинтересовался бюстом, он ощупал гипс, как это делают слепые:

— Гладкий, пыльный, пойду помою лапы. Где тут сортир? (Брезгливо удалился.)

Черт с ним! пойду искать лейтенанта Бугая, надо же что-то делать. Нашел. Репетиция откладывается до «после обеда»…

Что же мне делать с Дракончиком? Пусть пофинтиклюшит, но где же тонкая точность психологического рисунка? Ну что же он все не возвращается?

«Тонкая точность». Н-да!..

«Точная тонкость…»

Он пошутил. (Прислал вместо себя смущающуюся очкастенькую девицу лет двадцати трех в скромненькой облегающей кофте с перламутровыми пуговицами, висельного цвета очках, с неправильным нежным лицом и в серой длиннющей юбке…) Мы говорим с ней о современной прозе…

Откуда она взялась? Почему она так смущается, даже словно чем-то обижена на меня?

Под кофточкой тончайшая белоснежная рубашка с острыми длинными крыльями воротника, глухо закрывающая грудь (видимо, маленькую, но крепенькую, девичью…) и шею. В ее каштановых волосах поблескивает медью заколка.

— А вы читали Трифонова «Дом на набережной», «Старик»? Попросите в библиотеке, чтоб они вам дали, только очень попросите. О! Ваши ученики, ну не буду вам мешать. Всего доброго…

Она, потупив глазки и губки обидчиво сжав, не ответила…

— Так пусть и будет, скажем так, новой учительницей музыки. Во! Уже слышны гаммы!

Зачем он прислал ее ко мне?..

Концерт:

№ 1 К. Кулиев — Н. Ильин («Партии»);

№ 2 Хор. «Под знаменем партии», «Рядовые Родины в строю»;

№ 3 Шаров «Готовность № 1»;

№ 4 Матросский танец — школьники;

№ 5 Хор девочек, трио баянистов;

№ 6 Скрипнюк Рита «Моральный кодекс коммуниста»;

№ 7 «Как родная меня мать провожала» Коломицын, Ильин, Иваненко, Вернигоров, Сичурин, Ксенофонтов, Моисеев (сопровождение на баяне — Русаков);

№ 8 «Полька» — танец, 1-ый класс;

№ 9 Чтец — Н. Ильин;

№ 10 Хор — Н. Ильин;

№ 11 Ансамбль — Н. Ильин (сопровождение на баяне — Русаков).

Адилов:

— Знаешь, что этот сынок мне устроил? Собрал всех азербайджанцев и сказал, что, когда мы с ним дрались, я, мол, орал ему, что всю азербайджанскую нацию в рот ебал. И вчера они все пришли ко мне разбираться…

Я щас спать пойду…

Алферов:

— До чего дожить, Никит, это радоваться лишнему куску сахара, лишнему куску хлеба, радоваться, что на десять минут раньше отбой!.. И все то же, все то же, все то же… Ой, бля-я-я!

Умирающий голосок, почти женский, безвольно опущенные руки и расслабленное лицо.

— Хотели пизды дать, но у них ничего не вышло. Блядь, сынок ебаный! Только что его вызывали к Давиду.

— Что?

— Да насчет выходного дня уточнял, был ли выпивший я или нет. Опять Беляков в это дело влез, еб твою мать, блядь!

Уселся на кафельный умывальник, ногтем обковыривает краску от трубы теплоцентрали.

— «Чайки над волнами плачут, море-е-е уносит прибо-о-ой, а ты мне говорила, это зна-а-ачит любовь… Море черное стало, ты-ы-ы мне говорила, это символ нашей любви-и-и…»

Свистит, свистит. Голову (шапку сдвинув на затылок) обхватил руками, встал и все поет.

— «Море-е-е черным вдруг стало-о-о…»

К зеркалу подошел, кран включил… И вдруг брызнул на меня и убежал.

— «Мор-е-е черным вдруг стало-о-о…»

А может быть, земля — голова,

А небо — шевелюра!..

Двадцатое — концерт фиговенько прошел.

Двадцать первое, суббота.

Делаем радиогазету с Володей Волошиным, записали полковника Белякова. Клевый эффект: если чуть придерживать пленку, голос начинает басить и плыть и речь превращается в пародию на саму себя!

Володя мне:

— Представляешь, если бы мы в эфир так пустили бы, а!

— Повесили бы нас.

— Да-а-а…

Сегодня в пять иду в школу к детишкам на конкурс чтецов.

— Володь, ну я тогда щас схожу в школу. Ты через двадцать минут будешь готов?

— Да, где-то через двадцать-тридцать минут.

— Побыстрей, пойдем интервью брать…

Школа. Учительская:

— Извините, от нас, наверно, луком…

— Что вы, мне даже в голову это не пришло бы.

В этой одноэтажной тесной школе класс. Стол — почему-то покрытый черной скатертью. И дети взволнованные. Они выходят и тут же начинают читать, словно выполняют на тренировке гимнастическое упражнение.

Он честно и внимательно слушал, делал пометки в блокнотик. А потом награждали победителей, он говорил слова, и вдруг… Пошло настоящее, то, что только и можно говорить о поэзии. Он говорил… А дети испуганно слушали, понимая и робея, смущаясь этого своего понимания и украдкой поглядывая на учителей. Поглядывали и еще больше пугались, замечая их отрешенные, злые лица. Свежевыкрашенные парты. Шепоток девочек в белых школьных передниках.

Умерла Лариска! Говорят, что она заглотнула кость: «Вот таку-у-ую! Бегала здесь, еще час прожила».

— Чего пишешь, что кошка умерла? Турманидзе ее похоронил… Пошел в парк и там похоронил. Турманидзе плакал, да! Пошел в парк, сам вырыл и сам зарыл!

Я — Дане:

— Ну ты представляешь?! Интересно, где он ее закопал?

— Что?

— Кошку.

— Живая она, чего ты!

— Как живая?!

— Да вон бегает.

— Сам видел?

— Да вон!

— Сабир, зачем вы меня обманули?

— Что обманули?

— Зачем вы сказали, что кошка умерла?

— Умерла. Лариса Ивановна умерла.

— Да она не умерла!

— А Резо какую кошку отнес, за ногу привязал хоронить, а?

— Дань, так ты видел эту Лариску?

— Видел, видел.

— А где она?

— В туалете там.

23.02.81.

Заснул у телека на отчетном докладе.

А с двух часов двенадцать человек разгружали вагон гравия. Нет сил писать.

Читаю «Былое и думы», постепенно возникает интерес, но все-таки Герцен суховат, что ли, сам по себе, как человек. В общем, пока судить рано…

Что-то Настенька не пишет. Ладони горят, но усталость после работы хорошая, сладкая усталость. Боже мой, еще весну продержаться и лето простоять. А там октябрь, и всё! И я буду целовать свою голую нежную жену… мою жену! И есть бутерброды с сыром, и пить чай из блюдца, и жить, жить, жить!

Случается иногда чудный разговор, вот как у нас с Абиевым, вспоминали о доме:

— Только занимался и кушал, занимался и кушал… Я на всех видах: год был я на борьбе, полгода на самбо, бокс был — быстро нос искривляет, пошел в хоккей. Первый раз у себя в Кавказе лед увидел — и упал в лед…

24.02.81.

Утром объект…

Опять туман — радужные кольца вкруг фонарей, шагаем привычной трехкилометровой дорогой. Туман, а все равно чую весну. Вот она, моя береза… Давно бродят строчки…

Измученная батюшкой морозом,

Поклонилась миру, небу, Богу,

Космы опустила на дорогу

Старая скрипучая береза.

Полукружьем, аркой, коромыслом

На одном конце ее земля —

На другом вселенная повисла

Ущемленным солнцем февраля.

— Юрок, ты помнишь эту березу, под которой мы проходим всегда, когда на объект идем, в этой аллее, которую мы проходим через лес?

— Это гнутая такая? Ну и что?! Ты ждешь, когда она завалится?

— А что, ты думаешь, она скоро завалится?

— Да не, я так просто…

— Ну на что она похожа, как по-твоему?

— Дуга ебаная, на что она может быть похожа?!

— А не кажется она тебе горбатой старухой?

По-разному можно думать. Кому-то она покажется еще чем-то, спьяну и испугаться можно черных сучьев…

Я опять в парке дежурю.

«Вот за то-то я и люблю природу: ее никак не отнимешь, где бы человек ни был» — Цеханович — поляк, взглядом испугавший вешателя — Муравьева. («Былое и думы», Герцен учит гордости!)

«„Этот беспорядок…“, — скажут многие, но пусть же они вспомнят, что только этот беспорядок делает возможною жизнь в России».

25.02.81.

Эльдар мне:

— В октябре она согнулась. Четвертого октября ветер был сильный, она согнулась. С караула мы шли. И ветер прямо ее согнул. Данилов говорит: «Мой дембель!»

Весна неуследимо подбирается к миру.

Лед становится хрупким и с хрустом мнется под подошвами. Солдаты начинают все чаще вслух произносить имя ее — ВЕСНА!

— Интересно, а по объекту зайцы бегают? Да? Так это их следы, вот, знаешь, вечером идешь по снегу — сколько же их здесь!

Побелевшее гневное февральское солнце нещадно лижет изъеденный следами, непонятно откуда взявшимися (от птиц), дырками снег — грязный.

08.03.81.

У Марчулениса пропали часы…

Эльдар:

— Мне руки, руки пускай отрежут, но не могу такие вещи делать. Как люди, как люди? Вот на складах работал… лимоны… Можно было пять-шесть лимонов сунуть под хэбэ, вынести, никто бы… Нет, я взял рубль (и показывает, показывает, как он это сделал, тонкие маленькие кисти). Дал ей, она мне дала лимонов, по-человечески…

Итак, часы Марчулениса обнаружены сегодня утром в подушке Бобомурадова, завернутые в его письмо.

— Сейчас ты построишь батарею и объявишь, что у Марчулениса пропали часы… Кто нашел? Потом будем искать и найдем.

Но пока мы построились на ужин…

— Где там Боба? А! — вон во втором ряду.

Что-то он, по-моему, зачуял, во всяком случае, как-то исподлобья поглядывает по сторонам — нет, впрочем, нет — это его обычная манера…

— После ужина всем строиться в спальном помещении. Я иду за Бобом, входим в спальню, тьфу, черт! — Сидит замполит Смирнов.

Эльдар у уха:

— Что будем делать?

— Рассаживаться на программу «Время».

Смирнов поднялся, удовлетворенно, словно после сытной еды, рыгнул, направился в канцелярию. Боба копается у тумбочки — черт, надо за ним следить. Что-то он копается в шинели.

— Ушел?

— А? Да! Давай строй.

— Та-а-ак, строиться, батарея, в любой форме!

И уже пошло по цепочке. Шестая строится в любой форме…

— Ста-а-ановись…

Началось…

И кончилось.

Багровое его лицо. Да… он признался. В конечном итоге он признался.

Это ж Сарсенбаев.

— Кто постоянно пиздит, тот не попадается…

И я вел себя, как дурак, вместо того чтобы сесть и наблюдать, клеймил, внушал, ораторствовал.

Ну, он признался, конечно, в бормотании признался, но ни хуя не понял! И всем было приподнято и немножко радостно… (Подумать еще об этом, развить.) По-человечески неожиданно с ним Абиев:

— Завтра он должен ехать в отпуск. Смирнов-таки влез в это дело, но ума хватило не мешаться и предоставить все нам самим…

Завтра, конечно, он не поедет… и поедет ли вообще. Будет тайное голосование, как решит батарея. Каждому будет дан клочок бумаги: плюсики — «да», минусики — «нет».

Смирнов дал «политическое» задание сидеть всю ночь и читать книгу.

— Дабы чего не вышло…

— Да все будет нормально, товарищ капитан.

— Береженого бог бережет… (О Бобе.) Сейчас думай, что для него это потрясение страшное. (Развить.)

09.03.81.

Утро.

Моргун выразился про синяки от недосыпа:

— Че это у тебя за пельмени под глазами?..

В курилке ведет обсуждение вчерашних событий Адилов:

— Бля, на такую падаль позарился… Ебать, так королеву, красть, так миллион!

В принципе, это общее мнение.

Валит теплый снежок — сержантский день.

— Посмотри, солнце, бля, оно, как бляха начищенная!

Полковник:

— В жизни такая закономерность существует: кто много говорит, тот мало делает и умеет!

Художник Фаршатов Рома:

— У меня мечта сделать братана, ну, как он умирающий… Я хотел действительно заебенить такой портрет, да такой, чтоб увековечить, да… (Я сбежал с последнего часа занятий и сижу у него в комнатухе под крышей клуба.) Хуево, да? Когда свой человек умирает, и все думаешь, что он живой вернется… Теща была, короче, змея. Он работал шофером, да… После работы постоянно у нас обедал. Мать килограмм десять апельсин привезла, он отвез. Приезжает на машине, пойдем, говорит, покатаемся. Покатались все, потом приехали. Во дворе он закурил, я пошел ему штук пять апельсинов вынес, он папиросу вынул… На, говорит, закури — никогда не разрешал раньше… И мне жалко его так стало… что-то новое. А в тот день он получил получку, в обед приезжает — поехали на пекарню, яйца там купили, продукты закупили, домой приехали. Все он положил на стол, бабки на стол… Они должны на концерт пойти и не пошли… А мы пошли. Звонил он, говорят, до хуя, в этот Дом техники, чтоб пахана вызвать… Он, когда застрелился, все звонил, телефон весь в крови, там куски мяса… Я потом года два носил все, таскал с собой куски мяса… А потом закопал там, на могиле… А жена его за старика вышла, балдеет теперь. Из двустволки — дуплетом себя, тела аж не было… Но сам еще жив был. Еще с нами говорил… А жена его такая скрытная, глаза черные, все в себе, на людей так, как ведьма… Жалко, бля… Жалко, да? Его все уважали, такой мужик был, пиздец всему! Сколько?.. Пять лет прошло. Я поехал учителем туда, в ГАЗЛи, работать… Там его друзья. Посидишь, да там коньячку ебнешь — они вспоминают, плачут. Да… Такого потеряли!.. Вот что хуево: он ни записки — ничего не оставил. Смутно, да? А я в тот день одну глупость сотворил. Там, когда его в больницу отвезли, у него на хате полы там всё мыли… И записку написали под его почерк, что во всем она, его теща, виновата, и мне эту записку привезли, а я не понял. Не его, говорю, почерк — дознание когда шло. Мать всю жизнь прожила, никакой ласки не видела. Один сын. Грубость, да? Пока нас вырастила, постарела, да? Поэтому щас что-то хочется сделать, сотворить, да? С Беляковым надо поговорить, сдернуть побыстрей…

— А картину ты эту так и не будешь рисовать, хоть для себя?

— С одной стороны, эту картину, видишь ли, делать… мать, она до сих пор на фотографии не может смотреть, а тут какую боль ей принесу… Пахана чуть паралич не схватил тогда, на хуй!..

Рома крепкий, высокий, со сросшимися бровями, выступающими скулами. Мужик серьезный.

— Я чего еще… Благодарен своему брату, он у меня был первый учитель. Он рисовал — пиздец! Да?! Чисто, идеально, порядок, чистота — тонкую работу делал, как великий мастер… Еще в школе слава о нем ходила… Жизненный мужик.

Тыкает кисточкой в одеяло, что вместо скатерти на столе, развалился в плетеном стуле, рассказывает. Ворот распахнут, колючие усы вокруг губы.

А после обеда потащился я бортировать машины на объект…

— Все офицерье — лысое. Обратил внимание? Вот тут, на макушках, — из-за этих фуражек, шапок, папах, которые они носят не снимая…

Нагиев:

— Уй, бля, грязный пацан Попов (тот малый, у которого детские выпуклые голубые огромные глаза). Уй, бля! Пердит! В жизни такого не видел. Вонючий пацан… Я больше с ним в наряд не пойду.

— В полвосьмого ужин.

— Да? Кто сказал?

— Щас звонил комбат.

— Да? Значит, будет тревога… Всё, идем-идем.

Привычная ухоженная дорога. Метелит в марте, словно художник, было уже наслюнявящий акварельку весеннюю, вдруг неудовлетворенной резкой кистью с раздражением, даже издевкой, забрасывает в нее снег и колючий январский ветер. Лес скрипит…

Боба! Да, Боба идет в отпуск. И отношение к нему не изменилось, в общем-то. Кто как с ним был-не был, тот так с ним и остался.

— Слушай, а в чем тяжелее бегать: в шинели или в бушлате?

— В шинели. Напиши: «Долгов вышел из гауптвахты…»

— Ну как там, Юрок?

— Как? Хорошо… Как?! Спишь на столе. Тепло. Только скучно немного.

— Шестая, всем посрать, поссать, чтоб быть по тревоге легкими. Да! Перемотать портянки.

— Щас побежите?

— Побежим. А ты не побежишь?

— Побегу.

— А может, пожалеют нас?

— Нет…

— Я говорю, пусть война, что угодно, только в хорошую погоду!..

— Ха-ха-ха!

К черту это тоскливое ожидание боя, пойду читать Мейерхольда!

В такие минуты перед тревогой каждая складка в портянке кажется гвоздем. В общем, состояние согнувшегося (взведенного) на старте бегуна.

Блокнотик заранее суну в карман шинели, а то забуду в спешке. (В штанах будет мешаться.)

Дракончик!!!

Лезет в фортку!

Я — подбежал:

— Ты что?!

Он уселся на раму — холодный воздух с искринками в лицо.

— Ты что?

— Когда будешь бежать, у горбатой березы притормози.

— А что такое?

— Узнаешь, давай лапу.

Пожал его кошачью ручонку.

Лариска увидела его, размяукалась, приняла, что ли, за кота… Дракончик поморщился.

— Дура!

И спрыгнул в снег, важным карликом, не спеша, растаял.

Ветер в порыве осыпал снежинками. Я захлопнул фортку. И из нее, дернувшись, качнувшись, уставилась моя же физиономия со съехавшей на бок шапкой.

Прогудело. Побежал!

— Вот оно!

У сгорбленной

началось.

ЛИВЕНЬ, ЛИВЕНЬ,

теплАй,

как баба,

большая

сладость,

и легко бежать,

она уняла

горести, тоску

губами.

Снег, сволочь,

колется

между капель.

Бегу, полное

снаряжение,

знаю, что выдержу.

Дракончик,

сволочь, спасибо,

добежал,

стою, шатаясь,

пятка до крови,

руки плетьми,

голову запрокинул,

и катятся в глаза

капли; изморось,

ПАУТИНА

в ресницах,

тончайшие, поблескивающие

нити утер ладонью, как слезы,

сколько

я так?

Час?

Нет, и

минуты

нет.

— Пиздец… Уже холодно, нах! Товарищ младший сержант, у вас спичек нет?

— А если, например, будет всю ночь. Утром нам дадут спать?

— Не знаю. Проверяющий!

— О! Товарищ подполковник, расчет к выполнению шестой задачи готов!

— Хорошо!

— Ебино в рот, ключа нет!

Свернули шею замку!

Ждем!..

Перекур.

Началось!

Обессилела баба,

снег возобладал, град,

гвозди валятся

с неба,

у-у-ух…

Хрящики ушей, скулы,

подбородок

льдышками

под кожей.

ДА. Когда

пробегал мимо

горбатой,

я затормозил,

сбил, черт, дыхание,

разглядел Дракончика

в черных перчатках,

изысканно медленно аплодирующего

мне,

и тогда вот

пошел дождь.

Зачем он

актерствует

в такие

минуты?

Мороз щипцами

давит кончики

пальцев,

плоскогубцами.

Идут ракеты,

полночь,

снег, сугробы.

— Шелковые.

— Между прочим, в противогазах теплее. Да, только ноги мерзнут.

— Ха-ха-ха!

Варежки,

шинели, шапки —

все усеяно

ледяным бисером,

ломается под

ногами

кожаный

снег,

возвращаемся в

казармы

спать.

Пока еще не отвалились

уши, клапаны опустить,

ногтем соскребаю

ледяные пупырышки,

таю дыханием,

то бишь дышу на них,

спать-спать-

спать…

Карабин

звякает за спиной,

и психует на издыхании Керимов:

— Бегом. Марш!

И нету уж сил

свернуть к горбунье,

Но чудом каким-то

успел Дракончик: скакнул

в самый уголочек

глаза и мизинцем

холодющим своим остудил

слезу горючую, горе чую —

та аж зашипела

на щеке.

Казарма:

Керимов:

— Всё, отбой!

Мне снилось море, большой

двухэтажный дом, синее

небо, и на каменном

крыльце женщина в темном

малиновом платке

поддерживает сгорбленную

старушку с лицом, изъеденным

морщинами. А та гневно

и оттого трогательно смешно

бьет палкой с набалдашником по

ступеням и, чуть ли не улетая

легким, черт возьми,

каким свежим вечерним

морским ветерком, грозит

кому-то у берега. Женщина

смотрит на меня. Платок

повязан на манер двадцатых

годов полоской по лбу.

Я так долго смотрю

на нее, что различаю:

на малиновом фоне

цветут сиреневые цветы,

и глаза сиреневые.

И она узнаёт меня

И улыбается — она другого

не ожидала — моему

хиповому мешку

и широченным выцветшим

клешам-джинсам,

об которые я буду

вытирать кисти после всего,

рисуя ее портреты.

— «Солдат без дела — преступник…»

— Это кто?

— Гриценко поговорка. «…или напьется, или подерется».

— То-о-очно.

14.03.81.

Лужи, ребята! Л-у-у-у-жи!

Эльдар:

— Смотри, смотри, какой красивый снег идет.

— Ага, крупный такой, бурный.

Эльдар уселся на подоконнике в ленкомнате, высунулся в фортку, положил голову на руки, смотрит.

Свои вещи узнаю на ощупь, как по рукопожатию — человека.

Вопросики

— Слушай, а пауки жрут друг друга?

— Пауки? Жрут.

— Точно?

— То-о-очно, даже вот самка, после того как ее самец натянет, сжирает его — и такие есть.

— Никита! А ты был в болшом тятрэ?

— Да.

— Сколько раз?

— Ну, раза четыре.

— И что там показывали, балет или оперу?

— И то и другое.

— Красиво, да?

— Да.

— А чем балет отличается от оперы, а?

— А в прошлом году, да, зимой поехали торф развозить, лед был. Я мужика взял подвезти. Мне надо прямо, а ему налево, пока доехали там до места, он мне…

Ночь.

Солдатик закаляется, улегся в снег, гогочет, обтирается голый по пояс и плевать ему на штаны и на всех вокруг, толпа почитателей и пересмешников.

Дежурный по части:

— А ну всем спать, моржи ебаные! Спать, кому сказал! А то продолжишь процедуры на гауптвахте…

И валит, валит снежная мошкара!

Оттиск могучего тела в сугробе.

И опять бродит по казарме Лариска, извивая медленный хвост в непрерывном танце.

— Слушайте, а может, она мышей ловит?

Работаем на крыше, скидываем слоеные пироги.

Повернулся, смотрю на солнце. В снегу дрожат лимонные бантики.

Юрок вытащил из кармана и обдул кусок мягкого (с завтрака) белого хлеба, бросил лопату, отломил себе, жую…

В детстве, помню, кормил голубей, и вдруг ужасно захотелось — тоже сел на крышу и стал жевать, крыша тогда была летняя, горячая и обиженные голуби. Вкусней того хлеба, быть может, только этот. Опять скидываем слоеные пироги…

Самый клевый момент, когда толкаешь его в бок последний раз лопатой, и он скользит вниз, разваливаясь в воздухе, или подпрыгивающей глыбой катится, побивая все рекорды, и зарывается в свежий, легкий, сверкающий снег. Сухие завитушные кустики увядшей (полыни?) торчат из снега (метелки?), и дрожат мягкие синие тени.

Юра:

— Ой, Никита, кончай-ка это дело, мне тебя жалко — руки замерзнут. Смотри, стержень целует (грею…)! Ты и на гражданке так? Идешь-идешь, хуяк, достаешь блокнот, пишешь? Да?

— Да…

— А чего это трещит? Деревья?

— Наверно! Ветки трутся друг об друга.

Глубокие следы в снегу, как разинутые рты рыб, с темным горлом и толстыми губами.

Прапор Ракитянский:

— …с голода дохли… А ты ему крошку дай, вот крошку (пальцем большим от мизинца отсекает — показывает), и выживает человек, ползет. Куда ползет — сам не знает, куда. Через дорогу ползет, траву ест…

Ночь.

Двадцать семь градусов мороза. Северный ветер. Караул несут в колпаках. Гусейн играет на балалайке в сушилке, я только что в сортире дрался с Нагиевым. Ерник Нагиев криком взять хотел, он, правда, посильнее меня… Не дать возобладать, слабость не показать. А коленки все же дрожали и голос. Пихали друг друга в грудь, за шею друг друга хватали.

Началось, вроде, понарошку, но что-то в нем сидит такое не высказанное против меня, и уже неподдельной ненавистью рот кривит, и лезет кулаком к скуле, и зубы сжимает до скрипа, нос раздувает…

Тоскует Гусейнова балалайка. Простые грустные переборы. Курим уже с Нагиевым, угомонились.

Потухла сигарета у него, я свою протянул, прикурил он. Кто-то из пятой прошел к писсуару:

— Никит, как дела, как жизнь?

— Нормально все.

— Домой не собираешься?

— Кто меня пустит?..

Приоткрыта дверь сушилки, веет теплом, вижу улыбку Гусейна — далекую, покачивающуюся в такт мелодии. Эльдар ногой дверь распахнул из коридора в умывальню — резкий к сушилке, в исподнем, с волосатой грудью:

— Давай кончай, спать не даешь!

— Кому не даю?

— Всем не даешь, на весь коридор бренчишь, кончай, говорю!..

Адилов прошел «из» или «в»…

Мне:

— До того тебе нравится в этом туалете сидеть! Еб твою мать, то ты здесь жуешь сидишь, то ты здесь пишешь, пропадаешь на глазах!

Руки возвел к небу — по-кавказски: «A-а!» Хлопнул дверью.

— …кончай говорю (взвизгнул)! Иди в своей батарее играй, накройся одеялом и играй.

Выходит из сушилки блаженный Гусейн, угасает улыбка…

Дежурный по отделу Кенжибеков:

— Никит, отбой, щас дежурный по части идет через пять минут…

И уже только двое молчаливых дневальных втирают мыльную воду в кафель Машкой. Запах банного мыла.

Боже мой, сколько грязи за день скапливается в сортире!

Скрипит гулкий таз под струей.

Аполлон Халилов вынес, еле удерживая, таз этот, полный до краев, в центр, размахнулся и грохнул выстрелом в пол!.. Брызги в лицо.

Читаю Мейерхольда.

Гротеск…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Никита Алексеевич пишет новую сказку о человеке, извлекающем из солнца золотые слитки, самокритично замечает в душе своей жестокосердие, вместе с сослуживцами чувствует слабость выздоравливающего мира — наступление весны, наблюдает за частью с высоты птичьего полета, находит письмо всех советских солдат, продолжает интересоваться смыслами чужих жизней, испытывает счастье соприкосновения, видит прекрасное вокруг, различает вселенную, впервые по душам разговаривает с поваром Сережей и ведет тщательные исследования армии муравьев и пленных мух, размышляя над простейшими законами мироздания

Сюжет для сказочки:

— Человек обладает способностью добывать из солнца золотые слитки. Пожадничал дурак и ослеп. Или — ослеп, но не от жадности, в зависимости от мотива (вот интересно) все будет меняться… Итак, ослеп от… Нет! Не от чего ослеп, а для чего ослеп, вот! Итак, слитки — для людей (на революцию), для любимой (выкуп), для золотой скульптуры (скульптор). Это интересно! Ему нужен только этот материал. Чтобы создать? (Что? И опять: деву? Бога? Идола… Да, вот это интересно.) Но идол должен быть громадным и могучим? И скульптор не успел — ослеп!

Соревнование с Богом — борьба, кто кого. Иаков боролся с Богом? Авраам? Кто? Бог ослепил его, но он вслепую вылепил свою статую — своего идола! Восславив тем самым Того, Кто ослепил его. Да, Бог — это интересно. Еще что, мотивы?.. Продолжим, слитки нужны ему для того, чтоб отменить деньги на земле. Но это чушь, и им начинают пользоваться мошенники. Боже, какой плодотворный сюжет!.. Еще: он строит золотой дом — это похоже на соревнование с Богом. Нет, не Богу он строит золотой дом, а себе, он хочет себя сделать храмом, ну да, себя, ибо он как бы из своих глаз (из самого себя) рождает золотые кирпичи… А может быть, он даже не знает об этой своей способности, а знает кто-то, кто? Опять простор для всего — и детектива, и пронзительного мифа! Какой сюжет! Бесконечность вариаций! Я патентую этот сюжет.

Итак: ему дана способность взглядом из солнца добывать золотые слитки!

ОН ОСЛЕП…

А может быть, он — это я?!

Или ты, читающий меня?!

А может быть, он — это мы?! Все?!

А может быть, он — это наша земля?!

Ослеп или… слепнет, ну да, слепнет. (Что знает об этом? Или нет, все разное. Что — спешит или отказывается? Что это — подвиг или случайность? Что «что это?»?) Ну, это его добывание, а может быть, это наказание? За что? Жадность. Но к чему?! К красоте?!

А может быть, он — это я?

А может быть, он — это ты, читатель?

Или… МЫ?

А что если он не ослеп, а прикинулся… (Почему? Замучили. Кто? Сам устал. Отчего? Оттого что никак не может насытиться? Или солнце стало иссякать…) Я сам, как этот «Он», могу добывать золотые слитки. Но время гонит меня вернуться к моим солдатам (баранам? стада Иакова?). И что же, я ослепну или, наоборот, прозрею? Кто знает… Кто может это определить? Я никому не поверю, кроме… кроме кого? Это фраза… А может быть, он сам выколол себе глаза, ибо слитки, срываясь с солнца и падая на землю, убивали по человеку… Кто он? Герой? Я?..

И что это все — игра мысли или погоня за истиной мифа?

А что если прямо щас начнется война?..

Даром, что ли, все эти учения, что-то надвигается.

Сволочь, Дракончик, стащил тот дождь, по-моему, у меня же из будущего, чую… Но какие теплые и большие были капли!

Солдаты жмутся к батареям, стоят необычайные для марта морозы — двадцать семь градусов.

На плацу Шушко командовал, хлопая себя по ушам.

Сверкающая долька луны в синем, прозрачном от холода, без единого облачка (все разбежались) небе.

Лютый мороз — день прошел.

15.03.81.

День прошел. Послеотбойное умывание. Игорек Александров возит на спине Трухина. Умывальня гудит азербайджанскими голосами, возня, хлопки открытыми ладонями по голым телам, захваты рук… На грани драки.

На плацу шла поверка.

Старый полковник Гавриков, тот, которому я Дедом Морозом утром первого января читал стихи:

— Часть, смирно!

Смех в задних рядах шестой.

— Это какая батарея?

— Шестая, товарищ полковник!

— Та-а-ак, четыре шага вперед, шагом марш! Остальные на пра-а-аво, по своим подразделениям.

И вот он перед нами, усталый, через вздох спрашивает:

— Ну кто смеялся?

— Да это не у нас, в автороте, товарищ полковник, там в последнем ряду кто-то.

— Плохо.

(Пауза.)

— Плохо, что вы начинаете заниматься укрывательством. Что, нет мужества сознаться? Ну… кто?

(Пауза.) Стоим навытяжку перед ним, не моргая, луна неудержимо магнитит, хочется глянуть на нее, креплюсь, нет! Нет! Быстро голову вверх — посмотрел… Увидел он меня, вспомнил. (Что-то в нем потеплело…)

— Шестую батарею я всегда уважал за добросовестную работу. Укрывательство — плохо, но страшнее, товарищи солдаты, вот эта трусость, да-а-а, один топит всех…

Ушел.

Эльдар:

— Правое плечо вперед, марш. Песни запевай!

(«Славянка».)

«Этот марш не смолкал на перронах…»

Далекая усталая спина полковника.

Луна.

Тишь.

«С ним отцов наших в душных вагонах

Поезда увозили на фронт…»

Никого уже нет в умывальне. Только стрекот капель из крана. Смотрю в фортку на пустой плац.

Боже мой! Полковник стоит у трибуны, курит, смотрит на луну… С чего это он?

Колька:

— У нас там бои были, всю деревню сожгли. И поле жгли. В каком?! В сорок шестом, пересажали всех родителей — и красного петуха. А весной, когда половодье сойдет — патроны находим, гильзы… Детство… Машины даже в логу стояли — старые немецкие, сожженные, ну, металл. Даже уверен, что они и сейчас остались — в землю вросли на полметра. Съездю как-нибудь, время будет… Щас говорю, что будет, а приедешь на гражданку — все закрутится, завертится… Детство. С крыш на лыжах катались… На кладбище любил один бегать, могилы смотреть… Даже и сейчас до сих пор чувство, нах. Хуй его знает, че меня тянет туда?! На наших могилах просто кирпичи стоят, и не поймешь, то ли могилы это, то ли простой холм. Жалко детства, чувство такое, знаешь, как я плавать научился — под лед провалился. Пошли с братом, камень кидаешь, вроде, крепко, а зашли, плескаться начали, бью по нему, а он ломается — выскочил когда, домой побег, самогонкой растерли, и мне дали выпить… У нас там печка, печка такая была в полдома, с печурками, с лежанкой… Ты вообще в церквах старых бывал? Там тоже у нас монастырь раньше был когда-то — стены, красный кирпич, кладка вообще интересная, провалы от склепов, наверху вход, а внизу — подземелья. Щас превратили в хранилище для картошки. Они ж как, выложены полукругом, готический стиль. Беспечный такой сон. Всегда снится лето. Не то — весна, потому что самое любимое время года. Черемуха. Ты вот хоть раз видел дома с соломенной крышей? Знаешь, как их крыли, ведь раньше, когда не было ни молотилок, ни хуя. Раньше скручивали снопы, хлеб серпом жали и скручивали, потом обмолачивали цепами. Зерно выпадает, снопы остаются, их водой намачивают, покрепче стягивают и на ражу… Скрепляли деревянными гвоздями — они тяжелые, плотно ложатся, снег выпадет, весной сойдет, они уж друг к другу прилягут, спрессуются… А по дороге идти по пыльной, по траве босяком, запах чистого сена, свежей травы… Вот дуб, собирают ветки, забыл уж в какой праздник. Это потом Медовый Спас, ветки набирают и в комнату вешают — аж голову дурманит…

Саша. Гигант-спортсмен (из Балашихи). Беседа наша — «Зачем жить?», «Люди-водовороты» — его теория компенсации.

Александров:

— Сука! Убил бы, на хуй! Убил бы и не заплакал, ну до чего надоели (плаксиво) чурки тупые, ну до чего тупые! Приходит проверяющий — он сидит на кровати, ну тупой чурка!

— Что случилось, Игорек?

— Да ничего не случилось, но уже заебали, все заебали!.. С ума сойдешь, на хуй! Поседеешь, бля! Я серьезно уж седеть начал (кричит). Так, трафареты всем сложить, бля, на стол для оружия, в спальное помещение не заходить никому. Хусейн, ты что, оглох, бля, не заходить в спальное помещение! У-у-уроды, бля, строиться!

17.03.81.

Боба так и не уехал в отпуск, до конца учений будет здесь.

Что меняется во мне? Устал, что ли? Нервность, позволяю себе кричать, срываться на беззащитных, властвовать… И нотки, нотки в голосе… до жеребятинки докатился.

Вот я:

— Эй, салаги, бля! Ну долго вам еще говорить, не слышали, что ль, команды? Строиться!..

И откуда во мне это ослепление?..

С ними, как с тупыми ленивыми животными. Не позволять! Пока не буду больше писать! Не то!

— Никита, Никита, Никита, что ты царапаешь?

— С музыкой срать — как приятно!

Один срет на очке с приемником у уха, другой ждет чистить — тоже слушает…

Эльдар:

— А знаешь, кто ко мне в карауле зашел? Сижу, вижу — в фортку зашел синица проверять караул. Ха-ха-ха! «Сви-сви-сви!» — прошелся по окну, все нормально, говорил, и улетел…

Когда смеется, лицо преображается — белозубая детская улыбка, таращит глазенки дитя!

— Пошел я отдыхать, Никит!

18.03.81.

— Никита, пиши-пиши!

Пишу карандашом. (Паста замерзла в стержне.)

22:00.

Темень. Шарят прожекторы!

— Никита, одевай!

Искры в голову. Обожгло. Кто там метнулся вперед? Не разглядеть сквозь противогаз. Тьфу ты, свой! Прапорщик:

— Мы, наверное, ночью тоже здесь будем?

— Кто его знает…

— В натуре, у меня котелок весь в солидоле…

Учения.

Мы сидим в металлической четырехножке — пункт зачехления. Уже пятый час мы здесь. Луна с рыжим жабо вокруг, слепящие лучи ручных фонарей — война, едить ее в дышло! Прапор:

— И противогаз хороший, плотный (голос из мусорного ящика).

— Давно вы его не одевали?

— Года два.

Нас пятеро, согреваем друг друга игрой. Тревожно вслушиваемся, как бы не нагрянули проверяющие.

— Тихо-тихо.

— Да нет, пробежали.

Уже шесть часов утра, страшно устал. Наконец-то перерыв, писать не было сил, времени совсем. Луна — пузырь желто-оранжевый. Мороза уже не чувствую. Кости ломит.

На исходе второй день учений, спал в отрубе часов пять — Абиев спрятал в пошивочной.

Должны приехать в воскресенье Антон с Марфой. Не представляю, как мы встретимся… В мир опять пришло весеннее хлюпанье.

Дракончик сидит в черной, особенно на фоне снега, луже, пар от него. Хлопает лапами по воде, фыркает, вылез в снег, отряхнулся и… прыг в меня.

— Ой!

— Ха-ха-ха! (Смеется мотоцикликом.) Чего ты так испугался?

— Да нет, я просто сосредоточился в наблюдении, а ты вдруг так резко…

— Эх, Никита Алексеевич, пора отдохнуть вам, фьюить.

Я смотрю в нее.

Пляж.

Ее знаменитые сарафаны так идут ей. Сегодня она в синем с отливом. И холодный ночной песок. Она смотрит в меня.

Морщинистая старушка умрет через неделю после моего отъезда.

Прошло три года.

Пошивочная. Отгорожены мелкой металлической сеткой от громадного ангара для хранения и ремонта полуприцепов. Там работа: стуки, звяки — слесарный оркестр.

Во! Кто-то что-то отпиливает.

Хватит, полетали — шмякнулся в реальность.

Однако что-то будет в воскресенье?!

Ночь.

Читаю Герцена, вернулись в казарму, я — дежурный.

Герцен называет патриотизм «свирепой добродетелью», которая пролила больше крови, чем все пороки вместе.

Утро — весна… «Второе пришествие».

Холодный, но уже весенний окончательно ветер и гудочки птиц…

Долго стоял на крыльце. Твердая зеленая обложка книги — пятая часть «Былого и дум» похолодела в руках, положил на перила. Ветер, продирающий до кожи, вот черт, не могу найти слов!

Как она отощала, киска! Прибрела к двери казармы — впустил… Через несколько минут смотрю, озирается рядом с моей тумбочкой, позвал, вначале испугалась, потом подошла, глажу ее слабенькое тельце. Нежность… Что это она у моей тумбочки? А! Так у меня ж там сырок творожный, развернул, дал ей, лижет громко, жадно. Присел к ней, оглянулась, озабоченная, смотрит на меня, пережевывает…

Юрок:

— Никит, бля, кормишь, что ль, ее, она, бля, наебалась, пришла такая пуганая. Во, бля, описывает! Ну Никита, ну Никита, ты даешь! Сидит кошку описывает!

Чавкает Лариска.

Чавкай, милая, чавкай на здоровье! Жри, гадина, мой сырок!..

Радостно, и все тут!

Ломкие, ужавшиеся сугробы, хилый снег.

Точно! Весна начинается с хилости… Дистрофичные веточки, кошки — слабость во всем… ветерок. Но эта слабость выздоравливающего мира! Ура!

21.03.81.

Ворона на столбе

Вытянулась в гарке,

Черным трубачом

Оттолкнулась, полетела

Черным тягачом,

А за ней одной

Весь наш шар земной.

Снежки…

— Э-э-э! Андрюша, ну-ка уйди от нас, мы тебе не фон.

Снежки последние…

— О! Тихо, тихо, вон видите там? Давай делай комки… Все-все, давай! Вставайте, приготовились, залпом! И-и-и раз!

Юрок Афонов:

— Так кто ж к тебе приедет? Не жена?

— Да-а нет, ежели б она, разве ж я б тут щас стоял так?!

— А че?

— Прыгал бы, пел бы, часть разнес.

— А кто, мать?

— Да нет, так — знакомая… Знакомая.

— Никит, я тебе хочу сделать предложение: вот уволишься, приедешь ко мне. Грибы, черника, малина, посмотришь, как в деревне живут.

— А ведь приеду, Юрок.

И приеду…

— Короче, уже полгода осталось, как будешь увольняться, мы это с тобой обдумаем всё. Просто, знаешь, у меня — родни много, но она вся в деревне живет. А вот таких, чтоб приезжали, нетуть — сходим на речку. Ты не любитель рыбу ловить?

— Интересно?

— Ну-у!

— Время оно, конечно, глушит немного все, но здесь от крепости желания все зависит.

— Точно.

— Дед рассказывал, что камень там есть, заросший мхом, а возле пруда — там золотая карета еще, вроде, при царе утонула в болоте. Год… че-то про царя выдолблено на ней. И еще че-то волшебное…

По снегу идешь, как по мокрой вате, проминается под ногами.

— А как у вас Пасху отмечают?

— Ты знаешь, как русский Иван отмечает праздник?

— Как? Нет…

— Не знаешь?

— He-а! Пьет!

— Ну-у.

— Ха-ха-ха!

Серый лес. Веселое небо.

Сегодня ответственный по казарме — интереснейшее существо — капитан Чепурнов. По кличке — Противогаз. Сутулый до горба, широкоплечий, руки при ходьбе плетьми вдоль туловища, огромные ладони и ступни и громадная голова — многоугольный череп, здоровенный, с широченными ноздрями, нос, губы блинчиками вывернутые наружу. В гневе — бас густой до потолка, зычный. Солдаты смеются и подкалывают его постоянно: «Отдел, газы!» — смеются в лицо. Чепурнов вовсе не глуп, видит это и бесится, но, по сути, миролюбивый и добрый. Решительных мер принять не может. Все кончается комедией. Посмешище всей части, вот уже лет десять он служит здесь, его вогнутые глаза поднакопили много страдания и смирения.

Уродство его обрекло на одиночество, но сохранило в нем детскость, что ли. Он беспомощен и эгоистичен, громко чавкает, до облизывания прожорлив, стреляет у солдатиков сигаретки и страшно боится начальства. Офицерье его за человека «не ставит». А по внешности — вылитый медведь. (Ирония природы.)

(С Ведешкиным сегодня долго о насекомых — чертовски интересно!) Муравейники, муравьи — солдаты, рабочие, дочки и Матка!.. Терракота — эта черная вдова, пожирающая своего муженька. И то, что муравьи пожирают муравьев из другого муравейника. И время крылатых маток! Войны между черными и рыжими!

Меня Чепурнов зовет не иначе, как Дедом Морозом, все время вспоминает, как я не вручил ему подарок в карауле в Новый год. (Забыл — его всегда забывают…) Подбородок, как у горбунов, покоится на груди, выворачивает носки при ходьбе, отчего чудовищно у него неуклюжая и одновременно гордая получается походка. Центры — в груди и в носогубах. Не спеша, плавно ходит — шествует.

Идиот-сухарик — Шушко объявил первый раунд борьбы с весенним паводком! Завтра воскресенье — будем собирать снежную слякоть (желто-рыжую от песка) в кучи… Это может мне сорвать встречу.

ДРАКО-О-ОНЧИК!

— Подумаем, продумаем, придумаем.

— Ты чего, Дед Мороз, сидишь, заканчивай мечтать, сочинять.

— Спокойной ночи, товарищ капитан, все, иду.

(Прогудел.)

— Спокойной ночи! (Паровоз с расслабленным лицом…)

Если она завтра приедет ко мне, то сейчас я знаю, о чем она думает… Последнюю сигарету и… спать.

22.03.81.

Утро. Пугачиха орет в проигрывателе про Шамана, и я могу думать сейчас только про Шамана…

Я сижу за партой в ленкомнате, крючок расстегнул, шапка брошена небрежно на парту. Скоро завтрак, шея от бритья горит, из-под шапки, приподымая ее края, как полог шатра (шапито), вылезает Дракончик (уменьшился до мизинца). Юрок Долгов вошел в комнату, я прикрыл рукой Дракончика, ходит, черт, руки в карманы, в окно чего-то поглядывает, остановился рядом с моей партой, губу покусывает, думает…

— Ой, ты чего?! (Увидел, увидел его Юрок!) Ебоно в рот, ты откудово ее взял?! И точно! Ящерица!.. (Вот ехидна — Дракончик.)

— Не знаю, вот здесь вот под батареей лазила.

— Не-е, в натуре, какой у нее хвост!

— Отдел! строиться на завтрак!

И вдруг ящерица гадко, по-человечьи:

— Да-да, валяйте-валяйте!

Юрок удивленно:

— А ты чего, не пойдешь?

(Не понимает, с чего это я так пискляв.)

— Нет-нет, шучу: все нормально, Юрок…

Приходим с завтрака, курим в умывальне. Козлов (с улыбочкой) обнимает за плечи:

— Пойдем, я тебе кое-чего скажу. (Отошли ото всех.) Вы мед в столовой жрали, знаешь, чей это мед (резко)?

— Я не жрал, а что? Чей?

— У Чепурнова вчера из портфеля — в канцелярии стоял — ебнули банку меда и колбасу. Сафаралиев, сука, на ужин не ходил, сидели в каптерке, колбасу жрали. Никому пока не говори, я узнаю, какая банка была, понял?

— Ясно.

— Подонки! Он для сына купил мед и колбасу, знаешь, какой у него сын, малый такой симпатичный!

— Отдел! Одевать бушлаты, строиться в коридоре!

Гадство! Неужели утащат на объект!

Прокапываем канаву в снежной норе для талой воды.

Солнце прожигает лужи, плавает подрагивающим золотым диском в них, и колышатся в этих черных озерках солдатики в песочных хэбэшках с блестящими маленькими солнцами (пуговицами). Тесемкой — шиферная крыша.

Быть может, она уже на КПП стоит и тоже любуется сейчас этим легким веющим, прозрачным молодым небом, птицей.

И тень птицы пятном скользнула по лицу.

Лезу на крышу с Колькой Козловым:

— Смотри, деревья какие! Смотри, как глядится лес-ландшафт… Еще так вот, смотри, кажется, что сплошной лес, а на самом деле… Красиво! Это ж, можно сказать, вид с высоты птичьего полета, вот смотри, наш городок, вон башня, видишь, Ферзя? Вон — самолет на посадку!

Подошвы липнут к толю… И запах толя.

— Ну-с! Вот смотри, когда монтажником работал, вот такая истина у людей, да? Есть боязнь высоты, а тут самое хуевое — до того привыкаешь, что как по земле ходишь. Вот тут-то все оно может и кончиться!

— А вот здесь вот этот контраст: елки и березы, смотри, они красивые какие — отражение снега на них, — чистые, умытые кажутся!

— Ты никогда не задумывался вот так вот, бля, сколько денег вложено в этот объект?

— Уйма! Бетонка же — в пятидесятых годах его строили! Это в три раза дороже, считай! Оборона!.. Короче, сюда свозили кучи мусора, чтоб подушку положить, и вот на этой подушке уже все стали воздвигать. Уйма, уйма! Ты смотри — эти здания ведь они же сотни лет простоят, хуй им чего будет — белый обожженный кирпич же!

— Который час?

— Без десяти час, Никита, время ты тоже, что ль, записываешь?

— Ее еще нет. Нет…

ОНИ НЕ ПРИЕХАЛИ.

23.03.81.

Прочесть: Лесаж «Хромой бес».

Здесь будут только стихи!

Как книгу, год перелистаю,

Как быстро я его прожил,

Осталась тайная усталость

И рифма гнусная: «транжир».

И такое наступает подчас спокойствие, такое безразличие ко всякого рода трудовой дисциплине, что сядешь на солнышке, слушаешь карки да чмоканья иных небесных тварей, впялишь взор в березки да в облака, сидишь — рот полуоткрыт, дышишь вольным воздухом весенним, позевываешь да на часики поглядываешь, вот уж и обед скоро. Так бы вот и жить (не приехала она вчера) всю жизнь жизнью идиота!

Ночь…

Пьяный Стан.

Турманидзе укладывает Ангела баиньки.

Трогательная сцена. Усатый все порывается обнять его…

Иду на доклад.

С крыш капель.

Светло-синее, даже, кажется, чуть зеленое спокойное небо.

Массивная луна.

Беломраморная.

И уже освобожденный таяньем асфальт.

Дрыгающаяся лампочка дежурного света над дверью казармы. «Полусгнившие», в черных дырах, трухлявые сугробы.

Прохладно.

Холодок лезет за шиворот, обдает мурашками спину;

К тайной печали мира,

задумчивая,

прислушивается ночь…

— Никит, сколько можно читать?

— Я мало читаю, Вась.

— Ну да мало! У тебя аж ночью глаза не болят, ах?!

Он уселся рядом с тумбочкой прямо на пол и дремлет. Сквозь сон:

— Стана, Никита, Стана разбудишь в шесть часов, не забудь…

Жуткое утро, долбят все кому не лень и Давид… Тьфу! На коленке заплатка белыми нитками. Страшное раздражение — не сорваться бы.

«В том-то и трагедия жизни, что она должна быть преждевременной, незавершенной и незавершаемой, для того чтобы называться жизнью: она должна опережать себя, обгонять себя, чтобы существовать, быть», — У. Фолкнер «Город».

Я человек спокойный, не склонный, как говорит директор военторга, ко всяческим там эксцессам, но иногда срываюсь, понимаете ли, срываюсь, не могу, понимаете ли, не сорваться и срываюсь с размахом, с охотцей. Щас-то уж все поулеглось. Щас сижу на объекте — перекурчик, — солнышко греет, ветерок холодит, курю. А полчаса назад в столовой на завтраке чего только я ни вытворял. И рыбой в Абиева кидался, он, правда, в меня хлебушком запустил — тоже парень незатейливый…

Скворцы прилетели. Серый скворечник… головка вылезает, чмокает. Дятел щелкает.

— А вы знаете, отчего дятел умирает?

— От сотрясения мозга.

— Дай прикурю, Володь, спасибочки.

Так вот я о чем?! А! Да… впрочем, все это суета — «водоворотики». Мама, я хочу домой!

Проталины… Вздрагивают травинки.

У меня в душе проталина ожила травинкой. Мармеладное настроение. Хочу сюсюкать и хихикать.

Дороги посыпают шлаком. Черное месиво. Солнце бьет в лужи, те блестят черным полиэтиленом. И радость проступившего асфальта…

Офицерье водрузило на головы фуражки — земное грачье. Пригляделся к проталине, пощупал жухлую мокрую траву — мочалка…

Петушок:

— Так! У вас пока работы нет? ничего? Да? Почему сидишь?!

— Тягач ждет.

— Тя-га-ач…

— Я вообще не люблю, когда меня за лицо берут. Что за дурная привычка за лица брать?! Всякие тут будут брать, а потом губы лопаются.

— Почему ты не имеешь фотографии жены?

— Она боится, плохая примета…

— Я почему-то так и думал.

— Хорошие слова.

— Какие?

— «Жить, а не существовать!»

— Вот ты своей жене изменяешь, ты считаешь это в порядке вещей, а когда она изменит тебе, ты уже все, да?

— Ну…

— Чем это объяснить?

— Женщина — более хрупкое вещество…

Ночь. Фонари не включили. Моросит. В темном воздухе дрожат мокрые волосинки. Туман продирает до костей. Пишу письмо Настеньке…

Боба уезжает в отпуск:

— Ну давай, Никит!

— Ну счастливо, Боба, чтоб все у тебя было хорошо, отдыхай…

Уехал-таки.

27.03.81.

Приказ об увольнении «дедов». До моего — сто восемьдесят дней!..

Туман бледными и недвижными сводами громадного до необозримости замка царит над миром.

Я в клубе в партшколе. В комнате три человека — двое спят, развалившиеся в зеленых креслах; шапка у одного слезла на лоб, у другого скатилась на колени и покачивается в такт дыханию.

Я сижу за партой у окна, разбросав для вида вокруг себя газеты и тетради в рабочем беспорядке, читаю, изредка поглядывая в окно на башню, ту самую — «Ферзю», о которой я уже упоминал. На круглой крыше ее сидит неподвижная черная ворона — и от этой вороны, от башни, от колонн клуба веет каким-то средневековьем, каким-то колдовством веет, и не хватает только Дракончика, чтобы… Вот и он… Костерчиком вынырнул из белой мглы меднокрылый конек. Дракончик боком беззаботно сидит на нем, словно конь, не живой и горячий, а карусельный. В левой лапе держит какую-то книгу, а правой обхватил его за шею, вернее (вот щас разглядел), ухватил горстью в кулак гриву и правит, не глядя. Конь приземлился на крыше, и Дракончик наконец захлопнул книгу, сунул ее в зубы коню, словно на полку, а сам, позевывая, потянулся сладчайшим образом и проделал несколько древнейших гимнастических упражнений, а именно: поклонился, поприседал, пооборачивался, помахал руками-лапами, навроде как погреб, ногами-лапами подоставал до ладоней.

Вот он увидел ворону, все так же неподвижно дремлющую на краю крыши, делает знак рыжему, и они на цыпочках крадутся к ней… Я высовываюсь в фортку:

— Атас! Ворона!

И тут начинается что-то невообразимое — встрепенувшаяся птица подскакивает и оказывается над парочкой; зычно сплюнув три раза через левое черное крыло, гаркнув, она впивается рыжему в гриву, и тот начинает бешеный пляс по крыше, пытаясь сбросить черную с шеи. (Эх, красиво! Черное, вьющееся рыжим!) Книга летит вниз, трепеща всеми листочками, на все листочкины голоса шмякается в черную лужу — ржание смешивается с карканьем, и гогочет Дракончик, который мокрым, непонятно откуда взявшимся прутом пытается сбить злобствующую над лошаденкой птицу, но вместо того лупит с размаху обезумевшего от боли и неожиданной обиды конька. Ий-йии-И-м-а-а! Взвивается рыжее пламя и потухает в тумане… Дракончик отшвыривает прут и садится на край крыши мотать лапами. Ворона парит и испаряется. Хвост Дракончик загибает себе на колени и начинает любовно и сосредоточенно протирать его хрустальную поверхность. И вдруг он замечает внизу намокшую, испачканную, в радужных и противных разводах бензина, скрючившуюся от боли…

— Ч-черт!

Соскальзывает с крыши и плавно зависает над лужей, бережно, брезгливо морщась от грязной и холодной воды, подсовывает под нее хвост, уравновешивает и осторожно возвращается на крышу (Я едва успеваю прочесть название: «Моментальные записки»…), двумя коготками берет ее опасливо с хвоста, кладет рядом, листает и находит, видимо, то место, на котором остановился, садится на коленки, подбородок на лапы, читает. Я высовываюсь в фортку:

— Эй!

Он не удостаивает меня…

Туман густеет, и я уже и саму башню различаю с трудом. А вот и все совсем исчезло в белой мгле.

Эти всё спят. Шапка уж скатилась с колен на пол и замерла на боку (колесом), на сером боку отчетливо виднеется сделанный белой краской номер воинского билета и фамилия с инициалами. Пойду покурю на улицу.

И вот там-то, на улице, случается маленькое неприятное происшествие, которое, как потом стало ясно, и явилось началом всех дальнейших престранных событий.

Лужи пузырились от дождя.

Пузырь возникнет, проплывет немножко и тонет, но тотчас возникает другой, словно тот, первый, ныряет и выныривает. Мгновенные водяные ямки от капель.

От сильных струй ползут по лужам вроссыпь водяные тарелки — одна за другой, одна за другой.

Я кинул в центр лужи бычок. Прозрачный пузырек ударился об него и исчез. Лужа с этими расходящимися и пересекающимися кругами, как громадный часовой механизм.

А там, в глубине, — небо, сплошь затянутое серой мглой. Туман рассеялся. На башне никого — пусто.

Ветер дует со стороны столовой, и запахи весны смешиваются с жирным духом жарящейся рыбы, и еще какая-то гарь, от которой тошно. Я поднял воротник гимнастерки (что, кстати, является страшным нарушением устава), сплюнул (замечали ли вы, что во время дождя обильно выделяется слюна?). И уж собрался было бежать в казарму, как заметил, что на резиновом коврике, под входной дверью, валяется кем-то оброненный нераспечатанный конверт, на котором (прямо на адресе) явственно отпечатался мокрый след сапога…

О! Необоримая тайная страсть к чужой жизни, всегдашнее мое грешное любопытство! Я нагнулся и подобрал письмо…

Ночь. Прапорщик Сигбатулин, плотно скроенный мужик — татарин, с рано постаревшим лицом.

— Все вот эти недостатки, они дополнительно нервируют людей.

— Да-а, а главное, бессмысленно нервируют… Повесь тут другое что-нибудь, никто даже не заметит (это о ленкомнате).

— Да-а, а почему? Что к прямой не относится. Ну вот Трухина фотка здесь висит — «Умелое руководство и требование к подчиненным». Вот написано. Давай теперь разберемся, кто у него подчиненные — Халилов, Титов, этот вот начальник отдела выводил его перед строем. Вот суть дела разбери. Титов, ну че он из себя представляет?! Второй — Халилов, че он из себя представляет? Ну и сам Трухин, че он из себя представляет? Вот хотя бы об этом подумали, прежде чем сюда приклеить. Пропаганда худших как лучших, иногда я смотрю вот на это, просто я не могу вот смотреть равнодушно на это все! Задницы пригревать любят, нах. Мы же тут в армии обуваем, а все искаженное боком нам выходит, это ж у нас не профессора. Здесь требуется че?! Научить его военному делу, и чтоб высокое сознание у него было, а какое тут высокое сознание, когда вот такого приклеили. А хотя оно во вред идет, об этом уж никто слова не скажет, а если б приходящий все досконально проверял, журнальчик сличил, то это… И не было б такой лжи, это я тебе сто процентов говорю. Даже к чему приведет все это, пока моему уму далеко еще добраться до этого. Ничего хорошего не сулит. Вот сколько я прослужил? По возможности все честно отдавал, что есть, но это… оно не ценится никогда тут.

Грязный небритый снег… Точно — со щетиной. Комья — бледные небритые морды.

В лужах дрожат взъерошенные лампочки (желтые иголки).

Капелька посверкивает обманчивой звездой на ветке, или это звезда — капелькой.

Черное непроглядное небо.

Лакированный ручеек.

Блестящее мокрое тело березы.

Вокруг, пришлепывая, каплет. Стрекот в ушах, словно жарится картошка на громадной чугунной сковородке. Точно! И спокойные, прямые, чуть качающиеся тени веток, серые на мокром черном асфальте…

Мокрый асфальт на дороге перед казармой от света, падающего из окна, чуть желтоватого, поблескивает конфетным золотцем.

Дорога в лужах — разбитое зеркало.

Иду, шаркаю подошвами по асфальту, словно песком по стеклу.

Сильный порыв ветра обдает мелким противным дождем и шумом веток. Отчетливы ночные звуки, каждый отделен, выделен, каждый словно осознает свою значительность и незаменимость. Что звуки!? Всё! — каждая капелька, мошка, лампочка — удельные князьки.

А теперь возлежу в ленкомнате на двух стульях. На одном лежу сам, на другой ноги положил, спиной прижался к батарее, тепло разливается.

Вскроем конверт…

28.03.81.

Когда я пришел в отдел, обратил внимание на шапки «черпаков-дедов», т. е. тех, кто уже прожил здесь одну зиму, они (шапки) ужавшиеся, выцветшие, потертые, с оборванными в основном завязками и гнутыми нечищеными кокардами, подкладка натерта до блеска жирными, редко промываемыми волосами. Высший форс — носить их, небрежно сдвинув на затылок, открывая всему миру чубатый лоб и прилизанное темечко. Шапка у меня уже давно такая же, но из-за… (Отдел, тревога!.. Что такое?!) Уже я сам бегаю, кричу: «Отдел, тревога!»

— А что случилось, товарищ капитан?

— Быков пропал.

— Как пропал, он же в кино?

— Как в кино?

— Точно в кино!

— Ну-ка вынесите-ка его оттуда, подлеца!

Итак, о чем я? А! В общем, и сам я матерею здесь, сама собой как-то тянется рука сбить шапчонку на затылок, крючок расстегнуть, ремень ослабить, руки в карманы — бурый воин Китуся!

Мы на плацу. Вечерняя поверка.

— Обрати внимание, небо темное стало, и звезды были больше, расплывчатее и мерцали чуть запотевшие, матовые, оно, небо, как голова к нам клонилось, близорукое, разглядывало. Как врубили прожектор — они сжались, побелели и выпустили иглы, а небо поднялось, словно натянулось.

Люблю близкие, спокойные, большие, мерцающие добрые звезды — колышущиеся. Всю ночь глазеть на них…

Морозная ночь рассыпала под ноги свежий хрустящий ледок, захолодила черную прозрачность в небе. Хрустальная взъерошенность (или наоборот) звезд — звенят: «Дон-н-н, дон-н-н, дон-н-н…» Просторно. Вечность — простор, все умещается в ней, и всему есть дорога и смысл… И дороги все наши, и смыслы все наши, как эти звезды, мерцают в ней, именно мерцают.

Солдатики шествуют к казарме:

— Р-р-раз, р-р-раз, два, три. Р-р-раз, р-р-раз, два, три. Пе-е-есню за-а-апевай! «Этот марш не смолкал на перронах, с ним отцов наших в дымных вагонах поезда увозили на фронт…»

— Всем петь! Гро-о-омче! Команды «вольно» не было!

«Он в семнадцатом брал с нами Зимний,

В сорок пятом шагал на Берлин,

Поднималась с ним в бой вся отчизна

По дорогам нелегких годин!»

— Отставить песню! Ба-а-атарея, р-р-раз, р-р-раз, р-р-раз, два, три!

Просторна вечность, она умещает и хрустальный звон звезд, и этого самозабвенно скандирующего сержантика, и понурых послушных солдатиков, и…

— Р-р-раз, р-р-раз, р-р-раз, два, три! Стой, на-а-а-лево ста-а-ановись! Сейчас всем зайти в казарму, повесить шинели и — пять минут отбой, чтоб через пять минут никого не видел в сортире. Ра-а-азойтись!

Казарма заглатывает нас, и остается та многоголосая тишина, имя и время которой «бесконечность». «Вшшшшш-шшш», — ветер гуляет по верхушкам деревьев.

Адилыч пьян…

— Здравствуй, Ирина. Я долго ждал тебя, от тебя ответа и вот решил написать сам. Я очень сильно привык к тебе, но мне непонятно одно — Ирина, отчего ты не отвечаешь мне? Ты… Я…

Я понял, что должно быть в том письме, которое я нашел под дверью клуба, — там все письма солдатские!

— С детства у меня еще есть стремление к этой музыке… Если ты что-то хочешь делать, сядь где-то в углу, где никто тебе не мешает, где никто над тобой не надсмеивается, и хуярь себе, и играй.

В сортире возник разговор Адилыча с музыкантом.

— Где ж найдешь место от общества, дорогой?

— Никит, а где его можно найти, это место?

— Внутри.

Щас дело даже не в разговоре. Пьяный Адилов добр и склонен к философствованию. Не успеваю додумать, верней, довыразить эту мысль, в умывальню заходит в шинели сержант Кот — дежурный:

— Серег, ты бы уложил Хошимова… (Рыжий каптер.)

— А где он?

— Да вон, в сортире уснул.

— Да ты что?! Мы даже не заметили, скажи, Никит!

И уже собрался было Серега тащить Хошимова в кровать (бледный бедный, перепивший рыжик), как ворвался в умывальню капитан Власов:

— Ты что?! (На меня.) Что дня не хватило писать? (Голосом берет.) А ну спать!

Адилов с ношей затаился в сортире…

Власов заглянул туда и…

Сейчас лежу в кровати, пишу при синем ночнике, в гулком коридоре — бас Власова:

— Живот у него болит! Я тебе покажу «живот болит», а ну марш спать! Шайка алкоголиков!

Вот уж все успокоилось, слышно только, как двигает музыкант-дневальный Гусейн таз с мыльной водой и разбрызгивает из него воду щеткой на плитку, вот уж и таз затих, мерное шуршание тряпки и дыхание спящих солдатиков. Так что ж я хотел написать-то об Адилове? Его пьяная темпераментная разговорчивость? Нет. Как подчас трудно бывает прорваться к выражению через слово уже осознаваемого! Успел бы я записать разговор весь наш, все б стало ясно! Он был в том состоянии, когда хочется мудро и проницательно судить обо всем, как бы подводить итог подмеченному за долгое время, открывать тайную сущность людей и событий, исповедоваться и предрекать. И все это вялым, пьяным языком, но с важностью и таинственностью. Интересно, что приход Власова мгновенно сбил с него это настроение — мудрого вождя, и остался бедовый солдатик Серега Адилов, немного растерявшийся и пьяный, но не оставивший рыжего друга в беде.

Впрочем, пора спать! Смешно. Просторна вечность…

29.03.81.

Я шел к поэме

И неба робкая голубизна, и веток

Услужливая утренняя вялость,

Проказливая блажь сырого ветра,

Его малейший вздох — любая малость

Во мне хрустальным словом отзывались,

И тотчас это слово разбивалось,

Но возникало новое, и снова

Я забывал сверкающее слово,

Но не жалел и складывал осколки

В мешок чудесный свой,

И с каждым шагом так они звенели,

Как никогда доселе не умели.

Завтра должен приехать генерал… В казарме натирают мастикой полы.

Кучу песка у бани двое бедолаг усиленно долбят ломами и перетаскивают на носилках метров на девять за баню, к проволочной перегородке. Снежные кюветы подметают, асфальт подметают, коридоры подметают — полбатареи перепились.

Ко мне приезжали родители и увешанный медалями Стэн — лохмач… Я кушал в машине, на синих сиденьях сидя, котлеты и бутерброды с сыром, пил из термоса чай с лимоном, отчим из-под очков добро и жалостливо смотрел на меня и отмалчивался о новой работе, а мама рассказывала о женщине, которая когда-то предсказала ей всю жизнь…

Кольки Козлова фраза любимая:

— Все они люди, все человеки, только до поры до времени, пока спят зубами к стенке, а как повернутся, кусаться начнут…

Вот вкратце история с фотоаппаратом. Позавчера, то есть второго, в каптерке у рыжего Хошимова пили четверо: Долгов, Козлов, Хошимов, Быков. Четыре бутылки на четверых одной водки — ночью, когда все уже было выпито, Хошимов отрубился сразу. Долгов и Козлов, как были в белых подштанниках и тапках, прошаркали в свои постели, а Быков нашел в себе силы еще убраться в бытовке, вынести посуду, выкинуть ее, одеть шинель и где-то час прошляться… Наутро протрезвевший Хошимов обнаружил пропажу двух фотоаппаратов, вспомнил он, что часов в пять утра просыпался и видел в каптерке Гусейна — музыканта — тот рылся в шкафах. Объяснил, что ищет хэбэ. Это в пять-то часов утра?! И вот уж пошел гулять по батарее шепоток: «Аппарат у Хошимова спиздили…»

— Кто спиздил?

— Неизвестно, Быков, похоже. (Народ не проведешь!..)

Да, это был Быков, старшина пятой батареи, круглый сирота. Это он про Есенина рассуждал… Ну-у, не ожидал!

«Все они люди, все они человеки…» (Развить!)

Он сам принес их, день искал со всеми, Козлову говорил на Долгова, Долгову на Козлова, Хошимову на их обоих. Путался в объяснениях… Козлов расколол его:

— Завтра пойдем к Давиду, все расскажем: и что пили, что делали, что пропало, как пропало — пусть летят лычки, пусть последними уволят.

Лычки-то и толкнули Быкова на возврат аппаратов, даром, что ли, голос два года надрывал, душу командирством коверкая, жопу начальству лизал, свою рвал. Ах, как споткнулся под конец-то на финише, ах, как споткнулся! Фотики прятал за территорией части, тайник, падла, устроил в трубе теплоцентрали.

— Коль, а там, поди, в тайничке, не только фотики лежали, а?

— Вполне возможно. Щас уж нету ничего, к нему ж каждое воскресенье баба с Луговой приезжает, любовь у них…

Ну люди… Ну человеки! Просторна вечность…

Кусаю лесные, коричневые от долгого лежания орешки, они разламываются на два шлемика с неровными острыми краями. Добываю крепенькое сердечко и жую его жадным людоедом, вкусно, но мало, я оттого и семечки не люблю — поманит вкусненьким тверденьким беловатым тельцем, и нет уже!.. Одна шелуха. Зато извилистый мозг упорных грецких орехов — это уже пища! Нашим азербайджанцам шлют их, до краев наполняя ящики, — только успевай подметать разгрызанные доспехи. Пили сейчас в каптерке чай с Эльдаром, говорили о Дербенте. Он живет в старом городе, у мечети. Мулла с крыши воздевает (каждый день в пять часов) руки к его окну. Засахаренные до невозможности восточные сладости…

Я не откровенен с ним, не свободен. Нам трудно смотреть в глаза друг другу, трудно молчать и, в общем-то, не о чем говорить…

Я снимаю ремень, повязку дежурного, оставляю на столе книги… Шапка? Только мешает — ее тоже. В фортку! (Да чтоб дневальный не догадался.) Вылезти нетрудно, стекло бы не расшибить в спешке.

— Ну помоги же, черт! Лапу дай!

Мы уже бежим с ним по асфальту.

Босые ступни робеют.

Холодный, мокрый, шершавый асфальт.

Это сон.

Я буду сейчас летать.

Это очень просто — надо только подпрыгнуть. Во-о-от та-а-а-ак, а-а-а-а-а — вскинулся и плыву, еще чуть выше. Повыше. Вы-ы-ыше, чтоб не оцарапаться о верхушки деревьев! Замечтался и врезался пяткой в твердую ветку. Хорошо, что мозоль не до крови. Опускаюсь… Пусто на плацу.

Холодно ногам. Холодно всему телу. Хочется закутаться в теплую шубу, а ее нет… Хочется свернуться калачиком посредине плаца. Заставляю себя бежать, машу руками, боксирую с воздухом. Дракончик толкает в спину, перестал носом сопеть — почистил от бега. Йех! В последний ра-а-аз! Перемахнул через казарму. Гу-у-удит электричка. Встал на скользкий лоб ее, колеса в ушах. Ветер в лицо — сбивает, держусь! Куда мчим?! Ура-а-а ветру-у-у!!!

Все сорвал с себя! Руки раскрылив, ору-у!

— Никита, Никит, ты что?!

Спал я, оказывается, руки по парте раскинув. Лицо ткнув в шапку… Испугал дневального.

— Что, я кричал что-нибудь?

— Да-а, страшным голосом, словно ошпарился!

— А что кричал-то?

— Не разобрал я. Ты словно выл, а вначале то ли стихи читал, словно не на русском, как зверь…

— Ладно, все, иди «на тумбочку». А то щас как придет дежурный и вставит нам с тобой… Никого я там не разбудил? Загляни, посмотри. Ну-у-у иди!

— Ну ты даешь!

— Давай-давай!

01.04.81.

Апрель уж…

Ан нет, не сдается жилистая — грозит пальцем морщинистым, трясет упрямо лысеющей головой, сыпет снежную перхоть на подметенный с вечера асфальт. Утром дева придет, погонит старую в леса умирать, а ночью та опять вылезет каверзничать, пальцем грозить да перхоть стряхивать…

03.04.81.

Утро.

Выписки из книги В. Шкловского «Толстой»: «Толстой говорил, что ему не везет во всех делах, что, очевидно, существует какой-то бесенок, который ему непрерывно досаждает и разрушает все его предприятия». 1852–53 гг. — Тифлис.

У клуба из подтаявшего бледно-серого льда образовалась широкая неровная лужа, полощется в ней и слепит глаза солнечный диск. Сижу в лестничном пролете, и солнце греет бок и щеку; между еще заклеенными рамами зудит озабоченная поисками свободы муха — родная душа.

Я щелкнул заржавелым измазанным в белой запылившейся краске шпингалетом, с хрустом открыл на себя раму. Муха растаяла в лестничной тени, я ободрал бумагу на фортке и распахнул ее.

Весна!

Сколько пыли!

Солнце стирает с пыли тень!

Черная посверкивающая талыми капельками земля кажется с высоты бархатной, хочется гладить ладонями ее влажную мягкость.

«Лев Николаевич умел замораживать свои чувства, чтобы увидать, поэтому умел раскаиваться. Он знал о каждом человеке, а значит и о самом себе то, что мы о себе знать избегаем».

Офицер перебежками брезгливо преодолевает лужу, стараясь ступать на выступающие десна колеи, а детишки — их двое, оба толстые, в расстегнутых курточках — смачно шлепают, топают, вбирая в себя и вязкость дна, и расходящиеся по черной сверкающей воде круги, и глубину синего перевернутого неба, от которого даже, когда смотришь на него в лужу, кружится голова.

Дракончик опять мотает-болтает лапами на крыше башни, лыбится и щурится от солнца. В лапах у него кусок белого хлеба с сыром и яблоко. Он не спеша уплетает… Вот протянул мне:

— Хочешь?

— Дава-а-ай!

Огрызок и недоеденный бутерброд поплыли ко мне.

Вкусно, но мало.

По книге ползает юркое пятнышко. Это тень мухи. Ищу муху. А! — вот они бегают по стеклу, что они ищут? Срываясь, начинают раздражаться, биться головой, всем телом. Видимый, но почему-то не пускающий в себя мир.

О-ёй! А подоконник-то между рамами весь усыпан мертвыми мухами…

Одна раненая, лапки потирая (с ума сошла), ковыляет между ними, а живые, еще (пока) живые, всё бьются, бьются в стекло, не зная, что фортка уже распахнута и осталось только понять это…

— Ну-у, чуть ровнее! Ну-у!

Нет… Рано еще, не все перемерли.

03.04.81.

Вечер.

«Боль одинокого наслаждения», — Толстой в письме к Боткину из Швейцарии…

Снег остался кой-где на асфальте, подтаявший, засахарившийся. Густая в синем сумраке сетка деревьев чуть рябила, робко перекликаясь с быстро скользящими по темному небу серыми завитушными и маленькими облаками.

Стремительно наступала ночь. В жаркой глупой сутолоке казармы нет места тихому любовному наблюдению за сменой времен дня.

Выбираюсь на крыльцо, спиной прислоняюсь к деревянному, еще теплому, столбу, курю, задумчиво выпуская дым, наслаждаюсь ясным, нежным, полным давно не слышимых запахов весенним ветерком. Как бы все углубляется и расширяется вокруг и внутри меня. Возникают давние, совсем неожиданные, удивляющие своей жизненностью, казалось бы, мелкие, но трогающие за душу — аж слезы на глаза — воспоминания. «Слезы на глаза» — фраза глупая, заезженная — это значит, что я разнюнился… Вот ведь все-таки запомнилось… почему именно это? А потом все запутывается, перерывается и рассеивается. И уж нет ни облаков, ни сини — просто тьма и тьма… и лампочки, понатыканные вокруг, да подвластные их желтоватому свету кусочки молчаливой реальности. И сразу становится зябко, а сигарета обессмысливается. Отбрасываешь ее и со вздохом ныряешь обратно в казарму. А там, в казарме, нестерпимо скучно и душно и опять хочется наружу!

Юрок Афонов:

— О! Никита, знаешь, когда я родился? Третьего апреля — на болоте! Вода такая была, много воды уже талой. Мамку везли, не довезли…

— Постой-постой, Юрок! Так у тебя ж сегодня день рождения!

— Ну да, а ты че, не знал?

— Милый ты мой, поздравляю ж тебя!

— Пей-пей…

— Хватит, все, я воды только что напился.

— Пей, я говорю.

— Хватит-хватит.

— Мы обычно после баньки как придем домой, собираются все мужики, все родные — закусон. Слушай, вот как ты считаешь — жениться мне сразу после армии?

— Повремени.

— Не, нельзя, избалуюсь. Вот брат мой, он пил страшно до армии, вся деревня говорила. Как пришел — ни капли, словно и не пил вовсе, уважение к жене, понимаешь… Будешь еще?

— Нет, спасибо.

— А я допью уж. Пошел, спокойной ночи… Ну ты даешь, Никита, читать собрался!..

— И тебе спокойной, Юрок!..

04.04.81.

Утро.

Выписываю из Шкловского.

Про казаков.

«Он одновременно искал решения судьбы Оленина и своей».

«Лев Николаевич хотел изменить жизнь, не изменяя мира, а изменяя только себя. Он решил изменить уклад мира, не переделывая жизни».

Мураш бежит по столу, пытаюсь не прихлопнуть, но задержать его, чтоб разглядеть! Он, увертываясь от бумажки, развивает неимоверную скорость, рука закрутилась в погоне за ним. Ушел… Нет, вот бежит по штанине — паровозик. Подставил ладошку, семенит по ладошке моей, поднес к глазам, разглядел наконец. Вот он каков: две черные продолговатые икринки соединены тонким перешейком, усики имеются и чуть ли не восемь рыжеватых лапок — могучий зверь муравей! Сбежал опять на парту. Моя большая, как площадь, ладонь не успевает поймать его. Он обегает ее за пару секунд — это все равно что я обежал бы за пару секунд плац или футбольное поле. Муравей без муравейника… Чем он живет? Как он живет? Зачем он живет?..

«Он вспомнил слова Герцена: „Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества“».

Совсем раннее утро, матовое небо, ровно освещаемое слепящим мутным солнцем. Большая лужа у клуба сверкает подмороженным за ночь холодцом. Гладкую ее поверхность порушил сейчас своим черным громадным ленивым колесом хмурый грузовик, настороженно внимающий своему водителю. Проехал, и опять тихо… Опять слышу свое дыхание и то, как ручка царапает бумагу. С утра я ускользнул от батареи и объекта сюда, в клуб. На башне никого. Запаздывает…

Между рамами слабо психует одна-единственная муха, тонкий луч, ударяясь в ее прозрачные паутиновые крылышки, разливается радугой… Замерла. Разглядываю. Отвратительная луковица головки с наушничками, потирает черные тонкие с мохнатенькими мускулами лапки. Мгновенно, словно вспомнив о смерти, резко и легко сорвалась и опять бьется, бьется, бьется в стекло. Быть может, она бы давно сдалась, кабы не мертвые, разбросанные в пыли подоконника, чернопузые ее сородичи.

Не, не могу! Выпущу!..

Просунул листок. Заметила, уцепилась за него, осторожно вынул на воздух. Лети, МУХА!

Меня кто бы так: «Лити-и-и, Китуся!»

— Здравствуй, Китуся!

— Привет.

— Дракончикище, ну что ж ты запаздываешь! Я тут без тебя муху спас, зачем ты меня вызвал?..

«„…так же и я“ — быть может, эта мысль и штурмовала ее малюсенькое сердце, сотрясая его и пробуждая силы для борьбы за жизнь…»

Утро. Продолжение.

«Жизнь надо переделать…», — предлагал Толстой.

«Когда просунешь рассученную нитку в игольные уши, то чем больше тянешь, тем меньше проходит нитка. Чтобы протянуть ее, нужно выдернуть нитку и, вновь ссучивши, продеть ее».

«Более широкой темой Толстого, новой ступенью его гениальности явилось раскрытие противоречия общества не только с художником, но и с самой человечностью».

Из письма Толстого Б. Н. Чичерину 1860 г.: «Я знаю, что человек (т. е. существо, которое живет свободно) в каждой вещи, в каждой мысли видит свое особенное, никем не виденное, и это только одно может привязать его до самопожертвования к делу».

Прикурил и чуть не обжег пальцы. Залюбовался, дав спичке догореть, обуглиться до конца чудесным маленьким дрожащим рыжим пламенем…

Вокруг столько прекрасного, волнующего душу мою!

Все-таки знаю: что бы ни случилось со мной, ежели с ума не сойду и не закрепощу совесть преступлением, где бы ни был, жизнь будет дарить эти мгновения чистого счастья! Я не рядом с ним, я и есть этот мир, и он есть я…

Туча наползла на солнце, отраженное в луже, оно кажется луной. Утро… А в луже лунная чудная трепещущая ночь.

Спичку смахнул с подоконника на лестничный желтый пол, стеклянно звякнула, но не сломалась — значит, еще жива. Днем она рассыплется под чьей-то спешащей подошвой, и это будет ее смертью, я уже забуду, а никто, кроме меня, во всей вселенной никогда не узнает об этом.

Почему-то эта спичка напоминает мне судьбу человека одного дела, одной идеи, пусть даже подвига: чиркнули — он загорелся, сгорел, его отбросили, забыли. Бессмысленно? Да, коли он прогорел впустую…

Но я, я отличаюсь от спички возможностью выбора! И возможностью этой воспользуюсь.

— А ведь ты с холодным носом рассуждаешь, Китуся, для красоты рассуждаешь, по сути тебе ведь это безразлично… Повремени, дружок, уйми зуд в пальцах, отложи в сторону листок, призадумайся над людьми другими, забудь себя, вот и все — просто и сердито. Не мучайся ломкой мыслью, даже не ложной, а мертвой, вообще не мучайся, Китуся! Живи, радуйся, люби, негодуй… Дэло дэлай! Найди дэло и дэлай его!

Заново ниточку ссучить надобно, заново!

Не поддамся я тебе, не-а-а!..

04.04.81.

Вечер.

Потом я бродил по клубу, палец зажав между страницами вместо закладки, присаживался, где потише, читал, меня сгоняли, опять бродил, курил, выходил на улицу и словно взлетал. Счастье длилось.

Дракончик был все время рядом и, взволнованный моею радостью, был тих и предупредителен. В середине дня пролился дождь, и библиотекарша убежала из библиотеки (оставив ее под мою охрану) снимать с веревки белье. Я уснул, положив голову на локти. Проспал обед… Но странное дело, все время, пока спал, слышал дождь и понимал, что сплю… Дракончик между делом стибрил в столовке кружку компота и кусок черного хлеба. Компот прохладный и сладкий, вываливаю из кружки прямо в рот изюм… Хлеб крошится на книгу, сдунул крошки, одну я взял двумя пальцами, сунул в пасть Дракончику. Смешно… как он сосредоточенно распробовал ее и обиженно выплюнул.

А сейчас, к ночи, сладострастные волны окатывают клубные внутренности… Танцы. Я засел (спрятался) в дальней комнатке у киномеханика. Дракончик на время покинул меня, чтобы поглазеть на танцующих. Вот жду, когда вернется, и читаю… читаю. «Не надо полагать, что человек сперва все узнал, потом обдумал, потом сел и записал. Процесс создания произведения — это узнавание, определяющее процесс оформления…»

«Произведение не имеет законченной авторской рукописи, охватывающей все от начала до конца. Множественность предисловий и множественность начал — следы усилия определять условия познания».

Важное! О том, как один человек, взлелеянный одним миром, оказывается рядом, даже скорее внутри другого, более грубого, как высекается в человеке этом искра любви, как этот человек, мучительно не готовый к жизни, начинает жить и работать по улучшению себя (познавая и по/при/нимая мир вокруг). Как все это оказывается в результате бессмысленным… Как человек растет, и зачем он нужен такой человек — ибо только он и спасет человечество, этот «бессмысленный» человек.

Дело кончится плохо, уже глубокая ночь, а я за день ни разу не появился в казарме…

Куда сгинул Дракончик? Танцы давно уж стихли. Клуб остывает и засыпает. Завтра воскресенье! Быть может, Она приедет завтра… Важно, чтоб она приехала, тогда я смогу написать все, потому что ее приезд завершит всю историю. И просто мне надо ее увидеть, чтобы вспомнить… Все, пойду.

Киномеханик:

— У тебя все, это самое — процесс, процесс — все, да?

— А что, читаю, да, а что?

— Нет-нет, читай, я тут с дамой побуду рядом, дверь прикрою…

Вот тебе на! Сиди теперь жди, пока они…

Киномеханик Володя из тех милых развратных мордашек, которые, почти ничего для этого не предпринимая, берут от жизни все самое вкусное, сладкое (вываливают ее себе в рот, как я тот компот сегодня). Потом забываются в сне или в музыке, пока судьба опять не пошлет им сладенькой водицы с изюмом. Чаще всего это добрые равнодушные и смешливые существа, бесконечно ленивые и любимые почти всеми… Не-е-не, все-таки пойду.

— Прощу прощения… Спокойной ночи, Володя, спасибо за приют.

— Ты уже уходишь, да, Никит? Там дверь прикрой, пожалуйста, поплотнее… Спокойной ночи.

Уже у самой двери услышал:

— Ну, вот помещение свободно.

— Хи-хи…

Ночь уронила на меня с ветки несколько теплых капель. Не до нее!..

Капитан Смирнов:

— Взрослого человека, отца семейства я должен отчитывать, как дитя, стыдно, Ильин! (Замолк, самодовольно и для вида озабоченно развалился за столом начальника отдела, поигрывает черными кубиками для игры в кости, видно, отобрал сегодня у Адилова; я у него их видел вчера.)

— Разрешите идти, товарищ капитан? (Пауза многозначительная…)

— Чтоб через пять минут лежал в постели.

Мразь…

Вечер 05.04.81.

Черный муравейчик. Он похож на гоночную машину, полную бензина и завода, потерявшую своего водителя. Легонький, махонький-махонький. Невесомый…

— Вот скажи мне, Коль, только вот без смеха, вот подумай и скажи, в чем смысл жизни?

— А для чего животные живут, вот нах, а, Никит? Тоже вот рождают, воспитывают щенка, на хуй, потом уходят, через год приходят, а? Тоже ведь инстинкт жизни, или такая хуйня — попадет в капкан, ногу оторвет, а уйдет — тоже ведь инстинкт жизни. А вот Мересьева возьми — полз человек — захочешь, поползешь… Один старается прославиться, другой миром владеть, или, как в Древней Греции: взял — библиотеку поджег… Тоже прославиться. Слышал про такого?

— Герострат.

— Во-во! Откуда и пошло слово «керосин». Смысл жизни… У каждого человека свой смысл жизни — у одного один, у другого другой… Здесь в чем смысл? Уебнуть отсюда, из этой постылевшей армии, потом появится другой. Семья есть, есть? Дочь… Будешь что-то делать для этого — а потом и другой, и дальше, а потом всё. У тебя один, у меня другой смысл… А самое главное — это грудью встречать, грудью все неприятности… Жизнь есть жизнь, от этого не уйдешь. Взять такую хуйню — убьет — живет живой, а потом смотришь — под стол начал лазить, вот и всё. Если ты недоволен, ты мне скажи, я тебе еще че-нибудь расскажу…

«Кепи» поправил. Улыбочка этакая, похлопал по руке пишущей, нервно так губами сделал, ремень подтянул:

— Ну че, усе? Ну пиши.

Ушел.

Юрок подсел.

— Вот, Юрок, скажи мне, в чем смысл жизни?

— Как жизни? Именно нашей, солдатской, ты имеешь в виду, или вообще в жизни?.. Это к тебе отчим приезжал — новый блокнотик, да?.. Не знаю, а в чем? У? Ну объясни.

— Ну как не знаешь, ну зачем человек живет?

— Как… Ну родился на свет и живет, для того чтобы таких делать, как ты, я… Чтоб они жили… Вот тебя не было, тут выступали по телевизору — разоружение, хуение разное, об угрозе войны… А-а! не знаю, ну объясни, че такое жизнь, а?

Бегает мураш по столу, не может остановиться. И нету здесь ни земли его, ни травы, ни сородичей. Так и умрет в бегах. Инстинкт не смиряется. Он преодолевает и пространство, и страшные мои пальцы, охотящиеся за ним. Бегает мураш, всё новые пути пробуя, по огромному гладкому полю, не возвратясь и не оглядываясь. В одном устремлении сосредоточенный — в громадной жажде жить! И ничто не остановит его, только раздавить может. И это-та кроха, это-то — мурашка Господа Бога?! (О! понял, откуда это слово «мурашки» взялось. Мурашки по телу — муравьи по телу.) Он ищет, ищет, ищет, но я знаю, что он не найдет!..

Дневальный кричит:

— Адилов, к телефону!

Прапор Сигбат:

— Нету его, кто там?

Дневальный в трубку:

— Кто это?

Прапор сам берет:

— Гусейн Раджиев, че не спится в санчасти?! (Пугает.) Ща придем заберем. Зачем тебе Адилов? Балалайку в санчасть? Что там концертный зал устраиваешь? Ладно, придет Адилов, передам. Спи.

Вася Колопельник, голый по пояс, со своей преданной готовой к услугам и радости мордахой, словно вдруг выскочил из-под земли передо мной…

— Садись. Я тебе задам вопрос. Скажи мне, Вася, в чем смысл жизни?

(Семечки грызет, мне горстку сыпанул — одарил.)

— Не знаю.

— Ну а подумай.

Думает — семечку в зубах задержал, в раздумье раскусил, выплюнул шелуху.

— Ну?

Пожал плечами, спину чешет:

— А черт его знает! Че говорить, не знаю, Никита…

Петушок:

— Ильин, щас машина должна подойти. Давай переодевайся, в паркнаряд дежурным заступишь.

Вася тотчас смылся, как муравей от пальца — увернулся от вопросика моего.

Вешкин (умывальня):

— Наблюдал я тут за жизнью мух и муравьев…

— Ильин, ты еще не оделся?!

— Ладно. Володь, ну мы договорим с тобой, это очень важно для меня…

— И для меня… Счастливо, Никит.

Белокожий Вешкин. Неразвитые совсем мускулы и уже животик… Смотрящие спокойные глаза в круглых очках. Недоучился в МИМО, развелся с женой. Упорные губы. Ему привезли из Москвы книгу о Че Геваре… Иногда вижу, как он сидит в ленинской комнате, подперев щеки ладонями, шепчет Че Геваре: «Ну жизнь!..» На все работы откликается с готовностью, только губы крепче сжимает… Я у него спросил:

— Володя, отчего ты любишь насекомых?

— Не знаю, раньше мне нравилось, что они красивые такие, интересная у них жизнь…

Мягкое широкое сиденье грузовика. Мы втроем уместились на нем — водитель, я и Петушок. Покачиваемся — каждый о своем…

В лобовом стекле синие продолговатые лужи и рыжий песок, вдавленный узором шин в черную грязь. Деревья медленно вращаются навстречу, и лес по обе стороны неровной дороги бредет вереницей, хороводом продрогших деревьев, и каждое заглядывает со вздохом в кабину и, печальное, словно отпрянув от широкого плеча грузовика, устремляется вслед уходящему лесу.

Дорога коротким стежком протыкает душу и тянет. Тянет за собой пасмурную ниточку тоски, вьется ниточка, но, не закрепленная узелком, выскальзывает и носится мокрым ветром, пока не прилепится паутинкой беззаботно к березке или сосне, и тогда заболеет, затоскует дерево человечьей грустью.

Поглядываю — то на озабоченное личико комбата, то на сильную, ласковую к рулю ладонь водителя…

Приехали.

— Ты здесь покури пока. Давай, Ильин, вылазь, дорогой, службу служить.

Попуша:

— Никит, яблоко будешь?

(Со мной в паркнаряде Хачатрян и Попуша.)

— Не-е! Ешь…

Попуша:

— Хачик, будешь?

— Кушай-кушай.

Разрезал пополам.

— Никит, на!

— Не-не, я откушу чуть-чуть, и дай Хачику.

— На, Хачик!

Хачик со вздохом в два жева умял половинку… Чмокнул.

Он что-то клеит в свою записную книжечку. Попуша жует корку и наблюдает за ним.

— Слушай, Попуша, вот скажи мне, в чем смысл жизни?

Сразу:

— В деле, наверное, в работе. Смысл жизни в том, чтоб трудиться на пользу людям. А ты, Никит, в чем, думаешь, смысл жизни?

Хачик, не отвлекаясь от клеянья своего:

— На пользу жены трудиться, на пользу детей, ебоно в рот! Слышь, Попуша! Чай поставь. Ебоно в рот!

Попуша:

— Эх-х, щас бы тортику испечь, правда, Никита?!

Попуша поднимает трубку, набирает номер, из трубки заспанный, испуганный голос:

— Дневальный учебной батареи, рядовой Трясенкин слушает!

— Кто?!

Басит под «деда» Попуша.

— Дневальный учебной батареи, рядовой Трясенкин!

— Та-а-ак! Трясенкин, который час?

— Время? Щас посмотрю… Без пятнадцати двенадцать.

— Ну давай служи, зёма.

Растет Попуша.

Потом я писал письмо Настеньке.

Спал на жесткой кушетке под шинелью — продрог до костей.

Утро всхлипывает бело-серое. Птичьи смычки вовсю!

В окне близко большой Попуша выжимает тряпку, успел уж пол вымыть.

Я на кушетке, как на горе, а вокруг мытый пол…

Хачик клеит.

— Хачик, зачем ты живешь?

— Ну как зачем, как ты, дурак, вопрос задаешь? «Зачем ты живешь?!»

Попуша кряхтит, смеется, дотирает:

— Родили, вот и живет.

Хачик:

— Во времени пахать, во времени отдыхать… А ты как можешь отвечать этот вопрос? Жениться, ребенок, дом, на хуй, живешь как живешь! А че, хочешь умирать, что ли?! А ты как можешь отвечать, ну, этот вопрос, ну дали тебе, например, у? Никит?

— А я вот не знаю, Хачик.

— Да?

— Угу.

— Это хуево… Это никого не знает, зачем. Другой говорит, для чего нужно. А как ты, зачем живешь, хуй поймешь…

Поет:

«Ах, любовь, ты, любовь,

Золотой лестница,

Золотой лестница

Без перил».

(И свистит…)

— Щас я Нурикяна спрошу, на хуй (набирает номер). Скажу, Никита говорит: «Зачем ты живешь?» Ту-ту-ту… Та-а-ак. Здрасьте. Робор. Ха-ха-ха! (И по-армянски.) Ке се чечит (вроде), Никита Ильина меня говорит, зачем ты живешь, ты можешь отвечать? Ха-ха-ха! Инсти кчи кара умяка матяса. (Шпарит, гад, по-армянски!) Спасиба. Аджу, давай…

— Ну чего?

— Во времени, на хуй… Ну ты не знаешь, когда твой конец — через два, через десять, через сто. Ну как говорит тебе, кошка зачем живет? Родился — живет… Работать, нах, дом, туда-сюда. Погулять потихоньку, кто как, нах. Один пахает, другой кушает. Родился — живу. Во времени, нах. А зачем я живу, я этот вопрос не могу, нах. (Платок достал, сморкнулся хорошенько, так с платком в кулаке и задумался…)

Мыслит рядовой Рудольф Хачатрян, пошевеливая большими, как у слона, ушами (мягкими ушами…), о смысле жизни.

Кто-то поджег траву, горела долго. Прогорела дочерна, остались спутанные волнистые черные с сединой пряди — волосы восточной женщины. Старой…

Запомнить…

В кюветах морщинистые веселые ручейки!

Наклонился — дрожит отполированный мир, рябит каштановое небо. Хочется прикоснуться губами к водице, не пить — прикоснуться. Счастье соприкосновения продолжается.

— Никит, на конфетку.

— Не надо, мне уже дал. Хачик дал.

— На…

— Спасибо. Попуша, а почему ты так странно ходишь?

— Что, может, брюки?

— Ты на полусогнутых ногах ходишь, как старичок, а сам длинный — смешно!

Чмокнул тающей во рту конфеткой:

— Не знаю, не замечал…

Отобедали. День отработали. Улегся Хачик на кушетку, пепельницу рядом установил на табуретку — кейфует…

Я сижу у окна.

Попуша прошел за водой.

Три часа дня.

Облака до земли.

Хачик рассказывает:

— Четыре бутылки коньяк попил и шесть бутылок водки, и шашлык, шашлык покушал. Так не будет — четыре бутылки коньяк, шесть бутылок водки пьешь и ровно ходишь. Мать и мой брат ушли другой город. Садились, попили потихоньку. Начал я пить-курить, пить-курить, а зимой это было… Хуяк, один парень говорит: «Я одной девушке сказал: „Десять часов улица жди!“» А мы на часы не смотрим, пошли, ждали-ждали — нет. Пришел домой, садил около печь, сигарет кончились, дома всё искал — нашел пачку сигарет, сухой-сухой — два раза покурил — пиздец, ебоно в рот, не знаю я, где находимся… Летаю, ебоно в рот, летаю… А этот друг мой, хорошо был, он не около печь курил. Меня положил и пошел… Утром глаза открываю — смотрю: время двенадцать часов, не ночи — дня. Голова крутит, дома никого нету — смотрю: на столе бутылки… Никто не убирал… Встаю, нах, щас надо водки искать, все мест смотрю, ни хуя нигде. Водки нету, потом подумал: десять бутылок пили, откуда эти все, потом звоню этому другу, принеси сюда, говорю. Он пошел, около дверь упал, хотел дверь открывать и упал… Бутылку попили, охот опять пить… Дождь идет, нормально красиво, как по девушкам гуляешь. Хуяк, смотрю: идет соседка мой, ну девушка мой. Говорим, сколько можешь принести, ни разу не отказывала, как я скажу, ни разу не отказывала, вот… «Давай, иди принеси…» Два, три бутылки принесла… О! говорим, спасибо, садись, говорим… Начинаем попить, а кушать охот — нету… Он понял это, магнитофон включил. Музыка хуячит — «Абба» музыка, «Бони Эм». Хуяк, начал танцевать… Сосед пришел с другой стороны, она с правой стороны живет, он — с левой; пришел, как увидел, закрыл и ушел. Двадцать восемь лет ему — кричим, кричим — ни хуя, назад не смотрит, ушел…

Козлов:

— А вот и я! — небось не ждали ни хуя! Попов, одевайся, нах, пойдешь со мной.

— Куда?

— В пизду головой, быстрей. Ты еще не одет, бля!..

— Ну надо прибраться (плаксиво).

— Ты че, не понял, что я тебе сказал, блядь?!

Хачик:

— Ладно-ладно, мы уберем, иди…

Козлов:

— Так, оделся. Знаешь, где сотка «Б»?

— Д-а-а.

— Иди туда, я щас приду, журнал досмотрю.

Мрачно смотрит «Крокодил».

Хачик ткнулся в клеянье свое. «Пришел Козлов и все опошлил…»

— Коль, писем мне не было?

— Не знаю (откинул). Так-так. (Рванул, вышел.)

Хачик тотчас оживился, облегченно вздохнул:

— Ой, бля, щас чуть-чуть подметаю, грязно. Ля-ля-ля-ля-ля…

Удивительное дело! Открыть вам по секрету, что так вдохновенно вклеивает Рудольф в свой блокнотик:

— Сигаретные картонки!

— А зачем ты их клеишь, Рудик? А зачем тебе это?

— Как, а как? Да просто так, да хули, вот я не знал, что такой сигарет есть «Друг», вот поеду туда, может, забуду, а тут открываю, и вот… И красиво, но я не любой собираю, нах, я «Дымок» не возьму, «Прима» не возьму… Зачем, зачем… на хуй…

Успокоился.

И царит в блокнотике Рудольфином великая жуть симметрии… («Великая ложь симметрии».)

— Блядь, «у» буква упал, ни хуя нету, ебт твою мать…

— Ну и клей без буквы «у».

Посмотрел как на идиота или шутника, ищет.

— О! нашел, на хуй, здесь, я думал, упал… Та-а-ак…

Все повадки «творящего» человека — вот смех, оживление и сосредоточенность, какая-то грациозность жестов и общая горящесть… (Они добреют, когда делают альбомы.) Вдали гу́лят голоса… Дверь. Козлов, Семембаев.

Козлов:

— Ты где столько клея достал, на хуя ж ты эту пачку разделал, я ее хотел на дембель отвезти?! На Попове волки срать поехали, придавило его там малость… Никита, ты веришь мне, все кости болят? Дай лягу, дай прикурю. О-о-ох…

И затих.

Молчит и Семембаев, и Хачик, и я.

Судьба свела нас в эту комнату, чтобы мы помолчали каждый о своем…

У Даньки вчера был день рождения, вчера он выпил ночью хорошенько. Изменился с учебки, на днях мы сильно поссорились с ним…

«Мерзость, пакостный подонок!» — кричал я на него, он начинает ветеранить, властью сержантской помахивает, лицемерит — так казалось…

Вчера помирились:

— Ну ты понял, ты понял, Даня?!

— Я тебя все равно уважаю, уважаю я тебя, Никит.

И хмурил брови обиженно и покаянно.

Николя заснул, сигарета погасла у него в пальцах, выпала на кожу кушетки. Раскинулся…

— Дань, вот скажи мне, зачем ты живешь?

— Я? Хуй его знает. (Хачик лыбится хитро, не может удержаться, в голос ржет!) Ну, во-первых, меня произвели на свет, ну живу, пока живу, дышу…

— Да он знает, что ты живешь… А зачем ты живешь?

— А? Дань?

— Хуй его знает, трудняг ответить…

Вечером, когда я по обыкновению курил и читал в умывальне, ко мне подошел Рудик:

— Ты меня когда запишешь, как я сказал?

— Все, что надо, я уже записал.

— Ну ты так мелко пишешь, как я могу читать…

Курит в уголочке Жорик Сарсенбаев, ну-ка у него:

— Жорик, зачем ты живешь?

Хачик:

— Ну зачем ты живешь — вопрос этот, нах. Я ответил уже, давай ты.

— Как зачем?

Хачик:

— Хуй поймешь, да? Интересный вопрос. Думай-думай.

— Ну подожди, Хачик.

Чешет пузо Жорик, улыбается:

— Ты че, хочешь написать, че ли?! Ну если б ты спрашивал, зачем я призывался в армию, я б сказал… Родился и живу, а зачем я родился?..

Хачик:

— Ну тогда этот вопрос задавай отцу, нах, зачем ты родился… А он тебя спрашивает, зачем ты живешь?..

— Ну что, Жорик, не знаешь?

— Ну чтоб отца продолжать, отец седьмой, а я уже восьмой… Казахи, они разделяются, как три рода. У казахов старший, младший и средний, вот я старший род — «джу» по-нашему… Вот так.

— Значит, ты живешь, чтобы продолжать своего отца, да?

— Ну!.. Всё, я могу идти?!

— Спасибо, Жора.

Улыбается, уходит…

Дневальный щеткой гоняет воду по полу. Я сижу на подоконнике — ноги на батарее. В затылок дует из фортки.

Ночь.

Дневальный свистит и напевает себе в ритм:

— «Вся-а земля-a теплом согрета-а!..»

И взбудораженно сопит.

Ночь окатила…

Муравьи бегают, бегают по телу…

07.04.81.

Из писем к Александре Толстой: «…я нашел простую, старую вещь, но которую я знаю так, как никто не знает, я нашел, что есть бессмертие, что есть любовь и что жить надо для другого, для того, чтобы быть счастливым вечно…»

Из Шкловского: «Небо пусто. Мир цветет, как липа, он ясен, желанен, но жить в нем нельзя. В нем умерла правда, и это показал первым в мировой литературе Толстой».

Небо громадное и лиловое — прекрасно лиловое.

Грачи собираются в стаи.

Асфальт усеян черными точками — от первых капель.

Большая упала на руку,

медленная.

Птицы озаботились,

как мы перед тревогой.

Вот всё.

Неужели гроза

Первая?

Нет тишины:

сырой сильный ветер

И раздраженные деревья.

Лариска вылезла на крыльцо, побродила, постояла,

Понюхала воздух,

Убежала обратно.

А туча расползается над миром, не спешит, тщательно заполоняет все просветы.

Опять выбежала Лариска,

боязливо ступила с крыльца на асфальт,

уселась, ждёт.

Сейчас опять подрался… с Адиловым.

Вот как было дело. Бытовка. Готовимся к наряду. Адилов — дневальный «на тумбочке».

Адилов:

— Афонов, давай письма.

Я:

— Сереж, они у Быкова, у Быкова письма.

— Ты чего мешаешься, я у Афонова спрашиваю?!

— Я тебе говорил, письма у Быкова.

Адилов уже безумен. Тычет рукой в лицо:

— Что ты — каждой бочке затычка! (Кричит.) Афонов, давай письма!

— Ну нет у него писем, понимаешь ты!

Впивается в горло:

— Я тебя задушу!

Он душит меня. Я — его.

Бессвязные крики.

Все вокруг, мешая друг другу, лезут между нами, пытаются отцепить друг от друга.

Искаженное злобой его лицо.

И глаза, глаза — две коричневые пиявки!

Я его ненавижу сейчас — он ненавидит меня.

Шапка на полу, он по шапке ногой, шапка его.

— Никита, Никита, подожди! Никита, успокойся, Никита.

Я лезу к его горлу:

— Мразь!

— Я тебя задушу, сынок…

Все, разняли… Все.

Уж хочется что-то сказать последнее, хлесткое, сшибающее, разрубающее.

— Это конец, Адилов, учти, для меня это конец все — нету больше ничего между нами. Все!

Ночью дежурил, читать не мог — то спал в ленкомнате за партой, то пытался курить… Отвратительно — вдруг состояние полного безнадежия, бессмысленно все. Реальность права — это хоть есть, вот оно!

А я все мечтаю. Утром просветлело… сила! Свежо.

Утро 08.04.81.

В умывальне курим. Прапорщик Ракитянский:

— Это ж закономерно, почему он им отдавал все — вел с ними, как положено с крестьянами… Крепкое он захуячил «Воскресение», подожди, это он не про себя писал, за Нехлюдова он не себя выдавал?

— Не-е-ет.

— Ну вот, я тоже подумал. А может, в молодости, я так подумал, тоже может ведь совершиться такая хуйня, но с другой стороны, чтоб он таким делом подзанялся. В пятьдесят лет курить бросил — да-а! Ебтить, «Война и мир» написал, это ж сколько книг, это ж надо знать всю политику, всех князей, дух этот, это ж голова!

Восхищенные, выцветшие его голубые глазки небом посверкивают.

Если правда, что глаза — это кусочки мозга, то мозг у него светло-голубой, даже прозрачный, без извилин и забот. Втянет смачно воздух в себя, сплюнет (плевочек между двух пауз), затянется папироской. Маленький старикан коротконогой головой поддакивает, когда слушает…

Давид его позвал, засуетился, сунул мне папироску, побежал к Давиду…

Лариска, она как тряпочка, засунулась за трубу батареи, обняла ее, ребеночком греется, слушает, грустная…

Головастики — «члены» на стенке в ленкомнате.

На днях «молодые» придут — событие!

Эльдар — Конек-Горбунок.

Дымок из трубы на шиферной крыше бани с трудом различим. Сливается с воздухом.

Лампы ленкомнаты отражаются в окнах светящимися желтоватыми шарами — плодами на березах, но странно, что от ветра качаются ветки, а лампа-плод — недвижна…

Сейчас грустно, и свет среди вечереющего усталого синего…

Деревья к вечеру из окна — не деревья, а силуэты, и люди тоже!..

— Смотри, вон у бани домик в окнах, цветомузыка, что ли, вроде бы похоже, смотри, а?! А вроде бы и нет… А! — сварка, тьфу.

Вспышки пулеметные.

Ужин. 09.04.81.

Заболел Харатян. Лежит, укрытый шинелями, на койке. (Третий день. В санчасть идти не хочет — там мерзко.) Идет программа «Время».

«Л. И. Брежнев и Г. Гусак (Густав Кусок) с удовлетворением отметили…»

В сортир Попуша внес тарелку с просовой кашей, кружку — на ней кусок белого хлеба. Все скинул в очко. Харатян отказался есть — грипп. Скандальчик устроил Семембаев — он дежурный сегодня: «Носите из столовки, потом убирай за вами!»

— Он отнесет, отнесет, Даня, это Харатяну.

Недовольный, умолк.

Ребятки шляются, маются, ждут отбоя, заняты пришиванием подворотничков, курением, сидят у телевизора на табуретках — смотрят и слушают о событиях в Польше…

День умирает.

Иногда кажется, что они все в глубоком обмороке, или я…

Читаю последние главы Шкловского о Толстом.

«Лев Николаевич любил смотреть…»

Построение на плацу — на плац отправились «молодые» и «майские». И вот уж «майские» начинают ветеранить, заговорили молчуны…

Пытаюсь образумить Хачатряна.

Разговор под звездами. (Тускловаты — к дурной погоде.)

— Ну да! Меня год ебали, а я что ж, их не буду? они меня же через месяц…

РАБЬЕ. Мерзко.

— Спокойно, Никита.

Юра Афонов:

— Никита, спать, спать. Никита, кончай писать, целыми днями ты пишешь, пишешь, пишешь.

«Поезд тронулся… В вагоне было душно». Толстой разделся… Он был в длинной черной рубашке до колен, в высоких сапогах… «Оставшиеся четыре часа то сидел, то выходил постоять на переднюю площадку».

Забычарил окурок в земле, насыпанной в жестяную банку, большую, без цветов — ржавую.

«Эта медленная езда по российским железным дорогам в холодный осенний день помогала убивать Льва Николаевича».

«Шуги — маленькие, тонкие пластинки льда…» «Толстой продолжает свой путь».

«Я умру осенью».

Последние слова его!

«Вот план мой. Fais ce que doit, ado. (Делать, что должно, и пусть будет что будет.) И все на благо и другим и главное, мне». 7 (20 по старому стилю) ноября — все! Конец.

Пьяный Сережа (повар):

— Никита, пишешь? Здесь курить можно?.. Пойдем погуляем по части…

— Угу, пойдем. Ты немного пьян?

— Да-а, немного…

(Возбужден сильно, порывист, плохо с координацией.) Идем!

— Они смеются надо мной. Я тебя подкармливаю, ты мне гадаешь!

Писает с веранды.

Курим! Его качает.

— Никит, ты только не обижайся из-за них на меня. Если я вот завтра буду трезвый и тебе протяну руку, подойду поздороваюсь, ты со мной поздороваешься?

— Глупый ты, Сережа!

Руку подаю ему. Мягкая большая его ладонь, теплая, чуть потная — дрожит.

— Вот, Никита, я говорю сейчас сермяжную правду от и до. Я давно хотел это сказать, но я не мог. А щас могу. Я пьян немного, Никита. Они не понимают, смеются… Высокое, доброе — что им?! Они уважают только физическую силу, когда возьмешь за грудки, вот так… Мне бы вот так хотелось сидеть с тобой и говорить час, два, среди океана остров. Все не проходит даром.

Он вздохнул.

— Но я надеюсь с тобой встретиться после армии…

— Иди спать, Сережа, тебе сейчас надо спать — ты мне обещаешь, что щас ляжешь?

— Да-да, это верно.

Я возвращаюсь в казарму…

Из госпиталя явился Головченко, после операции, в шинели. Демонстрирует коленку:

— Ну до чего ж медики тупые. Они, ё… Понимаешь, я забыл, что такое женщина, то есть помню что-то, что интересное, но что?! Дикость! Но — факт. (Он с черной палкой — хромает — дембель с Первой мировой…) Пока Красная армия считает, что без меня ей не обойтись… (Рычит.) «Если друг оказался вдруг…» (Смачный Головченко), «…парня в горы тяни, рискни…» (Сигарета высовывается изо рта, прилипла к губе… фирменная…) Да-а, ребята, а ну ее нах! Такую жизнь! Короче, не знаю, что мне делать. Да, завтра пойду в санчасть и скажу: «Ребята, ой-ой-ой, отправьте меня на хуй, ребята, лечиться! Лечиться хочу…» Старик, дай «Примки», нет ничего лучше «Примки», не хуя фраериться! (Выплевывает «Кент». Затянулся.)

Я бежал через плац от школы поваров и думал о поваре — Сереже.

— Щас был довольно интересный разговор с этим парнем, который здесь был, толстый.

— А кто он такой?

— Он из школы поваров — напился, блядь, а когда человек выпьет, он становится человеком или сволочью.

— Хм! Интересная доктрина, вот я, например, щас пьян, и пьян сильно. Душа развернулась… Завтра хуево будет уж-ж-жасно!

— Да-а-а-а!..

— А знаешь, Никита, готов биться об заклад, что в этой во всей твоей книге нет и десятой части того, что я сегодня услышал в пивной. Пивная! О! Это и народная медицина. Все мудрость, философия. Я, правда, спекульнул, и через пять минут вокруг меня была вся пивная. Я начал из себя корчить героя Афганистана, с палкой, хромой… Ни патрулей, никого… У-у! Какие парни, какие люди… Вся эта хань, хроники, они представляются бывшими. Бывший артист, бывший ученый, но вот интересное дело: ни один не признает себя виновным в нынешнем положении его… О! Душа хроника! Это Афганистан! Музей… Да, ты знаешь, кружка пива-то теперь — двадцать шесть копеек! Да-а, дела-а!.. Побывал я в колледже сегодня своем. Бля, несчастные люди — мне на них смешно! Несчастные люди… А у бабы чуть военный билет не забыл. Хорошая женщина, но тварь! А хочется сказать: люди-человеки, ну хуй с ней, с этой шинелью, с сапогами — но я-то тот, то же мясо… (Дневальному: «Ты, короче, поставь свою палку и уебывай!») Работники хуевы — заработались… Эх-х-х, все-таки хорошо побывать на воле… Моя маман вылетела сюда — взволнованные предки, сын чуть ли не калека… Я одного боюсь, что, если комиссуют, то по прошествию определенного времени меня могут переосвидетельствовать и опять сюда… А на волю хотца! Вот что интересно, со мной в палате лежал парень, его машину локомотив переехал — весь расфасованный. Никита, а ведь мы все недотроги ужасные: от мяса собственного воротит, от крови страшно… Живого места нет! И что ты думаешь?! Сестра пришла ему делать укольчик — а он на нее: а-а-а-мбре — в дугу! Вот человек!.. А после операции ссать хочу и не могу — от новокаина побочный эффект. А к вечеру начал орать: «Не могу поссать!» Пришла сестра и стала резиновый шнур в хуй заталкивать — не помогло!.. Потом поссал, правда… Бля, вчера нажрался, сегодня нажрался: у меня внутри щас не кровь — пиво с портвейном… Все, надо спать…

Расстегнул ширинку, приковылял к рукомойнику, ссыт в него. Смотрит в зеркало на себя, грустно вздыхает, ковыляет ко мне:

— Хорошую палочку урвал, спиздил… гнусно и мерзко — там у нас такой дедуля лежал, старенький херок… Я ж влетел на восьмое — самовол… А интересная штука, интересная — нервишки щекочет, когда через заборчик прыг, а там тебя машина ждет, бульк… Никит, пойду спать.

— Угу.

— Я для себя там заново открыл Грина (Гриневского), Никита, какая светлая душа! Это надо наваландаться в грязюке, надо пожить, а потом «Алые паруса» — вот тогда понимаешь смысл!.. Посмотрел фильм «Белый пароход» — никто не смотрел, один я. Гуманизм! Никита-а-а! Хотелось, чтоб она меня пожалела, она пожалела — поняла, но я-то скотина, мне до пизды… Никит! Ты свою жену любишь?

— Нда.

— Все люди как люди, а у меня вакуум — пустота… Была у меня одна (муж капитан), пятьдесят второго года рождения… Я ее задрал, а когда получил, то оказалось, что она на хуй не нужна. Феноменальный случай, мы расстались без скандалов; по-моему, она заново селилась с мужем-капитаном. Была любовь, да и та вшивенькая, — ушла любовь, завяли помидоры. Никит, а к другим тебя не тянет?

— Тянет.

— Я понял, конкретно… Два слова «нда» и «любишь», и «тянет» — у тебя есть прочное, есть! А это здорово… Просто у тебя есть здоровое зерно, это всегда хорошо.

(Курит. Курит. Курит…)

— Ох, жизнь наша собачья, судьба-индейка, жизнь-копейка, хуйня…

— Теперь я задам тебе один вопрос, Сереж, в чем смысл жизни?

Наморщил лоб.

— Смысл жизни вообще? Или каждого человека? Человека, да?

— Угу.

(Пауза…)

— Смысл жизни человека у меня вытатуирован на левой руке. Это все элементарно: родился, вырос, наплодил людей, сдох, удобрил землю. Все. Мать-природа умнее нас. А мы все, дети ее, — неразумные. Просто жить. Аппетиты и навоз, как можно меньше самокопаний, самоанализа. Сколько я знал людей таких, у них собачий вой, не жизнь. Они в тягость себе и другим. Я сам такой! Но почему-то они пишут бессмертные вещи, рисуют они! Испорченные люди… В чем смысл жизни? (Раздраженно!) Откуда я знаю, в чем, он же меняется от обстоятельств: сегодня тебе — одного, завтра — другого. Он же меняется от обстоятельств — смысл жизни… А может, его и нету… скорей всего так… Искателей было много, а что-то рецепта никто не дал готового; вообще-то, конечно, самое главное — это не насиловать себя, не подавлять, а жить в удовольствие: каким родился, такой и будешь, на роду написано каждому свое! Никит, ты какого года?

— Пятьдесят девятого.

— Молодой ты хрыч, а я пятьдесят восьмого, на год тебя старше… А эти ребятки — шестьдесят второго. (Зевает.) А ты знаешь, в чем смысл жизни?

— Ща-а-ас.

(Пауза…)

— Так в чем смысл жизни, Никит, по-твоему?

(В о́чках журчит вода…)

— Никит, можно нескромный вопрос? Ты пишешь стихи для кого?

(Потом я читал стихи…)

Ну кто оценит, ну кто… Один, пятеро, четверо, десять, а остальные? Они ж не поймут, им же не это надо, это ж дикость, это ж кошмар!..

Володька Харитонов бредит: «Ах-х! Будете все работать в противогазах, только в противогазах, больше ни в чем».

Второй час ночи, не могу успокоиться после двух этих бесед!.. Спать… Ворочается Харитоша…

Утром Вешкин:

— Ну что, Никит, искалечили Голову?

— Вылечится.

— Ну а как он держится, молодец!

— Нда.

— Да-а, Никит, что ты хотел насчет этих мух… А? Что они как только начинают летать, начинают фачиться, да?

— Сколько мухи живут? Чего они хотят, мухи?

— То же самое, что и все насекомые — пожрать и потомство создать, самое главное для них — это потомство создать.

Трухин:

— Вешкин, а там все уже сидят, между прочим, в классе…

— Ну вот.

— Иди-иди, Володь, потом договорим.

Трухин:

— Когда ты про меня напишешь? Или я не из тех, кто достоин?..

Напряженный, ни складочки — натянут по упора — голубой купол и нежные тающие синусоиды — следы самолетов — полотно чудаковатого художника! И ослепительный расплавленный куст солнца. Все, что гложет, сверкает — сверкает — блестит… лужицы стекляшками в черной высыхающей грязи дороги… Посверкивающая зубастая колея.

Густой и легкий шелк сигаретного дыма.

Сижу на лестнице у окна.

Уборщица в клубе — толстые коричневые со складками чулки…

— Я вот щас курильщика этого заставлю подметать.

— Я в бумажку буду.

— Везде на улице курят, во всех учреждениях…

Желтые прозрачные резиновые перчатки. Тряпкой трет. Задница — в потолок. Помятое, еще не старое лицо, растрепанные волосы, тяжелые груди без лифчика под зеленой шерстяной кофтой… (Тьфу, похоть! Давно не было…)

— Скажите, в чем смысл жизни?

Нет, этого я, конечно, у нее не спросил, вообще за идиота приняла бы… Спешит тетка домыть эту проклятую лестницу и уйти, уйти домой к плаксивым («Драть их надо больше!») деткам, подальше от вонючих солдат… ЖЕНЩИНА…

Брезгливым женщинам нельзя работать уборщицами, эта брезглива, оттого спешит. Всю лестницу одной тряпкой, почти не прополаскивая… Розовые пятна на лице. Все. Стянула перчатки, бросила щетку, одела, не застегивая, черную шубу, схватила сумку, глянула недобро на меня, застучала вниз быстрыми каблучками… Придет, скажет мужу, что солдаты — отвратительный народ, курят, наглые, на лестницах, шарят глазами под юбки, и, вообще, ей эта работа во где! И будет скандал… И так всю жизнь.

А малыш стоит в луже и плюет в отраженное небо, любуясь разбегающимися от плевка кругами. У него немножко кружится голова… Быть может, он ее сын. Лужа, как кошка, жмурится от ласки малыша и солнца. Так и есть! Выбежала мамаша из клуба…

Шуба все распахнута, что-то кричит ему, рукой показывает, он поплелся к ней. За руку! А в окне, между рамами, все также психуют, бьются в стекло и мрут мухи. Следующие…

И фортка открыта.

— Гусейн, а в чем смысл жизни?

— Чтоб на земле чудеса творить, я так думаю!..

День салаги — Курбан — его рассказ «У меня был плохой день сегодня».

Володька Харитонов. О его похождениях с Годовиковым в Москве (l сентября 1980 г., когда они не вернулись из увольнения).

1. Встреча на КПП (мать, жена).

2. Едут в Москву. Мать уезжает. Брат, жена, их двое, пошли погулять по городу.

3. На лавочке шесть парней.

— Откуда ребята?

— Из Калуги.

Обнимается Годовиков с парнем: «Зёма!»

Портфель черный — тяжелый — десять бутылок.

Да! До этого пили — Харитоша и Годовиков — пили пиво — сколько было денег, всё наменял Харитоша, и пьют, пьют, пьют… Потом парни, пили с ними, потом драка (один, мол, сели солдатики на хвост…). Годовиков полез… галстук потерял… Харитоша в знак солидарности снял свой — идут двое пьяных, горланят: «Лето-о! Ах, лето…»

Черная «волга», вылазит генерал-полковник… Даже не заметили.

«Лето-о! Ах, лето-о!»

Дома (у брата квартира общая в Москве) ждали-ждали, стол накрыли.

Два часа — нету.

Три часа — нету.

Семь часов — нету.

«Ну все, не приедут уж, в седьмом им надо же быть в части».

В 2 ночи заваливаются.

«Лето-о, ах! Лето-о!»

Потом было похмелье, потом провожали жену Годовикова с Белорусского, потом вернулись в часть…

Машков кидался с кулаками.

11.04.81.

Весь день на объекте, там и обедали.

Лицо горит, пальцы отекли.

Мыл руки бензином.

Козлов — сволочь.

Выебывался — шли с объекта, заставлял петь и строй — шагом!

Не пойму!

— Слушай, Володь, вот, скажем, муравей на столе, каким образом он сюда попадает?

— Приходит.

— А зачем?

— Поиски, поиски, что-то, по его мнению, нужно для муравейника.

— А вот если его здесь убьют, те муравьи, которые в муравейнике, узнают об этом?

— Нет.

— И даже не заметят?

— Конечно, один муравей — ноль…

— А каким образом он такой высокой скорости достигает?

— Передвижения? (Думает…) Черт его знает, не могу ответить… Если у него оторвать усик — он начинает бегать по столу с уклоном в правую сторону, а если оба — то он не бегает, а как-то тычется из стороны в сторону… У них, насекомых, ноги только на груди. Массовый залп муравьиной кислотой… А когда они гусеницу тащат, они кусают — и туда же забрасывают кислоту, на место укуса, продолжая держать ее. Смысл существования муравейника в сохранении его.

— Ну а мухи, как они, мухи, живут — гнездами там, ульями?

— Да никак не живут — голь безлошадная…

— А какая у них, у мух, цель?

— Я уже сказал: наебаться — самая первая цель, а вторая — пожрать. И все, больше у них ничего нет.

— Ну а вот в сравнении с муравьями и пчелами мухи более низкие существа?

— Да.

— А вот кто наиболее выживаем?

— Одиночные насекомые. Для муравьев и других вот коллективов, для них важно не существование единицы, а всего этого сообщества… А мухи — они индивидуалистки ярые… Они, кстати, никогда не общаются между собой, они только ебутся друг с другом. Единственное общение происходит между мухами разных пород, когда одна ест другую.

— А вот слепни, это что?

— Тоже мухи — кровососы, питаются исключительно кровью.

— Ну вот все черты мух им присущи?

— Да-а.

— А почему они сладкое любят так, мухи?

— А ты разве не любишь сладкое?

— Это не ответ.

— Энергии в сахаре много, а говно, уже переваренная пища — выгодная.

Осы — охотники. Пчелы — хлебопашцы. Муравьи — рабочие, чернорабочие.

— А кто ж аристократы среди насекомых?

— Аристократы? (Надолго задумывается.)

— Не знаешь?

— Подумать надо, ты такие неожиданные вопросы, Никит, задаешь! Я над этим никогда не задумывался…

Вечер 11.04.81.

— Вот так вот они ползали, и трупики внизу черными брюшками, кстати, и не еблись, почему?

— Ну-у… Не было свободы, не было спокойствия… солнышка не было.

— Не-е, солнышко было. А что, солнышко им энергию дает?

— Да… Ну я вот на «Сотке» тоже нашел бабочку, подул на нее, погрел — она зашевелилась. Потом ее съели синицы…

— Нет, ну это все-таки показательный факт, что они не еблись…

— Ну, Никит, ну я тебе привел пример, ну представь себя на их месте — тебе надо на свободу, и десяток женщин — им тоже надо на свободу…

— А что для них свобода?

— Чтоб не было замкнутого пространства.

— И последнее — почему они вдруг начинают биться о стекло?

— Они хотят вырваться наружу, они не понимают, что это такое — если в спичечный коробок ее посадить, она биться не будет.

— А может муха сойти с ума?

Ушел…

Перечитал все, что позаписал за неделю, — смрад, кроме начала, мертво все…

Выписываю из Герцена: «Зачем же?» — спросил я вдруг. — «Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица — благосостояние общества. Оно никогда не достигнется, если все будут жертвовать, и никто не будет наслаждаться…»

12.04.81.

От Настеньки получил тяжелое письмо — очень есть странные строки…

Вечер, поразительное небо.

Титов.

Я:

— Андрюш, ты не знаешь, отчего такое странное небо?

— Хуй его… Светлое. Крым… Все время мне такое казалось… Ля-ля…

Пыжится перед зеркалом, брови разглаживает, как усы.

А небо цвета морской волны.

Сине-зеленое сияние.

Прекрасно — и неимоверно грустно!

— Ну чего ты? Рыженькая лапушка, спи, спи.

Бездомная псина.

Лохмато-рыжий пес спит в канаве у дороги, я его погладил, он так откликнулся на ласку, как ребенок. Нет, доверчивей!

Иду на доклад.

Спокойные весенние фонари.

Подметенный асфальт.

— Жизни? Жизнь надо прожить, нах, чтобы тебя не забыли, нах, как ты ее прожил, и тебя же вспоминали в старости лет… Ну я тебе не говорю, как коммунизм надо встречать… Чтоб тебя понимали и сам понимал! Все. Как записал, покажи. Хуй ли! Щас Балабаныка привезли, будем из него человека делать.

Эльдар подвыпивший, в белой тонкой рубашонке — исподней, тапочки… Маленький, чуть мятый.

— Хули он мне говорит: «Я служу своей Родине!» А? Это он мне говорит?! Какой он, хули он честно служит… Берет меня зло, зло, бля, не могу ничего делать. Вот Серега, он тоже такой. (Да, здесь — Адилов.) Серегу я хорошо знаю…

Адилов:

— Я жалею, что этой пидараске апельсин отдал.

— Как отдал?

— Иду с апельсином, идут трое навстречу. Ну я говорю, девушки, кто из вас красивей всех, той апельсин дам. И надо же, какой наглый баба! Схватила апельсин, я, говорит, красивей всех…

А сейчас они включили проигрыватель (час ночи), сидят на плацу, слушают. Я — в коридоре Стамбекову («молодому»):

— Самое трудное — понять человеку, что рядом с ним живут такие же, как и он, люди. Вот ты задумайся над моими словами, подумай! Все, пойду угомонять.

Эльдара уложил…

А с Адиловым говорили долго. И нет уж злобы между нами.

Не то что-то пишу, все сложнее, щас не могу ухватить…

Потом пришел прапорщик Ракитянский, угостил сигареткой… Адилыч порассказал о нем.

С женой не живет, она сидела три года, что ли. Торговала, проторговалась, на зоне испортилась, пришла — стала блядовать, пить.

— Я ему когда картошку привез, она вышла пьяная, вся в синяках: «Нет тут такого, не живет, валяй отсюда…»

Серега рассказывает про майора: «Пей, — говорит, — выпей литр, выпей ведро, но будь человеком».

История про водителя-стукача — машину перевернул.

Выпил тормозную жидкость.

Стучал — пиздили, перевернул так: пошла на обгон, сцеплением стал тормозить, перевернул.

История про прапора, которого связали и под сено спрятали.

— В часть привезли, связали за то, что разбил две бутылки водки, в часть привезли, командир спрашивает: «Где прапор?» — «А он напился, гонял всех, там на разгрузке остался…» — «Ну я ему покажу!» (Ха-ха!) Потом вытащили из-под сена, развязали. «Худо тебе будет, ежели застучишь…» Зассал прапор, наутро его командир в кабинете песочил — ни хуя не сказал. Опять с нами ехать: «Нет, нет, нет! Не поеду я с ними никуды больше!..»

«Аромат его рассказов…» Ракитянский слушает, покряхтывает, кой-где смешком соглашается:

— Да-а, там крепких солдат любят…

Все истории из жизни Адилыча в десятом отделе — шоферил он там, Ракита десять лет там тоже проработал, всех знает.

Луганский «на губе». Разводится с женой. Жена приезжала, говорила с начальником их отдела — оказалось, все не так, как он представляет, он мучил ее, почки отбил, измывался, насильничал, того хуже. Она прислала письмо ему — разрыв! Он: «Не приедешь, повешусь!» Приехала… Бил уже здесь, в Доме рыбака. Пьет страшно, выпивши дуреет — садиствует.

Оказывается, в учебке он вел дневник. Там — как они с Алехиным надуряли офицеров, как пили, и… стихи жене. («И стихи-то хорошие какие!» — по словам капитана Снеткова.)

Не забыть! Еще в учебке, когда он мне дал переписывать свою тетрадь по политзанятиям, я там обнаружил его письмо к жене… Требовательная нежность: «сю-сю» — он пуп, она вокруг него. И еще там было такое, в общем тоне, ощущение, что не она от него, а он от нее зависит, что ли. Даже нет, не зависит…

Для того чтобы понять, надо научиться не придумывать, не дописывать, не подгонять — фиксировать.

Мир с двойным дном, как чемодан. И каждый сложен, сложен, и разные все — непохожие… Не торопиться, не торопиться. Прекратить читать и записывать. Жить, как они, каждую секунду и через это понять. Где разгадка для загадки?

Второе дно обнаружить должен Дракончик — его самый главный окончательный монолог. Обо всем!

Этим и закончить все вообще!

Посмотрим…

Выписываю из Герцена: «Остановитесь, одумайтесь! Знаете ли, куда вы идете? Посмотрите — душа убывает. …не только несколькими печальными упреками не уймешь убывающую душу, но, может, никакой плотиной в мире… И это не все: кто сказал, что животные политические или общественные, живущие не только стадом, но и с некоторой организацией, как муравьи и пчелы, что они так сразу учредили свои муравейники или ульи? Я вовсе этого не думаю. Миллионы поколений легли и погибли прежде, чем они успокоились и упрочили свои китайские муравейники. Покойное поглощение в стаде, в улье — одно из первых условий сохранения достигнутого».

Я и Семембаев. Утро 13.04.81.

Перетаскиваем стенд.

Ширванидзе, я и Стамбеков.

Упал кусочек с буквочками.

Семембаев орет на Ширванидзе.

Я: «Подожди, он же не знал, что там буквочки».

Семембаев: «Ты, бля, еще не мешайся».

Я: «Что ты на него орешь, это я же приказал, понимаешь, я приказал им мне помогать?! Ты вошь! Понимаешь, вошь! Элементарная вошь! Мразь!», — и отсекаю на мизинце размер. — «Вот ты, понимаешь, кто! Но я драться с тобой не буду. Не-е-ет».

Семембаев: «Почему?»

Я: «Чтобы не испачкаться!»

Семембаев: «Ну эти слова я тебе запомню. Это я не забуду, не забуду… (И потом уже в пространство.) Ух! Ты когда-нибудь таких пиздюлей огребешь, такие зубы на тебя точат!»

— Это кто же? (Здесь слабость я проявил.)

— Есть люди… Что я тебе их закладывать, что ли, буду!.. Убьет он меня! Я тебе убью, я драться тоже умею!

Ох-х! Мразь Семембаев. Ох-х-х! мразь! Гнойная, скользкая тварь…

Этот тон надсмотрщика, эти интонации. И зависть, и ущемленность, и холодный расчет — по силе. Методы его воздействия на общественное мнение в разговорах. Все дозволено — от прямого доноса до провокации.

Или это во мне раздражение сейчас?!

Дверь в умывальню. Он!

Вдруг мне:

— Спички есть?

Крючочек на примирение.

Сжал губы, отвернулся. Чуть было не поддался.

И тотчас все ушло, словно люк открыли — сдунуло. Нет ненависти и не гадко, и не тяжко, и не мрачно. Безразличие? Нет. Что?..

Юрок:

— Как гуси плывут.

Взвод на плацу — трактор с двенадцатикорпусным плугом.

А ноги — стойки плуга.

Руки — отвал.

А Жарун (капитан) — трактор.

Юрок «грабит» жухлую траву:

— Представь, вот здесь зеленая травка будет цвести, вон как там. (Островок уже зеленый.) А у нас в деревне лес как начинает цвести… У! Девку под руку и пошел…

На плацу муштруют учебку… Сегодня у них экзамен.

Юрок:

— Как этого лейтенанта зовут?

— Мартынов.

— Ха-ха, он у вас был?

— Ого, это ж мой главный враг был.

— Ха-ха! Противный, Мартышка эта! Хи-хи! Очень даже, да? Он откуда родом?

На плацу:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаем, товарищ лейтенант!

— … еще можно, знаешь, Никит, с чем сравнить — с караваном журавлей летящих, крыльями машут… Ох-х, сегодня хороший день будет, я чувствую, солнце, смотри, какое, с чем его можно сравнить?

— С чем? С куском масла, которое дают солдату на завтрак. А кстати, точно, посмотри, кусок масла, только сияет…

Утреннее небо, как утренний солдатский завтрак с куском сияющего масла.

— Щас готовятся на проводы. Щас гулянка такая в деревне!..

— Вот если бы мне приказали: «Ильин! Отправляйся спать, спать, спать! Потом проснешься и ешь масло, масло, масло!» А я отказываюсь, не могу, говорю: товарищ генерал, работать хочу, служить. «Тогда, Ильин, раз ты бунтовать, я тебя уволю!»

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Иди на хуй со своим рестораном! Я, бля, лучше в кусты зайду, выпью… Завалишься на солнышке!

Письмо от Степана Радимова.

Ахметханов вспоминал сейчас Вешкина, фамилию забыл: «Ну тот — четвероглазый…»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой Никита видит неприятный сон, получает тревожные письма от Насти, откуда он узнает малейшие детали взросления Сонечки, и в которых появляется кто-то другой, отчего мучается Ильин сомнениями и страхами

Ужин. Лежит кусок сала в котелке и на нем печать…

Ночью с Андрюхой Ивановым до двух часов в ленкомнате. Рассказывал о Михее Соловьеве, о самоубийствах его, о себе, о Марфе, о Настеньке…

Море. Таруса. Москва. Волгоград. Чуть ли не всю жизнь… Забыли, где находимся… Дурили… Счастливо было!

Утро 14.04.81.

Вторник. Партшкола.

На завтраке — Володька Сандраков:

— Никит, ты знаешь, что с Луганским?

— Ну знаю — «на губе»…

— Что ты! В «Кащенко» его сегодня отправляют.

— Да ты что!..

Луганский.

Сон:

Настена отказалась от меня… У нее другой. Я мучаюсь, не знаю кто. Она радостна, спокойна, свободна. Ужасно — ибо конец всему!..

Ну что за письмо?! Что за чертово письмо?! И как его понять, и что ей ответить?!

«Здравствуй, Никита.

Сижу и долго думаю, — что писать? Головой знаю, что, а душа, душа ленива. Не пишу тебе столько, что уже стыдно и писать, просто все непросто…

Весна, авитаминоз, я, ты, она, они, он и еще чего-то. Фотографию ты уже не присылай… И потому что примета, и потому что мне это не нужно совсем.

Соня внешне похожа на тебя маленького. Пляшет, когда ей играю, делает ладушки. Сороку-белобоку показывает, где у нее пупик, ушки, носик у пупсика, глазки у кошечки, стучит по пузику-барабану, хитрит, понимает тебя, любит „беситься“ на родительской (деда, бабы) постели, знает, где папа висит и показывает пальчиком, где мама, показывает тоже на фотографию, а не на меня, кушает за столом с ложечки, страстно любит, когда ее развлекают, с норовом… Наблюдаю за ней, а какая она — не знаю. Говорит: „папа“, „баба“, „пупа“, „мама“; плюется, пускает пузыри, машет рукой — „до свидания“, буль-буль…

Ой, так всего много, что эти „формальности“ перечислять долго можно… Читаю „Войну и мир“, как о жизни…

Переписываюсь с Даней Немцовым.

Да! Ты замечательный отрывок прислал. Хорошо — хорошо очень, и прозрачно по-весеннему, и грустно… И еще интересно.

Динка, должно быть, родила. Они с Алексеем Анатольевичем в Горном Алтае. Он семью оставил. Страшно сына любит. Жену, наверно, тоже, по-своему. Немчиха не писала — видимо, сложный внутренний процесс.

На балет нет желания больше ходить — мертвечина. Омерзительно после прославленной „Жизели“. Действие второго акта происходит на кладбище, очень верно и вне „Жизели“. У балерины с главной партией лицо похоже на череп. Череп с длинными сильными ногами. Девушка воскресает и встает из могилы… И эта балерина со своим изнуренным мертвым лицом, мертвецкое освещение — меня чуть не вырвало.

Неужели большинство боится самим себе верить? Хотя очень много разных зрителей.

Никому не звоню,

Никуда не хожу,

Ничего не хочу,

Гуляем с Соней в „пролете“, т. е. на общем балконе дома…

Мучаюсь отношением к тебе. Живу под лозунгом: „Осторожно! Нервы!“ Сносно к себе отношусь. Гораздо лучше было бы, если бы я была сильнее, чем ты, и вообще, признаюсь, слишком много накопилось этих „если бы да кабы“. Тебе, помню, так хотелось, чтобы у нас простые были отношения. Не знаю, как теперь ты понимаешь. Но у нас их не будет никогда.

Никита! Давай помолимся только за Сонечку. Сложно ей будет.

Никита, я тебя невольно сержу.

Ты не сердись.

Я очень отвыкла от тебя.

Плохо, что я пишу. Но нельзя же не писать еще…

Число, наверно, 7 апреля.»

Сразу после завтрака спрятался в сушилке.

Все — на развод.

Я — в клуб сбежал, к своему подоконнику. (Мух нет…) Здесь и пишу.

В воздухе носятся легкие, редкие пушинки снега, а трава уж зеленеет.

Ползет по небу стеганое одеяло

Облаков и белый шелк…

Кричит:

— Настенька, я тебя очень люблю, родная моя, Настенька, дай я тебя обниму! Согрею, успокою!

И верь мне!

Верь мне.

ВЕ-Е-ЕРЬ МНЕ!!!

Ну отчего эта чертова зима никак не отпустит, опять сегодня повалила белая мошка!

Белая сетка.

Не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Вечер. Физзал.

Подготовка к завтрашнему.

Прыгаем через козла.

Я — первый…

Черный длинный.

Прыгнул — раком! перелетел!..

Один за другим, один за другим… Летают…

Эльдар — нет,

Козлов — нет,

Нагиев — нет,

Андрюха — да,

Резо — да,

Адилов — прыгнул,

но! Боже мой,

не смог.

Жуть — бедолага

покраснел.

Ночь.

Опять напились — пляс в спальне.

Я в ленкомнате читаю.

Алескеров:

— Ники, это какой музыка — американский, что ли?

Пойти угомонить?

Кто кого перетанцует.

— Тыхо, вниманий! Танцуем на качество, на разнообразие!

Ваня меня стрижет…

Нагиев:

— Балабанык, ты тогда чайник принесешь?

— А варенье там есть? А то я щас пойду, тещу сбужу, все принесу.

— Не надо, брат… «на губу» посадят.

Ваня:

— Ты замерз. Бля буду, Никита, замерз.

— Ничего, не страшно, Вань.

— А то, скажешь, хохол замучил меня. Я хотя бы на карачках — папуас, но я человеку никогда зла не желаю, даже своему самому хуевому врагу.

Скребет мне шею. Сдувает волосы с плеча.

— Никит, погни голову.

Изо рта у него теплый винный дух.

— Я тебе не мешаю, Никит, писать?

— Не-не-не.

— Ну смотри!

А там, в спальне, черт знает что!

— Я зла никому не желаю, я человек простой, сельский. Никит, извини, пожалуйста, я тебе щас не дам немного пописать.

Стряхивает с меня волосы, стряхивает.

— Спасибо, Ванек.

— Пожалуйста, Никит. Я ж никогда не против для хороших людей. Я и ночью поднимусь, сделаю то, что надо.

Адилов:

— Никит, пойдем с нами чай пить.

— Щас.

— Никаких «щас»! А то щас налью на блокнот. (Наклоняет чайник.)

— Да-да, иду-иду.

Драка Александрова с Чижом. Эти испугались, что Чиж застучит — подняли его с постели. Чиж прижат к подоконнику в умывальне, еле умиряет дрожь — обнял сам себя. Оправдывается — глаза в пол. Адилов петухом перед ним, руку в штаны.

Адилов:

— Ну я понимаю, этот случай был три дня назад, почему это надо сегодня, по-пьяни. Сынок, я ему говорю: то, что ты начинаешь жрать, я уже высрал. Еще мне доказывает, нах. Поднимай, говорит, Чижа, Балабаныка, Харитонова — будем разбираться. В жизни человека удивительно то: когда он сам бывает таким, он других не замечает. Выпил ты для себя, твой организм балдеет, че-то чувствует… Да? А на хуя другим людям мешать?! Мне, говорит, надо разобраться с Чижом… Я говорю, иди разбирайся.

— Ты пойдешь?

— Я пойду в таком случае, если ты сумеешь его отпиздить, я не встану, если он тебя, я встану только разниму.

Я тоже на очке спокойно сел, не снимая штаны. Сижу. Пошла говорильня. Встал, ушел…

Пусть люди говорят…

Маятный день. 15-е. Проверка. Сдача ЗОМПа, ФИЗо.

И все время холодно, словно посреди дождя, внутри дождя.

«Пьеса есть процесс превращения начала в конец», — А. П. Чехов.

Разговор со Смирновым (капитаном). Он ответственный — ночной дежурный.

Я в ленкомнате, читаю. Заглянул, как-то вдруг добро.

— Ну что, Никит, читаешь?

— Да вот тут…

Показываю книгу…

Говорим: Пастернак — Есенин…

Охота курить, неудобно… Курю в канцелярии.

Он развивает свою главную мысль о сталинизме!

Надо, мол, ужесточиться. Демократизм грозит армии развалом. Развал!

Я ему об убывании души.

Он мне об ужесточении.

Подтянуть законом страну…

Каждый о своем…

Все! Час ночи. Спать.

Умывальня.

Гена Трухин:

— Никит, дай прикурить.

— Спокойной ночи.

Ночь с 16-го на 17-е.

Холодина, чертова холодрыга!

Балабанык тогда подстриг меня по-идиотски, горшок с ушами — в зеркале я сейчас.

Шинель на плечи накинул. Час ночи.

С Семембаевым нет примирения, но зла уж нет. После ссоры появляется какая-то особенная внимательность друг к другу, выверенность каждого движения; когда ты в ссоре, каждый малейший факт общения важен и многозначителен. Что там у него: вызов, шаг к примирению, разведка?

Снег на асфальте.

И холодно, и сыро (и одиноко).

Целый день хочется спать, только о том и думаешь, как бы уснуть, где бы…

Состояние: вот сидел в машине рядом с водителем и вместе с ним как бы управлял ей — машиной: вот он тормозит, и у тебя нога напрягается, вот он идет на обгон, и ты подаешься вперед, подгоняя машину… соучаствуя. И вдруг — вялость. И откинулся на сиденье, и перестал следить за ходом движения — положился, как говорят, на волю и сидишь лениво глядишь в окошко, засыпаешь…

А машина едет.

Куда надо привезет; куда привезет, туда и надо.

Сие не от тебя зависит, фаталист. Жуть.

Проснись, Никита!

Спать, спать, спать.

Ночь…

18.04.81.

Суббота.

Субботник.

Объект. Ошалелые птичьи чмоки.

Потеплело.

Читаю письма Чехова.

Жгут мусор — голубоватый дым.

Ветер — клубами пыль с асфальта.

Птицы — громадный приемник настраивают на волну, никак не настроят. Свисто-писко-пляско-бульканье!

Туча отползла. Солнце. Теплая дрожь, словно горячего чая глотнул…

Почерневшие останки сугробов.

Мошка возникла в воздухе перед глазами.

Растаяла.

Жмурюсь и вздыхаю.

Вслушиваюсь, вглядываюсь.

Счастливо…

Наволочные рыбины облаков.

У Толстого все они барашки…

Какие ж барашки?!

Легкие ватные чудища!

Нет — чудища в наволочках,

Нет…

Облако!..

Хочется протянуть руки и подержать его на ладони.

Хочется им умыться…

Шорох бумаги, гонимой ветром сквозь траву.

Звонко-писклявое чавканье птичьих насосиков:

«Звтюк-тринь-линь,

Лям-сви-вчи-укль-тлю-плю,

Тиф-тиф-фти

Гар-кар,

Пи-пи-ний-кл…»

Не передать…

В городок возвращаемся по лесу.

Некоторые наиболее впечатлительные стволы хранят, как нательные знаки, тихие светло-золотые блики.

Солнце заходит.

Ласковый и нежный апрельский лес.

Верхушки качает.

Курю, и кружится голова.

Лес… Вцепившийся в землю гордый пень…

Глухой мягкий стук шагов по лесной подсыхающей земле.

Семембаев и Мончук. Ночь.

Семембаев:

— Мончук, я тебе сразу говорю, ты мне, бля, свои условия не ставь!..

Мончук:

— А ты мне тоже не ставь.

Семембаев:

— А я буду ставить.

Мончук:

— А я хуй забил на твои условия!

Семембаев:

— Посмотрим…

Настеньке написал ответ…

Полегчало.

Что ж с ней?

Что, что, что, что???

Из ее следующего письма все станет ясно.

20.04.81.

Огребаем мусор в кучи, сжигаем.

Сижу на шине, закутавшись в шинель.

Кейфую.

По траве стелется голубыми клочьями дымок от костерчика.

И блестит в солнце пупыристая зелень елок.

Холодными вздохами ветер проникает под шинель, в ворот гимнастерки.

Дрожу, слушаю его.

Засыпаю.

Все шуршит.

Ох-х, отсидел задницу.

Ноги отекли.

Пора и поработать, Ники.

Березовый сок!

Петушок:

— Эй, Ильин! Че вы березу — каплет тебе на шинель — мучаете?!

Капли — слезы.

Тонкое лезвие вогнать в ствол и целовать, высасывать трещинку, текут слезы…

— Да мы не мучаем ее, мы целуем.

— Целуют они… Слишком долго стоите, перекур что-то большой у вас, как я погляжу.

— Заебал уже!

Горит мусор.

Курбан:

— У нас, когда свадьба, казаны — двести пятьдесят литров. Первое — девять-десять и второе — шесть-семь… И вот тоже ды-ы-ыма! Подходишь к свадьбе, уже видно дым с этого двора. Хорошо! Вот у нас тоже скоро дома дым будет. Плов будет. Брат женится.

Вовка Харитонов:

— Я восьмой класс кончил, сестра сказала: «Вот в техническое поступишь, мать разрешит курить…» Я утром встаю. Отец две пачки с магазина приносит, мне одну, брюки модные, с маленькими карманами — накладными. Иду по улице, в открытую, орлом — хули, все пох. Восемь классов кончил. Хуй знает, че мне после армии делать, ни хуя не могу придумать. Дома опять приедешь, опять друзья, друзья — два года не виделись, — опять пить начнем… На проводах — мать: «Вовка, ты с кем дружишь?!» (Лидка Макака, Валька Батарейка…) Только вот жалко об одном, что этой Таньке целку… Она мне два письма прислала. У нее родители такие интеллигентные, что мать, что отец… Девка такая… культурно все ходил. А как в общагу стал ходить… Всё. Лидка Макака, она меня всему научила. (Они обе пришли его провожать к военкомату, обеих поцеловал, сел в автобус и уехал.) А за день до этого решил не пить… Пошел пивка выпить — друг с четвертинкой, распили, только уходить — дружки в руб-семнадцать — поехало. Домой доволочился, отрубился, встал в шесть вечера, голова с похмелюги гудит, собрался было к дружкам опять: мать ботинки спрятала, не дает, бросился головой в окно, связал муж сестры. Отец сказал: «Да дайте ему ботинки, куда он денется». Дала мать. Ушел, всю ночь гудел в общаге. С Лидкой Макакой, Венькой и Валькой Батарейкой на соседних кроватях… А в феврале вот получил письмо, что Венька, дружок (на четыре года старше), на Макаке женился. Во дела! Соседи теперь будем… И Танька пришла к военкомату, и Лидка Макака там… И голова гудит. (Кусает ногти Вовка Харитоша… На мать похож.) Не могу, как фильм интересный, все пальцы обкусаю… Друг один, нах, Никит, рассказал, как он из армии домой приехал. В Москву приехал, чемодан, нах, все, нахуячился, нах, в лом: на вокзале просыпается — чемодана нет, галстука нет. Патруль — нашли какой-то ремень ему, в поезд посадили. Приезжаю в Рязань, колотун — шинель сбрасываю, к матери: «Здравствуй, мама!» — очумела!.. Я не представляю вот себя вот дембелем… Обязательно приеду сюда — по хуям все. Долгов-Петушок подойдет, скажу: товарищ капитан, ну и мудак же вы! С Годовиковым договорились — Новый год у него, на девятое экскурсантами сюда… Тай-тай-тай-таи-на-а… Никит, тебе хотелось бы, чтоб тебе всегда было лет семнадцать-восемнадцать?

— Нет.

— Нет?! Мне бы хотелось, чтоб всегда семнадцать лет было.

— Почему?

— М-м-м? Хуй его знает! Самый такой возраст, нах. Бля, скоро двадцать стукнет, ебн в рот… Третий десяток!

— Так, придвинь топчан, Вов, сюда вот, все-таки надо поспать, уж второй час.

Паркнаряд.

Он лежит вытянувшись на топчане с открытыми глазами.

Чубатый рязанский парень — Вовка Харитонов.

(«Чем больше спишь, тем меньше нарушений!»)

— Смысл жизни? Хуй его знает, в чем? Не задумывался никогда, ну у каждого, наверное, свой он есть, смысл… Все-таки армия, нах, перевоспитывает, особенно первый год, полгода первые… У меня характер на сто процентов перековался, нах! Ты хоть раз видел, чтоб я был каким-то вспыльчивым? Вот я домой приходил выпивши, вот если мать че-нибудь начинала на меня — дверью хлопал! Хуй домой ночевать приду!.. Вот на работе мне там мастер — по хуям были все!

— Ну а вот для тебя, для тебя, в чем смысл?

— Я еще пока не придумал… Вот я не могу себя представить свободным таким человеком, как я сам буду жить с семьей, не могу представить, не могу, поверь, нах! Самостоятельным таким.

На бок повернулся, с головой укрылся шинелью, затих.

Храп, посвист, Вовка всегда спит с открытым ртом, часто говорит во сне, расслабленно постанывает.

Вспыльчивость никуда не девается, как и талант, дар… Просто человеку надо выжить.

Все, спать… (Долго читал Чехова — письма! «Степь»!!!)

Вышел в ночь, к холоду, полной неподвижной луне.

Небо — как намокшая чернильной кляксой промокашка.

Тихо необычайно — слышно, как трется хэбэшный воротник о шею, когда верчу головой.

Долго не простоишь — холодно…

Удивительно!

Слышно далекое бульканье талого ручья в канаве, и все!

Рябо-птичья истома утреннего березового леса. Целлофановое шевеление под ногами подмороженной за ночь грязи… Осторожный ветер (чуть шевелит листвой), и птица парит…

День в суете.

Ночь. Тревога.

Мерзну на пункте зачехления, закопавшись в чехлы.

Пакостник холод.

И никуда от него не денешься.

Вот ад!

Ледяная апрельская ночь, дрожу мелкой дрожью!

«Никита, письма наши разошлись. Я прислушалась к твоему стихотворению и поняла его. Ты очень верно написал, к нему точно, что „прислушаться“. И еще я поняла тебя в нем, вернее, еще и почувствовала. И еще мне оно безумно близко. Потому что он, скворчик, кроха завалящая. И он неистовый, он ярый, он певец. И я не кричу эти (последние) слова, я их тихо говорю, я их понимаю, я их вдумчиво и медленно говорю. И про звезду дальнюю, печальную и крошечную я тоже поняла, может быть, немного по-своему. И еще оно для меня какое-то „созерцательно-воспоминательное“, будто о далеком-далеком и очень дорогом и теперь. И только звезда эта „дальняя-крошечная“ — настоящее.

Боже мой! Ведь юность моя прошла. Я истерически ору, а она уже не вернется. И многого не понимаю в своей теперешней жизни, а от этого и не хочу. Я все теперь думаю, думаю, мне необходимо понять ее и полюбить. Я не понимаю, что такое быть женой, матерью. Наверное, во мне существовали и существуют какие-то превратные представления о них, а мысли мои! Нет, я не знаю, что такое „жена“, можно, конечно, и не зная этого, жить и „быть“ ими. Скворчик-то пе-ре-стал, а звезда — далекая и печальная…

В тебе есть что-то очень трогательное. Я заметила из писем:

Солдатики… мат… ругаются — „Би-лядь“… скворчик — ярый.

Интересно, ты сознательно поставил к скворчику — ярый, или написал, потому что это „так есть“, так вот для тебя? В общем, ты умеешь жалеть, а значит, умеешь понять.

Большинство матерей хотят, чтоб их детям легче было в жизни, — это материнское желание. Поэтому воспитывают в них практические навыки — чистоплотность, хозяйственность, бойкость, кокетство и т. д., забывая о том, что для человека самое главное — любовь, страсть, увлеченность к какому-то делу, т. е. это сопряжено с желанием выразить себя. Но нужно иметь это богатство. (Придется прерваться — Соня требует внимания).

Вот я и боюсь, как бы ей не помешать, меня очень пугает то, что она умеет теперь уже бить. Это ее приобретенное качество, но, по-моему, она вообще склонна к агрессии. Она тянется ручкой к моему лицу, я приближаю его, потому что ей хочется потрогать глаза, рот, нос, но вдруг она сильно бьет ручкой по глазам, по лицу. Я очень пугаюсь и говорю ей строго, что мне это очень неприятно, что это нехорошо, что этого нельзя — она опять бьет. И я по лицу ее вижу, что она знает, что бьет. Теперь буду просить ее, чтобы она все гладила, вернее, учить ее гладить. Но вообще не знаю…

Сейчас, слава Богу, все ничего. Но ты не представляешь, как я боюсь писать об этом, и уже страшно за написанное.

Мы ее учили на днях говорить — „папа Ники“ („Никита“ — ей трудно), слушает, слушает, а потом промямлит что-то похожее, интересно так.

Из нового: научилась складывать ручки, показывает, какая она большая, большая будет — тяяяя-нет ручку вверх.

Сегодня она меня приятно удивила. Я ее кормлю, сидя на коленках на ковре, а она восседает за своим стуло-столом. На ней одет слюнявчик, на котором вышиты вишенки. Она знает это. На чашке, из которой я ее кормлю, тоже нарисованы вишенки. Я как-то давно ей об этом говорила. Мы никогда вместе о них не говорили. Сегодня она показывает пальчиком на вишенки слюнявчика, потом на вишенки чашки и что-то мычит — что, мол, это все вишенки. Может быть, тебе покажется, что в этом нет ничего особенного, но если следить за каждым крохотным шажком ее развития с рождения, то это всегда поражает…

Когда ее держишь за руки — она ходит. Ползает на четвереньках очень забавно, но это уже давно.

Все время вопросы: надо ли — не надо ли, так ли — не так ли, да, Никитушка, не видя, ты же не сможешь посоветовать. Вообще, я страшно на тебя надеюсь.

Как книга Шкловского называется? Я прочла Мейлаха „Уход и смерть Льва Толстого“. Не очень хорошая книга, но верная, как у Бартмана — стихи плохие, но мысли в них интересные. В „Войне и мире“ самые удивительные — Тушин, Наташа, князь Андрей.

Самое-самое — ранение и смерть князя Андрея, как снова Наташа появилась, потом приезд кн. Марьи и его две смерти и их оценки. И еще любовь княжны Марьи. Но больше, больше всего — князь Андрей! И Наташа! И еще мне там очень понравилась мысль о невозможности насилия своей волей неизбежного.

Гусик проснулся… все! Еще, Никита, ты, когда приезжал, то все читал и думал, как это у Т. или другого автора получается. Как у Толстого 32 гл. 3-й том (по-моему), а? Где Наташа к нему приходит и до смерти. И я подумаю.

Попрощаюсь чуть позже…

14.05.81.

Целую тебя в губы твои. Если бы ты когда-нибудь позволил мне их кусать! Хочу тебя страшно. Я не виновата — это весна».

От Настеньки письмо!

Чудное!

Любит!

Все страхи к чертям.

Пришел в казарму — три часа ночи.

Шли через лес… Тяжелый топ по тропинке усталых людей, черные ветки.

Где-то вдалеке сварка — тяжелая синь вздрагивает, словно встряхивают полотнище.

Ахмедханчик подарил: «Завтра подстригусь ПОД АЛМАЗ!» (Наголо!)

Чай, бутерброд с маслом, утренний развод, оркестр, полковник Зайцев, ветер гонит, катит бычок по плацу, подкатил к носкам полковничьих сапог.

— Так, всему личному составу! Сегодня к нам приезжает генерал-полковник Черкашин, мы должны пока… Это что такое, Гриценко?! (Увидел бычок.)

Поднимает двумя пальцами в перчатке:

— Плац вылизать!

Мы уже курим в умывальне.

— Все, Никит, зафиксировал это?

В окне цепочкой авторота, одной шеренгой вдоль всего плаца (как птички) прочесывают. Гриц впереди… Каждый камушек. Прошли, повернулись. Цепь идет обратно. (Грибники…)

— Ни хуя! Смотри, кучу какую набрали!

На плац опускается облако, но не расползается; легкой подушкой замерло.

Адилов:

— Ни хуя! Они в карманы все складывают! Не-е, хе-е — вон куча!

Все смотрят на облако — сбегаются со всего городка. К окнам в умывальне налип весь отдел. Из облака вылезает Дракончик (зычным голосом):

— Товарищи прапорщики и офицеры! Солдаты! Слушай меня! Я убираю за пять минут один всю территорию вашу, а вы за это отпускаете младшего сержанта Ильина в вечное увольнение. Согласны?

— Со-гла-сны!.. Ура-а!

Дракончик командует:

— Всем на крыши! Ежели потонуть не хотите!

Крыши усеяны людьми. Дракончик пронзительно свистит, и облако начинает расползаться живым моющим туманом по плацу, асфальтированным дорожкам, стенам казарм… Единое «Ура-а-а!..»

Козлов:

— Титов с турника упал. Дембель в опасности. Лежит… Ха-ха-ха!..

Титов в тумане.

Вымытая облаком часть блестит. Слезы умиления в полковничьих глазах:

— Ильин, да я тебя (чмокает в лоб) хоть на край света за этакое дело!.. На тебе двести руб. Езжай, доро-о-огой, в Москву, отдыхай, родимый!..

Просыпаюсь. День ветреный и солнечный. Сижу в учебке, в каптерке. Вовка Сандраков:

— Никит, помнишь, ты обещал мне, когда буду увольняться — стихи.

— A-а. Да-да-да! Обязательно.

— Четыре дня осталось.

— У тебя есть бумага?

Пишу ему стихи…

Адилов:

— …бескорыстный мат идет. Такой гонорский язык… как вот зёма… Домой приедешь, захаркаешь то место, где будешь сидеть. Ну вот, как я приеду, как я приеду, как я с матерью буду говорить?! Так вот, если разобраться, то армия — детдом. Дурной человек уезжает отсюда умным, а умный — дураком… Че ты пишешь? И все записывает, закрывает… Ну щас, пусти… Что написал (поет)?! «Ты мне говорила, это символ нашей любви… Море-е уносит прибой…»

Курим в сушилке. Ноги в стенку. Чувствую кровь в ступнях.

Читаю письма Чехова. Всего переворачивает. Как мордует. Вот где истина, простота, точность, добро жизни. Подале от себя. Чехова читаешь, словно летишь.

Праздник стройтреста. Открытие кинотеатра. Играют наши музыкантики из стройбата — белые трубы, музыкантики — желтые. Пошляк, толстомордый конферансье объявляет: «Хачатурян. „Токката…“» Пианистка волево играет. Пол вздрагивает под ее настырными пальцами. В зале гогот на фамилию: «О! Это не наш ли Хачатурян! Га-га-га!..»

Играет… Слушают. От музыки опять смеются.

— Во! Дает Хачатурян…

Значит, понимают. Смешно им оттого, что быстрая, мощная музыка и этот хуй, Хачатурян, никак не монтируются.

— Га-га-га!

Праздник в честь Мособлстройуправления.

— В этом чудесном дворце, в этом великолепном кинотеатре…

Кой-где еще не оштукатурены стены. Объект строили и сдавали вместо двух — семь лет. Все знают — все зевают. Все жаждут праздника. Унылый строй черно-белых… рыбин. Сводный… хор учителей города Долгопрудного.

— Резо, тебе понравилось?

— Это, я не понял, усатый этот, который был старый, нах. А чем он занимался? Он, бля, жил, как в селе, ходил, как на охоту… И эту бабу я не понял (Дульцинею). Да чего он хотел, на хуй, бля? Он как будто хотел всех выручить, всех на свободу, на хуй, бля…

На часть нашествие концертов.

— Сегодня какая-то баба, певица блядская, что ли, — по тридцать рублей с солдата… Общий вывод — хуй проссышь! Тут единственно интересно — этот мужик, ну как он называется — с анекдотами. А эта хуету пела. То одно платье оденет, то второе, бля.

И в самом деле, это же жутко смешно…

А что если так издавать книги, в виде вот этакого писательского блокнота — именно с поправками, зачеркиваниями, чтоб читатель сам копался, разбирался в нем, будто нашел на улице. О! Здесь много всего (развить…).

Ночь с 23-го на 24-е 04.81.

Идея! День молчать, что бы ни было — ни слова. Что будет?

Что бы ни было — молчать. Попробую. Надо выбрать день. Бойкот. К вечеру или изругают, или изобьют, или в психдом, или — в особый отдел. Точно, что испугаются и озлятся страшно. А может быть, все к чудачествам отнесут. Вначале внимания не обратят… Проверить… Когда?!

Пока мне не пишут писем, я решил сам их себе найти. Читаю письма Чехова. Удовольствия — на миллион! Здоровею и радуюсь. Иногда, правда, засыпаю прямо на книге, но не от скучности, а от недосыпа хронического. Вообще, живу величаво, на все смотрю сверху вниз и сверху вбок. Снизу вверх смотрю только на небо. От него уже аллергия. Творческая лихорадка меня отпустила — живу покойно и… скучно. Именно — скучно. Ску-у-учно. Хочется тщательно и смачно ругаться. Полюбил слово «сволочь». Склоняю его и радуюсь подвижности русского языка, смакую его, посасываю, как сигарету в губах, жую, как конфету.

Ночь с 27-го на 28-е 04.81.

Ночь. Синий ночник. Скрип, ворочания. Умывальня. Мир набух, словно плакать будет, сейчас дрогнет. Иду с толстой красной книгой Мейерхольда — стараюсь не скрипнуть… Спят… Морщусь с каждым шагом, кажется, что спящим каждый шаг мой ночной — скрип… Где моя табуретка? Осторожно беру с другого ряда. Словно… Пилотка упала (черт!), расстегиваю хэбэшку, складываю, замираю с ней в руках, оглядываю казарму, слушаю. Они спят. Складываю на табуретку, стягиваю сапоги, разматываю портянки, вылезаю из штанов. Я весь в них. Я стараюсь не потревожить их сон, словно птицу не спугнуть. ПТИЦУ НЕ СПУГНУТЬ!

Беру листок и пишу в нем — это уже в кровати, при свете ночника. Букв не вижу. Зачем я это делаю? Что за сумасшествие, что за странные опыты над собой. Омерзительна мысль, что кто-то сейчас увидит меня и подумает: «Вот поэт пишет!»

Вот с этого фильм и должен начаться. Ночь. Казарма. Двухярусные койки. Синий ночник и синие одеяла. Белеют портянки и пододеяльники, края простыней. И все дышат. Кто-то кашлянул, ворочается, что-то кто-то бормочет. Он слушает все это, замерев, полусидя на кровати. Так в лесу ночью человек замирает, испугавшись тревожного шороха, и вслушивается…

Вечер 28-го 04.81.

Такое хорошее, серо-голубое небо, и теплый ветер, сильный, но теплый.

Пьяный Харитоша:

— Кит, дай подшивку. Еб папуас! Меня ебет, откуда ты возьмешь! Дай и все! Вась, Вась, побрей его на хуй. Ну хуль ли на меня обижаешься! Кит, ну где подшивку найти! Ну у земляков поспрашивай. Мне не дают — тебе дадут. Чего им делать? Вась, дай побриться.

Темно-синие окна. А в казарме душно. И фильм по телеку все смотрят. Кто-то подшивается.

— Васька злился, злился, злился. Вынул хуй и застрелился. Харитоша смеется, как плачет, всхлипывая.

— Вась, плюнь на все… Вася, остынь. Василий, Васька, остынь…

Кипятильник. Всхлипывает.

— Кит, хуль ты смотришь?! Дай подшивку. Щас портянкой подошьюсь. Туфта, давай ты мне портянку — я тебе закурить. Дай подшивку, Попов, хуль ты смотришь?! Вась, давай бритву, я тебе ножик дам. Кит, я тебя трогал? Уйди, ты мне ночью приснишься. Я хуй усну… Ща ноги в обе стороны выдерну.

Всхлипывает, никак не может остановиться.

День — 29.04.81.

Дождь помаленьку накрапывает. Серебрится черная утоптанная дорога. Как нагуталиненная и отполированная бархоткой керзуха. Идешь и благословляешь хмурое сизое небо, посылающее эти легкие теплые капельки (влажные теплые крапинки), мошкарящиеся по коже.

— Шура, письма были?

— Нет тебе!

— Нет мне… Точно?

В наряд!..

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Никита все серьезнее задумывается о фильме, спрятанном в его записках, на часть обрушивается скука, а солдатская ласка от надоевшей Лариски переходит к приятному рыжему псу; Ильин чувствует предстоящее открытие мира, пишет новые эскизы к портретам сослуживцев, тоскует по жизни без армии и, когда приходит лето, одаривая солнечными радостями солдат, переживает наконец просветление, наблюдая за одуванчиками

Ночью в ленкомнате… эпизод с татуировкой у Вешкина.

Вхожу в ленкомнату.

— Щас вы мне поможете, давайте с вами вспомним, как все началось…

— Рассказ взялся писать… (Зло.)

Ушел.

— Ангел-спаситель…

Так вот Г. и Вова В. с засученным рукавом. Его белая рука.

— Э! Че это вы задумали, други?

И поехало — покатилось. Вначале смех, далее в меня летит тушь и В. психует. Был разговор.

— В., ведь ты выпендриваешься… Для чего ты это хочешь сделать?.. Ради тех, кому ты безразличен?

Здесь будут фрагменты их разговора:

— Прямо той дорогой, которая изготовлена нам нашими родителями. Нет, мы, понимаешь, мы избрали путь в обход… А вот я задумал вообще из схемы выйти этой. Просто не хочу больше пытаться — исчерпал — страшно. Не планку сбить, а то, что знаю, что собью. Была б надежда. Ее нет. Я потерял уверенность в себе, в себя… Ни во что, ни в кого. Вот так и живу, Вова. Мне тяжелее, чем тебе. Бедные наши мамы и папы, которые нас малых пестовали и думали — вот они растут, продолжатели. Да, и у тебя сын будет, если тоже будешь думать… А в общем-то, ты и я — дураки ужасные… Сам я очень устал жить авансом, в кредит все мне отпускается. Стыдно. Смотрю на себя в зеркало и говорю — свинья… Вот ты их (силы) пробуешь здесь… Удается?

— Вполне.

— И крепнет вера в себя? И все?

— Окрепла уже по сравнению с тем, что раньше было.

— Я сидел — крепился-крепился, а потом невмоготу… Уже часов в девять приходится покупать коньяк. Ну че будем делать, че ее стереть, че ли? Не, Никита, ты нам помешать не сможешь, просто создашь неудобство… Просто давай мы уж начнем щас… Уперся как баран в новые ворота. Все равно.

Я:

— … капать себе в душу…

— А какое тебе дело до моей души?

— Щас я тебе отвечу.

Г. (повторяет):

— Какое тебе дело до моей души?..

— Кстати, ты зря недооцениваешь Алферыча — он умен, собака!

— Он мне отвратителен — скользкая правильность — на слизняка смахивает…

— Да-а, у тебя своя правда, которая на самом деле тоже ложь.

— У?

— Ты мне все равно не поверишь.

— Почему ты ушел из колледжа?

— Другого выхода не было. Возьми я академку — я бы спился… А зачем бороться?

— Я бы сдался, и все…

— Ты один пил. Я тоже пил. Одному пить — взбеситься.

— Я любил паскудину…

— А какого черта тебе не хватало?

— Я-то ясно. Я пропил колледж только по слабохарактерности… Вот, мол, экий я парень — один против твердыни… общества. Все корчим из себя, все из себя кого-то корчим, ненужные роли играем.

— А ты останавливался?

— Меня почему-то все всегда пытались остановить — ничего хорошего из этого не выходило…

— Да… давно у меня не было такого интересного вечерка… Вова, если хочешь поддержать разговор по душам…

— Нет уж, спасибо… Хочу жить своими мозгами.

— Но ты же своими мозгами живешь… Это все ерунда, понимаешь, я говорю как человек из одной с тобой сферы — у нас с тобой полная параллель во всем, и, так сказать, образ жизни, среда обитания, жизненные условия… Колледж — все.

— Я не претендую на особую оригинальность.

— Нет, я понимаю, но ты говоришь…

— Да — своими мозгами…

— Володь, ты хочешь со мной продолжить беседу или я тебе надоел настолько, что…

— Не имею никакого желания, извини…

30.04.81.

Адилыч:

— Я, например, как с армии приеду — шесть лет буду гулять холостым, а потом, как говорится, посмотрю на мировую обстановку. И можно будет жениться.

Ночь с 1-го на 2-е 05.81.

Колопельник:

— Как вспомнишь, как там было… Никита, Никита! (Разглядываем фотографии.) Ах! Друган… ебна в рот! (Щелк по фотке.) Лучший друг, Никит. Он ту бабу выебал, к которой я ходил. Никит, я больше уже хуй туда пойду. Там солдата уважают, понимаешь, офицеры… Не то что здесь, понимаешь, такие пидарасы… как Долгов. Никит, я хочу поссать.

— Быстро.

— Поссал.

— Вставай, он может щас прийти.

— Сегодня последний раз я дневальный, больше в наряды вообще не буду ходить — в котельной буду работать.

Скрипнула дверь. Вася метнулся к коврику (не та дверь скрипнула).

— Ах, черт!

Пошел поплотнее закрыл входную. Там же, у батареи, сел на пол — подбородок в ладони, задумался…

Ходил на доклад.

— Почему опоздали?

— Не могу знать! Вышел без пяти час.

— Сейчас уже восемь минут второго, так в чем дело?

— Я вышел без пяти.

— Еще одно замечание — я вас сниму.

Читаю Герцена: «Государства — не домы сумасшедших, а домы не взошедших в ум». А может я — сумасшедший, зачем это все записываю?! «Нет ли бессмертной березы всех берез?», — Герцен: «… все великое значение наше, при нашей ничтожности, при едва уловимом мелькании личной жизни, в том-то и состоит, что пока мы живы, пока не развязался на стихии удержанный нами узел, мы все-таки сами, а не куклы, назначенные выстрадать прогресс или воплотить какую-то бездомную идею. Гордиться должны мы тем, что мы не нитки и не иголки в руках фатума, шьющего пеструю ткань истории… Мы знаем, что ткань эта не без нас шьется, но это не цель наша, не назначенье, не заданный урок, а последствие той сложной круговой поруки, которая связывает все сущее концами и началами, причинами и действиями». (Т. 7 «Былое и думы».) Мы можем переменить узор ковра!.. Хозяина нет…

Прочесть: Джордж Фрезер «Золотая ветвь».

02.05.81.

Тяжелая и душная атмосфера казармы, невысказанной вражды и тупого хождения из стороны в сторону. Много ложного веселья, шума, много тратится энергии впустую, от нечего делать. Каждый не понимает ни себя, ни ближнего своего… И всем скучно, скучно, омерзительно скучно, в первую очередь скучно. Вот это и есть тюрьма, когда некуда идти, не отчего ждать, а надо терпеть, терпеть, терпеть.

Светлый вечер. Небо — непроглядно бело. Вяло полощется над крыльцом застиранный флаг. Солдат мается в праздники. Майская маята. Читаю Герцена.

03–05.81.

Праздники истощили свой заряд безделья и тоски. К вечеру по телевизору «Итальянцы в России» — и поселяется внутри веселенькое, смешливенькое, подлое настроеньице, от которого потом будет мутить… стыдно. А! — плевать. Серега Головненко воет грустным трехаккордным басом под Высоцкого…

— «… тот же лес, тот же воздух и та же вода, только он не вернулся из боя…»

Завтра рабочий день. Сильный удар белой костяшкой по столу и… гоп! — и тут дать УТРО, как тихий взрыв — УТРО! — разливающееся, дышащее, обволакивающее.

04.05.81.

Кричит:

— Смените выгородку! Смените выгородку! Я щас порушу ваши постройки.

Актер изнемогает в декорациях… Надоело! Надоело! Надоело! Невыносимо…

Рушит… Картонная казарма, тряпошное небо. В проигрывателе — Пугачиха «Ленинград».

А вот что это за птица?

Прапор:

— А хуй знает, тут ведь их до хуя разных! Чиж. Щас они ищут подруг, потом петь начнут.

— Как пилка, да? Словно перепилить что-то хочет, да?

— Это ж, знаешь, какая малая, а вишь, небо пилит… в полворобья.

Собака рыжая, добродушная, вглядывающаяся в человека, бегущая за каждым, кто поманит, улыбчивая, жаждущая игры, на все реагирующая. Сейчас (сдаю дежурство) вышел перекурить на крыльцо с Серегой Головченко… Идут двое с автороты, и пес бежит за ними, переваливаясь с лапы на лапу, протиснулся к нашим ногам… пасть разинул, дышит, ждет игры. Это он спал в снегу как-то ночью… теперь спит в траве… свернется калачиком, голову ткнет в пузо… Большой любитель строевых построений и всяческих маршей. Бич офицеров… радость солдатам… Псина. Побежал за кем-то. Лапа… За ним наблюдать… Удивляет радость жизни в нем. Всему радуется. И жмется, ластится к людям — рассекает каждого с полдвижения — каждый оттенок… И все выражается на мордахе. Рыжий бродяга… так и буду звать. Интересно, что стало с семейкой фарфоровых кошечек?.. Очень редко лает… Наша дистрофичная серенькая замарашка Лариска и этот рыжий пес — никакого сравнения. Одна полностью лишена воли и действия. Боится пространства, ленива и боязлива — робость в каждом движении, постепенно в ней атрофировались даже инстинкты. Другой — хозяин, все знает, везде бывает, всегда сыт, добродушен и ласков к людям и миру — его хочется мять и целовать в ушко, в лыбящуюся морду. Лариска постепенно становится омерзительна нам всем… Пищу ей уж не носят… Наряд сдал.

Клуб. Партшкола. Похоть. Дождь льет. 05.05.81.

Дрожливое легонькое ситцевое платье облегает фигурку уборщицы — курносенькой, стройной, молодой, лет двадцати пяти. Милашка, кисонька из угла, где он сидит и читает «Иностранку». Ее сынишка с печальным лицом… Она заговорила… Вульгарный хрипловатый голос. Такая отошьет по-мужски, а он уж было начал «клеить» ее глазами… Надеяться нечего на «это» — в клубе негде… Остановись, похотливая скотина! Она энергично трет пол тряпкою. Влекущая поза. Платье натягивается, и проступают бедра, таз… Боже, какая она тощая! Такие горячатся в постели, как девчонки, и нахальны, как бляди. Я хочу ее. По-моему, она не просто так столь долго возится здесь с тряпкой… словно демонстрирует себя… И он представляет!..

Голова кружится, и замирает сладким страхом сердце… Вот он насилует ее. Сзади подкрался, дверь закрыл; перед тем ребенка подтолкнул в коридор. В клубе никого… В городке никого… Она… Он… Она еще не поняла. Он сзади — платье резко вздернул вверх, к грудям, и сильно прижал к себе. Она бьется, кричит. Услышать никто не может… «Дурочка!» — говорит ей, возбуждая, в ухо. Она царапается. Он прорывается к поцелую, одной рукой схватив за волосы… короткая стрижка… птичья шейка… другой стягивает трусы. Она уж не сопротивляется… нет. О! Она сама ногами помогает ему! Боже! Ее мокрые руки пробрались к нему на живот. Ему расстегивают брюки… стянули… Боже! Голое тело к телу прижать!..

Ночь с 5-го на 6-е 05.81.

Ночь. Иду с доклада. Прошел дождь. Тепло, свежо. С крыш — капли. Почки на тополях. Пупырышки — нежные столбики. Нет. Нет, уже поползли, повылезали из них светло-зеленые ростки. Березка молодая. Взял в кулак тонкую ветку с веточками — как жесткие мокрые волосы, тени размазаны, перепутаны. Асфальт мокрый, черный. Моя тень длинная с пилоткой еще чернее.

Сегодня, возможно, будет драка. В бытовке свет. Двое азербайджанцев из пятой. Сегодня один из них, здоровенный, измывался над Титовым — по лицу ладонью шлепал нагло, скинул пилотку в грязь, отфутболил. Я вступился. Вначале по-дружески:

— Ну ладно, хватит. Что ты над ним издеваешься?! Видишь, что он безответен…

Вот сейчас задумался, долго на него смотрел. Он чего-то там улыбается, курит… Ну-ка проверю!.. Тьфу, помешал Петушок… Вкрался. Откуда он? Как мы его не заметили, бля?! Вошел тихонько так…

— Ильин, чего это они у тебя курят?

— Кто курит, товарищ капитан?

— Я вижу, кто курит… Чего ты куришь здесь? А ты чего смотришь! Сидишь, спишь над шапкой. «Тумбочку» оставляют. Чтоб дневальный у «тумбочки» стоял постоянно! Или сам становись.

Ушли азербайджанцы. Стаяла драка.

Звонил Бартману. Тот весь в кризисах, упадках — желе… раздражает.

Петушок орет на кого-то в спальне. Дневальный трет Машкой побрызганный из таза пеной коридорный кафель. Запах стирального мыла…

— Ильин, посчитай людей по головам. Сколько есть — мне доложишь. Иди считай! Иди считай! Иди считай!

Зае… Шипилявка! Считаю…

Порезанное мыло похоже на высохшие обрезки сыра. Посмотрел и вспомнил бабушку… как она любила кусочек уже откусанного разок-два черного хлеба с маслом и сыром — в блюдечко и — в буфет… а в обед обязательно скушает.

Из письма Чехова Горькому: «Когда на какое-нибудь действие человек затрачивает наименьшее количество движений, то это грация». (3 января 1899 г.)

Во-первых, мне надо сейчас, вот именно сейчас, успокоиться. Что происходит в батарее?.. Террор. В окне Резо с приемником. Улыбается… он затих — дембель на носу. Писать трудно сейчас — не формулируется… Ну вот — Даня Семембаев… Поговорим:

— Что происходит в батарее?

Резко, напряженно, скороговоркой:

— Я не понимаю, не понимаю, кто кого ебет? Кто чего добивается? Только один постоянный у нас разговор — «выебу, выебу, надо выебать» (читает письмо). Ох, еб твою мать — у нас уж трава выше колена!

— Вот смотри, сегодня он собрал призыв ноября семьдесят девятого… Зачем?

— Не знаю.

— Эльдар, давай поговорим.

— О чем, о чем ты хочешь говорить? Ты что, следователь?!

Я спокоен, спокоен…

07.05.81.

Голова:

— Я хочу выйти на белый свет, просто выйти, вот так вот на великий — великий, наш прекрасный белый свет, открытый со всех сторон мне!..

Пиши, Никита, пиши. У меня щас такое состояние, словно я вознесся!.. А вот то, что вы сказали, ребята: «хорошая компания, квартира, водка, женщина» — это то, от чего я стремглав убежал… Я щас сразу захотел во много-много мест — там, где меня нету щас… Крым!.. Щас, ребята, сезон! Сезон! Щас… В Ялте че деется!..

Курим у клуба под окном, где я слушал год назад дождь… Я, Вешкин, Голова:

— А Вовка всю жизнь, дурак, прогоняется за ложной, за ложной, за ложной штукой… И пройдете мимо главного, и не заметите его, а может даже, и раздавите ногой… Ох! Как я заживу, мужики! Я уже просто буду знать, твердо знать — что мне ценить, а что ерунда. Вообще, я собираюсь для себя заново открывать все, потому что я уже скоро пойму что-то большое, очень большое, и, уже с точки зрения этого большого, я заново открою мир…

Вместо партшколы. Библиотекарша… 07.05.81.

К монологам

(библиотекарша)

Малиновое пальто, зеленые сапоги, короткая стрижка с челкой, крашеная. Встряхивает головой… энергичная и вездесущая мадам…

— Только чувствами! И больше я никак не воспринимаю литературу. Вот как моя приятельница — любит Диккенса. Как ей скучно — она берет Диккенса. А я Диккенса терпеть не могу. Женщину не понять… А потом вот меня, например, мой муж… Муж мне говорит, что «ты не права все равно», что «слишком все чувствами воспринимаешь». Вот почему так женщина устроена? И твоя жена также, наверно… Первое впечатление — у нас все чувство!

— Ольга Владимировна, а как по-вашему, в чём смысл нашего существования?

— Я щас настолько вот здесь, в плане, сижу, что мне не до этого. Никита, вчера Зоя купила сапоги — ты можешь себе представить! «Индия» написано. И всё! Уже не те сапоги. Психология женщины… Она потому что постоянно прыгает туда-сюда. Думала югославские — оказались индийские. И все — уже ни о чем другом думать не может… И зачем только Индия выпускает сапоги?.. Люди ведь там с голоду мрут, дети… Меня еще что пугает в книгах сейчас… Я как посмотрю — такие толстые всё… а в журналах как возьмешь, так сразу четыре-пять фамилий за раз. Ой! А у нас есть один читатель. Дочь посылает. Она набирает подряд десять книг и несет ему. А тот читает, читает — время убивает. Вот не пойму таких.

08.05.81.

Летающий Дракончик… Использовать как прием: летающий диалог (плавающий), портрет, зарисовку пейзажа… Роман-аквариум (перемещение рыбок)…

— Семембаев, тоже не спишь?

— Некогда письма писать, Гусейн. Приходится ночью…

— Завтра у нас тревога, да? Я в этой санчасти совсем забыл о тревогах…

Как в мозгу — ешь рыбу, думаешь о настроении и одновременно вспоминаешь о рыбных днях — четвергах в Волгограде… И вдруг приходит сон, скажем, ни с того ни с сего, давний… Вот такую штуку использовать… но по делу!..

Последнее время мучает мысль (и мешает): опасно записывать все время за своей жизнью — хиреет фантазия — все время на себе — самообман — кубики.

«Здравствуй, Юра!

С приветом к тебе, Люба. Сегодня решила дать ответ. Письмо от тебя получила. Ты пишешь мне, что читаешь хорошую книгу. Я тоже в свободное время читаю. Теперь читаю книгу Жоржа Амаду „Габриэла“. Очень хорошая книга. Да, мне очень нравятся книги, в которых описана любовь. Их я читаю с удовольствием. Книгу, о которой ты мне писал, постараюсь прочесть. Она, наверное, есть в нашей библиотеке или в какой-то городской. Я постараюсь ее где-то найти.

Ты мне дал вопросы, на которые я должна ответить. Вопросы очень страшные, и я даже конкретного ответа дать не могу. Ты же знаешь. Какая девушка не хочет иметь хорошего мужа? Да я думаю, каждая. Но в наше время, я думаю, что таких мужов имеют единицы. Теперь такие парни, что они не могут быть хорошими мужами. Что можно сказать о том, чтоб парень или муж не курил, если я знаю даже в своей группе девушек, которые курят. Ну а что сказать тогда о парне, когда он курит? Также что можно сказать про парня, который любит алкоголь, если и девушки это употребляют. Я думаю, что даже представить невозможно себе мужа — идеала.

Ну что — у меня все.

Пиши о себе, о том, как ты собираешься домой. Что думаешь делать дома? Хочешь ли ты где-нибудь идти учиться или работать? Ну а мое будущее ты сам можешь представить — это школа.

15.04.81.

Люба»

11 мая…

Курю, прислонившись к заплаканному дереву, трава — зелень и солома, но густая мягкая опушка… Сосна, смола… Заготавливаем картофель на посадку в колхозе… Дальние петухи… Теплый ветер… Май — десять недобрых дней.

Злыдни-азербайджанцы — синяки мои пожелтели…

— Все, кончай перекур… пошли. А! Давай, встали!

Майка прилипла к смоле… Смятая пачка «Явы» в траве. Ласковый массаж леса.

— Ночью ты работаешь, нет никого… степь. В горах пахали — легенду рассказали: на лошади один ехал, увидел девочку и мальчика — белых-белых… Он испугался и ускакал. Шайтаны. Я там месяц работал — каждую ночь их искал, так и не увидел.

Юра Годовиков:

— Мне приснилось: мы стоим на плацу, и Зайцев с Беляковым пьяного Шушко тащат. А Сигбатулин идет ему честь отдавать, нагнулся над ним и докладывает… А тот храпит… К чему это, Никит?

— К дембелю, Юрок.

Писать не могу — сонливость… тоска.

— Бля, как быстро деревья распускаются.

— Не деревья — листочки.

— Ну щас я тебе буду говорить: на зеленых березках распускаются листочки.

Пришел — ох-хе-хе… Строиться. (Далее в блокнотике заштрихована надпись на старославянском «Повесть о образе Божьем…».)

Последняя ночь Коли Козлова

— Не дай Бог еще на гражданке с кем встречусь! Чурки хуевы! Блядь — боишься нести парадку туда. Ебанут… Халилов, бля, — макакин смех, гиены. Гиены кругом, Никита. Смешно…

Он вошел в ленкомнату взбешенный, багровый, сел на стул, а тот сломался под ним. Бросил парадку на пол и тотчас стал ее отряхать…

Про Быкова

— Голубев мне рассказывал, как он у него просил звания старшины, вообще охуеешь… Хлеще Сафаралы, блядь! Как баба уссывается… «Ахх-ха-хяхяхя…» Я его буду помнить по этой подляне по последней, которую он замочил, нах! Главное, как делает! Ко мне подходит — «может, это Долгов?..» Подходит к Долгову — «может, это Козлов?..» К Хошимову подходит — это они вдвоем… А потом под дурачка решил сыграть — мол, башка не фурыжила. Ебануть бы его по этой башке… Все, Никита, бля. Так вот оденусь, на хуй, и не увидимся мы с тобой больше ни хуя…

Собрался примеривать. Одевается в парадку, шнурует ботинки… Вышел на крыльцо.

— Эх-х, поссать с крылечка… не верится даже… Чего-то звезд на небе мало. Не дай Бог дождь назавтра будет…

У соседней казармы дневальный подметает асфальт… всасывающий звук — шорох. Сопение. Колюха чистит ботинки.

— Выйти завтра за КПП, три раза плюнуть, развернуться и уйти… Боюсь ботинки относить в спальное помещение, еще ебнут, пиздец — в тапочках домой!..

Э. Кант — формула смешного — НЕЧТО — НИЧТО: «Внезапное превращение ожидаемого в ничто».

Читаю Эйзенштейна «Искусство мизансцены». «Катерина Измайлова» — планировка. (Диагональная композиция, занавески, кровать…)

15.05.81.

— Не-е, большие листья они все-таки не такие, как сейчас… У этих какой-то цвет нежный…

Ослепительно… Солнце пульсирует в березовой зеленой ряби. Утренняя роса… трава блестит. Попробовал — точно: клейкие листочки — каждый поблескивает. Береза ждет. Расслабленное покачивание веток.

Два часа. Вчера ночью Юрок Долгов, Резо Мончук, будучи в паркнаряде, видели летающую тарелку…

— Вот это горизонт! В кабине сижу… Вышла из-за горизонта!.. Заглушил машину… Красиво так!.. Из-за горизонта стал подниматься шар, шар стал расползаться, посередине — точка, образовался крест (окно), в центре — точка, пошла расходиться, потом точка пошла медленно-медленно опускаться, три луча от нее. По времени — минуты три…

Ваня Балабанык, Годовиков (он приехал из Копияра — выслали за пьянку) — общество по установлению контакта с летающими тарелками.

Ваня Балабанык:

— Все, сегодня ночью берем шинели и на крышу.

Годовиков:

— Ну а как с ними вступить-то в этот контакт, че говорить? Они ответят, что ли? Как они знать-то дадут?

Ваня Балабанык:

— Все, бля! Скажу им: «В пизду! Забирайте меня отсюда с Земли!»

Годовиков:

— Еще бы — там иноземцем будешь: и бабы и водка — все тебе там.

— Водки там нет.

— Хуй с ней, с водкой!

— А Танька как твоя?

— Да хуй с ней, я себе там инопланетяночку найду…

Юрок Годовиков:

— Ну, возможен вариант, что даже можно с ними поговорить, да?

— Конечно!

— Главное не растеряться, да?

— Конечно!

— А если они не скажут ни хуя, а только покажут?

— Они тебе все покажут, а потом кокнут, на хуй, и всё — пакет целлофановый набросят, и с неба оттудова, на хуй, скинут; пока долетишь, растворишься… и все. Я тебе говорю. Я б тогда на все хуй забил, на все: на родителей, на Таньку, я б себе там шалашовучку нашел… Схотел бы повеситься, а там ни одного дерева нету… и все! — вешайся как хочешь. (Га-га-га!) Я б ничего не хотел — ни денег, ничего — только б, чтоб там жить.

— Ты ж там никого не знаешь, Вань?

— Я б познакомился, ебт. Я в армию пришел, кого из солдат знал? Я щас всех знаю… Смылся бы… Хуйль! Работать не надо, летай на этой тарелке, и все — спирт, вино, водка. Все выйдет. Вся их информация влезет — жену хорошо драть буду. Все влезет. Нет, интересно… Долгова бы они вчера захватили? Нет, Долгова (Га-га-га!)… Здесь «губа», дембель, Петух… А он там.

— Га-га-га!

— А если они как пауки, Вань?

— Точно не без этого… Разговаривал бы с этими пауками… что б сказали делать, я б то делал.

— Скучно было бы!

— Ну и что, пускай, но зато жил бы — свободный человек… Вот я на гауптвахте жил — свободный человек — ни хуя тебя не волнует… Пускай изучают всего… я не боюсь, хрен с ними.

— А че ты их так полюбил, Вань?

— Нет, по рассказам, знаешь, по рассказам, ебт.

Раскинули на траве шинель, распластались, сапоги скинули, по пояс разделись… загораем… Колко и чудно ходить по траве босиком. Синичка квочет. Ситцевые, желтые в солнце листочки, и большие черные муравьи бегают по пузу.

— Вот ты говоришь, конец… вот этой вселенной, что значит — конец? Стенка?

— Нет!.. Нету конца ей.

— Ну как нету, как нету, Никит?

— Ну вот так… Нет!

— Нет? Ну и не надо…

Мончук:

— Никит, слышь, Скакунов, помощник дежурного, мне рассказывал, что это такое — отражение в атмосфере взлета на Байконуре…

Ветер шевелит, треплет тени по траве и шумит в ветвях.

С тополей сыпятся сухие сережки.

Поговорки у Ракитянского: «Хуже денег» и «Ты молодец, парень».

16.05.81.

С утра по тревоге ушли на объект. День, ветер, губы потрескались, черные руки, обед… столы на улице. Ссора из-за куска хлеба. Здесь же Нагиев тащит полбуханки своим (потерял листочек с 13-м числом)… Сильный ветер гоняет по асфальту песочные воронки-смерчи.

Бесшумный взволнованный гомон травинок.

Балабанык ветеранит Попова — заставляет мыть ему котелок. Знает, падла, кого тиранить.

Тоска.

Настырно гаркает грач. Все раздражает.

Над всем в огромном чистом синем небе шарит лучами, ввинчиваясь в воздух, негреющее солнце.

Все потревожено, сдвинуто, сбито,

Не получается счастья,

Истина скрыта,

Калитка открыта

В ненастье.

Двое в шинелях борются на траве беззвучно, только дышат тяжело… похоже на драку.

— Никита, Никита, строиться!

Словно за ниточку меня на землю… Черт вас всех возьми!

18.05.81.

Идет третий день учений. Руки, как у таджика. Живу, не моясь, на объекте.

Сафаралиев привез Эйзенштейна — четвертый том, — читаю. Линия красоты: «S», «Исследование о красоте» Хогардт… или «Анализ красоты», 1958 года издание.

Ветра нет, мыслей тоже — состояние безликой и равнодушной амфибии… Зато покойно… и быстро время идет.

Зачехляю «изделия», готовлю и выдаю прицепы. Шинель в солидоле, губы потрескались. Спим в пошивочной на чехлах. Ссор нет. Тоска. Объелся лесом, небом, ветром, пылью, травой. Хочу в город к людям и книгам, к театрам. В метро хочу! НАДОЕЛО! Хочу дымом дышать, пиво пить! Или дайте мне одиночества и тишины, долгоиграющей тишины.

Дракончик сидит на дереве и свистит под синичку… издевается. Ух-х, гадина! Камнем запустил в него… Ах! Боже мой! Чуть не попал! Сердце екнуло… Свист оборвался… Баском:

— Удушу! (И харкнул) Га-га-га!.. Никита, а в Венеции-то сейчас на Площади святого Марка голуби гу́лят…

— Там нет голубей, там сыро…

Здесь тоже нет голубей. Здесь — лес.

К ГОЛУБЯМ ХОЧУ.

Азербайджанцы чехлы привезли. Корявые их голоса. Буквы словно спотыкаются.

Противно, уйду.

День. Солнце жарит так, что даже блеск у травы высох…

Сижу на земле и смотрю, как колеблются травинки. Человек не прожил бы дня так, откликаясь на каждое дуновение. Откинулся на спину, зажмурился — солнце печет. Сел… золотистые решеточки-блики плавают перед глазами.

Петушок по струнке перед проверяющим (мордастым, словно засыпающим на ходу) — кажется, коснуться его, и запоет «аллилуйя».

Солнце ушло в тучу — обезлучилось, словно побрилось наголо…

Какие красивые листья. Лазурь неба — и они трепещут. Осень! Дождаться только осени!..

Гудело… бежали, расчехляли, глотали пыль. Песок на зубах. Страшно раздражаюсь я во время работы, пухну злостью. Тупые пыльные морды тягачей, клювы брезентовые ракет и… прицепы — изысканные зеленые чудовища.

— Как я щас муху мучил. Я ее сжег, и мне ее стало жалко…

Опять столкновение с Абиевым…

И во всем: в каждом слове, в каждом взгляде, движении, листике, пылинке — СКУКА.

Вечер. И нет заката, и нет ветра. Оранжевый круг солнца — неподвижность…

Зеленый майский пух, стволы берез. Мотылек. Свежесть, вечерняя прохлада.

«Душа раскрывается простору…» — откуда это?.. Неважно… точно… Тьфу ты, елки-палки! Это ж луна!..

Сижу на табуретке среди деревьев. Деревья — пришли словно… Расположились тихо — один листочек дрожит, хочет сорваться с ветки, с ума сошел, что с ним?

Луна всегда прячется за листву…

19.05.81.

С утра муравьи такие вялые…

Пробуждение… завтрак. Светящиеся желтоватые утренние травинки.

— Так, давайте строиться!

День начался.

Весь день загорал…

Опять ко мне приходит мельчайшая мельтешня мусора на асфальте, стрекот бумажки, скрип двери на ветру, дрожание травинки, мошка, ниточка, пылинка.

Идет работа, работаем лениво… с отвращением и с нервами. А время движется, движется, движется конвейер жизни — неостановимо…

Громадная луна. Юрок Долгов забился от всех в машину. Слушает приемник…

ВСЕ КОНЧИЛОСЬ.

22.05.81.

Все время хочу прекратить эти записи. К чему мои ничем не связанные наблюдения над собой, случайные зарисовки пейзажа? Обрывки диалогов… Но все еще надеюсь монтажом сложить эти отрывки в целое.

Потрясающая глава из книги Нормана Мейлера «Майами и осада Чикаго»! Вот это материал… а у меня здесь что? Вялый и мутный поток нормального времени, не вывихнутого, не взвинченного — грязненькая, подленькая обыденность… И не знаешь, на что ты способен. «И тут репортер понял, что он должен делать. И он пошел вдоль шеренги солдат под самыми дулами их поднятых винтовок — их лица были так близко, что он мог дотянуться до них рукой…»

«И все-таки мысли репортера в этот вечер не способствовали его душевному покою. Он думал о страхе, который, наверно, терзал Бобби Кеннеди. Он гнал от себя эту мысль. Она делала его собственный страх зрячим — страх, рожденный от сознания того, что они неумолимы. ОНИ! Все эти полицейские, шерифы, генералы, директора корпораций, высокопоставленные чиновники, правые реакционеры, свихнувшиеся провокаторы, правые изуверы.

И страх снова овладел им. И многим людям придется жить с этим страхом на протяжении следующих лет…»

Так заканчивает Мейлер свою книгу!..

Яблони и черемухи расцветают разом — вспыхивают…

Моем окна в ленкомнате. Мир сквозь влажное стекло и скрип… Зелень в глаза. Освобождение и неожиданная радость. Кряхтение от натуги. А теперь утро и скрип росистой травы под сапогами… Окунул в нее ладонь, влажную прижал ко лбу, к щеке, к подбородку, к шее… Ласка росы!

Живые квадратики и прямоугольники маршируют к столовой… Копьеносцы уже начинают витать вокруг лоснящихся солдатских морд… Жара, губы пересохли, язык прилипает к нёбу, каждый шаг отдается в голове… Идем по лесу, и солнце гонится по ветвям за нами… Я отстал… Здесь прошлым летом, по-моему, ломали сучья на веники… У-ххх! Скоко мошкары! Тьфу! И одуванчики! Одуванчики кругом! Черт их возьми! Эти желтые одуванчики…

Володя Волошин (Библиотека. К вечеру. Восемь часов):

— Смысл жизни в том, чтобы быть состоятельным человеком и не на плохом счету, и иметь хорошую должность… я понимаю, когда была мировая революция… а щас… странно. Ходите в этом халате, сводите концы с концами… Но в наш-то век, в наш… Вот что сгубило человечество и еще не раз сгубит? Деньги, все из-за них…

Ольга Владимировна (библиотекарша):

— Ой! Как это все противно. Я уже в эти проблемы не могу, я поставила крест… (Высунулась в окно.) Сколько время? Ой! Сколько время?.. Слушайте, хороший дождь был или плохой? Не промочил? Комары кусаются?.. Татьяна, кофту неси мне (смеется)… А что я неправильно сказала… Что Волошин как на ладони весь?.. Скользкий тип… Кусаться пока не может… Научится.

Читаю… Андрюша Иванов:

— Не-е, мне домой хочется… Только не хочется испытывать того, когда уезжаешь… Никит, ты не хочешь отвлечься?

— Отвлечься? Вся наша жизнь сплошное отвлеченье. От чего отвлечься, Андрюша? От этой жизни отвлечься бы… Я читаю, я отвлекся…

В казарме нервы натянуты на разрыв. Вытанцовывают, подхлопывая себя, азербайджанцы — гнусавые три струны, — ненавижу флейту! Черти, черти, черти, черти!

И здесь врывается рассказ Головы «О сержантском пёре!»

Он — могучий… Она второй курс журфака — лапочка. Третьяковка. Две недели гулял — даже не поцеловал. Утром съел селедку. Третьяковка… Ходят, осматривают картины… Тянет на пёр. Крепится… А здесь «Явление Христа народу» — крепится. Первый зал, второй зал: «Пойдем на первый этаж иконы смотреть!» (Там сортир рядом.) Закрыт… («Буду терпеть до конца!») Провожает. У подъезда: «Пойдем ко мне, у меня никого в квартире…» (Тут надо знать его — уж если начнет пердеть — дом трясется!) Она на кухне… Ну наконец-то… Боже! Сортир рядом. Уже нет мочи, но нельзя — все слышно будет сквозь папирусные стенки!.. Комната!.. Темная. Срывает пиджак, кидает на кровать в угол! И… очередями! Она входит… (Амбрэ!) Он хватает пиджак и пиджаком — в угол — «загоняет злых духов»! «Ты что?» — «Стульчик ищу!» Она… включает свет — на кровати дрожащая парочка! (Сестра с любовником.) В реальной истерике — зуб на зуб… оба трясутся… Он в коридоре! — надо уходить — пиджак на плечо, ногой дверь. Раз уж хам, то до конца! Им — громовым басом: «Эх-х-х, интеллигенты, напердели-то как! (и уж на весь подъезд…) „Этот день победы порохом пропах! Этот праздник со слезами на глазах…“».

Бомбардировка!

Крах бомбардира…

24.05.81.

В это последнее майское воскресенье сидеть на лавке в курилке и строчить, тьфу, строчить ни при чем… Скинул хэбэшку, солнце дышит на плечи. Черный голубь семенит по асфальту… Утром его собрат младенчески гулил под крышей казармы.

Я еще не привык к зелени и лету… И сейчас состояние удивленного счастья — благостно. Я сижу в курилке на лавочке, а на крыше жарится Дракончик… Спит. Шерсть его выгорела (славянская порода)… Как чучело стал…

— Эй!

Ноль внимания.

— Эй!

Уже на меня оборачиваются как на сумасшедшего… и вот я лезу к нему… на крышу.

— Драконище!

Щурится на меня, когда тормошу его — проснулся…

— Ну что, морда! Как дела во вселенной?

Зевает, ладонь под щеку подставил, облокотился на шифер… Пристально смотрит на меня… Вдруг дернулся:

— О да! Чуть не забыл — я тебе тут сигареток припас.

И откуда-то из груди выудил пачку «Мальборо»… Закурили. А под нами идет своим чередом солдатская мельтешня… В курилке на лавочке растянулся, положив горячую пилотку под щеку, Артюрчик-армянчик…

— Давай просто позагораем, Никита, мне… Ах-х!..

Зевнул Драконище… Еще разок отключился. Я смотрю с крыши, как бегают (кружатся, витают) вокруг плаца розовые затылки салаг, и переливаются друг в друга зеленые кроны. Громадные медузы облаков. Через часок Дракончик проснется, и мы будем отплясывать с ним на крыше, скоморошить, юморить, ораторствовать, пока нас не снимут оттудова…

Марфа:

— Бывает, пишу, но нельзя, нельзя пропустить, надо запомнить, привезти…

Антон машет руками, задел очки, поправил.

Марфа в звездном платье, губу ворошит, и прищур ее.

24.05.81.

Вечер.

— Тебя ждет сюр… приз, — сказало мне соломенное чудище сквозь сон и стаяло.

А с улицы кричат:

— Кит, Кит! К тебе приехали на КПП. Иди.

И я бегу…

Она!

В легком ситцевом, наверное, а может быть, шелковом платье-сарафане, усыпанном черными и белыми горошинами… И Антон…

Пикник на лужайке.

Боже мой, никакой шелк не сравнится с нежностью вечерней прохладной травы!

Боже мой, только женщина!

Странная, однако, мы троица. Марфа — черноволосая, с подчеркнутым в сарафане бюстом. Антон — очкастый, длинно-волосаторукий, в костюмчике, брюках и рубашке. И я с коричневым от загара лицом…

Она вспомнила ту ночь в деревне…

— Ты тогда ждал меня… Но самое смешное, знаешь, что было? Ты ждал, чтобы задать мне вопрос, а я решила не приходить. К чему эти разговоры?! Говорить не о чем, все и так ясно… И легла рядом с Димой, не раздеваясь… И вдруг вспомнила о квасе… В бадке… Он же прокиснет! И я вслух сказала об этом. А Дима не спал, конечно… А ты там сидишь и ждешь. Ты ждал, да?

Антон:

— Нет, по-моему, он не потому сидел там…

Марфа:

— Ну а мы проходим мимо… Ты дремал. С этим квасом. Я, этакой бабой деревенской, несу ее, бадку, бадью… И смех и грех! Вот этого ты и не заметил тогда…

Обжег себе нёбо бульоном, Антон привез его в термосе.

Комары жрут беспощадно… Она возлегла на траву, я сдул комаришку с ее волос.

В. Иванов:

— Он, блядь, худой! Худой, блядь! Хуй его знает, отчего он, бля, длинный такой вырос?! Сука! Но если ты книгу напишешь, то он вообще повесится. Скажет, служил у меня в батарее писатель, и повесится.

Утро 25.05.81.

В паркнаряде.

Бегал босиком по росе, сгоняя грибок со ступней.

Сижу на стуле, читаю Маркеса.

Восемь часов тридцать минут — ибо пузатый, как обычно, запыхавшийся, как от бега, проколесил мимо на велосипеде в штаб майор Хара с желтым портфелем. Он глянул на меня, хотел сделать замечание или поздороваться. Кто его разберет… Но велосипед, как упрямый конек, не захотел останавливаться, и толстяк только и успел, что выдохнуть:

— И-ех-х-ты!..

Ракитянский разводит на объекте укроп. Обработал граблями сухую землишку рядом с дежуркой, полил ее обильно, упрятал в нее семена.

— Вот укропчик будет… Витамины.

Листья поблескивают солнцем.

То, что происходит сейчас во мне, записывать не стоит, это тревожный покой. Спокойный летний день, солнечный, полный запахов и тихого ветра. Работа та же, что и вчера, и завтра, а внутри адской сжатой пружиной изготовилось счастье.

— В березу вбил гвоздь…

— Кто?

— Нагиев.

— Зачем?

— Да просто так.

Адилыч, пьяный.

Похмелье после вчерашнего. Вчера. Была у них вылазка с Кирилловым в Дмитров (увольнение)… В поезде встретили Ракитянского… Он их повел на пляж к блядям (у одной вокруг пизды подкова вытатуирована — сидела по малолетству).

— Нас двое, их шестеро. На третьей отрубился, заползаю в вагон. Там Ракитянский скачет: «Адилов, ты, что ль?! Иди-иди отсюда!»

Их самый счастливый день за всю службу. В казарму вернулись вдупелину.

От комаров нельзя избавиться, как от мыслей. Азербайджанцы вооружились веточками и отмахиваются. Начинается великая война с комарами.

Дракончик теперь долго не появится, он их не переносит.

— Квасу бы щас или молока!

Сидим в траве, во рву за магазином, с Серегой Воробьевым. Он читает мне стихи Володина.

Завтра принесу Адилову «Идиота».

— Никит, какие подруги там рулят! И на велосипедах две катят, и нет, чтоб я за ними… а они за мной.

Вовка Харитонов улепетывает на велике от двух «амазонок».

Синий теплый комариный вечер. Комары в лоб — бу-бу-бу.

Среди зазеленевших деревьев у нашей казармы — три голых, высохших, мертвых. В марте никак не ожидал, что именно эти окажутся отжившими.

Ох! Лепота! Загораю на объекте, на травке. Нагиев из зеленой шляпы пытается напоить того рыжего пса. Пес лыбится, и у него дрожит язык. Пес убегает от шляпы, озираясь на меня, я подмигиваю ему, и морда моя повторяет улыбку пса.

Андрюха положил мне на брюхо мотыля с двумя прозрачными целлофановыми крыльями и черными пуговками глаз…

О! Смотри, у деревьев нагрелись стволы, стволы теплыми стали.

Желтые хипки — одуванчики.

Лысый Головченко:

— …меня поволок в краеведческий музей. Зачем ты меня волокешь в краеведческий музей?! Ты, говорит, уссышься. Вот, говорит, тебе документ. Партизанская группа Ведмедя, она действовала с сорок первого по сорок четвертый. Кого била группа Ведмедя? Она жестоко сражалась со всеми. Вот это партизаны! Так ребята в леса залезли, лесовики, которые не сложили оружие до пятьдесят четвертого года.

— Под прицеп я ногу ставил. Ну и что? (Андрюха Титов.)

В дождь он шел без шапки, потом головой тряхнул, все капли слетели, и голова сухая. Богатырские волосы у парня. В лесу — комары. В лес не зайдешь, комары рыскают.

Комар, когда он начинает сосать, похож на коня, когда с него рыцарь с копьем наклонился…

Утро 28.05.81.

Синичка дребезжит.

Мы сидели в курилке с Андрюхой Ивановым:

— Вон смотри, Давид…

Не верю ему. Однако это он, идет к нам, встаю нерезко и, не поворачивая головы, ухожу в сторону.

— Ильин, ты не в ту сторону направился!

Возвращаюсь, подхожу к нему.

— Это таким образом вы проводите тренаж, Ильин?!

— Нет, товарищ подполковник! Мы здесь просто беседовали по личному вопросу.

— По какому же личному вопросу? Это что — секрет?

— Да в общем-то, это секрет, товарищ подполковник.

— Се-екрет?! А я вот вас посажу на гауптвахту! Вас в одиночку, а вас в общую камеру за ваши секреты…

И мне жалко этого маленького тщедушного человечка, умученного работой и нами…

Ну вот, надо придумывать секрет.

Андрюха Иванов:

— Ну ты насчет секрета сегодня дал! Им ни хуя не про какие секреты нельзя говорить! Какие здесь могут быть секреты?! Эти все должны знать, все видеть… А на самом деле они ни хуя ни про кого не знают и не видят, только со слов.

— Главное, это нервная, конечно, усталость здесь…

— Не говори, я здесь столько пережил…

— На самом деле нервов не хватает.

— Муха сидела, как я к ней спичку поднес, как она здесь билась… А что ж ты не написал, как мне ее жалко стало, или ты считаешь, что это не нужно?..

Если б мне сказали: «Ты напишешь гениальную вещь, но тебя потом за это всю жизнь комары будут жрать…» Нет, ответил бы, пишите сами. Га-га-га!

Пух летит, ольха отцветает, поседели одуванчики. Трогательный прапорщик Ракитянский на велосипеде носками еле достает до педалей — балерун-коротыш ногу тянет… Медленно, плавно и величаво движется велик вровень со строем.

Ему подошел бы ослик…

Потные лбы блестят, пальцами стер со лба слой пота.

Пушинки блестят, по верхушкам сосен и берез семенит за нами солнце.

Катится…

Сверкающей пушинкой…

Ночь. Пишу вдрабадан и подкуренный, и подпитый…

Было: кончил репетировать концерт в восемь часов, захожу в казарму.

Дневальный:

— Ильин, к тебе отчим приехал!

Сердце обрывается, висит на волосочке, бегу — оно в сторону раскачивается и бьется о ребра.

Четверг… Отчим…

Смерть… Кто? Только если с Сонечкой что?! И тяжело бежать… Бегу.

Шушко, Зайцев…

Как-то бег преобразил в стройшаг… Рука дрожит у виска… Шушко на меня глянул изумленный… но разговор, что ли, у них важный?.. Пропустил без…

КПП. Калитка распахнута, что-то серо-зеленое.

— Кит…

— Петя! Трубочкин!

Объятья. Щека в щеку. Стык губами!

— Петя! Ну молодец!

Потом шли сквозь лес, сквозь комарье, звякнули бутылки — две сухого. Одну — тотчас же, на полянке…

Закат! На бревнышке! Спичкой расплавили белую пробку. Я первый прямо в горло наклонил…

Распили.

И разговор…

Что помню:

— Кит, надо спасать Кота, человек в страшном состоянии.

Читал стих про лейтенантика-погонщика… Говорили, говорили…

Вот щас взяло.

До этого просто раскрепощение.

Я в умывальне. Грязюха. За спиной плац. Вечерняя поверка. Песни орут. «Славянка»…

Брательников-солдатушек лай…

Вой…

Ор.

Серега Адилов:

— Никита, ништяк… Ты все пишешь, Никит? Ну и кто к тебе приезжал сегодня?

— Друган, друг… Я, ты знаешь, люблю своих друзей.

— Ну че, еще одну папироску заложим?

— Давай.

— Ща ребята с прогулки придут, только эта вещь, да, действительно успокаивает человека…

И бьет себя осторожно по щекам, от комариков грустный…

Молчим…

Закуриваем.

Плывет голова вверх от шеи — ласковые комары, плавные толкаются в меня хоботками… Смотрим друг на друга и словно танцуем вальс… Серега… Я люблю своих друзей… Море — поет…

Ребятки друг за другом… их голоса…

Мыть ноги…

Голопенко в синих трусах, шушукающий, в шушукающих о пол тапках с номерком каждый.

Стуки, звяки — льется вода, мелькают полотенца, спины, макушки, трусы…

Наклоняются на одной ноге, другую вытирают. Вытер — и в тапочек, и зашаркал к койке!

Спать, солдатушка!

И курят с полотенцем на шее или на руке.

И матюгня стоит!

Усталые родные простые лица.

Я люблю этих людей. Их жизнь мне понятна, я знаю их заботы, горести, я знаю, что дает им радость и когда они могут быть счастливы, я знаю, чего им сейчас больше всего хочется и чего им не хочется сейчас больше всего, я знаю, но — тсс! — секрет! Секрет? Ха-ха!

И, впрочем, я уплываю!

Адилыч откуда-то добыл полотенце, растянул его и хлоп!.. отпустил по заднице кому-то. Га-га-га-га!

Это я ненавижу!

Но все равно нет злости, и нет, нет, нет, нет…

Комаров ненавижу.

— Никит, закрой, пожалуйста, окошко, а то сквозняки, бля, невозможно… Никит, че ты пишешь?

Серега моет ноги… Поет:

— Ништяк, да? Все ништяк!

Он уже в тапках — один рыжий, другой черный.

Смотрит на меня, подходит:

— Никит, что это за вещь такая? Вот, например, злым людям она дает злобу, но слабость, а добрым — силу, но дурость. Она же вещь, которая помогает всем вот так вот ослабиться, задуматься. Почему ее в производство не пускают, а, Никит?!

Свистит… Поет: «Море…»

Ночь пускает волны по листве.

«А день сгорел, как белая страница — немного дыма и немного пепла…»

Карантин.

— Парикмахер есть?

— Я! Я!

— Ты что подстригал?

— Кусты подстригал.

Аполлон Халилов сидит на табуретке у казармы и дрыгает ногами. Белобрысый малыш едет на велосипеде по тротуару. Аполлон вскакивает и с гиканьем подскакивает к малышу, переднее колесо пропускает между ногами и хватается за руль… Смеется… Малыш испуган, но крепится и не ревет, угрожающе повторяя: «Отпусти, дядя! Отпусти, дядя! Отпусти, дядя!» И бьет его кулачком в грудь, Халилов смеется…

Курилка. Юрок Долгов сдирает каблуки с сапог. Моня уже без каблуков.

— Га-га-га… Чешки — спортивная обувь…

Юрок Долгов разлегся на скамейке. Вечер. Звание у него теперича — квартирант.

31.05.81.

Воскресенье.

Разглядываю одуванчики — седые шарики дрожат среди травы на легких зеленых стебельках. Старикашки-одуванчики — умирая, лысея, отдают они своих детей, снаряженных для новой жизни, неутолимому пространству. И поднимается с порывом ветра от травы горсть хрупких витязей-пушинок и, заметавшись, исчезает в воздухе.

Иногда они задевают за лицо!

А рядом со стариками — желтоголовые молодые, живущие для себя, еще не ушедшие в келью вынашивать великий замысел, им еще предстоит, укрывшись в зеленые продолговатые бутоны, чехлами сжимать пучки зреющих потомков. И вот раскрывается и дрожит на ветру величавый пушистый пузырь образом нашего мира, образом Вселенной. И что же — жизнь его становится ожиданием смерти?

Но разве это смерть? Но разве это смерть?

Мгновение его смерти и есть начало бессмертия. В тот миг, когда он умирает, в тот самый миг он становится вечным. Пора, но… Седой одуванчик неубиваем и неуничтожим. Мы можем растоптать, оборвать, смять в кулаке желтоволосого юнца, но старец уже вырастил свое бессмертие, он уже воздвиг свой храм, снарядил своих сынов.

Нет смерти у одуванчика, а есть стократное умножение жизни, ибо летят подхваченные ветром юные хипки, ликуя и кувыркаясь, как когда-то кувыркался он и как будут кувыркаться их дети и дети их детей.

Это великий и прекрасный образ старости и бессмертия — седой шар одуванчика. Нет смерти на земле…

Ахмедханов:

— Никит, ты можешь бабе письмо писать?

— Напишем.

— Я слова красивые не могу подбирать.

— Подберем.

Поговорка у майора Колесникова: «Кто там комаров считает?»

Андрюша Титов — громадный Андрюша Титов, нежнейший, счастливый… Плывущие движения:

— Никита… (Словно на карусели медленной он…)

Обнимает:

— Что такое, Никита (шепотом на ухо), завтра увольняюсь, Никита. Крепись, Никит (и не может сдержать улыбку, и говорит-плачет). Все, Никит (и гладит меня по голове), все… Ты один остаешься… У тебя друг, да? Андрюха Иванов… Начальник отдела сказал: «Готовьтесь. Завтра уволю…» Завтра я увижу маму с бабушкой и буду дома уже, дома, Никита…

Утро 02.06.81.

Давидянц построил отдел на плацу и вывел дембелей. Мончук, Долгов, Титов. Поблагодарил за службу Моню. Вставил Титову и… посадил на пять суток Юрка.

— А там еще посмотрю, — орал он на него, — выйдешь, и опять посажу на пять суток. Два года палец о палец не ударил, гвоздя не вбил для отдела… Так, капитан! Долгов, вот вам записка об аресте, и направить его прямо отсюда как есть — в парадной форме… Я советую задуматься увольняющимся осенью хорошенько, чтобы с ними мне не пришлось так же поступать, как с этим тунеядцем.

И Юрка уводят…

Вначале он улыбался, всем подмигивал, потом поник и потемнел.

Кушниш рассказывает:

— Ночь Яниса, двадцать четвертого июня, костры жгут, кусты кругом шевелятся. Во жизнь… Баллоны штук шестнадцать — один на другой — пылают…

История с портянками.

— Одному прислал отец-прапорщик офицерские, месяц проходил, не стирая. Как-то снял, положил на батарею в бытовку сушить. Утром берет, смотрит — кусочек отгрызан, и мышь кверху пузом. Га-га-га! Мышь от портянки издохла!

Миша Пушкин — ленинградец, салага, высшее образование, французский язык:

— Картина фантастическая, нет лиц, они все что-то бегают, что-то подключают, больничная немного атмосфера воздуха. Запах непонятный, что-то д-а-в-и-т.

— Что ты там записал? У меня масса стилистических ошибок, и вообще…

И стоял этот сержант, и я смотрел на его руки, и я понял, что в этот момент он думать ни о чем не может, — время идет… совершенно незаметно, без твоего ведома, и так может пролететь, конечно, и полтора года…

И кончу я все равно тем, что куплю себе иголочку, куплю календарь и буду колоть дырочки, чтобы смотреть через них на небо, пока эти дырочки не сольются в одну большую распахнутую отсюда и навеки калитку со звездой!

Одуванчик жил да жил,

Но однажды вспомнил,

Что на свете смерти нет —

Только ветер в поле.

И сказал себе старик:

«Ты не зря свой храм воздвиг,

Нет, не зря», — и помер.

Старец на ветру стоял,

Ветер старца в небо взял.

Серега Голова:

— По-моему, смысла жизни нам не понять, ибо не мы ее создавали, без нас все это, без нас создавалось. Мы дети… Почему борются умы… Дети, чудаки… Не мы. Если бы мы создавали это, сами знали бы зачем… Она создала нас! И мы не можем понять этого…

Одуванчик жил да жил,

Но однажды вспомнил,

Что когда-то он кружил

Волоском над полем,

И нашептывал ему

Непонятный ветер:

«Слушай, судя по всему,

Смерти нет на свете.

Одуванчик, смерти нет,

Смерти нет на свете».

«Да, — сказал себе старик, —

Вот теперь я понял,

Что не зря /для чего/ свой храм воздвиг!»

Так сказал и помер.

И дрожали волоски,

И шептал им ветер:

«Смерти нет,

Смерти нет,

Смерти нет на свете.

Одуванчик, смерти нет,

Смерти нет на свете».

Одуванчик жил да жил,

Но однажды понял,

Что на свете смерти нет —

Только ветер в поле.

И тогда сказал старик:

«Вот теперь я вспомнил,

Для чего свой храм воздвиг».

Так сказал и помер.

И летели волоски,

И шептал им ветер:

«Смерти нет,

Смерти нет,

Смерти нет на свете.

Одуванчик, смерти нет,

Смерти нет на свете».

03.06.81.

Утро

Дождит.

Комар мельтешит по стеклу —

Убил.

Лужи в асфальте,

Тоска,

Печально муторная

Маята казармы вокруг.

Голоса азербайджанцев и офицеров,

Мутный дождь.

Пусто и зябко на душе…

Зябко…

Отбой в окнах.

Светлеет вечер.

Напряженное сияние

Вечернего неба.

Ветер рябит деревья,

В траве дрожат одуванчики,

Пух летит,

Пух летит,

Пух летит,

Дух летит.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Серега Голова подбирает птенца коршуна и спасается, у Адилова новые неприятности, Гришка Моргун откровенничает о своей непутевой жене, Никита гадает на ромашке, томясь ожиданием Насти, маясь предчувствиями, проявляет нрав бывалого «деда», откровенничает с сослуживцами и получает двухдневное увольнение, в котором открывается намек на некие трагические обстоятельства

Женя (сидим в траве, дуем на одуванчики):

— Ты понимаешь, мне понятно, понятно, из-за чего я страдаю, из-за чего я мучаюсь. А как же иначе может быть, если я в другом мире совсем, где мне все чуждо, чуждо все, понимаешь… Интересно получится, когда я вернусь отсюда, в общем-то так же — останусь я один — жена меня не понимает или не хочет понять… Недавно ездил домой, лишний раз убедился. Если удастся поехать вот завтра и послезавтра, поеду домой к родителям, а там и к друзьям поеду, к жене даже и не зайду, к родителям, к родителям.

Жужжит шмель, и Женя рвет травинку за травинкой…

Солнце светит нам в глаза, и мы щуримся.

— Знаешь, удивительно, попал в армию, или я человек такой тяжелый, сплошные неприятности, сплошь.

И мы говорим об одуванчиках и о счастье…

— А что мне делать, Никита, что мне делать? Вот я… мне… Я бездарен, что мне делать?

— Женя, а ведь нет бездарных людей, понимаешь? Нет… Вот я расскажу тебе о Сервантесе… Я не рассказывал?

И я рассказываю ему жизнь Сервантеса. Начинается фильм…

Смешно, птицы и трубачи…

Трубачи — их неряшливое, беспорядочное, грубое дудение.

И птицы начнут, затихнут потом опять нетерпеливые трели.

Трубачи не замечают их, не слышат, дудят свое.

Наконец упрямые птицы, уже не прерываясь, заводятся надолго.

А тут еще комар под ухом,

И машина взбибикивает,

Откуда-то карканье,

Тетки ругаться

Начинают, и

Все поглощается

Д-О-Ж-Д-Е-М.

Вечер.

Темные окна казармы.

Лампы торчат желтыми огарками из потолка,

И солнце, закатившееся

На чердак, и

Я, стоящий посреди

Влажного черного,

Набухшего только

Что утихшим дождем

Плаца, и облака,

Завороженные игрой

Розового и голубого,

Медленно плывущие

Надо мной.

— Андрюша, куда ты?

— Здесь хорошо, скоро тополь будет цвести.

— Вот какой это цвет, скажи мне, вот этот вот мокрый цвет его? А?

— Если на краски перевести, то это салатовый. Похож. Такой, знаешь, зеленоватый песок, знаешь, это зеленый плод, только начал созревать, желтизною покрываться.

Ствол мокрого осеннего цвета.

— Нет, они не грязные. Вот смотри, вот это облако. По мере того как оно движется сюда, оно все светлеет и светлеет…

Тополиные сережки — зеленые перчики.

— Ой! А смотри, какой нежный — внутри-то там пух (покатал в пальцах этот перчик и надавил его… шелк на мизинце!). Я думал, что нет ничего нежнее одуванчикового пуха, — тополиный нежнее.

— Ой, как прекрасно!

— Что?

— Лужа.

— Да она ж вся заплевана. Тьфу! Ха-ха!

— Никита, это не плевки, это от дождя.

— Смотри, пускает пузырики.

— Да, это земля… дышит.

Эхо…

Золотисто-убристый цвет ствола.

Голова:

— Я сегодня нашел в траве птенца коршуна. Но, конечно, инстинкт у него!.. Есть инстинкт… Чего у него там в душе встрепенулось. Подобрал на руке, но инстинкт, и он начал меня клевать до конца… Периодически через каждые пять минут издавал клекот-писк… Я сначала хотел его внести в караулку и выходить, но потом отпустил… Отпустил — умирать… И что-то этот птенец у меня из памяти не выходит. И никому нет до него дела, и он мне кого-то напомнил; если скажу, что он мне напомнил меня, то это неправда… Словно с какой-то упрямой жизнью соприкоснулся… И он не обосрался, не дрожал, ничего, крепкий такой парнишка, молодец… До конца бился… А отпустил — я так подумал, что ему мое сострадание, моя жалость не нужна, и я не нужен. Так может мы все друг другу не нужны… Нет-нет, это не верно, это скотство! Долог путь к человеку, люди… Однако комарики здесь… Ты знаешь, вчера я жуткую ночь пережил, такая вдруг безысходность нашла, близок был, близок к этим делам (и прикладывает палец к виску)… А потом выкарабкался, вылез.

— И что за штуку ты нашел?

— Утром?.. Утро. Такое дивное утро было!

— Слушай, а может быть, действительно строить свою жизнь надо, исключительно преодолевая себя. Вот происходит событие с тобой, на которое ты реагируешь инстинктивно — в кусты отпрыгиваешь, а надо, может быть, все преодолевать, а? На преодолении все строить… Тогда получится жизнь навыворот. А может, и не навыворот… Может, так надо…

Марфа лежит в красном купальнике на полотенце, лениво отпугивая комаров, облокотилась на траву, курит, щуря глаза.

Поговорили.

— Да я у нее в няньках, унижена — но вот я ухожу от нее со своим мольбертом и иду, куды душа велит, а она остается стирать пеленки.

Понедельник. 08.06.81.

Сбежал с сержантских занятий, сижу в клубе в комнатухе художника, читаю Эйзенштейна; в окне — береза, дама, гордая своим стройным рыжеватым молодым телом, шуршит юбками…

09.06.81.

Приехал из отпуска Юрок Афонов, побронзовевший от загара, и темнеет синяк под глазом. Вопросов избегает, порывист, странно улыбается… Какой-то чужой.

Поговорим…

Марширует по плацу большой толстый очкастый двадцатисемилетний Сережа Воробьев, управляемый салагой-сержантиком с повадками собачонки. Визги.

Смотрю на него сквозь зарешеченное окно оружейки… Деревья своей спелой зеленой роскошью дразнят и радуют. Лето возрождает в душе детскую непобедимую неутолимую радость.

— Ну иди сюда, Юрок, че у тебя с глазом?

— Гулял на праздник, пили, сколько хотели, потом уже начала водка владеть, не мы ею, а она нами — День весны. Вот в субботу сев закончился — деревня на деревню.

— Юр, а ты видел ту девчушку, о которой рассказывал, помнишь?

— Видел.

— Ну и что, она вышла замуж?

— Ну-у.

— А что такой грустный?

— A-а! Пойду на улицу!

Андрюха Симонов залетел к нам в отдел. История такова. Он идет в «Котуар» и страшно там нажирается. Выползает на дорогу, где его подхватывает сержант Хазилов… Взяли их у самого КПП. Андрюха бушевал, гонял офицеров по штабу, кричал: «Я в рот ебал всю эту СА! На хую (кричал) вертел я вас!»

Везли его в городок на газике.

Поразительный свет в окне — фиолетово-голубая даль неба. Закат уже остыл, но темень еще не народилась. Отмытое стекло, и в нем, сквозь отраженную комнату с ее горшками на окнах, политкартой мира и лампой, прорастает колышущаяся густо-зеленая береза. Темень сгущается, и если раньше куски комнаты еле виднелись рядом с деревьями, то сейчас уже все окно заполнено комнатой и только сквозь отраженный потолок проступают очертания ветвей, и льется сиреневый свет. Именно сиреневый и… глотаю слюну, такой, что хочется пить его. И вот уже только сажа ночи, и просто стекло, отражающее, как бы удваивающее глупость и нудятину реальности.

Отразившись в стекле, ленкомната словно вышибла из окна даль, игру, свет неба — все живое.

И только лай чем-то рассерженных собак еще напоминает о пространстве.

Харитонов, Годовиков и Балабанык смотались в самоволку.

Гомон в коридоре.

Меня гонят из ленкомнаты спать. Щас придет начальник отдела разбираться.

Бегу вызывать Махова.

Открывает дверь в байковой рубашке. Лыка не вяжет…

Навстречу, когда бежал, попался капитан, что-то его заинтересовало, он рядом со мной видит Махова, пьяного:

— Спят уже. Где живет мальчонка?

Стою у подъезда дома десять, жду. Он, капитан, побежал угощаться к Махову. Пьяное шарканье по асфальту. По-моему, это сам Махов. Поет: «Ой, мороз, мороз…» И шатает его, и мотает.

— Товарищ капитан, вы его отведите, а я пойду потихоньку…

В канцелярии Давид…

Трое перед ним.

Его голос…

Я в темном коридоре.

— Ну вы так не представьте… Ну и что погиб! Отца у него нет… Где отец, спрашиваю?

— Гвардейцы… Два пиздюка разухабистых! Кто задавил, я спрашиваю тебя?.. А у тебя отец погиб. Родил засранца. Отец… Нахалюга ты. Так ты будь сам отцом нормальным.

Там не трое — пятеро. Там еще Халилов и Адилыч…

Адилов выкинул свой военный билет…

Утро 10.06.81.

Жарища…

Бьюсь на объекте с Андрюхой Ивановым. Голые по пояс. Уже дыхания не хватает. Он меня — я его, он меня — я его. Слепень сел ему на плечо, я сильным ударом, открытой ладонью пришиб!

— Ух ты, гад!

И вот уже Андрюха буйволом на меня. Его кулаки в миллиметрах от лица моего. Остановились. Дышим. Тень тополя ветер гоняет по телу моему. Шевеление травы и раскаленное добела небо. Слепень. Андрюха поднял его, держит за крылышко, отшвырнул брезгливо.

21.06.81.

Антон:

— Что же это такое? Какая серость, духовная пустота. Они настолько заняты своей свистопляской, своим беличьим верчением? Блока они не знают. Какой там Пастернак?! Серость среди интеллигенции негуманитарной удивительна!

Мы сидим на камне. Холодно. Лес. Надоевшая зелень.

Я боялся, что дождь пойдет, но вот разошлась погода. Отлично.

Как постарел Антон. Его нервные руки.

Длинные пальцы постоянно отбивают что-то по камню, и нога в такт. Неказистое его, неравномерное тело. И усталые за очками большие и коричневые глаза. И мягкие назад волнистые волосы. Рыжеватые. И боже мой, что? Седина?! Это вот буквально за этот месяц. Что случилось, Антон?..

Понедельник. Объект.

Хэбэшку скинул. Майку… Солнце, ветер, и прицеп тяжело катится по гравию.

Гадал. Обрывал росистую ромашку… Настенька к черту пошлет. Посмотрим… Может быть, завтра уже увижу. Боже мой!

День. Шесть часов дня. Большая серая кошка подошла к нашей казарме. Медленно выгибая хвост, идет вдоль фундамента… Это Лариска. Повзрослевшая, одичавшая, набравшаяся сил и агрессивности…

Вернулся Вовка Вешкин из увольнения. Без очков, с грязным рукавом, улыбочка и мятый.

Бьет три бутылки пива… Опоздал на день…

Вот мы в умывальне.

— Ребята, как хорошо. Я балдею, я балдею…

Он похож на птенчика — стрижка под машинку.

— Вешкин, тебе комбат пизды не дал?

— Дал, и Давид.

— Как — по ебальнику?

— Нет, морально.

Голова:

— Посмотрите на моего подзащитного. Разве могут такие люди…

У Давида.

— Ты несерьезный человек, Володя.

— Н-да.

— Ты вообще пьешь? Пил?

— Я был алкоголиком, товарищ полковник.

— Та-ак. Ну так надо лечиться.

— Ну вот я пришел сюда лечиться.

Вечером в сортире Вешкин подрался с Адиловым…

Ночь… Ни звезды. Шум листьев. Фиолетовый воздух. Гул…

Лежал на стульях. Шорох в углу. Испугался, но не проснулся. Сел. Положил голову на руки, опять задремал. Чувствую, кто-то бегает по ноге. Вздрогнул. Смахнул мышку… Вскочил, включил свет…

Читал Чехова — «Архиерей».

Вышел на крыльцо. Скулящая рыжая псина ко мне. Шерсть в палец в росе — и на спину. Потрепал. Та благодарно воет…

Иду на доклад. Сорвал веточку молодой хвои — нежные иголки. Маленькие проминающиеся шишечки. Все это разовьется, возмужает к зиме. Затвердеет. А пока щекочу лицо.

Большая в лимонной пелене Луна.

Иду через плац.

Ветер полон тончайших, которым не знаю названия, запахов. Шелестом, свирканьем птичьим и капельками влаги. Но тепло. Необычайно тепло. И нудит, зудит комаришка…

Я хочу в небе, в люльке качаться, посреди этого влажного, теплого, пахнущего и шелестящего мира. Доброго мира. Рыжий пес, он удивленно и благодарно откликнулся на кроху доброты. Кажется, что он бегает и вымаливает ее из всех. А еще я шел и брал за горло молодые деревца — осторожно, но крепко… Сладострастное чувство…

Я ласкаю пса, но не могу не думать о блохах.

Да это ж светает!

О-о! Уж не жаворонок ли незримый сердечком упорным колотится в синее утро. Словно раскачивает, разгоняет день.

Собаки уже нет. Ныряю в казарму. В спальне затхло и просторно. Пахнет сырой простыней, портянками и потным телом. Сопят ребятки, а на полу дощатом, блестящем от фонаря, колышутся тени веток. Голубые окна. Во сне человек забывает о своем теле…

Вышел в утро. Рыжик подбежал, дышит быстро-быстро, жадно. Улегся. Он поразительно чувствует состояние человека. Вот вскочил, ткнул нос в асфальт — след чей-то — и кружится по этому следу. Поджал хвост пушистый. Трясется, вздрагивает на бегу — дама в мехах едет в коляске.

Небо бледнеет, светлеет. Птицы, комарики.

Как дышит этот рыжий пес, внюхиваясь в след. Так напряженно думающий человек пальцем отбивает ритм…

Сегодня — Настенька! Неужели же?!

Комар настырный разнылся — убил…

Я целую неделю бегаю по утрам, машу руками, подтягиваюсь и отжимаюсь — и в зеркало с надеждой — крепнут мускулы! И загораю, загораю, загораю. Ой, ветер, ой, хорошо. Легко качаюсь, закрыв глаза. И птицы… Электричка.

— Стамбек! Я щас пойду… В ленкомнате буду сидеть… Или… даже нет… Пойду прилягу. Без пяти пять меня толкнешь. Я на первой кровати — на Жориной.

— А-ага (зевает).

— Чего пишешь?

— Да-а братану письмо.

Вот-вот сейчас точно кажется, что мир до краев наполнен прозрачной водой. А сейчас кажется, что небо словно заволоклось дымом. Да! Да… Все дымится. Или это туман. Утром мир (асфальт) кажется подметенным.

Порочный круг. Для кого я пишу? Ежели уж все писать.

Завтрак. Ночное дежурство дает себя знать. Нервы на пределе… Молодой азербайджанец собирает завтрак для двух работающих на объекте. Глупый спор из-за каши… Я теряю контроль над собой, он тянется за кружкой, я хватаю ее, выплескивая на себя чай. Кровь в голову.

Эта плюгавая салага еще будет мне здесь хитрить. Кашу ему не дадут! Хватаю за грудки, притягиваю к себе.

— Пиздюлей захотел?

Он бледнеет, но шипит что-то мне в ответ. И уже мерзко от самого себя, и сейчас мерзко…

Как я могу осуждать этих диких, когда сам, сам, сам?..

Из командировки вернули Луганского. Он напился там. Кого-то избил. Сегодня его засадят на десять суток.

Часто последнее время разговариваю с Женей Кирилловым, он светел.

Настенька! Ожидание вытесняет все. Не могу сосредоточиться на другом. Толком не могу читать. Все вокруг нее…

Что-то приоткроет в нас встреча?

Уже пять часов дня. Я уже устал ждать…

Страшная с мухами жара.

— Может быть, бросимся под ливень и добежим? Подержи булки, я запишу.

Сидим в чайной, заливает сиреневая вода мокрые стены… Ветер сносит струи.

— Ильин, а ты почему не на ужине?

— Да я поел, товарищ майор.

— А твои подчиненные?

— Ну так они едят.

— А вдруг им сахару не достанется! Ну-ка бегом в столовую. Та-ак! Бегом, говорю.

Бегу… Хэбэ мгновенно набухло, отяжелело и помрачнело. Щекочущая капля сползает с пилотки по лбу на нос. Смахнул. А все равно клево…

— Чаем в рожу он плеснул ему, чаем в рожу!

Дунаев, Семембаев — и драка, хлесткие удары. И все замирают и ждут. И бросаются разнимать… И встает над макушками тяжелый тревожный дух, и бичует ливень мир. Ух-х, гром!

— Пиши-пиши, Никита. Нагиев поет. «Отбей», — поет. «Из-за куска хлеба», — поет… «Тетя, тетя… Тетя…»

Выкинул в фортку окурок. Мгновенно снесло, как мошку.

Голубое сипение ливня.

Харитоша и Нагиев бегают голые по плацу.

— Напиши, чито мы купались. Уже написал, да?!

У природы помрачение рассудка. Адилыч (в почерневших от дождя трусах):

— Никита Алексеевич, а вы чего под дождь не пошли? Попрыгать босиком, детство вспомнить… Вешкин, это ж надо быть пидорасом, чтоб руками из очка говно выгребать!

Володя Вешкин в наряде…

Мокрый Александров в углу выжимает трусы…

Голова:

— Не знаю, Никита, как ты, но я начинаю терять веру в людей. По-моему, это ничтожнейшая скотина, нелепейшая, но и вреднейшая. А ведь я тоже верил.

— Этим самым ты и о себе говоришь.

— Ну да, да, да. Великим гуманистом и любителем людей можно быть только лежа на острове, а здесь, в говне, в грязи, на помойке, на свалке, думается как-то по-другому. Так что верно — бытие определяет сознание. Альтруистом может быть только пузатый и румяный дядя. Каторжник злой всегда, и он не негодяй, он по-своему прав. А по-своему не прав. И люди, знаешь, такие, как хамелеоны на дружеской пирушке. Там люди, а пошли их…

— А зачем посылать, Сереж? Зачем посылать, а?

— Да-да, я согласен. Но если в целом посмотреть — дерьмо, merde…

Вот это мое сидение на подоконнике (ноги на батарею) и есть то самое сидение на камне в картине Рериха, а подо мной, вне меня, — река жизни. Вешкин, Серега Голова трут пол, краники чистят…

Читаю «Исповедь».

«Живи, отыскивая Бога, и тогда не будет жизни без Бога».

И все то время, как я читаю эту книгу, Голова скоблит очко.

И я, наблюдающий сейчас за ним, противен себе.

Я пошел стрельнуть сигаретку в коридор, на коврике дневальничает Вовка Вешкин.

— Ты чего думаешь, Володь?

— Ничего абсолютно.

— Тебе грустно?

— Ага.

— Грустно оттого, что еще долго здесь быть?

— Все вместе.

— Но и светлое есть (это я, чтоб самого себя успокоить).

— Есть.

— А ты знаешь, я сегодня провел странный день. Я каждую секунду ждал, что ко мне приедет жена, которую я не видел почти год.

— И что же?

— И вот она не приехала. Ты понимаешь это чувство?

— Очень-очень понимаю.

Он как-то так, как вчера рыжий пес на случайную ласку, откликнулся на мое признание. Мы как-то побратались сходным чувством.

Голова кончил скоблить. Стоит поникший у окна и поет себе под нос грустное.

Дождь прекратился. Черно и сыро в фортке. И комары касаниями по спине.

Голова:

— Махнуть бы сейчас через заборчик, и тю-тю, и устроить себе праздничек. А ты, я смотрю, уже одурел, спать тебе пора.

— Нет, Серег, мне щас хорошо. Чувство внутри хорошее очень.

— Никита, мы договорились с тобой оставить книжку мне на ночь. Я с трех заступаю.

— Да-а!

Все прочел…

Спать.

Выглянул в фортку — тепло, и от асфальта, травы, домов, деревьев поднимается мокрый дух прелости-прелести. Густой запах. Отбушевавшая размягченная природа словно подобрела. Небо спокойное и синее, такое, что хочется спать.

Нагиев храпит, спит с открытым ртом. Сопят ребятки. Им снятся сны.

Зной. Горячая кожа.

По асфальту идем, словно по песку. Пушинка тополиная. Загадал. Поймал в ладонь. Сбудется…

25.06.81.

Ох, лепота! Под холодной упругой сильной струей голым — и в солнце жарящее. Синь. И сидеть голым на шинели, брошенной в траву. Отмахиваться от мух и упорных слепней. Читать Пастернака. Вот наугад:

«Итак, опять из-под акаций

Под экипажи парижан?

Бежать, бежать и спотыкаться,

Как жизни тряский дилижанс?»

Не приехала.

26.06.81.

Сегодня обязательно.

Сидим с изячным Мишей в чайной. Он изячно ест и пьет апельсиновый напиток.

— Сырок надо есть ложечкой. Можешь написать, что М. провел сегодня удивительно полноценный день — он бегал на двести метров.

У Миши большой сливой нос и изячный подбородок. Большие, с полупрозрачными хрящиками уши и тонкая длинная шея.

Целый день я маюсь ожиданием. Все вокруг словно лишилось своих свойств. Я не слышу запахов. Мне никто и ничто не интересно. Я жду, жду. А Миша попивает лимонад из мутноватого стакана, черпает изячно ложечкой сырок, вкусно ест его, полизывая, и болтает о своей знакомой Аллочке Нучняк, о свойствах местных сержантов, о выставке «Париж-Москва», о том, что: «О бог мой, у меня совсем стало злое лицо здесь. Ты знаешь, я побегу, потому что я без спросу… Дочитал я до смерти Аполлинера, и очень мне его жалко стало, потому что причиной его смерти стала служба как таковая. Участие его в войне».

Миша долговяз и всегда небрит.

— О! Здесь прохладно, хорошо. Но надо быть исполнительным, иначе я их (сержантов) совсем раздосадую…

Без десяти восемь. С минуты на минуту может приехать Настена. Я звонил и ругался домой. Как мы встретимся?

Сердце давит на грудную клетку, и словно выделяется горячий сок и бежит по венам или по нервам, и горят, вздрагивая, нервы, и звучат. Да, я звучу — не слышный ни для кого музыкальный инструмент… И слабость, и кажется, что не выдержишь, и грохнешься в обморок. Это, конечно, чушь, но слабость.

Редчайший, чудный июньский день весь — мера. Ни комарика! Залитые спокойным вечереющим солнцем деревья и люди. И лазурь, и промельки ласточек. Ну когда же уже половина девятого?! Словно в груди застряла подушка и не дает дышать.

…вот телефон. Ну и она! Наша квартира… Второй день. Завтра утром отчим отвезет обратно. Софьюшка… У меня в гостях Кира Столяров. Андрюшка здесь же, сейчас копается в шкафу.

— Мы в прошлом году в Ялте пили мускат — «Массандра», сказочное время.

— Мне все интересно здесь. Все, понимаешь, чем бы я здесь ни был занят.

— Приехал с папой, выпил чудного вина. А у тебя там время медленно тянется или?..

— Погано, погано. Не медленно, не быстро — погано.

Настена:

— Идите кушать. Кушать идите.

— Идем… Идем…

— Ну пошли.

— Пошли.

Еще четыре месяца нам здесь кантоваться. Чудовище — ночная бабочка бьется в стекло — бычья грудь и громадные крылья.

Насекомые не понимают безнадежности своего положения.

06.07.81.

Утро. Девять часов. Объект. Деревянная пожарная вышка — усеченной пирамидой. Старые доски. Мы забрались с Андрюхой Ивановым вовнутрь. Уселись на полу на верхотуре. Небо в проемах окон. Тяжелые пошатывающиеся балки. Кайф. Отвалившись к деревянной стене, плыть в солнечной дреме. Парень, из пожарников, энергично взобрался к нам. Сматывает шланг уверенными движениями в круг. Сбежал, тяжело ступая (раскованно), по лесенке вниз — хлоп! — опять плывем.

Верхушки деревьев и промельки птиц.

Уже паутинка поблескивает…

Одуванчики пропали, зато трава по пояс, полна звона. Какой по пояс?! До подбородка стебли.

Бабочка…

Бесшумно лавируя между веток, падает лист…

Улитки, комары, маленькие юркие мушки…

Яростное июльское солнце, возбужденное ослабелой спелостью земной.

Звенит, стрекочет, тикает раскаленный солнцем воздух, словно дружные букашки вооружились бубенчиками и трещотками.

Зной звень — злой день…

Комаришка крылышками плачет.

Солнце — сияющее пуховое жабо, и в центре — раскаленное ядрышко…

Глаз разъяренного чудовища, а чудовище — это все небо — все!

Солдатики уселись кто куда — на ящики, на кучу рубероида, на траву — руки на колени, голову на руки, спят… Солнце печет макушки.

— А я на полу прямо спал.

— Жарко.

— Ага. Щас бы искупаться в чистой прозрачной воде — побалдеть, знаешь, так, полежать. Клё-ё-ё-о-ово…

— Товарищ прапорщик, вот говорят, делайте селикагельную. А как ее делать? Ножовки нет, планок нет. Пошлите меня домой, я хоть дрель привезу.

— Да дрель вон есть, ебено мать, у Сигбатулина, но он что, даст чужому дяде — чтоб ее урыли здесь, что ли?! Нужно ему очень, и я б не дал.

— Ну а что с Адиловым?

— Он на него напал, ударил там бляхой или чем. Начал убегать… Не знаю, я слышал, что рапорт написали, а если ему еще припишут, посмотрят с детства еще, как он в десятом отделе пил, — выгнали его оттуда. Это еще хорошо, что прапорщик был, что высшее начальство не попалось… Ему ж один хуй! Пьяный же был — на ногах не стоял… Посадят. Хорошо если еще на два года. Это хорошо в дисбат… Ну как там, что там в семнадцатом боксе — порядок? Да-а! Как у кота яйца.

Афонов:

— Запиши, что я щавель ем. Ха-ха-ха!

— Нет уже таких свежих и сочных листьев, как были.

— Да, природа уже зрелая, как женщина тридцатилетняя.

— А солнце — ебарь. И вот оно будет июль, август жарить, а потом осень — нега.

— Да-а…

Ночь. Птица. Какая? Не знаю. Верещит, словно точит ножичек о точильный камень. Ветер. Синее с прозелянями небо. Листки березы. Сорвал листок, смотрю сквозь него на фонарь, прожилки раздвоенные, оказывается, уже появились в зелени. Шелковые пятнышки смерти…

В казарме… Дневальный сидит, к уху приложил самодельный приемник. Зеркало — моя подбородистая, усталая физия…

Большая страшная моль мощным моторчиком бьется в стекло.

Я — дневальному:

— Тише!

Чертов его приемник — глупые продажные дикторы…

Небо светлеет к утру, и молодеет ветер, он задирает, ворошит листву…

Читаю жалобы Бальзака Ганской. Хочется курить кальян и пить кофе. Хочется целовать свою жену и потягиваться, развалясь на диване. Она рядом. Темно-зеленые деревья на фоне чистого синего неба чудного до слез, но слезы, наверное, от недосыпа.

Хогарт… Прочел гнусную книгу о нем М. Германа. Тьфу… Окно распахнуто, горшок на окне, зеваю. Спать.

Герань — пыльные листочки. Мушки насрали…

Холодно. Я ощущаю свой костяк, обтянутый тонкой гусиной кожей. Небо светлеет на глазах, фонарь погас.

В ветре тяжелые ветви зрелых деревьев играются друг с дружкой, как зверята, толкаются, гладятся, обижаются, затихают, выжидают. И вдруг шевелятся, волнуются, дерутся кучей малой, одновременно и каждая по-своему. Вот одна расталкивает всех! Другая любуется собственной гибкостью, но они не каждая сама по себе, а все вместе. Все вместе. Все вместе — крона!

Уже утро, неудержимо светлеет.

07.07.81.

Этот обычный, обычный армейский день. Я дежурный… С десяти заваливаюсь спать до обеда. Приходит будить меня дневальный — Попуша:

— Товарищ младший сержант, товарищ младший сержант, Никита, меня опять этот прапорщик не пускает, говорит, чтоб дежурный сам приходил.

— О! Черт возьми вас всех. Ну иди попробуй пробраться еще раз. Нет? Придешь — поднимешь меня (заготовка).

Он уходит, и я опять зарываюсь в одеяло, больше он меня не тревожит, но уже не спится. Я слышу, как возвращаются с объекта батареи. Как солдатушки роются в своих тумбочках, врубают проигрыватель, топают в умывальню, скрипят перекладиной. Потом затишье. Ушли обедать. Сна уже нет совсем, но вставать я еще не могу. Лежу с открытыми глазами на боку и смотрю, как ветер треплет ветви березы в окне. Листва переливается на ветру. Потом опять приходит Попуша и уговаривает меня встать и идти обедать:

— Ну нельзя же так не есть целый день, товарищ младший сержант.

— Можно, Попуша. Иди пей мой компот, я не буду.

И как только он уходит, я уже хочу и есть, и пить компот, но поздно. Встаю, чтобы идти в чайную, но когда натягиваю сапоги, вспоминаю, что у меня ни копейки. Сажусь в ленкомнату и начинаю читать. И вот я сижу в ленкомнате, читаю письма Бальзака, заходит Семембаев. Отбирает у Иванова приемник, орет на Попушу. Я пытаюсь говорить с ним — бесполезно. Резкие движения, до заикания нервная речь, округленные коричневые глаза, толстые губы…

09.07.81.

Вечер.

Моргуна Гришки рассказ:

— Я как приехал в город, в военкомат поехал на учет встать. Ну и стою там, пиво при вокзале пью. Она заходит (жена), ну я говорю: «Давай здесь постой, я возьму еще две кружки». Ну и взял. Выбегаю из вокзала, где жена? Нету-ть. Идет с парнем… А там трава — ну в рост, не косят ни хуя! Ну и слышу голоса — она… Ну ясно, чем они там занимались… А потом мне еще медсеструха встретилась по абортам, в поликлинике нашей. Говорит: «Да брось ты ее». «А что?» — спрашиваю. «Да она три дня как с самолета. Что за самолет, знаешь? Во-о-о. На седьмом месяце была». Во-во. Я ж уж как одиннадцать отслужил к тому времени — вот так. Ну я ее прижал потом в черный угол. Плакала. Баба есть баба. Говорю, не нужна ты мне такая. Окрутили они меня по дурости. Тетка у нее — председатель сельсовета. Шестнадцать лет мне было. Понесла от кого? Не знаю, от кого. Двадцать восемь лет ей сейчас. Двое дочек у нее… И мой… Старшая — ну змея — тринадцать лет. А младшая… Младшая — хорошая девочка… Гуцулка (хохлушка)… От гуцула… Старшая… Она и сама не знает, поди, от кого… Там Дворец съездов — трактора, машины… Тьфу… А мой молдаванином, значит, будет. Я, вроде как, из Молдавии. А поет как! Не поверишь, Никит!. Как-то мы пошли на косьбу, ну ей говорю: «Ты там по дому справишься, приходи помогать». Так она напилась, а у нас там через речку длинные такие доски, навроде мостка, положены — клади. Так вот она с этих кладей в муть-то и шлепнулась. Там и уснула. Во как! Теща как узнала, палку схватила и к нам — пиздить ее, значит. Вбегает и орет на нее, и давай ее палкой дубасить. А мне по хую! Я ушел — пусть воюют. Только ты ее как ни пизди, она все равно что задумает, то сделает. А напивалась-то как! Стыдно, Никита, я б уж давно повесился! А подруги ее, суки, пробляди, пользуются этим. Им, мандам, интересно. Как магазин откроется, она уж с утра туды бежит. Во как, Никита! Развожусь, в пизду! Комбат сказал, как вызов придет, уволим. А щас другую нашел — в отпуске был у родителей, там девчушка, десятиклассница. Хорошая девка — нетронутая. Соседка. На танцы ходил с ней. Гулял потом ночью, но ничего не дала — нецелованная. Говорит, дам сейчас, ты у меня полжизни возьмешь, а потом еще другую там найдешь, а меня, порченую, кто возьмет? Правильно ведь сказала. Дом у нее свой. Нет, хорошая девка. Но меня, Никита, к другой тянет. Хорошая женщина, Никита. Переписываюсь с ней щас. Я тебе фотку не показывал? Ну покажу. Она большая, фотка — в кармане не ношу. Хорошая женщина. Нет, ну я думаю об этой девке, соседке своей. К черту всех этих баб, женщин… Эх, еще четырнадцать лет стерве этой выплачивать… Тьфу! Да, есть чего-то… Вовкой назвал. Владимир Григорьевич. Вот так вот, Никита. Дурак был, окрутили меня, но я ее еще посажу, дуру, и сына отберу. Это я здесь приблатнился, а тогда жизни-ж ни хуя не знал! Ну что ты возьмешь, шестнадцать лет. «Гулял? — спрашивают. — От тебя залетела — женись, а то посадим!» Ну а как восемнадцать лет исполнилось, расписался. Вот дурак, что расписался. Вот так-то.

Наряд по столовой. Я был старшим рабочим… Безделье. Читал Акутагаву. Наблюдал за ребятками. Поржавелые кончики травы — примета июля.

Скамейку выкрасили. Сел. Прилип — смех.

Жора Серсенбаев рассказывал о чабане-миллионере — казахский скупой рыцарь. Спор двух баев: один: «Я вот отсюда до станции (тридцать км), если на каждый шаг червонец буду класть, у меня еще останется». Второй: «А я, если вот так идти буду (показывает — пятку к носочку, пятку к носочку) и в каждый след по двадцатирублевой кидать, у меня еще на обратную дорогу хватит».

Разговорчики:

— Я тебе говорил, говорил, Гульченко приедет с бытовым сифилисом.

— Завтра Папа выходит, конец лафе нашей.

— Сраная авторота… Пришел сюда, который на полигон едет.

— Никита, похудел ты.

— Не похудел он, а все пишет. Осунулся.

— Дай я докурю…

Да, еще вот про паучка… Паучок бегал по Акутагаве, потом вбежал мне на палец, бегал по ладошке. Я следил за ним, вспоминая мураша… И думал, что же он будет делать дальше, паучок, ибо, когда он опять засеменил по книжке, я вращал ее так, что сбежать с нее он никак не мог.

Вдруг.

Замер и как-то так сжался, что ли, скрутился, поднялся на двух лапках, напрягся и вдруг плавно «вознесся», словно ухватился за тончайшую нить, и улетел, гад. Улетел паучок…

Улетел паучок.

Разговорчики:

— Вы мне лучше скажите, как эти цветы называют.

— Цветы? Не знаю, я в цветах не того. И потом, они закрылись щас.

— Ну если б открылись.

— Пиши: декоративное растение — и в кроссворд, там решат… Никит, Шушко едет. Пиши и про него тоже.

— Строиться, шестая (команда)!

— «Но возвратить уже нельзя, и я не-е-е знаю…» (Поет.) Черт ее знает, что за песня.

Светло мне.

Деревья подсвечены закатом.

Пушинкой месяц,

То парящие, то всем телом трепещущие птицы,

Комаров уж нет почти.

Небо бездонно.

14.07.81.

Вечер.

Адилыч:

— А я утром лежу, бля, проснулся, щупаю — ебано мать — глаза нет. Товарищ лейтенант, где, говорю, мой глаз?

— Да вот же он.

Адилыч вышел с губы.

— Ты, бля, сука усатая, я тебя, падаль, уволю! Хуль мне эта камера, я свое отсидел!

— И думается, что эта жизнь навсегда вошла в тебя. Как ни оглянешься — все с карабином за тобой… А мы как залегли в камере, и гимн: «Союз нерушимый…»

— Да замолчите вы наконец!

— Шинели давай.

— И вот ты с ночи, бля, уже не спишь — часы считаешь…

А я в камеру захожу, два пацана со школы поваров — молодые, два месяца отслужили, еще ничего не знают… Я отсюда чиркалу, отсюда курево, а их — мух ловить. Вот так можно жить — романтика… Когда много ребят, еще можно жить… Но когда один… Нет, одно нам здесь везет, что часть эта краснознаменная. Я это Красное знамя не знаю чем благодарить. Я когда буду уезжать, если дадут возможность, хороший засос на него поставлю… А этот мне говорит (Зайцев): «Адилов, тебя ржавым патроном в карьере надо расстрелять». А Алютов: «Почему твоя мать вовремя аборт не сделала?..»

15.07.81.

— Ну откладывай.

— Разложи ты, я пока запишу. Я буду меньше.

— Я знаю, поэтому хи-ха…

— Ну разложи, Андрюш…

Ужинаем… Объект. Я подался в столяры. Обиваем селикагельную… Вкусно пахнет вермишель и рыба. Обливались из резинового шланга голые по пояс. Мухи. Бархатное солнце. Мухи ползают по хлебу.

На странной сварочной конструкции белой краской: «Вешайся, Боба».

Мусорный ящик.

Надпись:

«Отходы.

Ответственный прапорщик Крупенин А. И.»

Луна желтая (свет вдруг погас).

Рассказываю страшные истории:

— Слава богу, что я не про деревья-убийцы рассказывал, а то бы мы все здесь под кровати бы залезли…

16.07.81.

Вытянулись подсолнухи на грядке у Ракитянского. Помахивают сердцеобразными прохладными листьями.

Кайф полуденный. Лежу на шинели в траве.

Березовая рябь. Каждый лист дрожит по-своему.

— Никита, уже скоро семечки будете лузгать.

— Да-а, я вот уж вижу.

Роняет береза листья. Плавные, бесшумные. Только разве чиркнет за ветку и в траву или мне на пузо…

18.07.81.

Вдруг нагрянули ко мне Даша Кома, Ильдар и Нюра. Даша зовет в Орел.

— Но приятно, между прочим, вот это понимание…

Холод… Нюра.

— Чем чаще я буду говорить и чем чаще… Потом, я действительно малограмотная… Гармония… То счастье…

М. «Пионерская», ул. Кретанаевская, д. 57, корп. 1, кв. 38 — Нюра Лазарева.

19.07.81.

Ленивое воскресенье июля.

Мухи.

Гриша.

Усыпанная опилками селикагельная…

Мозоли от шлямбура…

Гришина нерадивость… Ну и увалень!

Топчаны выволокли на улицы… Кейфуем. Пожираем крыжовник и смородину.

Сж-ж-ж-ж, сж-ж-ж-ж, сж-ж-ж-ж и сж-ж-ж-ж.

Читаю Гегеля «Лекции о доказательствах бытия Бога».

Уходим.

Жара не спадает.

Не было воды, вдруг — фонтан из шланга.

Поливаем траву, деревья, укроп, себя. Голые под брызгами! И мух сразу меньше.

Смотрю сквозь ствол на вечереющее солнце. Ствол плавится.

— Э, э, э! Гриша! Чудовище, охуел, что ли, блядь. Щас уебу! Я те серьезно говорю, дурак. Тут книжка лежит. — Гегелю досталось из шланга.

Пребывание вещей — это их материя.

Все, конец паркнаряда!

— Гриша, садись, чудовище медлительное.

Сюжет — трое в паркнаряде: я, Иванов, Гриша… Воспитание Гриши…

Гриша — масло.

Гриша — полы.

Гриша долбит дырки.

Гриша отвечает на вопросы.

Гриша бьет мух!..

— Никит, извини, я не хотел, я думал…

— Я понял, понял, понял.

Зной.

Закат в листве мерцает,

Звон безумной саранчи,

Куст чуть слышным восклицаньем —

Помолчи.

— Ох, блядь, чертовски интересно жить!

— Чертовски? Я согласен с тобой, старик.

И сейчас мне почему-то кажется, что время работает против меня.

Сюжет: он приехал домой. Вечер с отцом. Ночь. Разговор. Утром сорвался. Шлялся по городу. Девчушка…

— О! Старик, я не знаю, что было бы со мной в армии, если бы не караул. Караул — это не армия. Караул — это когда ты один на один.

Один. Майор нас поднимает и в лес на два часа одного. Про винтовку можно забыть, про проволоку.

Я сюда вернулся без особой горечи. КПП прошел, тут же бросился в глаза строй. Раннее утро — и строй.

А зачем вот эти вот гуляния салаге? Зачем на кровати полежишь? Зачем одуванчики выдирает желтенькие? Зачем сугробы ровняет по пути? Это бацилла. Это жизнь во зле. О! В армии чему научился — остро воспринимать. И вот я его схватил за хвост, а на воле дышится действительно по-другому, я сейчас чувствую, что все это не то, нет. И жизнь — она, она, сука, хороша. Мне скоро должно стукнуть двадцать два года. Это еще не тот, конечно, рубеж, но есть, конечно, что поглядеть. Почему пропала острота мира? Притупилась. И, наверное, было уже такое состояние, когда мерзость не удивляла. Я уходил, несмотря ни на что. Да, вот так вот. Ну здесь мне это все о себе… И я щас тоже учусь. Отчима я понял, черт возьми… И вот если б в семнадцать лет… я б не задумался бы ни на грош об «этих порядках», а тут и стол, они волнуются.

— Ты трезвый?

— Я пьяный, но все нормально.

И тут я стал ловить себя на мысли, а ведь раньше-то я не… Тут связь с ними начал чувствовать, хотя бы уж близкие. Какого черта нам быть зверьми! Ну вот так, отодвинуть от себя эту железку…

27.07.81.

К вечеру.

Июль кончается. Впереди последний месяц лета, вместе с которым я навсегда умотаю отсюда.

Щас спрыгнул с подножки самосвала громадного КрАЗа.

Объект. Опять на неделю. Субботу, воскресенье был дома. Сонюшка… Софушка бегает, лопочет, опасливая. Чудо! Гуляли, кормили, пи́сали, какали, ели, засыпали. Гуленька. Соня. Голышка.

Настенька…

Я вошел, бросилась, прижалась:

— Никитушка-а!..

Так трагически… Что?..Что случилось с ней?!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Никита с Андреем Ивановым воспитывают Гришу, ссорятся и мирятся, созерцают мир вокруг и смакуют приближение дембеля, капитан Бутц совершает ночное унизительное нападение на Иванова; Голова рассуждает о природе женщин, и надвигается солнечное затмение

Вхожу в траву, в цыканье саранчовое. Какой необычайной силы, явственности, почти зримости стрекот мерцающий… Пчелы… Кремовые стебли — до глаз. Вздрагивающая на цветке пчела.

Ужинаем. Ворона стащила кусок хлеба. Гриша чавкает. Мухи уже кусаются… И звон, звень, стрекот. Цвирит, звирит саранча.

— Ну давай, Гриша, иди помой посуду, а потом я тебе дам книжку — посидишь почитаешь.

— Боксы закрой.

— Вот закроешь боксы, переберешь два мешка фасоли и гречки. Ха-ха-ха.

— Золушка ты наша.

Ушли.

Ужинали «на природе». Две грубо сколоченных лавки, стол ДСП, покрашенный серебрянкой, и букетик недоеденного укропа с желтоватыми цветами и бежевыми корнями… Куриные лапки. Мухи минерничают по столу — хоботульки.

Ночь… Глубокая. Читал… Вышел. Тикает… Звезды. Шорох в траве… Много звезд. Ждал… Вдруг упадет? Шея заболела… Приготовился загадать (про роман)… Не упала.

Шорохи в траве… Темные массивы деревьев… Кто это? Что это? Пятнышком мышь перебежала у самых ног. Звуки можно сосчитать. И гул…

А в полчетвертого я проснулся от крика Андрюхи… Идиот капитан Бутц, увидев, что у нас не горит свет (куда он ехал, откуда и зачем на своем велосипеде?), тихонько открыл дверь и бросился на спящего Иванова, схватил его за горло и штаны и потащил с топчана.

Андрюха Иванов:

— Ну хорошо, хватит!

Я:

— Что с тобой, Андрюша?

Бутц кричит:

— Зажгите свет!

28.07.81.

— Гриша, не чавкай.

Хрупает сахаром, по-купечески, вприкуску.

День начался!..

Солнце скрыто матовым небом, свежее, совсем не жаркое утро. Хмурый Андрюха, еще не забывший ночной испуг. У пореза березы вьется мошкара, осы, мухи (зеленые, блестящие и черные). Разнокалиберные бабочки… Осы оттеснили всех — тигры…

— Слушай, до каких пор подсолнухи могут расти?

— Выше они уже не будут.

— Будут.

— Еще выше?

— А я, между прочим, Никит, ни хуя не испугался. У меня же сработал инстинкт самосохранения. Потому что я сразу понял, что это, этот мудак… Дикий случай.

— Нет, вообще, бедный Андрюха, день поработал, создал шкаф, лег отдохнуть, приходит мудак Бутц, хватает за горло и тащит.

— Вот так вот, Гриш, понял?

— А ты, сука, спишь, блядь! «Дедушку» там, можно сказать, убивают, а ты спишь! Над Никитой я уссываюсь. Вскочил с кровати: «Андрюш, что такое, что такое, Андрюш!» Ха-ха-ха. Нам сегодня надо двери сделать. И все, со шкафом пора кончать, надоели уже.

Перекуриваем в селикагельной. Работка. Напильничий скрежет, стружка, мухи, повизгиванье пилки.

— Гриша, ты можешь мыть окна?

— Мо-огу-у…

Гриша скребет окно.

Андрюха (зеркало):

— Видишь, синяк какой. Скотина… Опять, что ли, усы отрастить?.. Что-то мне понравились усы. Что ты ржешь, Гриша, а, довольный, бля, чего-то, плакать надо, Гриша-а! Иди сначала на улицу, там процарапай все, — ушел. — Ну надо же быть таким дураком, я удивляюсь. Хорошо я не испугался. А если б мне что-нибудь кошмарное снилось, мудак, бля. Я ему говорю: «Я тебе не скотина, ясно тебе?» Не, действительно со мной два раза уже так по-скотски обращались. Не, ну представляешь, так сладко спал, че-то только ни снилось: какая-то девушка очень красивая. И вдруг тебя стаскивают с кровати и начинают мять. Я никаких мух не чувствовал, они жужжали, мне даже приятно было… Вот не помню, кто такая. На меня она сильное впечатление произвела. Взял шинель, постелил в верхнем парке, потом ее привел, и тут Бутц. Вот молодец, Гриш, так продолжай.

— Между прочим, он от этого наслаждение получает.

— Конечно, скотина! Ебанутое создание! Я его возненавидел, бля, суку. Он это понял, кажется, и пожалел, сука. Службист ебаный. Мир не без добрых людей. Бля, вот странно, я даже ничего не почувствовал, кроме злобы. Ни испуга — ничего. Я слышал свой крик, и какой-то он был женский тоже… Трус… Бля, я хотел ему въебать, бля, но подумал о последствиях.

Прапорщик Стан (по поводу):

— Не-ет, вообще-то если только меня так разбудить, я ж вздрагиваю ночью. Так сплю, как мышонок, — не хриплю, не храплю. Но если вот так разбудить, могу напугать, бля. И вот когда на новом месте токо вот засыпаешь, вых, бля, кажется, что с кровати падаю, особенно если на низком, на раскладушке. Вздрагиваю, и пиздец, бля. Моя пугается. Проблема.

— Андрюш, если б ты вдруг встретил самого себя, ты бы дружил с ним?

— Не знаю.

— Ну подумай, Андрюш.

— Гриш, ты играл в дочки-матери на деньги?

— Не-ет. Не играл. А почему я должен играть?

— Дурак ты, Гриша. Гришя-я.

Высокая власть — это свобода проявления. Здесь почему столько мудаков? Нет, они здесь не развиваются, они здесь проявляются. Он прикажет тебе: «Слушай меня!» И будешь слушать. На вытяжку слушать будешь. И поддакивать, и подхохатывать, подвздрагивать и подпевать, и подвизгивать. Ну, может быть, не будешь. Человек армейский — человек, истину постигший уже, на все вопросы себе уже ответивший. Паче и вопросов-то особенных и не имелось. Человек, дошедший в развитии своем до пределов, до абсолюта своеобразного. А хуй с ним — надо чай допить — ужин.

— Гриш, тебе наша жизнь такой не кажется?

— Ну кажется немного.

— Ну а в чем конкретно?

— Ну так и знал, что вы мне этот вопрос зададите.

— Ну скажи, в чем, Гриша?

— Ну чего говорить, вы сами знаете.

— Ну так в чем, Гриша?

— В чем-в чем… Знаете ж все равно.

— Ну интересно, Гриш.

— Ну что интересно, что это — допрос с пристрастием, что ли?

— Ну подумай, скажи, Гриш.

— Ну чего «подумай»!

Думает.

— Ну! Ты не знаешь, чего говорить, или не хочешь?

— Не знаю, чего говорить.

— Плёхо-плёхо, очень плёхо.

— Ну а ты можешь сказать, в чем выражается страшность?

— Я ж те говорю, со стороны видней!

— Не, Григорий, ну ты просто попробуй разобраться в своих ощущениях. Ну-ну, Гриш, так не высидишь. Ты начни говорить, и тебе придут слова.

— Ну чего говорить тут, господи?! (Гриша говорит, словно отбивается от мошкары чуждых слов…)

Так ничего и не вытянули. И тогда я обрушился на него с монологом о Грише и нас, о вечном и бесконечном, о Боге и вселенной. И они слушали меня.

«Бытие мира состоит в том, чтобы иметь момент бытия, но — снимать этот свой разрыв, раздвоение с Богом, возвращаться к своему истоку, вступать в отношения духа, любви».

Гегель «Мир».

Андрей:

— Вот я в людях стал лучше разбираться здесь. Я чего убедился, что первое впечатление меня не обманывает: если я решил, что этот человек нехороший, в конце концов он показывает себя отвратительно. Вот эти вот — Катька и Мишка, в общем по сути они несчастные люди. Не ощутили они счастья. Было какое-то мимолетное такое счастьице, маленькое, вообще мне кажется, чтобы человек достиг настоящего счастья — это так сложно. Само не придет. Ничего хорошее само не придет. «Надейся и жди». Идиотская песня. До чего? (Поет: «Надейся и жди. Ха-ха-ха!») Да, вот щас человеческая речь насыщена до того не осмысленными, но затасканными фразами, до ужаса… Вообще вот с этим Бутцем у меня все явнее и явнее проявляется вот это. Унизил он меня. По сердцу вонна… Бля! И я ему это не прощу…

Ночь. Мы с Андрюхой на табуретках в селикагельной.

Мухи. Курим.

Андрей:

— До чего унизительный… Мне кажется, я его долгое время не забуду, то есть я его не забуду вообще. Но вообще за это мгновение у меня в голове столько информации… Вот если бы он меня еще тащил дальше, бля… А ты-то сидишь. Не… Ха-ха-ха! Ты меня… А когда он вернулся, у меня внутри… У меня вот даже затряслось все, я ушел, вот сюда вот ушел, а этот женский крик, я явно его услышал. Ото сна, что ли? И сам его испугался. Вот этот крик меня больше всего и напугал. Сам себя я напугал. И вот мне кажется, если со мной еще такая история произойдет, то я испугаюсь точно.

— Точно испугаешься?

— Да-а. Вообще, вселил он какое-то… Да и удивительного нет. Засыпаешь не дома, в лесу. Вообще, я человек даже можно сказать очень впечатлительный. Но нельзя меня заставить поверить в то, во что я не убежден путем собственного осмысливания. Вообще, в начале службы я ходил по постам с опасением, но довольно… Я не любил ходить на свету, мне больше удовольствия доставляло ходить в темноте, глядя на свет. И вот знаешь, когда хуево? Когда вот там, в караулке, находишься, звонят по ГУ и сообщают, что сбежали откуда-то опасные люди. И ты идешь на пост. Вот щас, например, мне очень страшно одному ходить ночью. Может быть оттого, что пережитый страх… Не то что темноты…

— Мыслей своих боишься?

— Вот, например, меня что всегда пугало — резкое появление человека около меня. Р-раз — человек. Это страшно на самом деле.

— Там что — чай, вода, мухи? (Чайник запотелый на столе.) Пить его можно, Андрюх?

— Вообще, мне кажется, кризис нашего разговора с Бутцем не прошел. Не знаю, как внутри тебя, но у меня отложилось очень многое. Я не смогу успокоиться, пока ему не выскажу кое-что. Этот разговор будет на пользу. Хотя мне совершенно не хочется никакой пользы ему. Меня, знаешь, что в гнев приводит? Вот если бы я испугался, нервное такое потрясение если б со мной случилось… У-у, блядь! Вот это вот меня больше всего бесит.

— Можно этот пить чай, Андрюх, там нет мух?

— Можно.

Булькаю чаем.

— Слушай, пойдем пройдемся.

— Угу.

На улице воздух прекрасный.

Встал к окну.

Андрей:

— Вообще, мне больше всего хочется, чтоб щас ничего не менялось, а просто бы я пришел бы домой… вот этого мне больше всего хочется. Ты знаешь, чего я ощутил за последнее время: как ты в свое время говорил о своей Настене, так я могу сказать о своей Татьяне, что если суждено ее потерять, то… Вообще, у меня проснулись очень обостренные чувства ко всему.

— Ну чего, пойдем, Андрюх? Пойдем?

— Пойдем… Вообще, все несется куда-то в пропасть.

— Почему ты так решил?

— Да вот это все разложение людей. Причем все явнее и явнее проявляется. Человечество должно выжить, но все вокруг говорит о том, что оно не выживет.

— Мы об этом не узнаем.

— Неизвестно. По-моему, можно вычислить, вернее, понять будущее. Коммунизм на Земле… Это скорее на Марсе жизнь зародится. Пока существует человек, будет существовать все нечеловеческое такое, бля, мерзкое. Как, бля, я вот мухе жопу отрезал, и мысли вылетели из головы. Вообще, после армии нужно уединение, уединение, уединение, мне вот лично. Вообще, в ночи что-то гудит, она вся полна гудения.

— Да это мухи эффект создают. То она, сука, в чайник залезает, то в трубу. То бабочка бьется в окно. Если себя настроить на страшный лад, то вообще каждый звук будет пугать. Только путем разума и самовнушения можно преодолевать все, да?

— Да.

— Ну че, пойдем, пойдем на улицу, возьмем сигаретки.

— Ох, тревога какая-то, тревога.

— Эх-х, и Гегеля я опять не почитал…

— Но вообще, здесь такое количество мух. Сколько в них энергии. Вот недавно открыли животное, оно такое маленькое, со спичечную головку. В земле живет. Так вот, чтобы ему выжить, не умереть, оно должно все время двигаться и есть, иначе оно замерзнет.

Самолет.

— Мухи, они фанатики! Во!

Андрей:

— Нет, твои мысли мне очень понятны, все. Только меня бесит, что вот, вот такая горсть пшена, и только по одной выкидываешь. О! О! Как я хочу Татьяну осчастливить, если б ты знал! Что плохо, во многом испорченный она человек. Это все поправимо, конечно. Но… У, гад, блядь! (Гоняет мух, выдыхает.) Ну пойдем, Никит.

— Угу.

— Смотри, какая темень.

— Да.

Собака вдали, цыканье, бибики.

Ссыт Андрюха и… да и я. Звуки все. Небо.

— Что это, Андрюх?

— Сварка, может быть.

— О, и звезд прибавилось. Дырявое облако словно протерлось.

— Да, ты знаешь, тридцать первого июля будет вообще солнечное затмение — солнце померкнет минут на пять.

— Цыканье — это как-то очень подходит звездам. Да, словно звезды цыкают.

— Нет, мир утром прекрасен. Не сравнить с ночью… Такое милое блаженство…

Семь часов. Светило уже пульсирует, выпекает свои золотые диски. Повернулся затылком к нему, словно теплые ладони наложило на затылок. Далекий петух сменил далекую брехню собаки.

Бабочка вытанцовывает.

Клочок облака тает в лазури надо мной.

В колодце — нежно-желтый лист.

Даль серо-голубая, в дымке.

Зеваю, потягиваюсь, словно дотянуться до нее хочу. До солнца.

А! Пойду еще «харю помну».

Сладко утречком поспать.

День. Жара необычная…

— Сегодня двадцать девятое?

— Ну, за три дня мы еще горы свернем здесь.

— Были бы горы.

— Пойдем посрем.

— Смотри, куст посох.

Шуршащую горстку листьев растер в ладони — порошок осени.

— Курочка или петушок?

— Петушок.

— Петушок?! Нет, курочка.

— Смотри, солнечные паутиновые лучи сквозь листья. Нет, они словно стальные волосы, отшлифованные наждачкой.

— Ты уже посерил? Давай.

— Ну куда тебе всю газету?!

Позеленевшие мшистые доски сортира. Как я стеблинку… Курочка? Так ветер это дерево. Он загадал, наверное, и сгреб с него листву.

— Ну пошли на пилораму.

— Иду-иду.

— Ну пошли.

— Идем, идем, идем.

Дел трухлявье под пилой покойником.

Солнечные блики перемигиваются на полу, пора обедать.

Пошли дождя, Вседержатель!

— Ты там оставил шило, Андрюх.

— Да.

— А вообще, мне нравятся те полочки. Для наших полотенец удобны.

— Станут для ботинок.

Андрей (зеркало):

— Так, прорастание усов. Ух, губы какими-то серебряными стали. Как Александров говорит, некрасив, но чертовски мил. Ну что, может, пойдем?

— Ты мыло оставил.

— Да-да-да.

Андрей, в тапочках, надувает живот, гладит себя по нему.

— Писулькин, я пошел. О, бля, надо было тумбочку закрыть — там столько мух.

— Сигареты возьми и укропа.

— Это ты сам возьми, я не буду брать.

— Ну и не надо.

У нас появилась собака. Чернуша. Гриша ненавидит ее. Поглядывает из-под бровей и ненавидит.

— Гриша, давай угостим его твоим сахаром.

— Ну ничего себе! Чего это?

— Дай полкусочка, Гриш.

— Дайте уж лучше кусок, или вообще не давать.

— Ну, равенство-братство, Гриш. Мы свое отдали — твой черед.

— Где он там? О! Как грызет. Разгрызть не может.

— Молодец, Гриш, молодец, это дело.

— А давай весь твой сахар отдадим?

— Ну уж весь — это все. Ну уж нет!

И чмокает, и чавкает, и быстрее, быстрее, быстрее выпивает свой чай.

Дракончик поглядывает на меня из-за дерева и хитро лыбится, дышит по-собачьи. Ловко, мол, я под Чернушку, а, Никит?

— Здравствуй, Драконище.

— Что ты, Григорий, с ума сошел, хотел второй кусок сахара отдать?!

Наблюдаю за Гришей.

— Приятно есть, да, Гриша?

— Угу (жует, запивает из чайника).

— Есть какое-то в этом удовольствие — природа и пища.

— Угу (второй глоток).

Андрюха играется с Дракончиком. Тот работает под развеселого молодого пса. Носится. Андрюха его ловит, как брат.

С чего бы это вдруг Драконище решил меня навестить? Дождь!

Ночь. Собака.

— Им всегда снится еда.

— Почему?

— Они всегда чавкают, чмокают во сне.

— Как Гриша?

— Если б ты видел, какое у него было лицо. Если б ты отдал, с ним, наверное, истерика была бы.

Ночь… Дракончик спит задумчиво на опилках. Андрюха ушел, и я наблюдаю, как сквозь черноту в собаке проступает хрустальность.

— Ты уже помыл?

— Конечно, чего там.

— Там оставил полотенце и мыло.

Руки моем. Спать.

День двадцать девятый месяца июля года тысяча девятьсот восемьдесят первого отошел.

— День прошел, ну и хуй с ним!

— Нет, нет, нет, нет, нет!

30.07.81.

Жара. Непроходящая духота. Мне кажется, даже мухам жарко. В пять часов прогудело. В шесть прибежали. С шести работаем. Селикагельная преобразилась. Бывшая замухрыжка с ободранными стенами сейчас превращается в роскошную, обитую дорогим оргалитом (и как обитую!), с блестящими алюминиевыми прокладками лабораторию. Заново побеленные стены радуют ровной белизной. Сколько понимаешь за такой вот простой, в общем-то, работой, и сколько в ней радости. Люблю запах свежей стружки. Люблю, когда гвоздь входит в податливое тело дерева. Люблю.

Усталость раскидала солдатушек по траве. Смотрю на них из селикагельной. Окно пахнет свежей краской. Мытые стекла, кажется, парят в воздухе. Гриша потрудился на славу. Андрюха подкрашивает кое-где опоры под потолком. Ласково, словно причесывает комнату. Ветер поднимает дорожную пыль и гонит смерчем на деревья.

— Ты смотри, тревога будит природу. В тот четверг ее вообще в четыре разбудили. Этак ей надоест подниматься и тогда…

— Точно.

— Геришя, эх, Геришя, еще двадцать один с половиной месяц тебе пробуждаться, Геришя.

Рисуем на двери свои портреты. Я ору стихи. Андрюха со стола потрясает кулаком, Гриша ржет. Я — в окно: «Она без спутников одна, дыша шелками и туманами».

— Это же шедевр, Гриша.

— Га-га-га.

Шутействуем до изнеможения.

— A-а! Изнутри покрасить этот щит Андрюха?

— Точно. С серебрянкой она будет.

— Это гениально, Андрюха, Гриша, дай я побьюсь головой в твое пузо. Григорий, это решение. Ых! Гриша!

— Так, Григорий, берем оргалит и кладем на табуретки. Переворачиваем, вот так.

Гриша смотрит в окно.

— Ух-х, сколько воронья слетелось.

Андрей:

— Ворона — это очень далекая от человека птица. Она его боится и правильно делает. Человеку, Гриша, доверять нельзя.

Потрогал.

— Ты представляешь, у подсолнуха листья шершавые, как наждачка, и липкие вдобавок, как у слона.

В ветре пушинки обретают уверенность и силу. Быстро, плавно, словно они тяжелые и умные, снуют, снуют, пикируют тополиные посланцы по воздуху. Бреющий полет пушинки над травой.

Черт! Ветер кончился. Поволокло по асфальту.

Я слышу духоту, словно кто потирает ладони.

Сколько их, разевающих крылья бабочек. Они облепили потрескавшуюся, сочащуюся кору березы и пьют сок. Они словно аплодируют, благодарят мир за испытанное удовольствие.

— Никит, сколько у меня? Кошка, падла, всех смяла. Я их каждую — на иголочку.

— Смотри, смотри, смотри!

Пушинка приземлилась на крылья, и бабочка затрепетала, забурлила, вся устремилась вверх, за ней. Еще одна, еще, еще. Но ветер не пускает их, и они на одном месте, словно на ниточку нанизанные, дрожат мелкой дрожью.

— Нахалявщики, все нахалявщики. Мухи, осы, бабочки и муравьи там бегают среди них. Смотри, ни на каком другом дереве, только на одном.

Гриша выносит ящик, полный опилок, словно поднос с дорогими фруктами. За ухом у него сигарета, как у официантов карандаш. Вот идет обратно, ящик тащит за ушко. Что-то бормочет в такт шагам. Одна рука повисла плетью, плечи отвел назад — пузо… Смешно.

Пушинки завоевывают мир. Тополь-полководец простер ветви, как бы указывая цель, стремительные, хитрые, неуловимые, разлетаются пушинки, следуя тайному замыслу. А хорошо быть пушинкой. И боже, только не мухой! Бессмысленно просуетиться с месячишко в тревожном жрании и совокуплении и окочуриться под ненавидящей дланью или (тьфу, мерзость!) в сладострастных паучьих лапах. Я хочу быть пушинкой, я хочу быть посланцем, воином великого тополя-отца, призванным воплотить замысел Создателя.

Гриша улегся на траву, щеку уложил на кулаки, спит. Хлоп — потряс я его по заднице.

— Пойдем работать, Григорий.

Сел заспанный, смотрит в никуда.

— Гриш, принеси, принеси, там Андрюха отметил длинный уголок, чтоб отрезать. Принеси.

Собака убежала от нас еще утром. Дракончик так и не раскрылся тогда. А вот сейчас вбежал муравьишкой на коробок.

— Никит, ситуация такова…

— Ну чего, где уголок, Григорий?

— Да щас, Андрюха говорит, что докрасит — там же отрежет.

— Ну ладно.

Опять сел в траву, руки на пузо сложил, смотрит в никуда.

— О чем ты думаешь, Григорий?

— Та-ак, ни о чем особенном. А ты много из этой книги прочитал про этого декабриста, про Муравьева-Апостола?

— Немного. А что?

— Да так, интересная вообще-то книга. Век там дается хорошим в начале… А сколько ему было лет, когда его повесили? Двадцать восемь?

Фу, спину разогнуть, сесть на стул, расслабиться. Пошла работа — сверлим… Пот затекает в глаза. Капелька медленно, чудовищно нервируя и сосредотачивая на себе и так иссякающее внимание, ползет по лбу к переносице. И нет времени вытереть ее, стерву…

Андрей:

— У меня уж вся жопа мокрая.

И клево, клево!

А теперь мыть руки. В теплой воде колодца. Опустил, отдыхает. Ладони.

— Ну пошли, пошли. Сигареты возьми, Кит. Никита!

— Угу.

Ужин… Ливануло, побежали.

— У-у. Может, раздеться, под дождичек стать?

— Да подожди, давай доедим.

— Ты будешь щас чай пить? Все, я уже попил.

— Ты уже попил? И с сахаром? У, гад!

— Гриш, у тебя никто не отнимает. (Спина его… скребет ложкой по котелку и чавкает.)

Гром…

— Как будто, знаешь, все словно под желтым абажуром, и полило.

Зашел в плаще с карабином приятель Андрюхи.

— Андрюха, узнай точней, сколько время.

— Щас придут «часы».

— А куда ушли «часы»?

— Они моют посуду.

Гриша — сибиряк из-под Челябинска. Знаток насекомых.

— Который час, Гриша?

— Без двадцати одиннадцать. (Гриша час мыл посуду.)

— Гриша, ну и что, ты так до утра будешь стоять?

— Ну-у, а что… Нет, не до утра-а.

— Григорий, у тебя такая большая голова, иногда кажется, что в ней столько мозга.

Григорий:

— Ну ладно, хватит.

— А в ней знаешь что?

— Я сам знаю, что.

Часовой:

— Слушай, если не секрет, что ты пишешь?

— Щас объясню.

Все кончилось тем, что перегоревшая лампа прогнала нас спать.

У, бля, облака. В такой день и облака… Ждем (заспанные) всеобщего полного затмения солнца. Следующее в 2008 году.

Работаем.

Гриша принес в мисочке голубой краски.

— На пол, Гриш, вот слева, слева. Вот сюда на уголочек. Вот.

Сел на стол, мотает ногами, цыкает.

— А ты когда, Никит, уезжаешь из этой части? Первого сентября, да?

— Да, где-то так.

— У-у…

Андрюха вошел, ущипнул.

— Григорий (потряс фляжку), о! Давай, Григорий, отправляйся за водой.

Андрей:

— Гриша! Хых-хых! Он в основе своей примитивный какой-то.

Я:

— Да не, он ребенок.

Андрей (красит):

— Ой, бля, ой, ебоно! Мухи еблись и попались в краску. Ой, бля, они еле ходят. У ней морда в краске. Это судьба. Судьба, муха, судьба. Не, посмотри, как интересно, — она шла-шла, о, и та тоже. Повязли, повязли, бля.

— Это ты точно сказал про Ракитянского. Полевая мышка — вынырнет, покажет свою сущность, рыкнет и опять под землю.

Пришел Гриша. Молча положил на стол фляжку и опять уселся. Мотает ногами. Дышит. Сосредоточился на собственных бровях. (И тянет задать ему вопрос.) Существо…

Андрей:

— О, бля! Как, Гриша?! Работают люди? Сука…

— Чего сука-то сразу?!

— А чего?

— А какая я сука?

— Ух ты, бля, ну-ка вышел отсюда.

— А чего я, мешаю, что ли?

— Что я, не ясно тебе сказал?!

Они уже друг против друга. И Гриша покидает апартаменты.

В комнате сразу становится тоскливо. Воняет вдвойне краской и слышно, как вызывающе каркает ворона.

Гриша издает за дверью возмущенные звуки. Мы молчим. Андрюха красит. Мухи. Гриша уселся в дежурке на топчан, снял сапоги, руки сложил. Ему словно холодно. Он вздрагивает, чуть не плачет.

— Андрюх, знаешь, что я предлагаю? Давай, знаешь что, устроим — завтра целый день будем его хвалить. Ругань все равно на него не действует.

Андрей:

— Э! Будашевский, рядовой. Вот этот бачок доставите Нагиеву на ПУ. Э! Хорек, я долго буду ждать?! Ну-ка быстро, бля!

И Гриша тащит бачок на ПУ.

Андрей:

— Гриша… Вот у меня бывает, нападаю на человека. Тут, конечно, не без причины. У, бля! Он не понимает, куда он попал. Да не в том дело, что он попал. Он с людьми работает. Попали-то мы все…

Гриша возвращается.

— Чего, Гриш?

— Ну все. Чего?

— Отнес, да, уже?

Вороны как раскаркались. Сорока затесалась.

— Тебе интересно, что я пишу?

— Да, любопытно было бы.

Андрей:

— Знаешь, зачем они кричат? Об опасности предупреждают. Панику, панику делают. Вот эти на скалах живут. Вот, блядь, они активны! Там вот такой разъебай полезет за яйцом…

— Почему это? Какой же я разъебай?! За каким это я яйцом?!

— Молчи, бля! Еще будешь тут недовольство свое показывать. Я две недели терпел, бля.

Ночь…

Три часа… четвертый. Тонконогие громадные комары витают по стенам. Моль потрескивает у лампы.

Моем руки в колодце.

Конопушки краски.

— Дай майку (вытираемся майкой).

Сидим на столе, курим.

— Ничего этого не было…

— Да-а…

Любуемся «делом рук» своих.

Ночь веет в раскрытые двери. Ветер в ветвях. Я словно лечу. Дышится-то как легко.

Огромный глаз подсолнуха на волосатеньком (белые волосики) стебле. Желтые ресницы. Грациозный детина. Один обломился. Повис вниз головой буквально на кожурке стебля. И вот уже эта кожурка набухла спешащими живительными соками земными — поднимает голову цветок.

День. Ветер. Закончил обивку… Работа сделана, остались столы… Ждем тревоги… Ночь. Тревога.

Час размышления. То ли дадут отбой, то ли кинут на пункт зачехления. Темень в селикагельной. Откинулся на спинку скрипучего стула, ноги на табуретку, курю.

Андрей:

— Неужели наступит момент, когда я скажу: «Все, все, все!»

Я:

— Да-а, раскинуться на диване и сказать: «Все — воля!»

Андрей:

— Что-то мне щас на столе прям мягко — принцесса на горошине.

Прапорщик Ракитянский забрел с огоньком папиросы:

— На столе прям спишь?

— Вы садитесь, товарищ прапорщик.

— А где спать-то будешь?

— Офицеры здесь. Пять кроватей вам щас привезу.

— Привезут, да?

— Ну да.

— А где их?

— Да вот стол туда. Это туда. Раз, два, три, четыре, пять.

Пойду, что ли, в траву лягу у курилки.

— Андрюх, пойдем, пойдем на воздух.

Здесь солдатик свернулся калачиком на шинели, свербят, сверлят душу кузнечики. Улегся и я.

В траве пахнет травой.

Парень, руки раскинув, ухом прильнул к земле. Слушает шепот земли.

Отстань, комаришко!

Адилов, усатый, с перебинтованной рукой — еще утром он трясся в поезде Дербент-Москва. Руку перебило лопастями машины. Оттаявший, рассказывает…

02.08.81.

Но есть в армии свои маленькие радости. Грибной дождь — мандраж стекол.

А между прочим, колючая проволока, когда на ней капельки висят, очень красива — бриллиантовое посверкивание.

Сидеть в проеме двери на табуретке и смотреть в дождь. Капельки барабанят по кончикам сапог, искорками опадая в асфальт.

— Гриша-Гриша, он же шутит с тобой, а ты всерьез. Гриша, ты живешь в слишком серьезном мире.

Андрюха ловит, как мух, капельки с крыши. Боксирует по ним. Сбивает ладонью в Григория, Григорий обороняется.

Прапор:

— Русланову видел. О, бля, старая. На лице шкура, как у крокодила. Две артистки ведут под руки, но поет. И этого, бля, косолапого тоже видел живого. Этого… Вицина. Вытаскивает из портфеля шляпу и бежит, бля. На стадионе видел. Здоровый! Пузо — во! Но сильнейший артист помер, бля. Как его? «Калину красную» играл… сильнейше играл.

03.08.81.

Мы избавились от Гриши. Это произошло как-то само собой. Просто комбат сегодня утром поставил его на другую работу. А нам, третьим, дал Попушу. Теперь Попуша ходит за едой, расторопный, смекалистый, тощий Попуша. И некого воспитывать, обучать «глубинам солдатского существования». Ушло от нас наше «чудовище». «Балбесина» наша. Гришя — задумчивый и медленный человечище.

Мне грустно.

04.08.81.

Карандаш! Мне срочно нужен карандаш!

Шмель спит в подсолнухе. Тихость.

Как он быстро растет, этот громадный, карий, с желтыми лепестками, покачивающийся на ветру глаз. Тревожно, тревожно, тревожно шумит листва. Ветер усиливается. Ветви вырываются из стволов. Ужасающиеся ветви. Покорные. Упрямые. Неподдающиеся. Ликующие. И покой уснувшего шмеля.

Во! Осыпают шорохом. Переживающая бурную жизнь веток, снизу вглядывающаяся сквозь их метание в тучи, вздрагивающая трава. Трава бесшумна, безъязыка. И оттого еще трагичней ее немое страдание.

Шмель спит…

05.08.81.

Бинтую руку Адилычу. Он отрывает старый накровавившийся бинт. Дует, свистит.

— Да-а, руку я себе сделал крупно.

Бинтую прямо в ПТО — громадный амбар, обитый железом. Рядом, на подаче воздуха, свистит дырявый шланг. Сотрясается сварочный аппарат, и слепит глаза сварка. (Боба, «вор» — сварщик.)

Адилов рассказывает (усатый, рыжеусый, волосатая грудь, неподшитая хэбэшка, вымазанная побелкой и маслом, расстегнута). Пыльно. Бурые лица.

— Да-а, на мне следы свои она (армия) оставит. Одна только последняя самоволка вот. (Гладит указательным, рассеченным давним шрамом пальцем багровый рубец под бровью у виска.)

Адилов, Адилов, Адилов. Буйный, жестокий, неудержимый, гордый, по-своему очень честный, подчас самоотверженный, даже добрый, но уж точно безалаберный и не прижимистый. Мастер — золотые руки. Он живет, тревожно реагируя на все вокруг творящееся, и рвется душа его участвовать в этом во всем творящемся вокруг. Оттого и влипает он в истории, и расхлебывает свои и чужие заварухи, что слишком живой, быть может, и податливый на приманки жизни. Слишком откликающийся на блеск запретной искры. Слишком, слишком, слишком — с лишком дано духа ему, уйма энергии — с лишком.

Нагиев прошел:

— Пиши, Никита, о моих делах пиши. Брат, пиши. Слишком хуевые они последнее время. «У нас прапорщики», пиши, «как волки», — это тоже пиши, пиши, брат.

Слушаем первую симфонию Шостаковича. Закат. Андрюха развалился на топчане, разломанный приемничек с присвистами. Батарейки подвязаны к нему изолентой (фа мажор, Артуро Тосканини). Удивительно покойны в желтом сиянии гроздья березовых листьев. И то взвихренная, то прозрачная, нежная, то расталкивающая, словно локтями все и всех, игривая, шутейная, размашистая, то грустная, пронзительно грустная мелодия. Мелодия…

Окно свежевыкрашено. Кремовое — лизнуть хочется. Краска и молочная рама. Стекло — скребли его ножичком, тает в воздухе стекло. А дале! Березовый ствол медленно на одном месте, плывущий на меня с вздрагивающими прядями листьев. Ветви, тянущиеся ко мне, словно вдыхающие меня листья.

Ну вот и все…

Андрюха ворочается на топчане, отгоняя мух. Наконец шинелью с головой от всех, от меня (мы в ссоре), от Шостаковича — не слушает… Ну-ка и я попробую (с вешалки шинель). Я тоже с головой, весь, как сидел в стуле, с головой, только щелка для березы. Клее-ево.

Ну вот и все. Вот и все. На этом армия кончилась. Вот здесь, сейчас для меня кончилась армия. Все. Шостакович поставил точку. Выдохнул. Облегчение. Свободно-то как! Вот это да! Я как бы распределился по всему миру и каждую случайную частицу его, соринку каждую ощущаю в себе, собой. Хочу ощущать…

Ночь. Читаю Эдельмана «Апостол Сергей». Декабристы. Их заговор, их жизни. Этот притягивающий воображение контраст блеска, знатности, братства, тонкости, ума… Виселицы, Сибири — их жизнь… Бог…

Иду спать. Спим в пошивочной на чехлах. Подышать перед сном в одиночестве свежей звездной ночью. Шелест листвы, как далекий дождь. Прожектор. Плавающая в его свете мошкара. Невесомый черный звездный полог и экстазный танец кривляки-мошки на его фоне.

Испугал самолет. Мигнул красным глазом. Гудит… Прогудел… Спать…

Утро 06.08.81.

Солнце. Сидим в траве.

— А мне приснилось, как будто я ем варенье. Балабанык привез ящик, а в нем бутерброды с вареньем, разные бутерброды. И вот мы их едим.

— Не-ет, а мне приснилось метро, и словно бы там, на эскалаторе, какая-то драка, и я вмешиваюсь, срываю с кого-то парик и с этим париком бегу вверх по эскалатору. Выбегаю на площадку — все в мраморе и окно. И у окна стоит великанша, наивная и смешливая, а на окне — ширмочка, а на ширмочке — две куклы. Одна — такой дракончик, а другая — большеглазая, большеротая девочка. И вот я к этой великанше подхожу, парик напялил и подхожу. А она, вроде как, грустит, потому что никто не может разговорить ее кукол. А я говорю: «Здравствуй, дракончик!» И дракончик смотрит на меня и узнает, и кланяется изысканно, как в менуэте. Есть такой танец, знаешь, вот так вот там кланяются. И девочка смеется, и великанша смеется, и все люди вокруг смеются. А дракончик хитро улыбается с прищуром и срывает с меня парик, и все меня, вроде как, узнают и… аплодируют. И это, вроде бы, уже театр… В общем, такой странный сон…

— Нет, ну ты посмотри на деревья! Они с подветренной стороны блестят, переливаются, словно в солнечных каплях, — каждый листик сверкает.

— Пойдем умоемся, Никит.

— Ну иди, Андрюха, возьми причиндалы, я посижу чуть-чуть еще и приду.

— Ну давай.

Полупрозрачные травинки играют со своими тенями. Щекочут ими соседей и дальних за ними соседей их соседей. Черные тончайшие нити опутали желто-зеленые стебельки и плавают в траве, качаемые ветром.

Андрюха идет с полотенцем… Солнце высушило рыжим его волосы.

Тень травинки

И травинка

Одинаково тревожны,

Одиноки и пугливы

И податливы судьбе.

Вот легко качнул их ветер,

Вот еще раз, осторожный,

Он заметил, что травинка

Тень свою

Стремится тщетно

Хоть на миг прижать к себе.

Пожалел бедняжку, властный,

Стал крутить ее нещадно

И трепать,

И вместе с нею

Исстрадалась тень ее.

Но была она покорна,

Повторяла все метанья,

И зигзаги, и ужимки

Госпожи своей подруги,

А быть может, и любимой

Робкой тоненькой травинки.

Да и та была покорна,

Жаль, держали крепко корни,

А не то б давно лежали

На какой-нибудь лужайке

Или, может, на песке

Тень травинки и травинка —

Ниточка на волоске.

Вот и ветер гордый понял,

Как бессмысленно он дует:

Слишком уж мала травинка,

Не поднять ее с земли.

И тогда наслал на солнце

Он большую злую тучу,

Туча солнце проглотила,

Землю мраком затопила

И все тени пожрала.

«Эко-сь, — думает ветрила, —

Здесь запретные забавы.

Дайка-сь, — думает громила, —

Сих влюбленных проучу;

Неповадно чтобы было

Впредь шутить со мной лучу,

Применю большую силу —

Навсегда их разлучу».

Стал крутить, трепать нещадно,

Уйму повалил деревьев,

Поломал кустов немало,

А травинка как дрожала,

Так дрожать и продолжала,

И во всем была покорна,

Повторяя все метанья, выкрутасы и ужимки,

Тень чудесной той травинки.

— Дурак, волосы, знаешь, сколько горят? Три секунды, и все.

— Ну и хуй с ними (играет со спичками)! Будешь лысым. Га-га-га!

Красим пол… Завтра уходим в городок.

Ночь.

— Ну-ка давай подсолнух осветим (спички).

— Шмель здесь еще.

— Это другой уже.

— На нем роса выпала, он как будто ночью ест. Смотри, шуршит. Жучки черные внутри. Он какой-то словно вязаный внутри. О! И здесь один. Каждый свой подсолнух занял, Никит. У-у-у! Пойдем, холодно.

Неправомочен мой вопрос,

Но все же:

Зачем ты явлен мне, прелестный лепесток?

И жаль,

Что у меня не спросит он того же.

А впрочем,

Вот ответ —

Возник стишок.

Городок. 07.08.81.

Солнце жарит. Приступили к классу. Побелка. Дыры залепливаем цементом. Ладони сморщились от сырости.

Умылся.

Перекур на крыльце.

Не радуйтесь, сверкающие листья, своему блеску. Придет время, и обернется он разъедающей ржавчиной. (Во! Подумал, и тень от тучи накрыла дерево — вздрогнула береза.) Будете гнильем чавкать под сапогами. Я же буду ходить в гражданских ботинках с толстой подошвой… Что-то я хотел еще записать? Что-то важное… Солдаты живут стремительно, не успевая ни привыкнуть друг к другу, ни всмотреться. Живут салаги, «шнурки», «черпаки» и «деды», барахтаясь, отстаивая себя, остро подмечая слабость другого и всячески скрывая свою. Работа, строй, распорядок дня плетью гонят солдата по времени. Но инстинкт душевности, ласки, даже созерцания заставляет выкарабкиваться, увиливать от этого гона, и подчас вспоминает солдат о доме, замечает звезду, травинку, добреет солдат. Словно оттаивает льдинка-душа, и показывается сквозь хамовитое обличье его что-то юное, трогательное, разинутое на красоту, добро и чудо… Да-а, о чем же еще я думал? А! Об этих моментах встреч и прощаний:

— Как дела, Никита, салям?

— Все хорошо, здравствуй.

— Все пишешь? (С улыбкой.)

— Пишу. (С улыбкой.)

И уже несколько светлее и мне и ему… О чем же я думал ночью? О Шостаковиче, который никогда не будет понят большинством этих ребят. Никогда. Большинством. Неужели я об этом думал? Тьфу! Уже не вспомнить.

— Леш, ты где мороженое купил? Чайная открыта? Сколько стоит — двадцать?

Андрей Иванов:

— Никита-а, пойдем класс малевать, пойдем, они уже закончили.

В темень-казарму с солнца зашел, в глазах посерело, голова закружилась. Едкий запах. Сипит распылитель.

— Столы вынесем, Никит.

— Да-да-да…

— Андрюх, там такое вкусное мороженое, надо одолжить денег и купить.

— Кто тебе одолжит?

— Одолжат…

Работать не-о-хота-а, но надо… Тьфу.

Идем в чайную. Майор «поет»:

— Вы куда такие красивые, расстегнутые, неподшитые?

— Работаем, товарищ майор.

— Сапоги грязные.

— Белим, товарищ майор.

— Бе-елите?.. Ну белите… Белите…

Миша Пушкин:

— Там были две главные свиньи. Они боролись за власть. Были там ломовики-лошади… Да. Они, значит, играют в демократию, эти свиньи. А люди… они ушли и смотрят издалека. Да. А потом свиньи эти вроде как очеловечиваются, а скот как был скотом, он и останется. Прислали мне письмецо с вырезкой о любимом моем певце Брасансе. Постарел, лапочка, боже, как постарел! (Видит, я записываю.) Да-а брось ты… (О менестрелях!) А с другой стороны, это же прекрасно — бродить вот так до седины. А я так и буду жить. Да. Щас вот забрел в армию.

С Мишей всегда случаются хорошие разговоры… Я рад, что он все еще улыбается и морщит длинный нос…

— Я подсматриваю, я подсматриваю нагло.

— А ты что-нибудь понимаешь?

— Ну что-то… Какие-то… Да… Вообще, по-моему, человеку из нашего круга это — либо удариться в дворянство «тире» гусарство, либо купить хороший японский мотоцикл — и по миру. Нет? Не согласен?

— Из какого это из «нашего», Миша?..

Сережа Воробьев (шутит):

— Проездом из пионерского лагеря на похороны перед вами выступает ансамбль… «Мечта»…

Идет тревога. Звонят на «семерку-Б»… «Где капитан Бутц?» — «Грибы собирает». — «Вы мою мать не трогайте, я не грибы собирал, я дома мылся».

А вот еще одна история про Бутца. Идет Сережа Воробьев с почты, под мышкой — пачка писем:

— Дай сюда!

— Это письма рядового состава.

— Я капитан, ты рядовой. Дай сюда!

И берет.

— Захожу в сортир, сидит Бутц и читает.

Женя Кириллов:

— Сегодня прочитал фантастический рассказ. И там такой интересный оборот смонтировали. ЭВМ — информация со всех галактик, и первый вопрос: «Есть ли Бог?» — «Есть!» И сгорела… Ну заметил? Уже попахивает осенью, особенно утром. По вечерам сыровато, и небо так поблекло уже… Ну что, ты свои записи реализовал как-нибудь или после армии?

— После армии.

— Да-а… Радует, конечно, что скоро все… Знаешь, что я заметил, удивительные люди, я заметил у них — они полностью здоровы. Такая жажда жизни — подбородок большой, очень большой подбородок. Это же признак тоже. Вот этот вынос от шеи — это же талант…

И мы щупаем свои подбородки.

Сережа Голова:

— Не, ну шашлыки ладно, но принести блин, оторвать его от собственных зубов — феноменально! Я не буду вытирать пальцев. Я их оближу в твою честь.

— Это все хуйня по сравнению с тем, что я помылся!

Женя:

— Никит, ты все-таки доскажи свою мысль…

Голова:

— Друзья, Голова был всегда оптимистом. Короче, слушай, Женя. Я тебе найду одну бабу… Это женщина! Это что-то изумительное! Это такое… Это — о! Она живет в Одессе. Изумительная — добрая, отзывчивая, всеприемливая (но не всех), всепрощающая (не всех — меня) — мудрая. Старик, короче, ты Ильина не слушай. Он практически ничего не насоветует. Пускайся, Женя, во все тяжкие. Перееби их штук сто — двести пятьдесят, и облегчит. И скажешь — случка, или поедь в Крым. За две недели ты умрешь на этом деле. Скажешь, какая проблема, какая ерунда! Мудры восточные люди. Это их не расстраивает, «женщина не человек». Это мы наделили женщину чем-то, что ей, может быть, не присуще. И правы были философы древние китайские, которые мужское начало к небесам возносили, а женское, прости господи, к земле. Впрочем, еще не везде так, як у тебя. Есть еще здоровые отношения. Пойди к Петру Скрипуну: «Що баба, дак она як лошадь, пока не бье, она не везе». Ограничивайся, что ограничиваешь свободу, но куда ум-то ее еще-то ограничивать? Куды? В наши-то эпохи! Но у тебя это все, Евгений, в прошлом. Теперь ты кто? Ты веселый холостяк. Мужики, чего это делается с куревом? Ни у кого его нет. Никит, прекрати это все дело, сдай в макулатуру, тебе дадут книгу — «Собака Баскервилей», ты прочтешь ее и забудешь, и забудешь, Никита. А это великое дело!

Запомнить, развить. (Вдруг сымпровизировал перед Женей.)

Функции. Люди-функции. Функционеры. Функционеры идут по земле. Плывут. Руками гребут. Загребают. Например, мы сидим на лавочке, а он плывет. Гребет — функционер.

Женя:

— Я предвкушаю, предвкушаю, как мы сюда приедем. Мы сюда приедем. МЫ сюда обязательно приедем. Мы всю эту братию обязательно споим. Это будет еще одним четвергом. Четверг — день, когда можно быть сумасшедшим.

— Функционеры. Он даже когда спит, функционирует. Ненавижу. Женя, я их ненавижу. Между прочим, сейчас это понял, точно, ненавижу я их. Нет, ну ты представь…

И Женя ушел, потому что уже темно, уже вечер, уже кричат строиться на вечернюю поверку, я сижу в курилке и курю, стряхивая пепел на заляпанные побелкой сапоги. Сережа Воробьев, Сережа Головченко, Миша Пушкин, Женя Кириллов — их я бы позвал на четверг. Представляю…

Кончилась… Топают. «День победы-ы — это радость со слезами на глазах…» Со слезами… Топают.

— Не сбавлять шаг! Не сбавлять шаг! Громче печатать! Раз! Раз! Раз, два, три! На месте — стой! Раз! Два! Замерли! На пра-аво! Ну что?! Что, обязательно на вас орать — пройти десять шагов тяжело?! Говорят, строевым, значит — строевым.

«Эта радость со слезами на глазах…» Со слезами, со слезами. Раз! Раз! Раз, два, три.

08.08.81.

Побелка продолжается. За завтраком поссорился с Андрюхой. Нервным я стал. Все «кажется». Швырнул в него вилкой (семембаевские дела). Ссора не первая. Не последняя. В чем причина? Я придумываю себе его мысли, он — мои. Эдак можно допридумываться до драки. И еще эта побелка! Раздражающая грязь — не присесть, не прислониться. И не получается толком — потеки. Быть может, раздражает еще и то, что мы начинаем обоюдно проникать в те потаенные и тщательно скрываемые здесь, в армии, глубины чувств, мыслей, характеров друг друга, и проявляется, словно обнажается, то, чему не должно обнажаться, — то ранимое, нежное, «гражданское» — и кровоточит, оцарапанное наждачной атмосферой армейской. И тогда лихорадочно пытаемся упрятать в панцирь себя, захлопнуть створки и… ущемляем друг друга. Шуткой отгораживаемся. А шутка зла и ранит больно, ибо нацелена в ранимое. А ежели еще и «публикум» вокруг, это уж совсем плохо. Как за завтраком — они-то вокруг наблюдатели, оценщики.

— Ничего, Андрюх, подсохнут потеки.

— Да нет, их надо щас подтереть, пупыряться будут.

— Ну давай.

Холодок, ветерок. От распылителя дождичек, морось, пороша.

— Ну давай еще разок. (Легчает на душе от работы.)

— Ну с Богом!

Задрали головы, разглядываем. А внутри словно дождь прошел — побелил.

— Ну давай последний раз и пойдем обедать.

Спсшсшс… Седеют волосы.

— Никит, тебе идет с седыми волосами — не смывай.

— Ну да, буду я ходить!..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой на Никиту обрушивается громадное несчастье

09.08.81.

Сидим с Настенькой под насыпью в железнодорожной в траве.

— Понимаешь (тыкает меня колоском в штанину), может, мне просто кажется, но…

— Так что ты говоришь «но», Настен? (Смехнулась.)

— Ты не дописал… Ну… Пиши-пиши, меня это не отвлекает.

Оперлась на ладошку. Колосок мотается, слабо прижатый к щеке. Чуть покачивается сама, молчит. Смотрю в нее, чуть покусывая стержень. Смотрит в меня, улыбается, грустная.

— Настен, так что «но»?

— Да ничего, может, мне просто кажется. Да я уж раздумала говорить.

Ну правда, ну зачем это выхаркивается где-то в верхушках шумящего, щемящего светлой белизной березняка ворона?

— Мне вдруг начинает казаться что-то. Не знаю… Ну вот черт его знает. Но что-то, понимаешь… Я не пойму нас. То ли потому, что мы разные… Никит, а почему ты так сказал, что человек живет в таком сумасшедшем мире, некогда подумать, у тебя-то, по-моему, много времени. И вот что я поняла — меня как-то пугает, меня пугает то, что мы как-то очень часто (а может, это муть), ну очень часто не умеем говорить. Вот неловкость все время. Как будто и не о чем говорить. А ты же ведь это должен чувствовать… У тебя что тогда, интересно? Вообще, мне интересно поговорить.

Как она отдельно, через паузу, вздохнула и теребит стебелек. Пальцами сдирает с него зернышки.

— Ни-и-икита?

— Что-о-о?

— Ты слышал, что я говорила? Почему ты молчишь?.. И еще я хочу тебе сказать… Не очень приятную вещь хочу тебе сказать…

— Ну скажи.

— Я жду, когда ты мне ответишь. Никита, ну когда ты мне ответишь?

— Не-ет, ты вначале мне все скажи.

— Ты знаешь, что… Ну ты когда напишешь, я тебе скажу, после того как ты напишешь… Никита…

— Ну скажи, ну скажи, ну что, что?

— Подожди. Не торопи ты меня. Как ты считаешь, я тебе должна говорить все? А ты мне? Почему так скрывают, врут, берегут друг друга? А может, не надо?

— Надо. Настенька, ты должна мне все говорить, я ведь и так все знаю.

Я как будто не чувствую,

Я чувствую это вот

Одно

Я впервые…

Что я же чувствую,

Что ты другое.

Тело оно как

Будто мое,

Так у тебя было

Вот щас,

Под сосной,

Дождь.

Она вжалась в меня.

Иголки падают,

Потемнело.

И плачет.

Нога.

Руки.

Блокнотик.

Какой сильный ветер!

Вырывает ее от меня…

Буквы плачут,

Слеза по блокнотику,

Перечеркивая,

Поползла, разбивая.

Иголки…

Она плачет.

И поезд пугает,

Гудит.

Так

Стоим,

Прижавшись

К сосне.

Надо идти

В машину —

Там отчим.

Отчим?..

Мы идем по дороге

К белой далекой машине.

Дождь.

Как она, черт возьми, на все реагирует! Она. Природа…

Все. Сижу курю в казарме. Андрюша пьяный:

— Я не думал, не думал, что Адилов способен на такую подлость. Всю левую сторону кошке отбил. Помнишь, тот котенок, лазил по деревьям?

— Как же я теперь, Никитушка? Боже! Боже! Боже! И ты меня еще целуешь, Никита?

А дождь…

до скрежета зубов

он лил проклятый,

заливая…

нет, не любовь

или любовь?

а я теперь даже не знаю.

Там прерывается у меня диалог…

Она бросилась в траву, взвыв по-звериному.

— Настенька!.. Что? Что? Скажи мне, Настюша, все скажи мне, Настя! Я же все могу понять, понимаешь, все, все.

А потом я гладил ее по спине и сам все сказал за нее. Вот тогда пошел дождь. И все смешалось. И этот вымокший березняк, и капли со слезами. Я вытирал майкой черную, растекшуюся по щекам тушь. А она вздрагивала на все, ввинчиваясь в меня глазами.

— Он очень, очень просил меня, чтоб я ничего не говорила тебе. Ой! Что я сделала?! Что я сделала?! Что я сделала?!

Мы шли по дороге. Белый «москвич» еще далеко. Как долго мы идем.

— Мне хорошо, Настенька. Мне очень хорошо почему-то сейчас.

— Никитушка, я очень, очень, очень, я очень тебя люблю.

— Он не должен догадаться, что ты сказала мне, Настена. Ему будет очень тяжело. Щас мы придем, я буду курить. А ты будь во мне, вся во мне сосредоточься. И все.

А потом мы влезли в машину, и я закурил. И отчим закурил. А в радио говорили по-английски. И мы молчали. Нет, молчали в должной мере. Говорили, что дождь усиливается. Что когда она пойдет за паспортом на КПП, чтоб взяла зонт, чтоб я ел. Мы пили горячий, из термоса, чай. А отчим сказал, чтоб я стряхивал пепел на коврик, и дал мне пепельницу. Я взял пепельницу. И стал стряхивать пепел в окно. Он тоже. Струи проникали в машину. Она подлезла мне под руку, сжалась в комочек и целовала мое хэбэ, подбородок. Шептала: «Поцелуй, поцелуй меня, Никита…»

Сейчас я сижу в классе, который нам предстоит с Андрюхой делать. Вот только что затих дождь. Серо все. Лужи на плацу. А Дракончик сидит в луже, промокший, шерсть обвисла. Мутит лапой поверхность черной воды. А потом вглядывается, словно что-то хочет увидеть в несуществующей глубине. Холодно и пусто. Холодно.

Дождь.

Ты вовремя всегда

И так сейчас некстати —

Тебя во всем виню,

Хоть ты не виноват.

Но почему, когда

Я боль уже истратил,

Ты возвращаешь всю

По капельке назад?

Комбат засек, что Андрюха пьян. Вызвал меня.

— Ильин, это вы им принесли водку?

— Клянусь вам, что никому ничего не приносил.

Орет на него в канцелярии:

— Что там происходило? Веревку?! Какую веревку? Адилова вязать?

Орет на меня:

— Товарищ младший сержант, почему вас в строю нет?

— Я был в туалете.

— Если через пятнадцать минут я не узнаю то, что нужно, вы рядовой!

— Вы не узнаете и через час, потому что я сам ничего не знаю.

— Идите, идите, подумайте. И вы туда не поедете — ни на какие курсы!

Испугал… Т-ь-ф-у!

Он вовремя всегда,

И как теперь он кстати,

Его виню во всем,

Хоть он не виноват.

Только зачем же боль,

Что я уже истратил,

Он возвращает всю

По капельке назад?

Его-его во всем,

Я никого ни в чем…

И боже упаси,

Ее корить сейчас.

Продрогшее возьму в ладонь плечо —

Отпрянет ложь,

И дождь омоет нас.

Ночь. Киска лежит у Андрюхи на подушке. Белый. Серая киска. Утро вечера мудренее. Гладит ее Андрюха. Осень. Наступила осень.

Так… История с выпивкой продолжается. Парадокс. Долгов уверен, что бутылки принес я. Все время дает нам всем время подумать.

Класс. Только что он ушел. Было:

— Ну что, вы подумали, договорились?

А.:

— О чем нам договариваться, товарищ капитан? Как мы вам говорили, так оно и есть.

Я (вмешиваюсь):

— Вы требуете от ребят правды, они утверждают, что говорят правду. Вы говорите, что это неправда, значит, у вас есть какая-то другая правда. Разрешите сказать, что, мне кажется, вы думаете. Видимо, вы представляете дело так: Ильин пошел к жене на КПП, она привезла водку, я отдал ее ребятам; странно, правда, что сам я не пил? Ну ладно, это можно объяснить, мол, я спешил к жене…

Тьфу… Просто смешно и нет сил записывать всю эту муть.

— Андрюх, а давай «признаемся», я «признаюсь», и посмотрим, что из этого выйдет (он опять нам дал «время»).

— Ну, не надумали?

— Все неопределенно, понимаете? Вы разберитесь сначала с бутылками… (Он хочет выяснить, какие на них этикетки.)

11.08.81.

Как хочется хоть кому-то рассказать обо всем. И почему-то не отпускает образ паука. Паук и муха. Нет.

С утра пололи морковь. Мне, наверное, сегодня приснятся эти сорняки. Бурьян, чертополох, крапива, полынь, осока, одуванчики.

Во время тяжелой работы в человеке атрофируется способность к счастью и боли. В сапогах хлюпала вода (роса). Руки порезал осокой. Пожег крапивой. Вымокший до пупа, рвал, рвал, рвал. И легче стало. Зарубцевалось, что ли. Опасно только живо представлять себе их. Это такое громадное несчастье, что оно не вмещается в меня. Оно торчит из меня. Осока. Крапива. И суетится в мозгу гнилая фраза: «Муж — копилка любовных судорог супруги», злая… И понял, что злым быть не смогу… Не могу.

Долгов «кинул нас на асфальт». Укладываем вокруг казармы… Муравьи одолели землемера.

Андрюха:

— Вот такая травинка тоненькая. Проросла.

Поднимает, сворачивает вот такой вот кусище асфальта.

Солнце печет спины.

Катаем ручной каток.

Пишу по инерции. Инерция бесплодна на подробности. Рядом катают асфальт на плацу. Заглох их каток.

Прапор:

— Чего?.. Надо откатить его быстрей. Ну-ка! Все. Эй! — нам — Что стоите, бля, помогите им. Все разом напряглись! Руль, ебано в рот, выверните!

— Товарищ майор, вы мне вначале дайте увольнительную, а потом я буду смеяться, когда вы будете шутить. Задарма я смеяться над вашими шуточками не буду.

«Гори, гори, моя звезда!»

Звезда упала.

Как?

Вот так упала.

Наискосок.

Задела дерево

И ослепила крышу.

Легко летела —

Вон как тот листок,

Наверно, обожженный вспышкой.

Еще мерцает падшая звезда,

Но, пожелтев,

Как этот лист осенний,

Она погаснет,

Вдруг и навсегда

Снабдив меня неутолимым жженьем.

Сверкает в небе много падших звезд,

Но мне темно

От той, что перестала.

Звезда упала,

Так уж повелось —

Звезда моя заветная

Упала.

«Гори, гори, моя звезда…»

Звезда упала.

Как?

Да так.

Упала,

Как все они,

Сверкнув, наискосок.

Задела дерево

И ослепила крышу.

Легко летела —

Вон как тот листок,

Случайно обожженный вспышкой.

Еще мерцает падшая звезда,

Но, пожелтев,

Как этот лист осенний,

Она погаснет вдруг

И навсегда

Казнит меня

Неумолимым жженьем.

Сверкает в небе вечном

Уйма звезд,

Но почему одна

Вдруг перестала?

Звезда упала,

Так уж повелось —

Моя звезда

Заветная

Упала.

Конец сентября восемьдесят первого года.

Зимний рассказ о паучке

Я этого паучка еще днем приметил. Не убил… Резали фанеру. Шлямбуром долбили стену. Сволочной бетон. Кусали гвозди. Приколачивали гладкие листы к стенам. А перед тем гладили их наждачкой. А перед тем белили. Все это неважно.

Среди опилок бегает! Углоногий. Тогда подумал о том, что паук — это любовь. И не убил. А сейчас…

Пустая гулкая дежурка… Мел щеткой затерт в доски пола. Пороша. И пусто, и пусто, и черные окна…

Но вдруг паучок. Тот самый паучишка изумленный, косоножка. Напуганный простором обновленным, оснеженным. Неуверенно этак щуплет по полу. А то бежит, коленки вскидывая. Выбелили паучка. Тельце — пушинка и восемь ног. Громадных, подрагивающих. Бездомный. Страшный. Как бы погорельцем свихнувшимся старую нить ищет. Новую не тянуть уж. Надругались. Седой паук. Сумасшедший. Он на середку пола выбег, на площадь. Снегом осыпан. И замер. Меня тельцем всем почуял. И холодно мне. В бушлат кутаюсь. А ему-то, тщедушному!.. Палец перед ним вырос. Вдруг взойдет на ладонь. Иди погрейся. В сторону паучок, к стене засеменил. В щель скатился. Утек по щели.

Один паук на всю дежурку. Ни мухи, ни таракана. Один измазанный паук, поруганный побелкой. Паук — бестелое, безмозглое, вроде бы, насекомое. Чудище членистоногое. Хищное восьмиглазое, шестиногое. А жалко! И сердцу горячей.

Не один я. А вдвоем мы. Живые. Друг друга чуем.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,

в которой Никита в новом стиле пишет портреты сослуживцев, сочиняет сонет, делает большой перерыв в записях, признается, что теряет к ним интерес, уходит в последнюю самоволку и…

— Не-е. Паук, если посмотреть его в микроскоп, в обморок упадешь — страшные они.

— Ни фига не страшные! Есть очень красивые.

— Слухай, а восьмичленные есть?

Две истории.

Рядовой Лелюкин

Это был опустившийся человек, худючий, черный. Голова втянута, словно он все время ожидает удара. Говорят, в десятом отделе мимо него не проходили. В своем рассказе он представил себя как жертву обстоятельств.

— Я щас шел мимо второй автороты, а мне вслед кричат: «Ты еще не повесился, стукач?»

Короче, в санчасть он попал случайно… А это он уже говорит, меня, говорит, ставят каптером: «Только не я Ксюшу заложил. И стал я каптером, и начали меня ебать. Там где-то грязно, меня ебут. А мне кого? Шушко мне говорит: „Едь в десятый отдел“. Я приезжаю в десятый отдел, а Денисов там». А Денисова-то он заложил: «Я никого не заложил, но меня там каждый день били. И тут мне все надоело. Я взял себе ножик и вскрыл вены. Хотел я умереть, но не смог. И вот я на гауптвахте».

— Я ему сказал после всего этого: «А теперь слушай, ты, несчастный, это тебе скажу я. Ты, Лелюкин, — гад ползучий. Я и мне подобные люди тебя и таких гадов, как ты, давили, давим и давить будем. Хуйня, Лелюкин! Лет через семь выйдешь оттуда другим человеком».

Вечером смотрю, кто-то заваливает. Смотрю — Янков и Поляков.

— Койка какая?

— Вот эта?

Моментом все перерыли.

— Раздевайся! Где ноги! Кого ты сегодня обижал? На кого ты ножик поднимал?

Лейтенант Мартынов

— Двое за мной. Мойте!

— Я что, только что призвался?! Не буду.

— Караул! В ружье! Загнать их в умывальню! (Мнутся ребятки.) Отставить!

И делает так — пистолет из кобуры и в нас: «Мойте посуду — застрелю!»

— Да не пугайте нас, товарищ лейтенант, пушкой своей.

Потом Марика увели, и за мной.

— Сделайте с ним то же, что и с первым (связали).

Сонет

Устал я исполнять свой долг,

Я стар и одинок,

Продрогший вымокший комок —

Итог былых тревог.

Зачем меня придумал Бог

И для чего берег?

Сегодня снова горстку строк

Просыплю на листок.

И это все, что я могу,

Вон магазинчик на углу:

Куплю и всю до дна!

Теперь карайте старика,

Пока я жив и пьян пока,

Во всем моя вина.

Санчасть.

Ночь. Икающий черный котенок с растопыренными седыми усами и синими вытаращенными глазенками высматривает муху.

Каптерка санчасти. Неровные стены блестят светло-голубой масляной краской.

Глазенки-то удивленные! Черная шерстка лоснится под лампой. Обнюхивает мой мизинец. Влажный холодный нос — во все тычется.

О! Сашенька Алферов. Алфер. Лиса. Тощий юнец, наделенный невиданной энергией. Медленный вязкий взгляд. Высматривает.

— Ты понимаешь, какая ситуевина!

«Ситуевина»…

Женя и Шушко.

Садится за стол и берет лист бумаги. Держит в правой руке.

— Сделай, пожалуйста, чертеж сарая.

Смотрю, на мизинце вот такой ноготь! Какой-то мне человек сказал, что ноготь на правом мизинце отращивают, чтоб чистить уши.

Женя Кириллов.

…может быть, сегодняшний день нам принесет радостное известие… Хотя жизнь коварна. На самом деле коварна. Но было бы клево. Щас уснем, проснемся — приказ!..

О жене

«Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант…» Я эти стихи ненавижу. Они у нее на листочке в столе лежали. Она млела. Он был такой далекий и неестественный. Во фраке. Его, поди, хотелось пощупать, как куклу. И вот, когда кончался концерт, он выбегал в джинсиках, в маечке… Но ведь я не могу себе позволить надеть фрак.

С Женей в санчасти всю ночь до экзальтации, до просветления — обо всем. Пачку сигарет высосали. Начали с жен, кончили Богом, а потом котенок.

Это мои последние беспорядочные записи, а потом был октябрь. Пустой и холодный месяц октябрь. Я не мог ни читать, ни отвечать на письма. Я даже думать не мог. Только ждать.

Жду. Лавирую, все замечая, но не задевая. Боже упаси! Не вмешиваясь ни во что. Избегая столкновений. Из зеркала дурными глазами посеревшее ужавшееся лицо смотрит в меня.

01.11.81.

У Сереги Адилова погоны из искусственного меха шубы — черные, лоснятся.

Артур Хачатрян:

— Короче, около нашей деревни выращивают хлопок. Мужик один там собирал от хлопка ветви. И посмотрел, как они делали, и я хотел прыгнуть на эту хуету, которой пашут. Нога поскользнулась, бля, попал под трактор. Кричу, ору. Он не слышит. Хули, такой звук от трактора — как услышать?! Пацаны, парни стали забегать, чтобы он остановился. Ну он остановился, а у меня нет ноги. До матери слух сразу дошел. Мать прибегает, плачет. Чаем меня поили, чтоб успокоился. А что поделаешь?! У меня вот дома машинка «Зингер» — немецкая — вот это машина! Железо шьет! Подбегает, да, значит, берет меня к себе на плечо и несет в больницу. А я все кричу. Потом приходит отец. Тоже плачет. Потому что меня все любили дома. Больше всех любили.

Да вот, после двухмесячного перерыва — опять блокнотик. Но уже кажется мне бессмысленным фиксировать череду увиденного-услышанного, ибо однообразна и утомительно корява она, эта «действительность».

Забили свинью… Черная дырка на горле. Ворочают с кряхтеньем. Вот на спину. Уложили на доске. Свекольная лужа крови в снегу. И пятнышки, пятнышки…

Подпаливают синим газом паяльной лампы. Свиноподобная бабка и очкастый дед.

Петух победно кричит. Женя смотрит с топором. Рядом срубленная сосна. Розовое тело сосны — сочное, гладкое — и шершавая, упругая, щетинистая, в желтоватых подпалинах кожура свиньи. Дед в бушлате прочищает огнем ее огромадные уши. И ножичком, ножичком скоблит.

А! Первый снег и запашок пали. Капуста какая-то на снегу.

Идем в сарай пить водку. Кура трется крылом в решетку, позвенивает ножичек скоблящий.

Рождение мяса. Колыхающееся пузо. Соски. Умиротворенное рыло. Сомкнутые веки. Бурая щетина.

Шеф:

— Деревянные ложки, китайские. Человек пьет ерша и хоть бы хуй! Короче, купил матери чайник — синий, стеклянный. С первой получки. И все. Я с Лешей, поваром, одну бутылку потом взяли — «Зверобой»… Сорок градусов. Леша, выходи, пятый этаж, дип-ля-ля! Бабы. Я ей юбку задрал и наверху задрал. Дед: «Сынок, что ты балуешься?». И костылем в меня. Я деду в чурево. На остановке — там мужик меня задрал. Милиция нас бережет, больше года не дает. Дураку ему — тык! Просыпаюсь и на кушетке лежу. Подушка и простыни, решетка, дверь железная. Глазок. Вселился. Я — тук-тук! — в туалет. А на трусах вот такая дырка. Ну я ему: дяденька, так и так — день рождения. «Ну на твои документы, беги», — отпустил.

Женя:

— Мы щас подождем, когда там будут кишки вспарывать, и пойдем.

— У… А куда пойдем?

Смотреть…

— О! Какой я пьяный, но мне хорошо.

И мерзнут кончики пальцев.

Сарай полон досок, и стружка на дощатом сарайном полу.

Ложки из дерева. Сардины в томатном соусе. И опять вспоминаю кровь на снегу — томат гуще.

Женя:

— Не надо щас, не пиши.

— Щас уже все.

Озябший пьяный Женя.

Женя:

— Ну я думаю, что свинья, в общем-то, на тебя довольно-таки должное впечатление наложила.

Паяльная лампа Аладдина.

— Никит, прекрати писать.

— Ага.

— Ну как там, еще не потрошат?

Женя встал, шатаясь к двери, скинул крючок, вылез на белый снег.

— Ее уже подпалили до черна. Но мы застанем, когда полезут в кишки.

В сарае тикают часы. А рядом звонкими голосами верещит детский сад. И чавкает Женя, доедая консервы.

— По три пятьдесят. Ты знаешь, они собираются мясо продавать по три пятьдесят — празднички.

Привалился к стене, глаза закрыл, руки греет в карманах шинели.

— Пойдем в тот сарай, Никит. Пойдем посидим там нормально — на диване.

Курим.

— Чего это они раскудахтались?

— Не знаю.

— Что с тобой, Женя?

— Я устал, не больше.

— От чего ты мог устать?

— Я?

— Не будем давать тебе пищу, мерзавцу этакому!

— От чего я мог устать?! От прогулок увеселительных!

— Фу, ф-ф-ф! — сдувает стружку с книги.

Фейхтвангер. Листает.

— Бля! Опять последняя страница вырвана. Сразу понимаешь — примечания. Здесь имеется в виду один из персонажей оперы Д. Пуччини «Тоска» — начальник полиции. «Ты где вчера была?» — «Я вчера была в театре». — «Что?» — «То-ска». — «Ну и как?» — «Тоска-а!»

Переворачивает страницы языком, чтоб не вытаскивать руки из карманов. Икает.

— Фейхтван… -ик- … гер. Дымшиц. Ныне покойный ре… -ик- … дактор.

Пар изо рта… Зима…

— Пойдем, Ни… — ик- Никит. Пойдем, слышь?!

— Щас, секунду еще.

— Хе-хе! И взял на карандаш. Ну? Еще, что ли? Еще решил заметить, приметить, приветить?

Жует хлеб.

Идем. Красная — в цвет крови — детская коляска. И младенец. Синие жилки в носике пульсируют. Голубыми чистейшими глазенками взирает на чернеющую под языками паяльных ламп тушу. Что он видит?

— Жень, ну этот младенец совсем мне уж Богом послан.

Его маманя торгуется за будущее мясо.

А потом будет комнатка на верхотуре клуба — громадный «Тембр» и «Beatles», «Yesterday», Игорек Шерипов, я и Женя. «Да будет день!»

— Боже мой, это же конец шестидесятых!

Игорек:

— Какой конец, Женя, шестьдесят второй — шестьдесят шестой — такие пределы!

— Да-да-да. (А когда-то мы будем говорить так про восьмидесятые.)

— Никит, ты послушай этот английский, как он подобен русскому!

Поют в два голоса: «Ми-и-ишел, май бел…»

Послушаем…

Женя:

— Вообще. Гениальнейшие совершенно люди были! «Гёрл, — они поют, — ту ливэ… ор гёрл…»

Игорь:

— Аж, бля, даже плакать хочется. У меня волосы дыбом встают.

Женя:

— Так вообще давно было… Страшно давно.

— Страшно давно.

— Как они бьют по тарелке! (Показывает.)

«Ело сов марин…»

Все… «Битлз» кончились…

Перекручивает кассеты. Шум — как пламя из паяльной лампы…

Молодуха — улучшенная копия матери — поженственнее, похудее, позлее. Мать пожирает тушу. Тряпочкой макая ее в кастрюлю с горячей водой. (Все обыденно.) И вот режут пузо. Молодуха приготовила эмалированный таз. Опускает в него трепещущее сало. Свинья с этим вырезом, как самолет. Садись туда и взлетай на этих культяпках.

— Женя, посмотри на мир. Как смешно! Это ж чудовищно смешно. Свинья самолетом на доске!

И баба, счищающая нож об ноги. Грязь с ножа. Это их дочь. А в коляске ревет внучка.

Дед:

— Поди к ней!

— Ничаго! Что, в первый раз, что ль?! Ща перестанет.

— Ну дай мне папироску…

Вот полковник подошел в штатском:

— Почем свежатинка?

— Три пятьдесят.

Свежатинка.

Я пишу о громадной мертвой свинье на снегу. О крови. О мамаше и дочке. Но разве я прав в своем пренебрежении к ним? Эта бабка с толстыми, сильными, умело орудующими ножом руками, вырастила как раз то самое мясо, которое я с удовольствием бы сейчас съел. Поджарил бы и слопал за милую душу.

06–07.11.81.

Ночь.

Веселый и нежный первый снег за день потаял. С крыш течет. Капли хлюпаются в асфальт.

Дневальный с дежурным играют в нарды. Я читаю Фейхтвангера.

Ночь приглядывается ко мне.

Баба у курятника:

— Ай, мои красавицы! Ай, мои золотые! Дочки мои! Есть будем, мои лапочки? Есть будем, мои красавицы? Ой! А грязи-то! Не следит Вася за вами, лапочки мои хорошие. Не следит Вася за вами совсем. Цыпочка! Цыпа! Цыпа! Цыпа! Цыпонька, моя красавица! Цыпонька! Куронька! Моя курятинка!

И прошел день.

Прапорщик Савва, тот, что рассказывал о своей первой зарплате. Лазил через забор за водкой. Как по-мальчишески пережидал он прохожих, притаившись на крыше.

Мне все хочется залезть в человека. Им стать, помня, что я не он, а я. И все мысли его и чувства познать как свои, но…

Белые Расты. Полковые сборы. Ноябрь 81 года.

Плохо идти по пашне. Нам осталось идти километра полтора. Ноги скользят по комьям смерзшейся земли.

— Машина! Женя, пропусти.

Мы со сборов — самоволкой в Москву. Голосуем.

Прошли сквозь поле к шоссе Дмитровскому. Выбрались на дорогу.

— Э!

— Что?

— Это катит что-то.

— Деревня светится.

— Пойдем.

Взахлеб — собака.

Простор.

Дышим.

Хрусткий лед.

Женя руки разбросил.

Свобода.

Идем по дороге.

Щас мы будем ловить машину и ехать до Икши.

Голоснули. Автобус.

— Заходи, ребятки. Вон туда, в глубину.

Проход. Сплошняком офицеры.

Черт!

Ловушка. Сидим на заднем сиденье. Что-то будет. Ловушка.

Пронесло. Судьба.

Автобус довез до «Трудовой». Выбрались — и к станции. Только бы не попасться патрулю.

Пережидаем в леске.

Снегом чистим сапоги.

Два матросика. Отпускника.

Один рукой махнул, мол, все спокойно.

Нет. Кто там?

Женя шепотом:

— Это может быть патруль. Отойдем в глубину леса.

Где же эта чертова электричка?!

Рванули к электричке. Сквозь выходящих из нее солдатиков.

— Ильин, ты откуда?

— А!

Тронулась.

В тамбуре — последнюю «беломорину».

«Катуар».

— Ты курить будешь?

— Да.

«Быть может,

все в мире —

лишь средство

для ярко певучих стихов…»

Женя:

— Самое главное, чтоб Горянский щас не на даче был… Яркие зрелые люди, в хэбэ, понимаешь, в сапогах кирзовых — все это мерзко.

Эти — сквозь стекло — разбухшие в морозном воздухе пуки огней. И дымящий, нескончаемо дымящий Женя.

— На всякий случай, если нас схватятся, были в Белом Расте у баб… Или нет, лучше в Ярмоле. Мужики здоровые четыре года баб не видели. Как тут устоять?

Мчит электричка. Пульсируют колеса ее под ногами. Сердце им в такт.

На каждой остановке беспокойный настороженный взгляд на перрон.

— Патруль?..

Зашли в салон. Никого.

— Лимончиком попахивает. Это знаешь что?

— Ликер.

— Ликер несколько переработанный. Вон лужа. Га-га-га!

— Так я тебе не дорассказал. С объекта. В хэбэ. К электричке. И в «Катуаре» сажусь. Ну, спокойно еду. Смотрю: на меня легавый смотрит, и пошел. На Долгопрудном смотрю: входит патруль.

— Заложил?

— Идет. Я добегаю до последнего вагона. Идет. Ну, думаю, все, попался. И тут тетя из той дверки: «Матушка, за мной патруль!» — «Сынок, что ж ты сразу не сказал?!» И меня туда — в дверку…

Подъезжаем. Савеловский.

— Женя, вообще есть какой-то необычайный кайф в наших бегах!

27.11.81.

«Четверг»…

Георгий Исакович Кац.

Дрябловатое холеное лицо. Очки. Может долго смотреть в глаза.

Едем с Антоном. Автобус.

Кожаное пальто. Мой шарф ноздреватый. Белая шерсть.

Разговор о Зощенко.

И — «передайте, передайте, передайте на билеты».

Желтая горстка пятикопеечных.

Начинаю прицельный репортаж с «Четверга».

Присутствуют: Пылающие Щеки, Черная борода — Володя Танкевич.

Однокомнатная квартира. Первый этаж. «Водный стадион». На автобусе.

Вот прибыли «солисты».

Говор.

— Во-первых, вы не сильно заждались?

— Давайте начнем, если вы можете.

Так. Пан Любек. Маленький бородач повествует в дуэте с Кацем о лауреате Нобелевской премии польском поэте Милоше. Шепоток желтокофточной, узко длиннолицей блондиночки.

Я сижу на паркете.

Кац о чем-то захлебывается.

Девочка подглядывает ко мне в блокнотик.

Девочка глубоко затягивается. Губки вытягивает.

Поэма о застывшем времени. В тридцатые годы он переезжает в Варшаву.

Девочка ноготком

Стряхивает пепел

В маленькую баночку

TOMATO PUREE.

Литое лицо черносвитерочного красавца еврея. Обрамление — стена, и у плеч две головки.

Компания слушает поляка.

Гладкий столик завален печеньем. Вафли имеются. Хлеб. Варенье. Чаевничаем.

— Но членом партии он не был.

— Никогда. Никакой.

Приглядываюсь к поляку. Лобастый. Залысинки. Лоб поглаживает безымянным пальцем, не выпуская окурок дымящийся.

Так или иначе, все слушают. Квартирка в дыму.

Идет перечисление жизни поэта. Отчетливый выговор поляка. Мягкий. Спешит.

Девочка ноготком об ноготок.

В углу — широкоскулое приветливое обаяние — сосредоточенная ласка.

Желтая кофта откинулась на низком диванчике. Восседала рядом с хозяином. Слушает с улыбкой.

Володя Шимкевич. Руки замком. Большие пальцы толкают друг друга.

Пальцы у всех беспокойные.

Зачем пришли сюда эти люди?

Володя:

— Ежик, прошу прощения, а до последних самых лет издавался он в Польше?

— Нет. Ну конечно, его знали, кто хотел. Хотя он изыскан и элитарен.

— И по сей день он в Штатах пребывает?

— Да, пребывает.

Ежик этот — толстогубый, и все время у лица, у губ беспокойная ладонь. Толстые пальцы левой руки.

Одна колышущаяся девочка, пожеманивая плечиками, пролавировала к сортиру.

Кресло сменило докладчика. Поляк на еврея. Джемперная массивность. Ложбина во лбу. И давит на слова, словно сажает в землю их.

Я сижу на полу. Ноги. Слушающие ноги. У этого (докладчик) в зубах папироска, и стремительные синие струйки дыма из правой ноздри. Заложена, что ли, левая? Я тоже гриппую.

У уха чавкает желтая «кофточка». Аккуратненько чавкает.

Из фраз:

— Так, ну последнее лирическое отступление…

Все переводчики похожи друг на друга.

И вот зазвучала. Ода…

Головка из обрамления потянулась к литому уху. Реакция на…

Досиделись до маленького конфликта.

Переводчик проливает стихи.

Большое, в складках, лицо ребенка — Антона, в такт ритму. И улыбка угловой девочки в такт Антону.

Пошла пикировка.

— Верлибр или дольник?

— В сторону верлибра здесь идти ни в коем случае нельзя. Это не верлибр.

Случайно долетевший шепоток.

— Ты остаешься сегодня здесь?

— Смотря… по усмотрению.

Затихшая кофточка.

— Вы дипломат. (И вдруг входит сюда мастер Диня Адамов и слушает размашисто, и размашисто спорит, спорит. В провинции всегда спорят, ибо им надо.)

— Вот видите, вся литература в словах «ад архива», «пекло картотеки».

Друг «кофточки» играет с зажигалкой. Он устанавливает, уравновешивает ее на коленке. Вот, установил. Рука наготове ловить, ан нет — грохнулась об пол. Все услышали, но никто не заметил.

Борьба с ноготками продолжается.

Поляк:

— Знаете, это то, что я говорил. Это очень чистый, изысканный польский язык. И все очень просто сказано.

Щас пригляделся к ноготкам — красноватые.

— Вокруг все измельчало, опигмеилось…

— А че он к Албании привязался? Че ему албанцы? А вы знаете, что в Албании отменена юриспруденция? Приходят трое, и все.

— Все правильно…

«Думаю с дрожью о том, что цели жизни достиг бы, когда б решился на всенародную исповедь».

Реплика навстречу:

— Дрожа от смелости…

Кац:

— У меня такой вопрос ко всем. А что, в лунную ночь виден цвет глаз у женщины?.. Я предлагаю всем восхититься, что поэт пренебрег… Не надо концепции. Стишок нас интересует, а концепция нет.

— Погоди, пускай они с едой разберутся…

— Вот как в России, читают стихи?

— А вообще в Польше много читают?

— Жалко нам в нас…

— Ну дайте человеку прочесть стишок.

— …я поутру работал в огороде, колибри зависали над цветами… Все встреченное зло забыл…

Увядают слушающие. Прозрачней, светлее, понятней стихи. Они завладевают комнаткой, словно смывают тряпочкой грязьку. И как-то тише и проще, и да — молчаливее.

— Всё?

— Да, всё.

— Мерси.

Кац:

— Ето всё, да? Или еще че?

— Пока всё.

— Очень хорошо, спасибо вам большое.

Стихи пролились.

Я слизываю их с паркета.

Иронизируя, Кац

Передергивает плечами

И опять долго смотрит в глаза.

Я все время пишу.

Как бы меня не приняли за кэгэбэшника!

Высокий твердый голос,

А поляк похож на фавна.

А потом у Володи Шимкевича. Ночь.

Дынегрудая малюсенькая женщинка его. Педагог. Двадцать восемь лет. Одноклассница.

Володя уже засыпает. Щас пошел писать. Потому и пишу. Я его заговорил.

— Притащи мне Пастернака, я тебе последние стихи прочту.

— Что?

— «Женщину в детстве». Ну притащи мне, я тебе щас покажу.

Долго мы говорили с Володей. Возбужденные коньяком, ночью, встречей…

Спать пошел Владимир к своей дынегрудой. Первое, что поразило, когда вошел в их дом, какая она маленькая. Откуда-то с полу, с узорного коврика, глянула двумя лунами. К ней ушел критик наш. К дынегрудой пышке луноглазой.

Зима во все окно.

На столе за разговор стопка образовалась. Все больше барды, заокеанские, дальние, неназываемые.

Утро.

Щурю глаза в снегопад.

Прости меня,

Ведь я пишу стихи.

И просто,

И легко,

И беспричинно

Для всех печальных,

Падших и глухих,

Быть может, нужен

Трудный мед пчелиный.

Прости меня,

Я сам люблю прощать,

И если не у рифмы,

Так у жизни

Есть чудное уменье врачевать.

Плохие стихи можно писать километрами.

И смежаются веки. Сон толчками.

В кресле. На кухне. Перед зимним окном. С рюмашкой коньяка, Пастернаком и «Явкой» с коротким фильтром.

И все-таки я сбежал. Тихонько. К трамваю.

— Это в сторону…

— Туда…

До чего же она неуклюжа и слононога, эта трамвайная полнуха. Но глаза. Эти блюдца заресниченные. И как смело в меня пялит.

И была в той вульгарной трамвайной полнухе такая возбуждающая сила, что напрочь выбила из меня… Впрочем, не об этом речь. Мне ли вам рассказывать, как пробираются под утро в родительский дом?!

Ключиком — дзик,

Тапочком — пшик,

Постелькой — стельк

И юрк под одеяло,

И спа-а-ать,

А утро-о-о…

У Миши.

Три года прошло.

«Даосизм».

«Кришнаиты».

Женя и я.

Зуб Жени.

Танец вокруг его щеки.

Миша из розовой бутылочки.

И это — ха! Небрежность якобы. Деловитость.

Чокнутая квартирка.

Пили чай.

Женя отрешенный.

На диване Леночка снует — «мальчишка», большеглазый «Конек-Горбунок».

Едем на «Дао-Кришно».

Пять часов. Суббота. 28 ноября 81 года.

И было «Дао-Кришно».

А потом мы вернулись к Мише.

Разрисованная квартирка.

Да-а-а, Дао.

Встретились на «Водном».

Подходили люди.

Дубленка и красное задрипанное пальтецо.

Люди, люди, люди.

Мы с Женей несколько на отшибе. Курим на улице.

Толпенка.

Кто учитель?

Бородач оказался тривиальным вольнослушателем.

Идем.

Идем где-то с остановку.

Белеет (вечер) школа.

Раздевалка.

Сняли ботинки. В носках — в физзал.

Маты.

И началось…

Учитель, гуру — она. В белом вязаном свитере с опавшими плечами.

Улыбка меняет.

Пристальноглазая.

Все у них обыденно. Привычно. Деловито. И фантастично.

Космос и толпа «местных», говорливо приникших к решетчатым окнам физзала.

Наше беганье.

Наше прыганье.

Наше кручение. Верчение.

Наше хлопанье наотмашь — всеми костями об пол.

А потом:

— Харе Кришна. Кришна, Кришна. Харе, Харе. Харе Рама. Харе Рама. Рама. Рама. Харе, Харе.

И все кончилось. Пооделись. Залезли в одежи свои в раздевалке.

Опять в мир вернулись и вышли в ночь.

Зябко, но распахнуто пошли к метро.

Кого-то ждали…

Губастую деву в шубейке.

Женя звонил, успокаивал маму.

А сейчас уже ночь, и мы у Миши.

У Жени открылся «третий глаз».

Оказывается, он был в одном из прошлых превращений Огюстом Роденом.

«Конек-Горбунок» мирно беседует на кухне под магнитофон.

— Потом эти голландские группы…

— А, да! А как тебе такие люди, как Элои? От Элои тут заторчали все.

А на плите — плов.

Миша сегодня получил звание наставника. Не пьет.

Те же брови. Та же борода. Совсем иной.

Странная смесь холодка, покоя и «вечности».

«Горбунок» в тонкой легкой, смахивающей на тренировочную черной водолазке и салатовых джинсах.

— Есть люди, как… Вот он приходит и уверен… у нас называется группа «Здоровье»… что всю жизнь заниматься здоровьем. А есть другие люди, которые приходят, сразу бух! — в лоб. Но тут уже разговор о пути — встаешь или уж нет. У меня, знаешь, мощная проверка была, серьезная. Учитель говорит: «Вот, ребята, месяц вам на решение. А через месяц голодовка вам сухая!»

Под утро мы разъехались по домам.

29.11.81.

Последний вечер, видимо, уже последней моей трехдневной самоволки. Суетливый день. Я даже не записал, какая сегодня погода. Лавина лиц в метро. Пустоватое сидение у Горянского. «Конек-Горбунок», вращая глазищами своими, проповедовала.

Женя — в черных наушниках. Женя — в черной шубе с поднятым воротником. Женя — бегущий ко мне. Я — у соседнего подъезда в его доме.

Носилки. «Скорая». Кому? Темные фигуры. Из них — Женя. Кривит лицо в бесслезном плаче.

— В общем, Никита, я позвоню или приеду к Мише. Тут…

И бежит к машине.

И я поехал к Мише.

Кухня. Кричит ребенок. Стены расписаны темперой или гуашью с водоэмульсионкой. По теме — немного Востока, мистики. Летающие люди. В центре — везде сам Миша. Густобровый бородач.

И вот он же, живой, священнодействует.

Входишь — сразу окатывает атмосфера тревоги. Мечется неподвижная Лена. Трясется, щелкая зубами, Сева. Миша сдвинул брови, четкими резкими движениями вбивает в лоб Севы воображаемый гвоздь.

Кричит ребенок. Лена пытается расслабиться — закрывает глаза. Кричит ребенок. Идти к нему нельзя.

Миша тихим голосом провидца:

— Еще полчаса…

Руки вытанцовывают вокруг впавшего в медитацию трясунчика Севы. Краем уха и глаза следит за Леной.

Кричит ребенок. Но она как не слышит: закрывает глаза, руки на колени ладонями к небу.

Трясется. Миша распределился между двумя. Широко расставив ноги, раскинув руки крыльями, одной — встряхивает, словно взбрызгивает с пальцев, в лицо Севе, другой — плавными кругами очерчивает Ленину макушку: этакий невидимый ореол. Ленины волосы стянуты перечеркивающей лоб тонкой повязкой. Этакая колдунья-хиповка. Миша по-домашнему, в тренировочных и в тонкой свободной ниспадающей до колен черной рубахе.

Кричит ребенок. Закашлялся. Лена, вздрогнув, закрыла глаза. Сеанс прерван.

Миша постепенно отворачивается от нее и полностью сосредотачивается на Севе, мол, все идет, как и должно.

А ребенок кричит. Она, пытаясь унять отдающийся в ней крик, трет открытой ладонью лоб. И незаметно для себя срывает повязку-обруч. И от этого ей легче.

Кричит ребенок. И вдруг она в нарушение всей этой кухонной мистической астральной тишины громко, на выдохе:

— Ой, мамочки! Хватит!

Уходит с кухни.

Кричит ребенок.

Ласковый Ленин голос, и, наконец, все стихает — по-видимому, ребенок уснул.

Сева все в медитации. Но Миша уже не обращает на него внимания. Нервно прислушивается к тому, что творится в соседней комнате. Встал. Астральную рубаху заправляет в треники. Куда-то собрался? Нет. Роется в шкафу. Наконец находит запылившуюся пачку сигарет. Закуривает. Сева, видимо, почувствовав дым, очнулся.

— Миша, ты что закурил? А Лена? Где?..

У Марфы.

Мастерская.

Ночь.

Ее портреты.

Мы с Женей в парадке.

— Это надо использовать…

— Так, здравствуйте, предъявите, пожалуйста, ваши документы!

Студент. Онемевший. Лохматый. В прохудившихся ботинках.

Дамочка с вырезом.

— Нет, ну я бы еще посопротивлялась, но когда я увидела бледную Марфу!..

Вокруг все хлопочут.

Мы с Женей в большой, красные доски, комнате. В стульях.

Щеки горят. Это от пива.

Хлопоты.

Через час в часть.

— Больше не будем.

— Не очень приятные ощущения, да?

— Честно признаться, не очень.

Дамочка.

— Нет, меня очень смутила форма. Я понимаю, если б были в штатском, но тут форма, откуда форма? Кому сыр? Я бы могла с сыром сделать. Масло экономим. Режем колбасу. Ну так, наверное. Ха! (Сколь-… Хи-хи. …-ко.) Щас мы сделаем много из ничего. Хи-хи-хи! (Колокольчики…) Создадим изобилие. Ну боже мой, Марфа, как тебе идет черный цвет! Я привыкла держать монополию… Но так обидно. Ну что это такое?! Лезу в скоморошество.

Уходим.

— Мне просто хочется, чтоб был приятный вкус. Должно же быть как-то празднично. Причем здесь снобизм?!

— Щас придет медоточивое рыло, мурло окаянное.

— Уют, который куют.

Ушли.

Электричка.

Женя:

— Тем не менее, мне кажется, мне кажется, что я ее люблю. И это не пройдет. Это не пройдет… Честно говоря, я думал, что это блеф.

— Что блеф?

— То, что там третий есть. А третий действительно есть. Разговор, конечно, был не тот.

— А какой он мог быть, прости меня?

— Да, конечно, я сам устремился к тому, чтобы он был не тот. Да… Но встретили меня, конечно, отвратно. Теща вообще как сыч на меня смотрела: «Какого вообще черта ты сюда приперся, мужичок?!»

Женя прижался кокардой к стеклу двери. Качает его. Мы много пили сегодня.

— И дома, с другой стороны, тоже находиться нельзя. (Цыкает.)

Ночная дорога скользит сквозь его глаза.

— Отчего мы смеемся, друже, когда рушится мир? Она ночью пошла укладывать. От меня вышла. И мать ей: «Ну что ты делаешь? Что такое! Ты в неглиже». Записали меня в деревянные мужья. Отчего мы смеемся, друже? Она намекнула, дескать, аппаратура, надо ее делить. Думают люди о разном в минуты ночных расставаний. Должный там климат. Этот товарищ — музыкант, гитарист, органист. Большой человек в сферах. Спокойно с ним. Отчего мы смеемся, друже?

— Да-а, своеобразная ночь.

— Да-a, от своеобразия коленки дрожат. Отчего мы смеемся… Ой!.. Щас сядем чинно, пе-ре-ку-сим. Ужаснейшее утро. Ужаснейшее. Весь этот новый район настолько производит впечатление удручающее — какая-то пустота, и ветер, ветер, ветер завывал…

Воскресенье в полку. Метель.

Живем недолгим веком,

Идем нетвердым шагом,

И нам уж не помочь —

Над свежим пышным снегом

Упругим черным стягом

Лихая встала ночь.

В понедельник за все эти три мирских (мерзких?) дня попал «на губу». Надолго. Если не навсегда…

Единственная камера. К стене не прислонишься — побелка. Бетонный пол. Обитые железом двери. Ржавая, чуть греющая, труба. От стены опущена на табуретку зеленая доска, просто доска. В дверной щели уйма бычков, фантиков и обгорелых спичек. На двери выкорябано: «Вешайтесь, салаги! Рязань. ДМБ. 81. Май. Кузьмин». А в запотевшем решетчатом оконце — забор гауптвахты с вытянутой в три ряда проволокой.

Плавный редкий снежок.

Далекие полузасыпанные сараи. А за ними темной стеной — лес. И все это словно плачет в окошке.

Не пойму, тает, что ли, на улице?

Рыжий спит во всю свою необозримую длину на доске. Плоть Драконова мерцает сквозь это тело каким-то уже, наверное, навсегда удаляющимся от меня сиянием. Видимо, это когда-то была дверь… Руки в карманы упрятал. Тихо дышит. Вот перестал.

И нет у меня больше слов, которыми бы я дорожил. И самое великое, на что я способен, — продолжение моего беззлобного существования. Впрочем, беззлобие от безразличия.

Понедельник 09.12.81.

На распил — 4 доски — 25 мм (6-метровых). На горку — 8 досок — 40–50 мм. На барьер — широкие 2 доски — 30 мм.

Никита Алексеевич Ильин демобилизовался ранним утром тридцать первого декабря 1981 года. Утренняя электричка привезла его в Москву. Когда он вошел в квартиру, мать с отчимом еще спали. Там же, в коридоре, он медленно разделся догола и долго топтал ногами парадную форму. После чего всей охапкой, вместе с сапогами, упорно заталкивал ее в ковш мусоропровода, сжав зубы от дурного запаха, идущего из трубы.

За один раз не получилось. Вначале он спустил одежду, потом сапоги.

Через три месяца, ранней весной, Никита развелся с Настей. А осенью он заключил фиктивный брак с пышногрудой девушкой из Нью-Йорка по имени Джулия. И уехал в Америку. Там следы его потерялись…

Рукопись этого романа долго пролежала среди других его записок в бабушкином сундуке, хранившемся в родительской квартире. И вот через двадцать семь лет после описываемых в ней событий мне обстоятельствами, о которых не считаю возможным здесь упоминать, выпало трудное дело расшифровать и издать все это. Что я и делаю.

Издатель,

1 августа 2008 года

От издательства

Присутствие в издании ненормативной лексики обусловлено особенностями армейской субкультуры как литературно-художественного хронотопа, в котором живут герои этого произведения. Ненормативная и просторечная лексика употребляется преимущественно в живой разговорной речи персонажей и является одним из художественных средств создания достоверных и выразительных характеров. Использование в книге нецензурной брани не имеет ничего общего с вербальной практикой автора и издательства.

Content

Борис Юхананов
Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ВТОРАЯ,

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ:

ГЛАВА ПЯТАЯ,

ГЛАВА ШЕСТАЯ:

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,

От издательства