Аида Арье

Русские эмигранты и их потомки. Истории успеха

Моим дорогим родителям и мужу посвящается

Предисловие

Основным поводом для написания этой книги послужило распространённое в России мнение: «наших за границей не любят». Причём это зачастую произносится как окончательный вердикт.

Вердикт этот, по всей видимости, распространяется на все стороны жизни: от плохого отношения к туристам до невозможности русскому человеку добиться успеха на чужбине. В подтверждение вам обязательно приведут примеры русских гениев, которые не прижились в далёких краях (вспомнить хотя бы Цветаеву) и в итоге возвратились в родные пенаты. «Где родился, там и пригодился», – последует непременный вывод.

В конце концов, разговор сведётся к тому, что нас «там» презирают, считают чудаками в шапках-ушанках, культуру нашу не уважают, историей России не интересуются, а слово «русский» используют как синоним слову «варвар».

Чем чаще я слышала такие высказывания, тем больше задумывалась над тем, что почему-то мой личный опыт общения с иностранцами – совсем другой. И никак в эту схему невозможно уместить тех заворожённых русской культурой людей, которые попадались мне во время путешествий.

Нет в этой схеме места милому английскому полицейскому, который не только любезно помог мне найти нужную улицу, но и, узнав, откуда я, радостно воскликнул: «О, Россия! Римский-Корсаков! Я так его люблю». И, к моему изумлению, начал насвистывать арию Варяжского гостя.

Или как втиснуть в это прокрустово ложе встретившегося мне интеллигентного немца из Мюнхена? Он собрал полную коллекцию книг Бориса Акунина и считает, что самый вкусный чай – непременно из русского самовара, который у него, естественно, есть.

Трудно включить в эту формулу и молодую японку, с которой я вместе изучала английский язык – и от которой получила прозвище «Анна-тян» в честь её любимого произведения «Анна Каренина».

Конечно, в жизни случается всякое, и наряду с положительными примерами межнационального общения можно с лёгкостью найти и отрицательные. Однако это доказывает лишь одно: к русским (как, впрочем, и ко всем другим народам) за границей относятся по-разному, и очень часто это отношение зависит от нас самих.

Но как быть с утверждением, что русские эмигранты не способны достигнуть громкого успеха? Сказать по правде, такие счастливчики у нас и впрямь не на слуху. Знающие люди, конечно же, вспомнят Сикорского, Дягилева, Шаляпина, Нуриева… в общей сложности наверняка наберётся с десяток имён. Но значит ли это, что на этом список обрывается? К тому же в большинстве своём нам известны те эмигранты, которые начали свою карьеру ещё в России, а затем уже продолжили её за границей. А есть ли такие, кто начинал с «чистого листа», не имея известного имени?

Думаю, вы удивитесь, узнав, как много славных русских людей известны за границей и при этом абсолютно незнакомы большинству наших сограждан. Полагаю, эту ситуацию вместе с мифом о «всеми нелюбимых русских» давно пора исправить. Настало время узнать о тех, кто создавал образ русского человека, максимально далёкого от «погонщика медведя с балалайкой», и воздать им дань уважения.

В этой книге вы встретите, пожалуй, почти неизвестные у нас имена эмигрантов из России и их потомков, которые смогли внести свой вклад (не всегда масштабный, но зато очень интересный) в развитие тех стран, где им довелось жить. Само собой разумеется, что их список далеко не исчерпан. Поэтому при удачном стечении обстоятельств продолжение непременно последует.

Что же касается успеха, то, как известно, он измеряется не только в деньгах. В первую очередь – это возможность максимально реализовать свои способности, осуществить мечты и, в конечном счёте, оставить о себе добрую память. В этом смысле все собранные мною биографии – это рассказы об успешных людях с очень яркими судьбами.

Однако жизнь многих русских эмигрантов до сих пор остаётся малоизученной, а источники информации – или скудны, или существуют только на иностранных языках. Посему я с самого начала не преследовала цели составить длинные «панегирики» с точными датами и мельчайшими подробностями. Данная книга – скорее попытка познакомить максимально широкий круг читателей с нашими соотечественниками – стойкими и упорными, волевыми, энергичными и сообразительными, отважными и предприимчивыми. И, конечно, очень талантливыми. В первую очередь мне хочется заинтересовать вас самой темой успеха русских эмигрантов и их местом в истории зарубежья. Остальное – дело более глубоких биографических исследований.

Ну а если после прочтения последней страницы кому-то удастся отказаться от скучной мантры «нас там не любят», значит, мои усилия потрачены не зря.

Приятных вам открытий и лёгкого избавления от стереотипов о нас самих!

* * *

Автор выражает большую благодарность переводческому бюро «Берг» за помощь в переводе с итальянского.

«Мы по свету её разнесли…»

Не смела нас кручина, не выгнула,

Лишь согнула до самой земли,

А за то, что нас Родина выгнала,

Мы по свету её разнесли.

Алексей Ачаир

Эти слова Алексея Ачаира (Грызова), казачьего поэта, двадцать лет жившего в Харбине, потом арестованного НКВД за якобы сотрудничество с японцами и после десяти лет лагерей создавшего хор из воспитанников новосибирских детских домов, в двадцатые и тридцатые годы беспрерывно публиковали в русских эмигрантских изданиях. Их часто вспоминают в наши дни. Потому что они удивительным образом воплотили триумф и трагедию миллионов российских изгнанников, в силу страшных событий ХХ века потерявших Родину, но в большинстве своём продолжавших ей служить на чужих берегах.

Горькая шутка «Россия – родина слонов», родившаяся в советскую эпоху, на самом деле имеет очень большие и серьёзные основания. Потому что очень многие из тех, кто внёс своими деяниями огромный вклад в золотой фонд мировой науки и культуры, были либо выходцами из Российской империи, либо их потомками. Хотя сейчас мы вспоминаем, прежде всего, русскую эмиграцию эпохи революционных смут, есть замечательные примеры русских уроженцев, сделавших себе имя за границей и до 1917 года. Их мы тоже не должны забывать, судьба этих людей очень поучительна и интересна.

Сегодня мы уже много знаем о вершинах, достигнутых выходцами из нашей страны. Тысячи книг, статей и фильмов, в той или иной степени отданных «России вне России» и посвящённых этой бездонной теме и её героям – Бунину, Набокову, Сикорскому, Деникину, изобретателю видеомагнитофона Понятову, Дягилеву… Этот список можно продолжать бесконечно.

Однако, как писала Ахматова, горек хлеб чужих земель. Для нас долгие годы эмиграция представлялась, как точно отметил Солженицын, «…тапёрами, кокаинистами и домирающими трупами». Князья и генералы, ставшие таксистами и швейцарами, княгини, моющие посуду, тоскливые песни под гармонь и плач на Пасху у русских икон – вот общепринятый очень долгое время взгляд на российское изгнание.

И, к слову, он во многом был верный. Но были ещё и казаки, работавшие на шахтах Силезии и валившие лес в парагвайской сельве, матросы и солдаты, с рассветом идущие на заводы Рено, молодые русские поэты, после тяжелейшего рабочего дня собиравшиеся в парижских кафе, где зачастую скидывались на одну чашечку кофе… Всё это, конечно, имело место. И тем больше поражаешься величию подвига эмигрантов, сумевших остаться русскими и не дать своим детям забыть, кто они и откуда родом.

Недаром сквозь страхи земные,

В уже безысходной тоске,

Я сильную руку России

Держу в своей слабой руке.

Так писал поэт Парижа Владимир Смоленский. Они продолжали припадать к руке своей Родины, которая была для них утрачена навсегда.

Всё исчезнет – и ревность, и злоба,

Всё забудем, что помнить должны…

Но останется с нами до гроба

Только имя забытой страны.

Эти строки казачьего поэта Николая Туроверова очень мощно показывают, что же было главное для тех, чьё состояние так гениально выразил Сергей Есенин: «… А теперь я милой ничего не значу / Под чужую песню и смеюсь и плачу».

И всё же были другие судьбы. Были те, кто сумел добиться успеха, кто унёс с собой не только тоску по оставленной Родине, но и предприимчивость, размах при ведении дела, качества, которые делали русских купцов ведущими европейскими меценатами, предприимчивость, конечно, сумасшедшие российские выносливость и стойкость. Изобретательность, ну и, безусловно, наш отечественный юмор, который столько раз не давал пропасть в самых сложных ситуациях.

Именно это делает столь интересной книгу Аиды Арье, которую вы сейчас взяли в руки. Потому что перед нами – невероятные примеры того, что Пушкин определил гениальными словами «Самостояние человека», истории победы эмигрантов (или просто выходцев из России, тех, кто по каким-то причинам вынужден был покинуть свою Родину) над обстоятельствами, которые, казалось, преодолеть было невозможно.

Писательница даёт читателям огромный заряд веры в возможности отдельных людей и разворачивает полотно судеб, которыми можно гордиться. И находит яркие примеры не только в бурном двадцатом столетии, но и в веке девятнадцатом…

И даёт нам возможность ещё раз прикоснуться к величию их подвига.

Виктор Леонидов,

кандидат исторических наук, ведущий

научный сотрудник Дома русского зарубежья

имени Александра Солженицына

Глава 1. Придворный архитектор Императора. Афанасий Иванович Середин-Сабатин (Корея)

Согласитесь, сложно найти семью, в которой ребёнок не слышит ежедневных наставлений про жизненную необходимость хорошего образования. При этом венцом всех трудов принято считать диплом (желательно красный!) и гордое звание «дипломированного специалиста». Молодым людям не устают ставить в пример бесконечных родственников, друзей и знакомых семьи, чья жизнь сложилась, как по маслу, благодаря диплому. Вот дядя Витя, работает менеджером. Не последний человек в компании, между прочим! Или, к примеру, тётя Оля, своё дело открыла. Ну и что, что заканчивала физфак? Хорошее образование никому ещё не помешало! В любом случае без бумажки (в смысле, диплома) ты – букашка.

Никуда тебя не возьмут, и имя тебе будет «никто». Так что марш вперёд за корочкой! И как бы занудно эти наставления ни звучали, приходится признать, что большинство работодателей – приземлённые прагматики, ищущие как раз тех самых «дипломированных специалистов».

Но судьба – не работодатель. Судьба весьма изобретательна и любит подшутить над теми, кто привык двигаться в общем потоке. И выдвигает она «в люди» не по диплому, а по своей прихоти или по совету изменчивой Фортуны. А чем ещё можно объяснить тот факт, что многие известные люди, ставшие настоящими флагманами в своём деле, с точки зрения обывателя – самые настоящие неудачники?

Взять хотя бы Лайонела Джорджа Лога, логопеда-самоучку, излечившего от тяжелейшего заикания короля Великобритании Георга VI. Несостоявшийся актёр, логопед без образования, в общем, жалкий человечек, с точки зрения любого топ-менеджера. Но именно благодаря его усилиям и опыту король обрёл голос, ставший для британцев символом сопротивления во время Второй мировой войны. Размеренную речь с весомыми паузами, доносившуюся из каждого радиоприёмника, англичане слушали так же заворожённо, как жители СССР – сообщения Левитана.

К ныне почти забытому гению московского модерна Николаю Жерихову выстраивались целые очереди богатеев с просьбой построить им модный, современный дом. Догадывались ли они, что этот крестьянский сын не имел архитектурного образования? Быть может. Однако заказчики не сильно об этом беспокоились, ведь проекты Жерихова были модны, красивы, удобны – и успешно раскупались.

Недалеко от него ушёл и всемирно известный американский самородок Генри Форд. На одном из судебных процессов адвокат решил вывести Форда на чистую воду, продемонстрировав окружающим, что тот не знаком даже со школьной программой. «Ну и что с того? – невозмутимо ответил самоучка. – Зато вы все ездите на моих автомобилях!»

Героя нашей первой главы, талантливого архитектора, по справедливости можно отнести к той же когорте бездипломных гениев. Стечению обстоятельств было угодно сделать его уникальным архитектором. Однако, в отличие от Жерихова, он не был забыт. Ведь невозможно забыть того, кто оставался неизвестен на родине даже в период расцвета своего творчества. Тем не менее этому человеку с редкой судьбой удалось не просто добиться признания, но и связать тонкими нитями две страны с совершенно разными культурами. Нам осталось только постараться разглядеть их.

* * *

Выпускные экзамены… И сейчас, и сто лет тому назад эти дни – самые напряжённые для студентов. Те, кого ещё не впустили в экзаменационную аудиторию, толпятся рядом с дверью, пытаясь услышать хотя бы пару слов из тех вопросов, которыми профессора мучают выпускников. То и дело кто-нибудь поднимает над толпой взъерошенную голову, прижимает палец к губам и громким шёпотом произносит: «Тихо! Ни черта же не слышно!»

Другие, наоборот, предпочитают потратить последние минуты на зубрёжку недочитанных глав и сидят в стороне, уткнувшись в учебник. В глазах уже рябит, губы пересохли, но им всё кажется, что ещё одна прочитанная страница может их спасти. Ну а третьи уже давно на всё плюнули, ходят по коридору из угла в угол и периодически мешают тем, кто пытается зубрить.

Но вдруг столпившиеся около двери студенты замирают тише обычного. Что именно происходит за дверью, ещё никто толком не понимает, но экзамен уже позабыт. До любопытных ушей доносится отрывистое: «Да как вы смеете… Вы забываетесь… такой наглости…», и, наконец, громко и отчётливо звучит ожидаемое всеми: «Вон отсюда!»

Любопытные и одновременно напуганные студенты не успевают вовремя отпрянуть, и широко раскрытая дверь попадает кому по плечу, а кому и в лоб. В центре плотного кольца появляется разгорячённый молодой человек. Кажется, он всё ещё готов спорить со своим оппонентом, а то и придушить его.

– Середин? Ты? – удивляется кто-то из толпы.

– Билет неудачный?

– Ты же всё хорошо знаешь…

Все с нетерпением ждут подробностей.

– Да этот старый… да у него представления об архитектуре… – сбивчиво объясняет Середин.

– …времён Очаковских и покоренья Крыма, – понимающе завершают за него.

– Ну и что теперь? Пересдача?

– Какое там! Старик сказал – всё, без диплома останусь.

– Как же так?! – студенты разве что за сердце не хватаются.

– Может, всё-таки извинишься? Чёрт с ним, с этим маразматиком, – советуют с разных сторон.

– Да на кой мне этот диплом! Всю жизнь, что ли, хотел домики, церквушки да дворцы для богатых господ строить? Больно надо! Вот, в морские кадеты подамся, – гордо провозглашает студент и покидает своих сокурсников с видом непобеждённого борца за справедливость.

– Вот чудак человек! А ведь был среди первых по всем предметам.

– Тоже мне, гордый! Мог бы свой спектакль попозже закатить. Нам тут ещё сдавать и сдавать. А старик теперь злой. Ой, чувствую, полетят наши головы! – возмущаются вокруг.

* * *

Так ли наш герой покидал стены своей альма-матер или несколько иначе – на этот вопрос нет однозначного ответа. Существует также мнение, что всё его архитектурное образование свелось к годичному посещению в качестве вольнослушателя Академии художеств[1] в Санкт-Петербурге. Впрочем, версия про ссору с профессором вполне имеет право на существование и, как мне кажется, согласуется с авантюрным и свободолюбивым характером Середина.

История с Морским кадетским корпусом также не может претендовать на стопроцентную достоверность. Возможно, что не располагавший большими денежными средствами Середин закончил только морские классы. Иначе говоря, получил только среднее специальное образование, позволявшее ему работать шкипером каботажного плавания или штурманом дальнего плавания.

Вообще многое в биографии Афанасия Середина-Сабатина остаётся под большим вопросом. И тому есть множество причин. Во-первых, его звезда в полной мере взошла над небом другого государства, следовательно, в России о нём если и писали, то очень скупо.

Во-вторых, его постигла судьба многих гениев, живших на изломе эпох: за «железным занавесом» его имя оказалось ненужным. Все наши соотечественники, которые достигали успеха за границей, по политическим соображениям того времени становились «невидимками» в СССР. Так что даже самые опытные специалисты в области архитектуры просто-напросто ничего не знали о Середине-Сабатине.

В-третьих, имя замечательного архитектора долгое время оставалось в тени не только на его исторической родине, но и в той стране, которой он посвятил двадцать лет своей жизни. Виной тому – всё та же политика, негативное отношение к СССР и, следовательно, к России, между которыми было принято ставить знак равенства.

Однако начиная с 1990-х годов ситуация постепенно меняется. Бережно, буквально по крупицам, историки из обеих стран собирают сведения об этом удивительном человеке. Ради этого перечитывают газеты столетней давности, изучают государственные архивы, записывают семейные предания, которые хранят потомки Афанасия Ивановича. Однако полную биографию Середина-Сабатина ещё только предстоит написать. Тем интереснее открывать эту неизвестную страницу российско-корейской истории.

* * *

История Кореи того времени в чём-то похожа на историю соседней Японии: обе страны долгое время были закрыты для внешнего мира, не принимали иностранные суда и не желали общаться с «белыми варварами». Однако если Япония начала открываться внешнему миру в конце 60-х годов XIX века, то Корее предстояло сделать этот нелёгкий шаг лишь на исходе столетия.

К тому времени положение Кореи стало самым незавидным в регионе. Уже на протяжении почти трёх веков она платила дань Китаю, считавшему себя сюзереном Кореи. Постепенно накапливающая силы Япония также начала приглядываться к полуострову и заявлять на него свои права. Борьба двух сильных соседей за влияние над Кореей вылилась в японо-китайскую войну 1894–1895 гг. И, хотя официально Корея не принимала в ней участие, некоторые военные действия велись и на её территории. В итоге над страной установился жёсткий протекторат Японской империи, который фактически сводил власть короля Кореи к нулю. Маленькое государство, оказавшееся между молотом и наковальней, очень тяжело переживало это унижение.

Конечно, война 1894–1895 гг. назревала в течение многих лет, но что технически отсталая страна могла противопоставить двум сильным соседям? Корея не обладала ни сильной армией, ни развитой экономикой, ни техническими достижениями. Откуда искать спасения?

Король Кореи Коджон в конце концов решил бороться с одними варварами силами других варваров, а именно – силами европейцев. Говорят, эту идею подсказала ему супруга, королева Мин, которая всячески старалась вывести страну из-под влияния Японии.

По этой причине, начиная с 1880-х годов, Корея устанавливает дипломатические отношения с европейскими державами.

В страну приглашаются образованные специалисты, которым щедро раздаются места на госслужбе и даже в правительстве – беспрецедентный случай в истории Кореи. Главной целью было овладение новыми знаниями и технологиями, которые везли с собой «белокожие варвары». Кроме того, многие сведения об истории Кореи того времени известны нам только благодаря письменным свидетельствам, которые оставили эти «варвары».

Не последнюю роль среди приглашённых иностранцев играли русские. Оценив потенциал северного соседа, Корея очень надеялась на его помощь в противостоянии с Японией. В 1884 г. были установлены дипломатические отношения с Российской империей, а в 1885 г. в Корею из Санкт-Петербурга приехал первый официальный представитель – генеральный консул Карл Иванович Вебер.

Интересно, что Афанасий Середин оказался в Корее ещё в 1883 г., то есть раньше, чем с ней были установлены официальные дипломатические отношения. Он был если не первым, то одним из первых русских, поселившихся и начавших работать в этой стране. По какой именно причине штурман русского Восточного флота решил оставить мореплавание и обосноваться в незнакомых краях – ещё одна загадка в его биографии. Возможно, обзаведшийся к тому времени семьёй Середин решил, что кочевой образ жизни больше ему не подходит. Как бы там ни было, Афанасий Иванович впервые сходит на корейский берег в рыбацкой деревне Чемульпхо (ныне Инчхон – третий по населению город в Южной Корее).

Вскоре Середин устраивается на службу к барону фон Мёллендорфу, начальнику всех корейских таможен. Именно Мёллендорф обеспечил Середина первой в Корее работой – его взяли для «землемерной съёмки в иностранном сеттльменте[2] и строительства дворцов»[3]. Кем именно был этот немецкий барон на самом деле – до сих пор большая загадка. Многие историки склонны считать его чуть ли не тройным агентом, работавшим сразу на несколько государств – Китай, Германию и Россию. В начале 1880-х годов его возможности, благодаря прямому покровительству короля и королевы Кореи, достигли своего зенита, что позволило ему влиять даже на политические процессы, происходящие в стране.

Фотографии динамично менявшейся Кореи конца XIX – начала ХХ в.

Во всяком случае, барон действительно благоволил России и, насколько мог, продвигал её интересы в Корее. К примеру, Договор о дружбе и торговле между нашими странами от 1884 г. был заключён при его непосредственном участии. Ему же принадлежит инициатива пригласить русских военных для обучения корейских солдат. И хотя многие из его замыслов так и остались нереализованными, в 1885 г. русский генеральный консул Карл Иванович Вебер вручил ему одну из высших наград Российской империи – орден св. Анны второй степени.

Таким образом, работа Середина в Корее начиналась вполне успешно – под крылом у сильного покровителя и с большими планами на массовое строительство, без которого Корее было никак не обойтись.

* * *

Если посмотреть на политическую карту мира, то станет понятно, что открытие Кореи внешнему миру не могло состояться без создания полноценных морских портов. Согласитесь, мало нашлось бы желающих преодолеть по суше путь от Парижа до Сеула в условиях слаборазвитой системы железных дорог. Говорить же о крупном товарообороте между европейскими странами и Кореей силами одного наземного транспорта и вовсе не приходится.

Выбор короля пал на три небольших поселения: Вонсан на восточном побережье (ближе к России), Пусан на южном (по соседству с Японией) и Чемульпхо на западном побережье (обращённом к Китаю, и ближе всего к столице – Сеулу). Примечательно, что выбор оказался удачным – функции портов эти города сохраняют по сей день. Два первых порта в большей степени принимали товары из Японии и Китая, а вот третьему, по замыслу корейского правительства, предстояло обслуживать европейские корабли. Именно поэтому барону Мёллендорфу и понадобился толковый архитектор, готовый взяться за преображение деревушки Чемульпхо в морские ворота страны. Осуществление столь амбициозного замысла требовало немалых усилий. Начать предстояло буквально с чистого листа: в рыбацкой деревне, разумеется, не было ни доков, ни складов, ни причалов (не говоря уже о прочих портовых сооружениях).

Однако задание заключалось не только в создании порта как такового. Нужна была соответствующая инфраструктура. Где разместятся прибывшие торговцы и моряки? Чем будут питаться? Кто их будет охранять? Это был настоящий вызов и для опытного мастера, Середину же предстояло сдавать жёсткий экзамен на архитектора не в аудитории, а в жизни. Однако что может быть желаннее для деятельного человека, чем испытание его таланта? Думаю, Середину льстило, что его знаниям, наконец, нашлось достойное применение.

Впрочем, волокита и распри, раздиравшие королевский двор, отодвинули осуществление этих грандиозных планов на целых пять лет. В то время каждое новаторское решение, хоть немного отступавшее от конфуцианских традиций, давалось корейской правящей верхушке с огромным трудом. Однако и без хлопот с генеральным планом портового города Середину было чем заняться в Чемульпхо.

За первый год своего пребывания здесь он ввёл в действие завод по производству кирпича для дворцового строительства, что, пожалуй, стало первым знаковым нововведением. Испокон веков королевские дворцы в Корее возводились из дерева, однако король Коджон серьёзно задался целью получить современную резиденцию. За заводом последовал проект здания морской таможни, строительство причалов и проектирование представительства немецкой компании «E. Meyer and Co». Все эти проекты реализовывались под непосредственным началом русского архитектора.

Затем Середин от строительства зданий переходит к созданию первого в Корее общедоступного парка, который сейчас называется Парк Свободы и является излюбленным местом для прогулок в Инчхоне. Уникальность парка состояла не столько в его европейском облике, сколько в том, что в отличие от садов, разбивавшихся до этого исключительно вокруг королевских дворцов и гробниц, сюда мог прийти любой желающий. Оценили ли корейцы конца XIX века такое новшество – неизвестно. А вот поселившимся в Чемульпхо европейцам наверняка было приятно пройтись по зелёному парку.

В 1885 г. Афанасий Иванович получает один из самых масштабных своих заказов – строительство здания русской дипломатической миссии в столичном районе Чондон. Эту возможность предоставил ему недавно прибывший в Корею первый поверенный в делах Карл Иванович Вебер, о котором мы уже упоминали ранее.

Сначала весь дипломатический корпус был вынужден жить в весьма стеснённых условиях, ведь в то время даже в Сеуле невозможно было сыскать ни одной гостиницы в привычном для европейца понимании этого слова (кстати, позже именно Середин исправит это положение вещей). Будучи эрудированным и всесторонне развитым человеком, Середин, по всей видимости, сумел произвести на Вебера самое благоприятное впечатление. По крайней мере, в направленном в Санкт-Петербург письме в Министерство иностранных дел с обоснованием затрат на строительство дипмиссии Вебер не скупился на приятные слова в адрес Середина:

«Я имею честь препроводить вновь составленную смету молодого русского господина Середина-Сабатина, построившего для короля в дворцовом городе в Сеуле красивый двухэтажный дом[4]. Я вполне уверен, что он исполнит работу добросовестнее вызванного мною из Токио японца. Кроме того, весьма приятно будет, если миссия будет строиться русским. План главного здания тот же, как и прежде. Планы же других построек переделаны и упрощены без особого ущерба для их назначения. ‹…› Общая стоимость 51,442 рубля»[5].

Вместе с тем деньги на строительство приходилось буквально «выбивать». После долгих переговоров, напряжённой переписки и пересмотра плана строительства (как видно из письма, изначальный план пришлось упростить, дабы урезать расходы) МИД наконец-то выделило долгожданные денежные средства. Впрочем, размер этих средств, как водится, был существенно ниже требующейся суммы. Однако это не помешало Середину блестяще справиться с заданием и построить одно из самых красивых зданий в Корее того времени. Вот что пишет о дипмиссии дипломат С.В. Чиркин, служивший в Корее в 1911–1914 гг.:

«Наше генеральное консульство было прекрасно расположено на большом пологом холме, на вершине которого стояло главное здание, построенное в стиле итальянской виллы. Одноэтажный дом очень красив с анфиладой громадных высоких комнат и четырёхгранной башней на правой стороне… На площадке перед зданием генерального консульства и по склонам холма, спускающегося к бывшей Legation Street (ныне Тендоро), разбит великолепный парк вековых деревьев разнообразных пород»[6].

К сожалению, на сегодняшний день от всего здания сохранилась лишь белоснежная башня, которая когда-то парила над основным корпусом миссии. Качество старых фотографий оставляет желать лучшего, однако даже по ним видно, что здание миссии, без сомнения, воплощало в себе могущество и богатство Российской империи. Постройка из белого камня, которая походила на итальянскую виллу эпохи Возрождения, величественно плыла над морем стареньких черепичных крыш корейских ханоков[7]. Удачное расположение на возвышенности только усиливало этот эффект.

Если же вы хотите увидеть великолепное здание дипмиссии таким, каким застали его современники Середина, то посмотрите фильм «Русский кофе» режиссёра Чан Юн Хён, который весьма подробно рассказывает о непростых русско-корейско-японских отношениях того времени. В фильме с помощью компьютерной графики очень точно воссоздано здание на пологом холме. Элегантное внутреннее убранство в стиле классицизма создавалось на основе сохранившихся фотографий залов дипломатического представительства. Автору этой книги было особенно приятно, что в фильме не обделены вниманием такие исторические персонажи, как генеральный консул Карл Иванович Вебер и его родственница госпожа Зонтаг, приучившая Корею пить кофе. Именно она во время пребывания короля Коджона в русской дипмиссии познакомила его с этим экзотическим напитком. Но к теме кофепития в Корее (которая на сегодняшний день весьма актуальна) мы вернёмся чуть позже.

Здание было полностью завершено в 1888 г. И в том же самом году (не под воздействием ли от увиденной красоты?) правительство Кореи наконец-то вспоминает о своих грандиозных планах в отношении порта. 9 ноября 1888 г. был подписан один из самых важных документов в истории корейской архитектуры – план возведения портового города Чемульпхо. Ему суждено было стать первым городом, построенным в Корее по европейскому образцу. На плане среди подписей консулов семи стран стоит и подпись самого Середина-Сабатина.

Здание русской дипмиссии

На этом король Коджон не останавливается, и, пока ведутся работы по перепланировке Чемульпхо, поручает Середину спроектировать административное здание военного ведомства Чхингунён. По замыслу Коджона, старавшегося поднять авторитет своей страны в глазах иностранцев, ведомство должно было выглядеть не хуже нашумевшего русского представительства. Удалось ли русскому архитектору превзойти самого себя и создать новый грандиозный проект – неизвестно. К большому сожалению, до сегодняшнего дня не дошло ни фотографий, ни чертежа военного ведомства. Доподлинно неизвестно даже место его расположения. Однако что мы точно знаем об этом здании, так это то, что его возведение было связано с одним очень неприятным скандалом, навлекшим много бед на голову нашего героя.

Итак, Середин-Сабатин фактически становится придворным архитектором, которому делает заказы непосредственно сам король Кореи. Казалось бы, о чём ещё можно мечтать? Ведь придворный архитектор (а Афанасий Иванович не преминул указать об этом высоком положении на своих визитных карточках!) обычно всячески обласкан, деньгами не обижен, живёт в собственном особняке, ну или, на худой конец, в просторном доме. На него и заказы сыплются, как из рога изобилия, и в обществе ему всегда оказывают почёт и уважение.

Но, к несчастью для Середина и его семьи, в которой уже подрастало пятеро детей, всё сложилось не так, как следует. Даже в период строительных работ в Сеуле жена Середина вместе с детьми оставалась жить в Чемульпхо. Условия жизни в рыбацкой деревушке у них были скромными, причём эта скромность из года в год всё больше стремилась к убогости. Несмотря на государственные заказы, Середин месяцами не получал положенного ему жалованья (которое, к слову, и без того сложно было назвать большим). При строительстве же военного ведомства ему и вовсе задолжали за целый год работы! Середин занимал, где только мог, всё глубже влезая в кабалу, но в итоге наступил момент, когда ему просто перестали давать деньги в долг. Это был неимоверно сложный период, связанный не только с бедностью, но и с постоянными унижениями. Кредиторы не стеснялись врываться к нему в дом со скандалами, но, видя, что взять нечего, обратились в дипмиссию с требованием оплатить долги этого несчастного русского.

Король Коджон

Почему же придворный архитектор впал в подобную нищету? Ведь излишне расточительного образа жизни он никогда не вёл, алкоголем не злоупотреблял, а порученную ему работу выполнял добросовестно.

На сегодняшний день даже корейские историки признают, что правительство того времени полностью погрязло в коррупции, а монарх в силу своей зависимости то от китайцев, то от японцев был крайне слаб. Корее предстояло из феодального общества перепрыгнуть сразу в начало ХХ века. А верхи вели себя типично: реакционные и либеральные группы из наиболее влиятельных лиц страны сгрудились вокруг монарха и соперничали за влияние на него. Либералы хотели как можно быстрее преодолеть переходный период с последующим присоединением Кореи к остальному миру на правах независимого государства. Но их, как и следовало ожидать, было мало. Реакционеры же воспевали заповеди Конфуция, ратовали за самобытность Кореи и, казалось, не против вновь вернуться «под крыло» Китая, лишь бы всё продолжалось по-прежнему. И таких, естественно, было много.

В эти неспокойные времена на первое место вышли поиски национальной идеи, самосознания, попытки найти наилучший для Кореи путь. В свою очередь «скучные» вопросы развития экономики отошли в тень. Казна постоянно нуждалась в денежных средствах, а правительство буквально крутилось, как белка в колесе, только успевая брать кредит в одном банке и погашать в другом. При этом любые действенные предложения по развитию внутреннего производства, поступавшие от европейцев, раз за разом получали вежливый, но решительный отказ правительства. Сколько копий сломал барон Мёллендорф, пытаясь развить в Корее шелководство, производство стекла и табака, добычу угля и золота! Под его проекты выделялись немалые деньги, но в последний момент правительство неизменно давало задний ход. Сама идея вмешательства иностранцев во внутренние дела Кореи претила многим корейцам и сталкивалась с глухим непониманием. Европейцем был и сам Середин, в связи с чем логично будет предположить, что, несмотря на благосклонность короля Коджона, при дворе ему были не особенно рады.

К тому же, любой переходный период – это не только противостояние мировоззрений. Это ещё и благодатная среда для временщиков и коррупционеров, живущих одним днём. При наличии таких людей во власти любые выделяемые на новые проекты деньги неминуемо утекут в никуда, словно вода сквозь пальцы.

Середину пришлось близко столкнуться с типичным временщиком по имени Хён Ын Тхэк, который был назначен его главным помощником. До получения заказа на строительство военного ведомства Афанасий Иванович занимался исключительно проектированием и наблюдением за ходом строительных работ. Однако в этот раз на него впервые свалилось ещё и руководство финансами. Полагаю, для него как для человека творческого, а вовсе не финансиста или бухгалтера, эта ситуация обернулась настоящей головной болью. Поэтому, когда Хён Ын Тхэк предложил свою помощь в ведении финансовой части, Середин вздохнул с облегчением. В свою очередь искавший личной выгоды помощник занялся тем, что мы сейчас назвали бы «распилом». В результате закупленные им строительные материалы оказались очень низкого качества, и строительство забуксовало. А подозрения в присвоении государственных денежных средств пали на финансово ответственное лицо, то есть на Середина.

Так началось очень долгое разбирательство, продлившееся целый год, в ходе которого архитектор не получал ни копейки и впал в крайнюю нужду. Хуже того, помимо «потери лица» он мог потерять доверие короля, что в восточном обществе равнозначно катастрофе. Сложно сказать, чем закончилась бы чёрная полоса в жизни Середина, если бы не помощь и.о. поверенного в делах и генерального консула России в Корее П.А. Дмитревского[8]. Именно он подал ходатайство самому королю Коджону, где твёрдо заявлял о непричастности русского архитектора к исчезновению выделенных на строительство денег.

В конце концов, доброе имя Середина было восстановлено, и он даже получил причитающееся ему жалование, которое быстро разошлось на возврат накопившихся долгов. А строительство военного ведомства Чхингунён так и не было завершено (видимо, именно поэтому не сохранилось его фотографий). Разочарованный в придворной службе архитектор задумался даже над тем, чтобы вернуться в Россию, но дело вновь упёрлось в финансы, а точнее, в их отсутствие. На выплату причитающихся ему по договору подъёмных средств у правительства уже не нашлось денег.

В качестве моральной компенсации король Коджон нанял Середина на должность «благородного свидетеля», что означало… сторожа при королевском дворце. При этом не до конца ясно, почему Середин снова не был назначен архитектором. Тут можно сделать три предположения. Либо, обжёгшись один раз на нечистоплотности корейских помощников, Середин больше не хотел заниматься строительством. Либо пустая казна уже не могла оплачивать градостроительные проекты короля. Либо же Коджон, убедившийся в добропорядочности русского архитектора, теперь нуждался в надёжном человеке из европейцев при своём дворе.

Конечно, мы не можем сейчас с уверенностью говорить о причинах назначения Середина на весьма странную должность (всё-таки переход из архитекторов в сторожа – не рядовое событие!). Да и в чём именно заключались функции Середина при дворе – тоже не до конца понятно. Возможно, должность всё-таки была формальной… Но с какой бы целью Середин ни был назначен «благородным свидетелем», пользу от этого назначения сложно переоценить.

1895-й год в корейской истории в первую очередь ассоциируется с убийством королевы Мин. Японцы небезосновательно считали, что именно она являлась инициатором проведения «прорусской» политики с целью вытеснить захватчиков с полуострова. Как мы помним, таких же взглядов придерживался и барон Мёллендорф, однако он к тому времени уже был устранён со своего поста и опасности для японцев не представлял.

Тем временем влияние России в регионе постепенно нарастало. В 1895 г. под давлением России, Германии и Франции Япония потерпела дипломатическое фиаско и была вынуждена отказаться от Ляодунского полуострова, который изначально отошёл к ней по результатам японо-китайской войны. Россия же, в свою очередь, была заинтересована в аренде незамерзающих портов Ляодуня у Китая. Судя по всему, это поражение стало для Японии последней каплей, после которой было принято решение действовать радикально.

После победы в войне с Китаем Корея попала под протекторат Японской империи. Отныне король Коджон управлял под строжайшим контролем со стороны Японии. Он оказался ещё более жёстким, чем во времена китайского господства. Япония, которая и сама ещё совсем недавно была по европейским меркам отсталой страной, теперь ни за что не хотела упускать своей первой крупной победы во внешней политике. В ситуации, когда на карту была поставлена национальная гордость, и речи не могло идти о том, чтобы делить своё влияние в регионе с Россией или с кем бы то ни было.

Насколько существенным было влияние королевы Мин при дворе и насколько серьёзны были её планы искать политической, а возможно, и военной поддержки у России, можно судить по записям из дневника японца Кобаякавы, участвовавшего в убийстве королевы:

«Если оставить отношения Кореи и России в том виде, как они есть сейчас, то японское влияние на полуострове сведётся к минимуму, и судьбы Кореи будет вершить Россия. Это будет крахом не только полуострова, но и всего Востока и Японской империи. Умеренной политикой в Корее Япония не сможет противодействовать России. В таком случае как же надо поступить? Остаётся одно: прибегнуть к крайним средствам, прекратить корейско-русские контакты и устранить их сторонников. Говоря другими словами, надо устранить главную фигуру во дворце – королеву Мин – и тех, кто поддерживает союз с Россией. Если королевы Мин не станет, то какой бы ни был Вебер выдающийся, через кого тогда он будет влиять на Корею?»[9]

* * *

Дальнейшие события находят разную оценку у историков в зависимости от того, по какую сторону баррикад они находятся. Мы оставим подробности возникновения и развития заговора против королевы Мин за скобками, поскольку оно не имеет непосредственного отношения к Середину. Для нас в первую очередь важно то, что на рассвете 8 октября 1895 г., когда королева Мин была убита ворвавшимися во дворец заговорщиками (среди которых, к слову, были не только японцы, но и корейцы), Середин оказался единственным свидетелем-европейцем, который впоследствии смог тщательно записать всё увиденное.

Ниже приведена небольшая часть подробного описания тех трагических событий, которое Середин изложил в докладной записке для русского вице-консула. Ценность этих строк очень велика:

«Меня толпа человек в 300 (солдаты, разная дворцовая прислуга и проч.) протащила во двор, где помещалась Королева ‹…› Поддаваясь течению охватившей меня обезумевшей толпы, я увидел во дворе помещения Королевы пять японских солдат, стоявших часовыми у двух калиток, и одного японского офицера. При этом там был взвод корейских новых солдат[10] и 20-25 японцев в японских киримонах[11] и европейском платье. Японские часовые стояли неподвижно, равно как и японский офицер. Вблизи корейского взвода солдат стоял очень приличной наружности и весьма прилично одетый японец (в европейское платье). Японец этот имел в правой руке обнажённый кинжал и, по-видимому, распоряжался и командовал остальными японцами, которые с криками и визгом вытаскивали корейских женщин за волосы и бросали за окна (с высоты около 6 футов[12]). Всего за моё пребывание во дворе Королевы японцами было выброшено за окна во двор 10-12 женщин. Между прочим, ни одна из женщин не издала никакого звука, напр. вроде стона или крика ‹…›»[13].

Здесь я позволю себе заметить, что королева Мин, точно так же, как и Середин, на протяжении долгих лет оставалась жертвой политики в своей собственной стране. Но если о Середине долгое время просто умалчивали как в СССР, так и в Корее, то королеве повезло гораздо меньше. Её образ преподносился историками исключительно однобоко, при этом королеву неизменно изображали как предательницу национальных интересов, которая готова была подчинить свою страну России. Ей также приписывали всевозможные пороки – от попрания корейских традиций до развратности и беспринципности.

Мы понимаем, что королева Мин не была ангельским созданием. Однако нельзя не признать, что столь негативное отношение к её образу сформировалось в результате натянутых отношений между СССР и Южной Кореей. На протяжении многих лет любое историческое лицо, так или иначе связанное с Россией, казалось как минимум подозрительным и неблагонадёжным.

Тем не менее, начиная с 1990-х гг., меняются отношения между странами, и вместе с этим меняется взгляд на опальную королеву. Всё чаще о ней пишут, как о мудрой правительнице, которая в непростое для страны время стремилась любыми путями сохранить суверенитет Кореи. В любом случае это была очень яркая, волевая и неординарная для своего времени женщина, которая всячески старалась балансировать между уходящими традициями и наступающей современностью. И, безусловно, с её гибелью Корея потеряла сильного политического деятеля, а Россия – своего союзника.

Итак, Середин поневоле становится ценным и, следовательно, опасным свидетелем. Но, быть может, ему удалось бы остаться в тени и сохранить свою личность в тайне, если бы поверенный в российских делах Вебер не оказал ему медвежью услугу. Вот что писал сам Середин относительно своего непростого положения в те дни:

«То, что я сделался свидетелем Сеульского инцидента, я считаю для себя несчастным обстоятельством. Во-первых, его Превосходительство, Поверенный в Делах в Корее, посетивши совместно с прочими представителями (европейскими) в Корее Японского Посланника и выслушавши его заверения в том, что ни один японец не был замешан в нападении на дворец, сказал, что у него есть свидетель из европейцев, и передал Японскому посланнику всё, что я ему (Его Превосходительству) рассказал. Последствия этого были самые печальные ‹…›.

В тот же день вечером 8 октября ‹…› я был уведомлен одним европейцем и двумя корейцами, что очень вероятно на мою жизнь будет покушение, именно по той причине, что преступники из японцев и корейцев сильно подозревают, что я знаю очень много, что может их скомпрометировать; главное же, они боялись, что я могу их признать на могущей быть очной ставке. В результате мне пришлось не спать по ночам, а иногда, когда я получал уж очень тревожные для меня сведения, то приходилось и уходить на ночь из дому, что я и делал, чтобы не подвергать опасности свою семью ‹…› Получивши нервную лихорадку, находясь постоянно под страхом ожидания быть из-за угла убитым ‹…› я решил уехать из Кореи»[14].

Таким образом, «благородный свидетель» был вынужден на некоторое время покинуть страну. Однако его бегство длилось недолго. Очень скоро под влиянием непредвиденных обстоятельств всё пошло не по тому сценарию, на который рассчитывали японцы. Несмотря на искоренение «главной причины всех бед» в лице королевы Мин, влияние России на полуострове ничуть не ослабло. Напротив, оно набрало силу и теперь могло составить реальную конкуренцию японским властям.

Причиной такого парадоксального возвышения России в глазах корейцев стали грубые и излишне самоуверенные действия оккупантов. Сразу после убийства королевы Мин к королю Коджону насильно приставили японских охранников и под надуманными предлогами заточили во дворце Кёнбоккун. Таким образом, на некоторое время король фактически стал заложником в своём собственном дворце. Но 11 февраля 1896 г. Коджону удалось тайно покинуть Кёнбоккун и бежать в рус скую дипмиссию. Именно здесь он нашёл надёжное убежище и правил отсюда Кореей в течение целого года.

При этом для понимания расстановки сил на полуострове важно заметить, что факт присутствия короля в дипмиссии не считали нужным скрывать. Старые фотографии запечатлели, что в тот период над зданием миссии гордо развевались флаги Кореи и короля, ясно давая понять, где именно находится Коджон. Нарушить неприкосновенность русской дипмиссии японцы не решились: ведь одно дело – орудовать в завоёванной стране, и совсем другое – напасть на представителей независимого и сильного государства. Подобный конфликт мог дорого обойтись Японии.

Тем временем народ с воодушевлением воспринял новости о побеге своего государя. По Сеулу сразу расползлись слухи, что ещё при возведении дипмиссии между нею и дворцом Кёнбоккун Середин проложил секретный подземный тоннель, по которому и бежал король. Правда, эти домыслы были опровергнуты уже в наше время: несмотря на активные поиски, исследователям не удалось найти никаких подземных ходов.

В период нахождения Коджона в русской дипмиссии влияние России в этом регионе достигает своего пика, а архитектурная карьера Середина-Сабатина делает очередной виток.

Афанасий Иванович возвратился в Корею через несколько месяцев, когда опасность миновала, а король Коджон уже пребывал в полной безопасности. Его первым новым заказом стало проектирование Ворот независимости (Тонниммун), которые были задуманы как символ освобождения от 300-летнего китайского владычества. К слову сказать, Коджон несколько поспешил с возведением этих ворот, ведь на протяжении всей первой половины ХХ столетия Корее ещё предстояло доказывать своё право на существование в качестве независимого государства. Да и японское присутствие на полуострове постоянно напоминало о том, что до истинной свободы ещё далеко.

Тем не менее ворота Тонниммун стали первым памятником подобного типа в Корее. Многие сравнивают их с Триумфальной аркой в Париже, однако я позволю себе не согласиться с такой аналогией. Если не считать самой идеи создания ворот как символа победы и триумфа, то все остальные особенности Тонниммун существенным образом отличают её от Парижской арки. Ворота независимости построены в выдержанном неороманском стиле без какого-либо декора. Сам проход обрамлён двумя стройными, высокими колоннами, создающими контраст в сочетании с мощными стенами и кирпичной кладкой. Верхняя часть ворот завершена лёгким парапетом, поскольку изначально планировалось, что на ворота можно будет подняться и осмотреть окрестности. В начале ХХ века прямо под балконом были вывешены корейские национальные символы.

Думается, что неороманский стиль, который, в отличие от неоготики, не пользовался особой популярностью в Европе, был выбран не случайно. Середин вообще относился к той счастливой категории архитекторов, которые хорошо понимают своего заказчика и тонко чувствуют его истинные желания. Лаконичность и сдержанность выбранного им стиля как нельзя лучше отражают философские взгляды буддизма и конфуцианства, которые на протяжении столетий доминировали в Корее.

Ворота Тонниммун

Поэтому, хотя Середин использовал исключительно европейские приёмы при строительстве Тонниммун, можно сказать, что воздвигнутые ворота в полной мере воплотили в себе ту самую национальную корейскую идею, поиском которой были заняты интеллектуалы того времени. Европейский стиль Ворот независимости символизирует открытость миру и готовность к обновлению. Монолитность арки отражает стойкость и несломленный дух корейского народа, которому пришлось пройти через многие испытания. Подчёркнутая простота форм свидетельствует о том, что, даже обновляясь, Корея остаётся верна своим старым традициям, согласно которым выдержанность и невозмутимость являются лучшими добродетелями.

Сейчас найдено достаточно свидетельств личного расположения короля Коджона к русскому архитектору. Наверняка государю импонировали такие бесспорные качества Середина, как честность, порядочность, готовность работать даже в сложных условиях. Видимо, именно в силу полного доверия к Середину со стороны короля, в конце 1890-х годов он получает уникальное для европейца задание: построить пять павильонов, да не где-нибудь, а на территории королевского дворца Кёнунгун (с 1907 г. носит название Токсугун). «Вторжение» русского архитектора во дворец с целью изменить его облик многие сановники восприняли не очень доброжелательно. Но так пожелал король.

Все пять павильонов, построенных Серединым с использованием как корейских, так и европейских элементов, носили необыкновенно поэтичные названия: «Павильон умиротворённого созерцания», «Дворец доброты и милости», «Павильон девяти достижений», «Беседка зелёного бамбука», «Дворец проникающего света». Перечислив их, так и хочется сесть в беседку из зелёного бамбука под лучи проникающего света, преисполниться доброты и милосердия и умиротворённо созерцать плоды своих девяти достижений. К сожалению, до наших дней полностью сохранился только Павильон умиротворённого созерцания.

Главной особенностью уцелевшего павильона с точки зрения сочетания традиционного корейского и западного стилей является наличие двойного ряда колонн. Первый ряд, опоясывающий павильон по периметру, представляет собой эталон традиционного корейского зодчества. Второй ряд, чуть утопленный в глубину павильона, выполнен в классическом античном стиле. При этом колонны из первого ряда соединены изящной позолоченной решёткой с символами долголетия и процветания. С первого взгляда может показаться, что павильон излишне причудлив и сочетает в себе несочетаемое, однако он до сих пор очень любим в народе. В выходные дни в нём всегда толпится много посетителей, желающих приобщиться к истории своей страны. Соблюдая многовековую традицию, перед тем, как войти в павильон, корейцы от мала до велика почтительно снимают обувь.

Второе название этого чудесного павильона – «Кофейный павильон», или «первое корейское кафе», поскольку предполагается, что традиция пить кофе пошла именно отсюда. Правда, это было кафе для одного-единственного посетителя – короля Коджона, который именно в этом павильоне наслаждался полюбившимся ему напитком. Павильон показан во всей своей красе в фильме «Русский кофе», о котором говорилось выше.

Почему же мы так долго говорим об этом, в целом, небольшом и скромном павильоне? Чем он так важен для современной Кореи? Ведь кофе пьют по всему земному шару, в этом смысле Корея не является исключением. А всё дело в том, что, как замечает кореевед А.Н. Ланьков, для местных жителей кофе – напиток № 1, который давно затмил по своей популярности чай. А это, согласитесь, совсем не характерно для азиатского региона. При этом традиция кофепития ассоциируется здесь исключительно с Россией – страной, где кофе, как нам хорошо известно, не производится вовсе.

Разные виды Кофейного павильона (он же – Павильон умиротворённого созерцания)

А началось всё, как мы помним, с госпожи Зонтаг, потчевавшей Коджона этим новым для него напитком во время его пребывания в русской дипмиссии. Вот что пишет в связи с этим А.Н. Ланьков:

«Имя этой женщины (заметим, совершенно забытое на её родине) известно, как не раз приходилось убеждаться, буквально любому корейцу, мало-мальски интересующемуся историей своей страны. С лёгкой руки госпожи Зонтаг и началось триумфальное шествие кофе, который сейчас стал, пожалуй, главным напитком Кореи»[15].

Вид Кофейного павильона изнутри

Так что Кофейный павильон – вовсе не очередное историческое здание, а настоящий символ зарождения современных корейских традиций. И, безусловно, приятно осознавать, что берут они своё начало из России. Ну а закончить этот «кофейный» пассаж я хотела бы красивыми словами из упомянутого фильма, которые очень ярко показывают значимость кофе для современных корейцев:

«Кофейный павильон был построен в задней части дворца, и аромат кофе распространился по всей стране. Для одного человека кофе означает любовь, для другого кофе представляет собой империю».

* * *

Наконец, после строительства павильонов Середину поручили возведение самых масштабных дворцов на территории Кёнунгука – дворца малых приёмов Тондокчон и «Каменного дворца» Сокчоджон (при строительстве второго Середин принимал участие только на начальном этапе). И в отличие от предыдущих павильонов, в которых чётко прослеживается попытка соединить стили Востока и Запада, оба эти здания были выполнены полностью в европейском стиле, если не считать незначительных элементов декора.

Дворец малых приёмов простоял недолго и был снесён в 1920-х годах. Именно здесь в 1907 г. короновался последний правитель Кореи – император Сунджон, сын короля Коджона и королевы Мин. Его архитектура во многом неуловимо схожа с московской архитектурой начала ХХ века. Чувство дежа вю возникает даже при беглом взгляде на сохранившиеся фотографии Тондокчона. При более же детальном изучении здания сразу отыскиваются знакомые элементы дизайна: выложенные кирпичами ромбы, красивые архивольты и декорированные простенки, обрамляющие окна и отдалённо напоминающие наличник; замковые камни в верхней точке арок и использование при строительстве кирпича двух контрастных цветов.

«Каменному дворцу» Сокчоджон повезло намного больше: он и сейчас стоит на своём месте, по соседству с традиционными постройками Кёнунгуна. Кажется, что его будто перенесли сюда из совсем другого мира и в нём нет ничего корейского. Здание полностью выполнено в классическом стиле со всеми его атрибутами: широкий портик, высокие ионические колонны, балкон по периметру здания и элегантные вазоны наверху. Однако если приглядеться, то в самом центре главного портика мы увидим «Мугунхва» – цветок с пятью лепестками, национальный символ Кореи, известный нам как гибискус. Как говорится, всё самое главное – всегда в деталях!

Долгими годами самозабвенной работы Середин заслужил в Корее настоящий авторитет как опытнейший архитектор. К нему обращались не только за созданием новых проектов, но и за помощью в сложных ситуациях. К примеру, при строительстве Мёндонского собора, который ныне является главным для всех католиков Кореи, архитекторы столкнулись с рядом трудностей, которые тогда казались просто непреодолимыми. Даже в самом конце XIX века в стране всё ещё ощущалась нехватка квалифицированных рабочих, имеющих опыт возведения высоких зданий, вследствие чего стены возводимого собора несколько раз рушились. В конце концов было решено обратиться за помощью в Русскую миссию – к Середину. Благодаря его техническим консультациям и советам собор всё-таки был закончен в 1898 г.

Дворец малых приёмов Тондокчон

«Каменный дворец» Сокчоджон

* * *

Тем временем русское влияние в регионе стало постепенно сходить на нет. Это было связано с целым рядом обстоятельств, в первую очередь с тем, что в Петербурге решили уступить Корею Японии, дабы избежать столкновения между двумя державами.

В феврале 1897 г. король Коджон покидает русскую миссию и возвращается в свой дворец. Вскоре после этого он объявляет Корею империей, а себя – императором… по российскому образцу. Однако даже расположение императора Кореи к России уже не могло изменить принятого в Санкт-Петербурге решения дистанцироваться от проблем полуострова. В результате резкого изменения внешнеполитического курса поверенный в делах России Карл Иванович Вебер был отозван и вынужден вернуться в Петербург. Дипломат стал неудобен, поскольку был слишком самостоятелен и слишком горячо отстаивал необходимость энергичных мер против японских покушений на суверенитет Кореи.

На протяжении долгих лет Вебер оставался глубоко и деятельно вовлечён во внутренние дела Кореи. Именно он добился того, что русские офицеры прибыли в эту страну для обучения местных солдат. Он же способствовал максимальному сближению интересов двух держав. Естественно, что на протяжении всех тринадцати лет своей службы он был японцам как кость в горле.

По всей видимости, Токио уже давно добивался от Петербурга замены Вебера на кого-нибудь более спокойного и менее деятельного, и, наконец, достиг своей цели. Российские власти пришли к выводу, что их представитель чрезмерно усердствует и его инициативы идут вразрез с официальной позицией Министерства иностранных дел. Так быстро и несправедливо закатилась звезда человека, которого и друзья, и недруги признавали самым верным слугой российской монархии. Принятое за тысячи километров от Сеула решение стало настоящим ударом для Карла Ивановича. Как писал видевший его на пути в Россию чиновник, «он очевидно никак не мог примириться с фактом отозвания его из Кореи и всё время о ней говорил»[16].

* * *

Хотя, как утверждают историки, изначально Николай II рассматривал усиление влияния в Восточной Азии как одну из главных задач своего правления, «уступка» Корейского полуострова была со стороны России не чем иным, как попыткой умиротворить агрессора. Иными словами, уступить в малом, дабы избежать войны и больших потерь (что, кстати, опровергает распространённую теорию о том, будто Николаем II война с Японией воспринималась как «маленькая победоносная война»).

А уже через три года, в 1900 г., Середин покидает Сеул. Новый начальник таможенного управления, английский подданный, сумел наконец-то наладить финансовую дисциплину в своём ведомстве и пригласил на службу своего соотечественника – дипломированного архитектора с прекрасными рекомендациями, чьё жалование, естественно, было значительно выше, чем у Середина. Странно: почему император Коджон, для которого Середин проделал столь значительную работу, так легко простился с ним? Увы, каких-либо достоверных сведений на этот счёт не сохранилось, но было бы очень интересно узнать ответ на этот вопрос. Возможно, русский архитектор и сам устал от обременительной должности и от того, что на протяжении долгих лет он был вынужден разрываться между Сеулом и Чемульпхо, в котором продолжала жить его семья.

Итак, в 1900 г. наш герой прибывает в растущий и расширяющийся по его собственному проекту Чемульпхо и, к счастью, быстро обнаруживает, что жизнь продолжается. Ведь хорошего архитектора заказчики везде найдут! У него появляется два крупных заказа: построить представительство солидной английской компании «Holme, Ringer and Company», а также русский Дипломатический клуб. Представительство, увы, до наших дней не сохранилось, а вот клуб существует и поныне. В нём часто проводятся дни дружбы Южной Кореи и России.

Но самый яркий, хотя и финальный, аккорд в архитектурной карьере Середина был ещё впереди. В 1902 г. ему поручено строительство современного отеля, который будет поражать своей изысканностью самых взыскательных европейцев. Заказ на строительство пришёл от старой знакомой Середина – госпожи Антуанетты Зонтаг, чьё имя и было присвоено отелю.

«Белых пятен» в её биографии, пожалуй, не меньше, чем у самого Середина. С какой целью эта дама оказалась в Корее и почему осталась после отъезда Вебера? Какие именно функции были на неё возложены в русском представительстве? Вряд ли тому причиной шпионские страсти, и не стоит представлять г-жу Зонтаг в качестве Маты Хари из Сеула. У этой дамы не было таких намерений. Зато, по всей видимости, Антуанетта Зонтаг обладала предпринимательской жилкой и была не прочь использовать имеющиеся у неё связи себе на пользу.

Постепенно, благодаря поддержке Карла Вебера, она приобрела вес при корейском дворе и снискала расположение короля Коджона и королевы Мин. Её величеству было интересно общаться с Антуанеттой Зонтаг, сумевшей немного освоить корейский язык. Но если король и королева были очарованы этой необычной для корейского общества женщиной, которая вела себя весьма независимо и самостоятельно, то сам Середин придерживался о ней не самого благоприятного мнения. Афанасий Иванович был уверен, что именно её влияние на королевскую чету привело, пусть и косвенно, к убийству королевы Мин.

Вот что писал по этому поводу сам Середин: «В то же время и русский Представитель, Его Превосходительство К.И. Вебер, по-видимому, тоже желал иметь своё влияние, с каковой целью определил на службу корейского правительства свою родственницу, г-жу Зонтаг ‹…› Благодаря своему исключительному положению, г-жа Зонтаг очень часто посещала Королеву и, как она сама рассказывала, часто просиживала с нею по 2-3 часа подряд. Всё это было бы очень хорошо в другое время и при других обстоятельствах, для Кореи более благоприятных, но в настоящее время несчастная Королева, видя такое к себе внимание от Представителя России, страны, заставившей Японию отказаться от дорогой всякому японцу мечты владения Ляодунским полуостровом, мало-помалу оставила свою обычную осторожность и начала действовать настолько самостоятельно, как если бы японцы уже совершенно очистили от своего присутствия Корею. Что крайняя, по моему скромному мнению, немного несвоевременная близость г-жи Зонтаг к Королеве довела раздражение японцев до последних пределов, в этом в Сеуле никто не сомневается»[17].

* * *

Если верить Середину, подобное нелестное мнение о г-же Зонтаг гуляло по всей столице. Однако едва ли она действовала со злым умыслом и вряд ли её стоит всерьёз обвинять в том, что японцам для оправдания убийства было достаточно такой малости, как дружба королевы с какой-то иностранкой. В любом случае очевидно, что император Коджон, испытывавший глубокое чувство привязанности к своей жене, г-жу Зонтаг ни в чём не обвинял. Напротив, он предоставил ей концессию на земельный участок с разрешением возвести на нём отель европейского образца, в котором было бы не стыдно принимать сановных гостей-иностранцев.

В свою очередь и архитектор, получив интересный заказ, отодвинул личные антипатии в сторону и быстро приступил к работе.

На этот раз творение Середина по внешнему облику можно было отнести к так называемой колониальной архитектуре. Двухэтажное здание с приземистой треугольной крышей и высокими окнами, из которых виднелись шикарные гардины из тяжёлой, дорогой ткани, – таким предстал первый европейский отель перед сеульцами. При этом отель расположился на небольшом холме, что позволяло ему возвышаться над старыми корейскими постройками так же величественно, как русской дипмиссии. Кроме того, с балконов отеля открывался завораживающий вид на город и загнутые черепичные крыши, походившие на вздымавшиеся морские волны.

Тем не менее нам, привыкшим видеть многоэтажные пятизвёздочные гостиницы, давящие своей роскошью при одном только взгляде на них, отель «Зонтаг» может показаться, мягко говоря, скромным. Всего два этажа, не слишком широкий фасад, никаких подпирающих своды кариатид или мраморных вазонов. Можно подумать, что «Зонтаг» – частный домик зажиточного человека. Но первый взгляд часто обманчив.

Судя по сохранившимся фотографиям, пусть и не очень чётким, настоящий шик таился внутри отеля. Это было великолепное и для многих желанное сочетание пышного богатства уходящего века и прогресса века грядущего. Судите сами: каждый из 25-ти номеров был оснащён своей собственной ванной комнатой с горячей и холодной водой и ватерклозетом; в отель был проведён свой собственный телеграф и даже телефон (нам даже известен его приятно короткий номер: 739). И все эти достижения науки и техники сочетались с дорогими тканями, хрустальными люстрами и канделябрами, освещавшими залы ярким электрическим светом, высокими зеркалами и изысканной мебелью.

В «Зонтаге» с вами были готовы говорить на корейском, французском, итальянском, испанском и английском языках. Здесь же вам с радостью предложили бы переводчика, гида и даже лошадей для более комфортного передвижения. Недалеко от гостиницы находились бар и бильярдная, где постояльцы могли беззаботно коротать своё время. Как видим, «Зонтаг» полностью оправдывал своё название, создавая атмосферу неспешного отдыха в окружении роскоши[18]. Кроме того, из Франции был приглашён опытный шеф-повар, сделавший кухню отеля его визитной карточкой. В некоторых источниках даже можно встретить мнение, будто королева Мин заказывала себе блюда французской кухни исключительно в «Зонтаге». Но мы-то с вами понимаем, что это, к сожалению, не соответствует действительности.

Отель «Зонтаг»

Иногда в литературе можно встретить утверждение, будто «Зонтаг» считается первым отелем европейского образца в Корее, однако это не так. Подобные гостиницы строились здесь и раньше. Однако «Зонтаг», по утверждению корееведа Ланькова, стал первым солидным, хорошо поставленным заведением, которое быстро превратилось в одно из самых известных мест в Сеуле. И, само собой разумеется, на первом этаже гостиницы располагалось кафе – первое общественное кафе во всей Корее.

Отель просуществовал недолго, всего два десятилетия, и был разрушен в начале 1920-х годов. Однако за свою короткую жизнь он видел и, думаю, сумел поразить своим блеском сливки общества буквально со всех континентов. Здесь останавливались Уинстон Черчилль и Джек Лондон, королевские особы и политики, дипломаты и журналисты. «Зонтаг» стал для Кореи тем, чем является для нас «Астория», для американцев – «Ritz», а для арабов – «Burj al Arab»: красивой сказкой о тех временах, когда всё только начиналось, и открывающаяся миру Корея была полна тревоги за ускользающее прошлое и надежд на завтрашний день. В сегодняшней Корее этому отелю и его интересной истории даже посвящён мюзикл под названием «Отель Зонтаг».

«Зонтаг» стал последней работой Середина-Сабатина в Корее. В 1904 г., в преддверье войны между Россией и Японией, он вместе со своей семьёй был вынужден покинуть страну, в которой прошли его самые плодотворные годы. Конечно, сложно утверждать что-либо наверняка, но всё-таки считаю, что отъезд из Кореи дался Середину так же тяжело, как в своё время Карлу Ивановичу Веберу.

Позади остались воспоминания, и хорошие, и плохие, но, безусловно, яркие. Уверенный в своих силах и в своей удаче самоучка смог стать придворным архитектором и заработать авторитет в стране, где к европейцам ещё только начинали присматриваться. Ему посчастливилось стоять у истоков формирования нового облика Кореи, у истоков её открытия – а так крупно везёт только единицам. Теперь же вместе с Серединым, г-жой Зонтаг, которой в конце концов пришлось продать свой отель, и десятками других русских уходил тот уникальный период, когда наши страны были как никогда близки и искали друг в друге союзников. Кропотливые старания мирных людей, кирпичик за кирпичиком возводивших мосты между двумя культурами, были в одночасье перечёркнуты войной, для которой не нужны ни дипломаты, ни строители.

* * *

На страницах этой книги автор постарался в первую очередь рассказать о Середине-архитекторе, другие грани этой уникальной личности пришлось оставить за кадром. Оно и понятно: жизнь такого человека заслуживает подробного изучения и отдельной биографии. И всё-таки в самом конце главы хочется добавить, что Афанасий Иванович сумел состояться не просто как талантливый архитектор. Он владел несколькими языками, обожал долгие пешие прогулки, умел прекрасно плавать и, как вспоминают его потомки, даже спас нескольких утопающих. В те периоды, когда он по той или иной причине не мог работать архитектором, Середин устраивался в местные газеты (в том числе и в английские) в качестве журналиста. Он не боялся никакой работы и за любое дело брался с присущим ему энтузиазмом.

Вместе с тем, судя по сохранившимся воспоминаниям знавших его людей, Середин был достаточно ранимой личностью и обладал неуравновешенным характером. Приблизительно в 1908 г. он впал в депрессию и, оставив свою семью, уехал на юг России, предположительно, в Ростов-на-Дону. И если год его смерти известен достаточно достоверно, то место захоронения не найдено до сих пор. Судя по всему, он умер в бедности, одиночестве и безвестности среди людей, которым и в голову не могло прийти, что живущий с ними по соседству пожилой мужчина возводил дворцы для короля Кореи. Как писал в дальнейшем сын Середина Пётр Афанасьевич, его отец «ничего в жизни, в конце концов, не достиг».

Так ли это или нет – многие теперь могут проверить самостоятельно. С 1 января 2014 г. наши страны вновь стали на шаг ближе друг к другу благодаря отмене визового режима с Южной Кореей. Попасть туда стало несколько проще, особенно жителям Дальневосточного региона. Уверена: тем, кому посчастливится побывать в Корее, будет приятно увидеть собственными глазами всё то, чего сумел добиться Середин. Это не деньги, и не минутная слава, а настоящая народная память и уважение. Его постройки входят в число основных достопримечательностей Сеула и Инчхона, которые вам обязательно покажут местные гиды. Да и сами корейцы очень любят приводить своих детей к монолитным воротам Тонниммун или к воздушному Павильону умиротворённого созерцания. Давайте и мы присоединимся к ним и полюбуемся вместе шедеврами русского архитектора на корейской земле.

Что ещё можно почитать о Середине-Сабатине?

Афанасий Иванович – один из немногих героев нашей книги, о котором можно прочитать серьёзные исследования на русском языке. Первопроходец в деле изучения его биографии – это замечательный исследователь, историк-востоковед Татьяна Михайловна Симбирцева, опубликовавшая несколько подробных статей, посвящённых Середину. Если вас заинтересовала судьба этого необычного архитектора и возникло желание узнать о нём поподробнее – смело берите статьи Симбирцевой (к примеру, «Убийство во дворце Кёнбоккун» или «Архитектор его величества Кореи»). Их без труда можно найти в интернете.

Но, согласитесь, взгляд на жизнь Середина не будет полным без представления о самой Корее конца XIX века. Если вас заинтересовала та эпоха, то с большим удовольствием могу порекомендовать статьи и книги знаменитого корееведа Андрея Ланькова (например, «(Хаотические) заметки корееведа»). Даже если вы раньше никогда не увлекались историей Кореи, то наверняка оцените глубокие знания и искреннюю любовь автора к предмету своего исследования.

Источники и литература:

«Китай 1904-1905: Русско-японское идейно-пропагандистское противостояние», Д. Павлов, Acta slavica Iaponica, Tomus 22, pp. 53-72.

Статья Т.М. Симбирцевой, С.С. Левошко «Архитектор Его Величества короля Кореи Середин-Сабатин (1860-1921)», Вестник Центра корейского языка и культуры. Выпуск 12.

Сайт http://koryo-saram.ru/

«Владыки старой Кореи», Т.М. Симбирцева, Издательство: РГГУ, 2012 г., серия: Orientalia et Classica.

Статья Т.М. Симбирцевой «Убийство во дворце Кёнбоккун».

Статья Т.М. Симбирцевой «„Загадочный“ барон П.Г. фон Мёллендорф и его „прорусская“ деятельность в Корее».

Статья «Сеульский строитель», Т.М. Симбирцева, журнал «Восточная коллекция» за осень 2009 г.

«(Хаотические) заметки корееведа», А. Ланьков.

Аудио-рассказ А. Ланькова «Роль россиян в истории Кореи в самой Корее принято недооценивать» для радиостанции ВестиFM.

Статья М. Рощина «Бегство короля Коджона в русскую миссию 11 февраля 1896 года».

Сайт «Единая Корея» www.onekorea.ru

Сайт Российской ассоциации университетского корееведения http://www.rauk.ru/

Сайт http://www.kulturkorea.org/

Статья «Западные постройки во дворце» («Western structures in the palace») (http://koreajoongangdaily.joins.com).

Глава 2. Твид, крест и держава. Леди Кэтрин Мюррей, графиня Данмор (Великобритания)

Какой образ приходит вам на ум при упоминании «настоящего английского джентльмена»? Скорее всего, он будет под стать английской погоде: немногословен и сдержан. Бледное аристократическое лицо (невежды скажут: землистого цвета!), вежливые манеры, сухой английский юмор и настоящий талант держать себя с достоинством в любой ситуации. Никаких громких разговоров, бурной жестикуляции – и Боже упаси позволить себе выйти за раз и навсегда очерченные рамки! Правда, они были установлены знатными предками давным-давно, но кто возьмёт на себя смелость отменять старые обычаи на Туманном Альбионе?

Одевается этот гордый потомок суровых бриттов с подлинно королевским вкусом, который, правда, сдержан и умерен ещё больше, чем он сам. Так что едва ли мы встретим его на улице без накрахмаленного воротничка, идеально выглаженных брюк, туфель с блестящими носами и пиджака. Пиджака, сделанного из твида.

Думаю, для поклонников английской культуры твид не нуждается в отдельном представлении. Ну а для тех, кто не причисляет себя к англоманам, словари приготовили следующее определение.

Твид – шерстяная меланжевая ткань, напоминающая домотканую; вырабатывается из толстой аппаратной некручёной пряжи, содержащей мёртвый волос. Т. отличается повышенной декоративностью за счёт включения при его производстве разноцветной пряжи или непса, комбинирования различных переплетений. Вырабатывается с различной поверхностной плотностью. Используется для изготовления пальто и костюмов делового и спортивного типа. Из лёгких Т. шьют даже платья[19].

Проще говоря, твид – ткань из шерсти, широко используемая в «английских» костюмах. Как правило, ткань окрашивают в натуральные цвета: коричневый, серый, цвета опавших листьев, бежевый. Твидовая ткань часто украшена такими традиционными узорами, как клетка, диагональ, утиная лапка…

Скучно? Вовсе нет! Для Англии – респектабельно и практично! В одежде из твида можно смело, не боясь уронить собственного достоинства, явиться на приём к королеве. Тот же твид будет более чем уместен в любом офисе. И он же согреет вас на охоте под моросящим дождём. В общем, что ни говорите, но без твида образ истинно английского джентльмена был бы не полным.

Производителей этого, без сомнения, благородного материала в Соединённом Королевстве и соседней Ирландии насчитывается немало. Magee of Donegal, Abraham Moon and Sons, Linton Tweeds, Bernat Klein, Dashing Tweeds, Crombie… За каждым из этих лейблов скрывается история непростого пути к сердцам придирчивых покупателей, полная взлётов и падений, а подчас и выживания на фоне временного угасания интереса к неброскому твиду. У каждой фабрики – свои, десятилетиями наработанные секреты производства и бережно сохраняемые традиции, сделавшие из твида нечто большее, чем просто кусок шерстяной ткани.

Твид – это определённый стиль жизни, мировоззрение, социальный статус, привычки. Это претензия на эксклюзивность, респектабельность и одновременно – символ стабильности и уверенности в себе. Не зря расцвет твида приходится на Вик

Твидовые шляпы

И, думаю, многие почитатели той эпохи согласятся со мной, что ни один серьёзный рассказ о твиде не может обойтись без упоминания о всемирно известной марке твида Харрис (Harris Tweed). Но если сам лейбл известен многим, то мало кто знает, что поставила производство Harris Tweed на широкую ногу и добилась его популярности замечательная женщина леди Кэтрин Мюррей, графиня Данмор. И, как вы понимаете, без русского следа здесь, конечно же, не обошлось.

* * *

Те, кто смотрел «Разум и чувства» с Кейт Уинслет и «Гордость и предубеждение» с Кирой Найтли, наверняка оценили неповторимые интерьеры и фасад Уилтон-хауса, в котором проходили съёмки очередных экранизаций Джейн Остин. Двести лет тому назад эти просторные залы, уютные комнаты с изысканными обоями и ухоженный сад служили домом для леди Екатерины Герберт, урождённой графини Воронцовой.

И здесь необходимо сделать небольшое отступление в нашем рассказе: ведь фамилия Воронцовых – это не просто обычная русская аристократическая семья. Многие представители этого обширного клана символизируют двор блистательной эпохи Екатерины II. А поскольку государя (а стало быть, и государыню) играет свита, то можно сказать, что Воронцовы много потрудились над созданием образа просвещённой императрицы. Например, родной тёткой леди Герберт была её тёзка Екатерина Дашкова (тоже урождённая Воронцова), ставшая первой в мире женщиной-президентом Академии наук. Дядя леди Герберт был канцлером Российской империи, а родной отец, Семён Романович Воронцов, – блистательным дипломатом, посвятившим долгие годы укреплению связей между Россией и Англией. Причём надо сказать, что Семён Воронцов действительно преуспел в своём деле: его вклад в развитие двусторонних отношений был оценён как на родине, так и в Англии, где одна из лондонских улиц носит его имя – Woron-zow Road.

Из-за службы своего отца Екатерина Семёновна почти всю жизнь провела на Туманном Альбионе и смогла вписаться в здешнее светское общество не хуже любой благородной леди. В далёкой России Екатерина побывала лишь один раз, летом 1802 г., чтобы быть представленной ко двору в качестве фрейлины. Беспокоясь о хрупком здоровье своей любимой дочери, Семён Романович был против того, чтобы Катенька оставалась в стране с суровым климатом, и, стоило начаться первым сентябрьским дождям, заспешил с нею обратно в Лондон.

Казалось, с исторической родиной молодую Екатерину Семёновну связывали разве что воспоминания отца и голос крови. Всё её окружение, воспитание, привитые ей с раннего детства манеры, а также язык, на котором приходилось говорить (и, возможно, даже думать), были чисто английскими. Но это только на первый взгляд.

Семён Романович Воронцов

Екатерина Семёновна Воронцова, графиня Пемброк

Семёну Романовичу, который и сам большую часть своей жизни пробыл вдали от родины и который, к слову, стал одним из первых русских англоманов, удалось привить своим детям любовь и уважение к русской культуре. На званых вечерах в лондонском доме Воронцова неизменно велись разговоры о России, звучала русская музыка, а обладавшая прекрасным голосом Катенька под аплодисменты великосветской публики исполняла русские песни.

В 25 лет Екатерина Семёновна приняла предложение лорда Джорджа Герберта, 11-го графа Пемброк, после чего стала полноправной хозяйкой великолепного поместья, в которое она тоже смогла привнести частичку России. Каждую зиму, как только на землю ложился снег, из Уилтон-хауса резво вылетали самые настоящие русские сани ещё екатерининских времён. В санях сидела розовощёкая, статная графиня в окружении своих детей: одного сына и пяти дочерей. Уилтон-хаус благодаря этой смекалистой и рачительной леди с блеском принял в 1817 г. великого князя Николая Павловича, через восемь лет ставшего императором Николаем I. Желая произвести благоприятное впечатление на высокого гостя, Екатерина Семёновна заранее выписала для своих детей русские народные костюмы.

Младшей на тот момент дочери графа Пемброка, названной в честь матери Кэтрин, было всего три года. Вряд ли она сохранила ясные воспоминания о визите будущего императора в их поместье. Скорее всего, наряженная в яркий сарафан и кокошник малышка жалась к своим нянькам, с недоверием косясь на красивого незнакомца с солдатской выправкой. Как бы там ни было, именно эта маленькая девочка с густыми тёмными волосами и умным взглядом, разъезжавшая в санях и слушавшая русские песни в исполнении своей матери, встанет у истоков славы настоящего английского достояния – твида Харрис.

Итак, мы наконец-то добрались до главной героини нашего рассказа, леди Кэтрин Герберт-младшей. О её молодости сохранилось мало сведений, однако можно предположить, что эти годы прошли безмятежно, в атмосфере любящей семьи.

Екатерина Семёновна и Джордж Герберт, несмотря на значительную разницу в возрасте, были искренне привязаны друг к другу, имели общие интересы и взгляды. Оба предпочитали размеренную сельскую жизнь суете задымлённого Лондона, однако, в силу их высокого социального статуса, гостеприимный Уилтон-хаус никогда не пустовал и часто принимал в своих стенах сливки общества. Благодаря общительности и известности родителей, Кэтрин не пришлось долго подыскивать себе достойную партию, когда пришло её время. В 1836 г. мужем леди Кэтрин стал аристократ Александр Мюррей.

Благодаря бережному отношению англичан к своей истории, удалось найти сканы газет середины XIX века, через призму которых можно проследить отдельные события из жизни нашей героини. Сейчас это покажется странным, но в те времена было принято официально сообщать через газеты о таких событиях из жизни знати, как рождение, свадьба и похороны. Отсюда даже появилось распространённое в викторианскую эпоху мнение, что имя приличной женщины должно упоминаться в газетах лишь в связи с перечисленными событиями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в одной из сохранившихся газет от 1836 г. мы можем прочитать достаточно подробное описание свадебного торжества, данного в честь бракосочетания Кэтрин Герберт и Александра Мюррея:

«Свадьба в высшем обществе. В честь состоявшейся во Франкфурте на Майне свадьбы виконта Финкасла, старшего сына графа Данмор, с леди Катериной Герберт, находящейся в расцвете своей красоты сестры графа Пембрук, великолепное торжество было дано в замке Данмор – родовом поместье отца жениха, а также в прочих его имениях в Хайлендс[20]. ‹…› В прошлую пятницу в Парке Данмор с самого утра собрались жители деревни и арендаторы. Зажжённое пламя празднич ного костра ознаменовало начало торжества. Семейный флаг с вышитыми на нём гербами древних шотландских семей Атолл, Гамильтон и Дуглас, к которым теперь добавился и герб старинного английского рода Герберт, развевался на вершине замковой башни. За здоровье молодых гости пили виски, который здесь романтично называют „горной росой», а весёлый волынщик развлекал своей игрой всех желающих танцевать шотландские танцы. ‹…› Около 4-х часов арендаторы, общей сложностью 150 человек, приступили к торжественному обеду под большим шатром ‹…›. На ужин в замок были приглашены только избранные лица из местного дворянства. Вечер завершился фейерверком, балом и праздничной иллюминацией…»

Союз оказался по-настоящему счастливым: за свадьбой ожидаемо последовали дети – трое девочек и один мальчик – почти так же, как было у родителей самой Кэтрин.

Типичный пейзаж острова Льюис и Харрис

* * *

После смерти свёкра супруги наследуют новый титул – граф и графиня Данмор, а вместе с ним и большие земельные наделы в 150 000 акров, среди которых был остров Харрис (Harris). Этот остров относится к цепочке Внешних Гебридских островов, расположенных к северо-западу от Шотландии[21]. Строго говоря, Харрис – это название только южной части острова, тогда как северная именуется Льюис. При том, что остров на самом деле один, его до сих пор иногда называют «острова Льюис и Харрис», а о каждой части неизменно говорят как об отдельном острове. «Почему?» – спросите вы. Ответ будет закономерен: «Традиции, сэр!»

Если вы зададитесь целью найти фотографии Харриса в интернете или в какой-нибудь энциклопедии, то наверняка отыщите поистине райские картины. Длинные, пологие пляжи белого песка, кристально-чистая голубая вода, периодически приобретающая невообразимый зелёный оттенок, словно кто-то растворил в ней огромный изумруд. Мягкая трава и качающийся на ветру вереск соседствуют с мелким песком, который постоянно шлифуется мелкими барашками набегающих волн. Ну как не помечтать о пляжном отдыхе? Вот только искупаться вам вряд ли удастся – температура воздуха на Гебридских островах редко поднимается выше 15 градусов по Цельсию.

Внутренние территории острова создают резкий контраст с побережьем. Везде серые каменистые земли, чередующиеся с дикими пастбищами, пасмурное небо и пасущиеся овцы, давно ставшие частью местного пейзажа. Здесь вместе с пронизывающим до костей ветром начинаешь ощущать всю суровость северных земель. Тут не рады праздным пустословам, всех пришлых этот край проверяет на прочность и выносливость. И только выдержавшие это испытание смогут оценить скупую красоту Гебридских островов.

Полагаю, энергичная и трудолюбивая Кэтрин быстро сроднилась с этими суровыми краями. Местные холмы, берега и камни должны помнить статную красавицу, которая прогуливалась по пляжу сначала под руку со своим супругом, а затем в окружении детей. Наверняка эти дни, наполненные семейными радостями, запомнились Кэтрин навсегда, ведь северные земли учат ценить тепло и нежность вдвойне.

Однако годы счастливого замужества мы оставим за скобками, ведь история деловой графини Данмор, прославившей твид Харрис, началась вовсе не в день её свадьбы и даже не в один из дней размеренной семейной жизни. Эта история начинается 15 июля 1845 г., в день смерти её мужа.

Думаю, правда, сама леди Кэтрин сильно бы обиделась, если бы услышала, что нас интересуют не годы её молодости и расцвета, а годы вдовства. Впрочем, даже по тем временам она стала вдовой слишком рано – на тот момент Кэтрин исполнился только 31 год. Молодой женщине, которая до этого в течение четырёх лет исполняла обязанности фрейлины при королеве Виктории, пришлось вернуться из столицы в родовое поместье своего мужа и с головой окунуться в науку управления обширным хозяйством. И, судя по дальнейшему развитию событий, она принялась за дело со всей ответственностью и энтузиазмом.

«Ананас Данмор» – самый причудливый зимний сад в Англии, принадлежавший графам Данмор

В отличие от многих своих современниц, графиня Данмор не оставила свои владения на волю управляющего, а решила самостоятельно вникнуть во все тонкости, связанные с унаследованным ею имуществом, и всё держать под строгим контролем. Между тем вникать приходилось быстро, ибо время не было к ней благосклонно. Удар по состоянию графини Данмор был нанесён стремительно и, как водится, с той стороны, откуда его совсем не ждали.

* * *

В 1845 г. на Ирландию и Шотландию обрушился неурожай картофеля. Событие в общем-то рядовое, хотя и неприятное, и никто тогда не придал ему большого значения. Периодически неурожаи случались почти повсеместно, поэтому даже бедняки, в рационе которых картофель составлял весьма значительную часть, поначалу решили, что следует просто потуже затянуть пояса в предстоящую зиму. Зато уж следующий год наверняка принесёт богатый урожай, ведь не приходит одна и та же беда дважды!

Однако поразивший картофель фитофтороз решил по-другому. Тёмно-коричневая гниль, передававшаяся от клубня к клубню с токами воды, распространялась с пугающей скоростью. Каждая протекавшая мимо картофельных полей речка, каждый падавший с неба дождь становились губительными для всего северного региона Британских островов. Из раза в раз крестьяне с отчаянием вырывали из земли сморщенные, прогнившие картофелины, которые были абсолютно непригодны для еды. Те немногие клубни, которые удалось сохранить для посадки следующего урожая, уже несли в себе споры фитофтороза, поэтому в 1846 г. бедствие неминуемо повторилось. В общей сложности неурожаи продолжались в течение пяти долгих лет, в результате чего в одной только Ирландии от голода погибло около 1,5 миллиона человек!

Больше всех пострадали бедняки-крестьяне, кормившие себя исключительно возделыванием арендованной земли. Пытаясь спастись от голодной смерти, они толпами потянулись в города, а наиболее отчаянные из них решили искать счастья по ту сторону Атлантического океана, в Америке. Нашлись и те, кто не постеснялся заработать «лёгкие деньги» на чужом горе и извлечь максимум выгоды из внезапно возникшего огромного спроса на корабли, курсировавшие между Ирландией и Штатами. На воду были спущены обветшалые, давно отслужившие своё суда, прозванные в народе «плавучими гробами». Многие из тех, кто на последние деньги покупал «спасительный» билет на подобное судно, так и не достигли заветной цели. Ослабленные голодом и болезнями люди не могли осилить длительный путь в душных каютах и умирали прямо на корабле.

У оставшихся на родине конец был не легче. Толпы измождённых, обезумевших от голода людей бессмысленно передвигались по улицам, пока не оседали, прислонившись к стене. На них уже никто не обращал внимания. От крайнего изнеможения у многих не хватало ни физических, ни эмоциональных сил, чтобы сопереживать даже родным.

«Неужели поля арендаторов были засеяны исключительно картофелем?» – спросите вы. Конечно же, на полях Англии произрастали и другие овощи и злаки. Но тысячи бедных крестьян вели своего рода «монохозяйство», поскольку картофель на меньших площадях давал значительно больший урожай, нежели другие культуры. Таким образом, первый неурожай изрядно подкосил их хозяйства, а последующие – окончательно добили.

Если быть предельно честным, то в массовой гибели крестьян была виновата не только злосчастная эпидемия картофеля. Видя, что беднякам стало не под силу оплачивать аренду, лендлорды[22], не сильно вдаваясь в причины происходящего, начали попросту отдавать свои земли более крупным нанимателям. Эта мера привела к насильственному выселению бедняков, которым было не по карману платить арендную плату по прежней ставке. Лишившись даже крыши над головой, эти люди становились ещё более уязвимыми перед болезнями и непогодой.

«А что же правительство?» – спросите вы. К сожалению, почти все попытки поддержать обнищавшее население потерпели полный крах. Что именно явилось причиной такого провала и был ли в этом чей-то злой умысел – эта тема остаётся предметом непримиримых дискуссий и по сей день. Происходившие в то время политические процессы заслуживают отдельных скрупулёзных исследований, которые выходят за рамки нашего рассказа. Однако все факты сводятся к тому, что простое население осталось один на один со своим горем. Многим приходилось уповать лишь на милость своих землевладельцев и на Бога.

В Шотландии население стояло на грани гуманитарной катастрофы и боролось за выживание, а последствия заболевания картофеля были ощутимы вплоть до 1857 г. В период с 1846 по 1852 г. Шотландию покинуло свыше 1,7 миллиона человек. Некоторые лендлорды не просто выселяли своих мелких арендаторов, но и насильно вывозили их из страны в колонии, чтобы в прямом смысле слова «скинуть» груз ответственности.

Горькая ирония судьбы заключалась ещё и в том, что многие спасающиеся от голода ирландцы в надежде, что в Шотландии хоть немного, но лучше, ринулись туда в поисках спасения. Видимо, такая миграция возникла ещё и потому, что многих пу гала перспектива долгого и мучительного переезда в Америку. Вместе с тем оставаться на родине для этих людей уже не было никакой возможности. Как следствие, в течение всего 1848 г. порт Глазго еженедельно принимал в среднем 1000 беженцев. Несложно догадаться, что такой поток вновь прибывших измождённых людей только усугублял положение дел в самой Шотландии, которой тоже пришлось несладко.

Правда, в Шотландии правительство организовало более стабильную программу поддержки населения, но и её хватало с трудом. На каждого мужчину выдавалось по 24 унции (680 гр.) овсянки в день. Женщинам была положена лишь половина этого рациона – 12 унций (340 гр.), а детям – всего лишь несколько ложечек овсянки в 8 унций (230 гр.). При этом полученное продовольствие приходилось отрабатывать на бесплатных работах 6 дней в неделю по 8 часов. И, как будто этого было мало, между голодающими и полагающимся им рационом моментально выросла стена из бюрократов, дотошно проверяющих количество отработанных часов и наличие прав на получение миски овсянки. Неудивительно, что многие предпочитали бежать на край света от такой всеобъемлющей заботы государства. Этот тяжёлый для региона период известен теперь под названием Шотландский картофельный голод (Highland Potato Famine) или Великий голод (Great Famine), если речь идёт о бедствиях Ирландии и Шотландии в целом.

Картофельный голод, иллюстрация современника тех событий

Как видим, владениям леди Мюррей грозило запустение и последующее разорение, если бы у арендаторов быстро не нашёлся иной, кроме возделывания земли, источник дохода. Именно в этот сложный момент Кэтрин Мюррей обращает внимание на шерстяную ткань под названием твид.

Разумеется, твид вовсе не был изобретением леди Мюррей, ведь он производился на Гебридских островах задолго до появления там самой Кэтрин. Однако всё сводилось к кустарному изготовлению для бытовых нужд – чтобы обеспечить тёплой тканью прежде всего членов собственной семьи. Иными словами, ткачихи обшивали своих родных, в лучшем случае – продавали свои изделия соседям или обменивали их на разные необходимые в быту вещи. Изредка глава семейства доезжал до ближайшего городка, чтобы продать несколько ярдов изготовленной женой ткани. Таким образом, твид с острова Харрис был знаком лишь местным жителям, и ни о каком широком производстве речи не шло.

Вместе с тем в середине XIX века уже вовсю работают различного рода фабрики с десятками ткацких станков и рабочими, чьи действия отработаны до автоматизма. Рано или поздно новые подходы к производству могли свести на нет кустарное изготовление островного твида. Случись так, история твида Харрис закончилась бы, даже толком не начавшись.

Существуют разные версии того, как именно леди Мюррей разглядела потенциал этой ткани и почему решила сделать ставку именно на неё. По одной из них, лучшие отрезы твида были доставлены в поместье Кэтрин местным фермером, Норманом Маклаудом, который при этом обмолвился, что лучший твид на острове делают две его дочери, красавицы Кристин и Мэри-Энн. Ткань полюбилась молодой графине не только своим внешним видом, но и неоспоримыми достоинствами для сельской жизни: твид очень прочен, долго носится, не промокает под дождём и с него легко удаляются пятна от земли и травы. Почему бы такой практичной и тёплой вещи не пользоваться спросом в прохладных шотландских краях?

Однако, не желая делать поспешных выводов, графиня Данмор для начала заказала у сестёр одежду для своих егерей, чтобы на деле проверить местный твид. Результат превзошёл все ожидания: костюмы не только оказались удобными, но и привлекли внимание состоятельных соседей, которые захотели одеть своих работников ничуть не хуже – и обратились к графине с первыми заказами. Тем временем практичная Кэтрин старалась смотреть вперёд и, размышляя о возможностях твидового производства, быстро уяснила для себя три вещи.

Во-первых, обойтись силами всего двух сестёр-ткачих, пусть даже и очень талантливых, при крупных заказах невозможно. Следовательно, потребуется гораздо большее количество работников.

Во-вторых, само производство вполне может быть организовано как надомное. В сущности, маленькая деревенька, где каждая из жительниц знает весь цикл обработки ткани, мало чем отличается от фабрики. Таким образом, нет нужды в строительстве здания, под крышей которого пришлось бы собирать работников. Куда приятней и спокойней выполнять работу в стенах родного дома или у соседей, не забывая при этом о собственном хозяйстве и детях. Укоренившись в этой мысли, леди Мюррей, сама того не зная, встала у истоков надомного производства в Шотландии, которое приобретёт широкий размах к концу XIX века.

И наконец, в-третьих, потенциал твида следует развивать намного шире, чем пошив одежды для егерей.

Ведь если для бедняков 40-е годы XIX столетия стали настоящим крахом и кошмаром, то высшее общество всё ещё находилось под влиянием идей романтизма, в результате чего размеренная жизнь на природе в загородном доме с ежедневными конными прогулками, странствиями по горам и лесным тропинкам становится неимоверно популярной. Знать выезжает «на природу» целыми семьями и возвращается в город лишь по особо важным делам или к новому великосветскому сезону. Естественно, что все эти романтические прелести жизни требуют практичной, комфортной и тёплой одежды. Проще говоря, они требуют твида.

Но как ни заманчиво выглядели перспективы, любое денежное вложение – это большой риск. А вложение в экономически неспокойные годы – риск вдвойне. Стоит ли вообще затевать производство, если ту или иную шерстяную ткань женщины делают почти в каждой деревне? Даст ли результат обучение малообразованных ткачих, многие из которых не умеют толком читать и писать? Да и зачем настоящей леди ломать голову над меркантильными вопросами выгоды, прибыли, окупаемости?

Думаю, подобного рода сомнения не могли не беспокоить графиню Данмор. Тем не менее все плюсы и минусы своей затеи она решила проверить на практике. Не тратя времени даром, Кэтрин отправляет несколько рукодельниц с острова Харрис на обучение ткацкому делу в город Аллоа, который, к слову сказать, находится на противоположном побережье Шотландии. Здесь им предстояло углубить свои знания и научиться тем премудростям ткацкого дела, которые не были знакомы их бабушкам и не передавались из поколения в поколение.

После того, как работницы вернулись и графиня поняла, что обучение явно пошло им на пользу, она просит их перенести фамильные цвета клана Данмор на твидовую ткань. Это был не просто коммерческий шаг, который позволил разнообразить расцветку и заявить о себе, как о производителе твида. Это было настоящее признание мастерства первых ткачих твида Харрис. Ведь «свои» цвета, которые уникальны для каждого клана и никогда не повторяются, служат предметом настоящей гордости для многих шотландцев. Для этих расцветок существует отдельное понятие – тартан (tartan). Даже сегодня по случаю праздников и торжеств шотландцы одеваются в одежду с тартаном своего клана.

Тартан клана Данмор

Следует отметить, что существует и несколько иная версия, согласно которой первым, кто попросил ткачих с острова Харрис сделать тартан клана Данмор, был супруг леди Кэтрин. Правда, не совсем ясно, в связи с чем граф сделал такое распоряжение. Как бы то ни было, обе версии имеют право на существование, хотя и предполагают несколько разную хронологию событий. Однако вклад леди Кэтрин в развитие твида Харрис остаётся всё таким же значительным.

Благодаря её усилиям производство твида Харрис было поставлено на поток, постепенно набирало обороты и разрасталось. Всё больше жительниц острова присоединялось к надомному производству, внося свой вклад на той или иной стадии обработки шерсти. Ведь до того как попасть на ткацкий станок, она должна была пройти несколько важных этапов.

* * *

Существенным отличием производства твида Харрис от многих других было то, что овечью шерсть здесь выщипывали, а не срезали, поскольку в результате срезания последующая шерсть вырастает более грубой, в то время как выщипывание создаёт качественно иной эффект. После стрижки шерсть сортировали, а затем мыли в горячей воде, чтобы избавить от любого постороннего загрязнения. Высушив на солнце, её обрызгивали небольшим количеством чёрного масла, которое производилось из печени крупных рыб, для того чтобы в дальнейшем шерсть было проще расчесать. Затем происходил трудоёмкий процесс расчёсывания, чтобы все волокна легли в одном направлении и создали своего рода «ленты». После расчёсывания принимались за прядение, иными словами, из получившегося материала делали нити.

Затем приступали к окрашиванию, перед которым шерсть вновь мыли в щёлоке, смешанном с холодной водой, и только после этого клали в котлы с красителем. Кстати, любопытно, что в отличие от крупных производств, которые, начиная с 1860-х годов, переходили на химические анилиновые краски, твид Харрис по-прежнему приобретал свою расцветку благодаря натуральным красителям.

К примеру, чёрный цвет получали благодаря Ирландскому корню или корню щавеля обыкновенного; цвет сепия – за счёт торфа и сажи; для тёмно-коричневого использовали корень водяной лилии, для разных оттенков зелёного – вереск и ракитник. За все оттенки синего отвечали индиго и черника с купоросом или бузина с квасцами, а коричневый, красный и алый давали местные лишайники. После окрашивания шерсть отдавали ткачам, которые делали саму ткань.

Казалось бы, дело сделано, ткань получена. Но только после всех этих этапов начиналось самое интересное. Обычной шерстяной тканью никого не удивишь, тем более что она по-прежнему оставалась колкой и грубоватой. А как сделать её мягкой, но прочной? Для этого был изобретён процесс валяния и отбивки ткани, который стал ключевым в производстве твида.

Ткань отбивалась руками, ногами или же специальными деревянными молотками. Это была очень трудоёмкая и продолжительная работа, которая могла длиться по несколько часов. Чтобы скрасить свой досуг и сделать работу менее монотонной, работницы вместе пели песни, получившие в народе специальное название – Волкингсонгс (Waulking songs), а сам процесс валяния начали называть волкинг (waulking). Ритм этих песен соответствует ритму ударов по ткани. Начинаются песни с довольно медленного ритма, который потом ускоряется – по мере того как ткань становится мягче и податливее. Песни исполнялись в основном на гэльском языке, являвшимся родным для шотландцев.

За столетия производства твида было создано великое множество Волкингсонгс. Говорят, что их большое количество объясняется укоренившейся среди работниц приметой: во время одной «сессии» отбивки песни ни в коем случае не должны повторяться. Как правило, Волкингсонгс повествуют о дальних краях, в которые уплыли мужья, или о разлуке с любимыми. Интересно, что, несмотря на внешнюю сдержанность жителей здешних земель, некоторые песни носили довольно фривольный характер. Возможно, уединившись в чисто женском коллективе, работницы могли себе позволить петь о наболевшем, не боясь косых взглядов и осуждения. Одна из таких нескромных песен называется «Haoidh o» (примерный перевод звучит как «Эй!»). Она наверняка звучала среди прочих Волкингсонгс, исполнявшихся работницами леди Мюррей.

Одна из разновидностей волкинг, при которой валяние осуществлялось ногами

Haoidh o

Ты слышала сплетни о юной девице,

С которой Нил Бэн решил порезвиться

У склона горы среди белого дня?

Увы, то была не я!

Не стала бы рвать я его воротник,

Но, если б порвался, зашила бы вмиг

Серебряной нитью в тончайшей игле

И пятна с рубашки бы смыла в воде.

Как жаль, что судьба не свела тогда нас

Подальше от жадных, завистливых глаз.

Мы шли бы домой, не скрывая свой грех,

Как если бы венчаны были при всех[23].

О волкинге как о способе сочетать работу и весёлое общение часто писали в английских газетах. К примеру, «Данди курьер» («Dundee Courier») от 6 августа 1898 г. оставил нам до статочно подробное описание не только самого процесса валяния, но и тех эмоций, которые вызывала у местных жителей эта совместная работа:

«Каждая девушка в селении отлично знает, кто отдал свой материал ткачихе и когда он должен быть готов. Не быть приглашённой на вечер, отведённый для валяния или, как говорят северяне, для „волкинг“ (waulking), чьё название происходит от стародавнего способа этой работы, которая раньше производилась ногами, означает, что вашей компании не рады. Перед началом волкинг с петель снимается крепкая дверь и кладётся на опоры, после чего с каждой стороны садится по три девушки, гордые своим избранием для этой работы. Женщины постарше разворачивают ткань, отмеривают от 6 до 10 ярдов, и обрызгивают её мыльной водой. Волкеры берутся за ткань, и веселье начинается. Кто-то запевает одну из гэльских песен, другие с радостью подхватывают её, и пока удивительное звучание песни не смолкнет, ткань отбивают и резкими движениями передают с одного края стола на другой. Молодёжь следит за работой и смеётся вместе со всеми, если кто-то отпустил удачную шутку или спел забавную песню. Когда ткань даёт усадку примерно на дюйм, берётся следующий отрез, и так продолжается до тех пор, пока в результате пятичасовой работы текстура ткани не станет прочной, плотной и тяжёлой, но, в то же время, мягкой и эластичной. Кроме того, вечера волкинг – это ещё и способ развлечься для жителей селений, в которых обычно ничто не нарушает спокойного течения жизни»[24].

После волкинг ткань последний раз мыли, основательно сушили на открытом воздухе, аккуратно заворачивали в жёсткую ткань и относили перекупщику.

Однако ни изматывающий труд валяльщиц, ни мастерство ткачих не могли гарантировать успех твиду Харрис, известному лишь в маленьком регионе. О новинке должны повсеместно узнать, о ней должны говорить и по-настоящему желать приобрести. Как видим, реклама в том или ином виде всегда являлась неотъемлемой частью любого производства.

И здесь графине Данмор как никогда пригодился её высокий социальный статус. Ей незачем было ходить от дома к дому с тяжёлыми отрезами ткани, умоляя соседей приобрести у неё хоть несколько ярдов. Ей не приходилось долго доказывать превосходство своего материала перед скептически настроенными зрителями. Леди Кэтрин были открыты все двери лучших домов Великобритании, и ей достаточно было лишь ненароком появиться в платье из твида Харрис, чтобы о нём начали говорить во всех гостиных.

Итак, Кэтрин не составило особого труда совместить приятное с полезным, дабы «невзначай» завести разговор о своём домашнем производстве, а заодно и продемонстрировать великолепную ткань. Результат не заставил себя долго ждать, и уже в конце 40-х годов XIX века через посредников она начинает поставлять отрезы твида для аристократических кругов в Лондон и Эдинбург. Постоянными клиентами и ценителями твида Харрис становятся лица, наиболее приближённые к королевской семье, что уже само по себе является лучшей рекламой.

Получили плоды своих трудов и жители острова. В первую очередь это, безусловно, были деньги, которые помогли островитянам преодолеть ужасы Картофельного голода. Но, если смотреть на проблему шире, то главным результатом организации надомного производства стало исчезновение зависимости от одного-единственного источника доходов. Ещё при жизни леди Кэтрин, в период с 1880 по 1883 г., доход местного населения от производства твида впервые обогнал доход от более традиционных занятий – земледелия и рыболовства. В свою очередь этот факт благоприятно сказался на местной демографии – в конце XIX века здесь проживало 32 600 человек, в то время как в его начале число проживающих составляло лишь одну треть от этого числа.

Герцог Йоркский в твидовом костюме, 1895 г.

Даже после того, как Картофельный голод остался далеко позади, леди Кэтрин не забывала о жителях острова Харрис, продолжая поддерживать их стремление к достойной жизни. Чтобы не было нужды всякий раз посылать ткачих далеко от дома «для повышения квалификации» и отрывать их от семей, по распоряжению леди Мюррей в местечке Ан Т-об (сейчас его чаще называют Левербургом) была основана Школа вышивальщиц. Местные общеобразовательные школы регулярно получали поддержку от леди Мюррей – она заботилась о закупке глобусов, географических карт, иллюстрированных пособий, учебников, писчей бумаги и грифельных досок. Можно сказать, что Кэтрин стала не только хозяйкой этих земель, но и гением места, готовым всегда протянуть руку помощи в тяжёлый момент.

Пример графини Данмор оказался заразительным, и через некоторые время многие знатные дамы вслед за ней начали поддерживать местные кустарные ремёсла. К концу XIX века в целях дальнейшего развития надомного производства их усилиями были учреждены Ассоциация домашнего производства в Шотландии (1889 г.), Ассоциация домашнего производства и искусств в Хайленде (1890 г.) и Ассоциация мелких арендаторов (1896 г.). О значимости этих организаций говорит хотя бы тот факт, что покровителем Ассоциации домашнего производства в Шотландии стала одна из дочерей королевы Виктории – принцесса Луиза.

Тем временем рынки сбыта твида Харрис и объём заказов постепенно росли, однако Кэтрин не застала пика расцвета основанного ею производства. Он пришёлся на жизнь внуков и правнуков дальновидной леди, когда в одном только 1966 г. было произведено около 7 миллионов метров ткани. Парадоксально, но в бунтарскую эпоху «Битлз» твид был популярен ничуть не меньше, чем в золотой век Британской империи. А это значит, что твиду Харрис удалось достичь самой высокой планки качества, которая остаётся неизменной, несмотря на меняющиеся эпохи.

Кэтрин Мюррей мирно скончалась в 1886 г. в возрасте 71 года. Сложно однозначно сказать, рассчитывала ли она на то, что её усилиями будет создано нечто большее, чем материальное подспорье для мелких арендаторов. Но она определённо была бы рада узнать, что твид Харрис пользуется любовью у покупателей уже на протяжении более чем 160-ти лет и сейчас, в начале XXI века, вновь переживает виток популярности.

* * *

В 1909 г. твиду Харрис была присвоена торговая марка в виде шара с крестом наверху (the Orb Trade Mark), который во многом напоминает королевскую державу. Каждое изделие, изготовленное из оригинального твида Харрис, в обязательном порядке носит на себе этот знак отличия.

В 1993 г. парламентом Великобритании был принят так называемый Акт о твиде Харрис, призванный защитить производителей аутентичного твида от дешёвых подделок. Согласно статье 7 данного Акта, под твидом Харрис понимается исключительно тот твид, который окрашен и изготовлен вручную из чистой, натуральной шерсти жителями Внешних Гебридских островов в своих домах.

Ручное производство, естественно, не следует понимать дословно. Изготовители, конечно же, используют в своём производстве станки… которые мало чем отличаются от тех, на которых работали во времена леди Кэтрин. По нынешним меркам такой уровень производства действительно равносилен ручному. Но ещё более удивительно то, что ручной труд, мешавший когда-то развитию бренда, стал теперь его преимуществом. В официальном ролике компании, повествующем об истории твида Харрис, закадровый голос с гордостью сообщает нам: «Сложно представить себе, что в этом механизированном мире массового производства твид, производимый только на одном-единственном острове, всё ещё создаётся вручную».

Конечно, та марка, которая добилась защиты в специальном Акте парламента, уже не может считаться рядовой. Однако никакие документы не способны заменить самого главного факта – твид Харрис с далёких Гебридских островов стал частью жизни многих людей. Его используют в своём производстве такие всемирно известные марки, как Topman, Barutti, HugoBoss, PaulSmith, MargaretHowell, Nike, DrMartens, Clarks, а люксовые отели заказывают его для оформления интерьеров. Его открывает для себя всё больше людей в разных уголках мира от Европы до Южной Кореи и Японии. Но самое главное – его просто носят и любят.

И в следующий раз, когда вы увидите на ком-то «скучный» твид с фирменным знаком в виде королевской державы – улыбнитесь про себя со знанием дела. Ведь у этого прочного, надёжного материала и нашей страны есть кое-что общее.

Что ещё можно почитать о графине Данмор?

Насколько мне известно, на данный момент не существует полной биографии Кэтрин Мюррей. Данная глава является одной из первых попыток собрать воедино все события, связанные с её жизнью и вкладом в развитие твида Харрис. Тем не менее, если вас заинтересовала история самого твида и вы неплохо владеете английским, советую прочесть книги «Твид» Фионы Андерсен («Tweed» by Fiona Anderson), «Твид: путь из глубинки на городские улицы» Лары Платман («Harris Tweed: From Land to Street» by Lara Platman) или «Островитяне и королевская держава: история производства твида Харрис с 1835 по 1995 год» Дженет Хантер («Islanders and the Orb: The History of the Harris Tweed Industry 1835-1995» by Janet Hunter).

Само собой разумеется, что в этих книгах вы найдёте упоминание о нашей героине.

Источники и литература:

Книга «Твид» Фионы Андерсен («Tweed» by Fiona Anderson).

Книга «Твид: путь из глубинки на городские улицы» Лары Платман («Harris Tweed: From Land to Street» by Lara Platman).

Книга «Островитяне и королевская держава: история производства твида Харрис с 1835 по 1995 год» Дженет Хантер («Islanders and the Orb: The History of the Harris Tweed Industry 1835-1995» by Janet Hunter).

Газета «Сент-Джеймс газетт» (St. James’s Gazette) от 08 июля 1898 года.

Газета «Данди курьер» (Dundee Courier), суббота, 06 августа 1898 года.

http://www.harristweedscotland.com/our-heritage/

https://www.britishnewspaperarchive.co.uk/

Книга «Жизнь и дипломатическая деятельность графа С.Р. Воронцова. Из истории российско-британских отношений», Оксана Захарова.

Книга «Недобрая старая Англия. Женщины викторианской Англии. От идеала до порока», Катя Коути и Кэрри Гринберг.

Глава 3. Святой Валентин из России. Фёдор Дмитриевич и Валентин Фёдорович Морозовы (Япония)

Фёдор Дмитриевич Морозов с супругой

Говорят, первая эпоха глобализма накрыла Евразию во времена Александра Македонского, сумевшего на некоторое время объединить под своей властью Грецию, Персию, Финикию, Палестину, Египет, часть Средней Азии и Индии. В попытке сплотить разношёрстное население покорённых территорий Александр выбрал в качестве основы для своей новой империи близкую ему эллинистическую культуру, чьи язык, философия, искусство и религия постепенно начали распространяться повсюду. И несмотря на то, что огромное государство раскололось на несколько частей сразу после смерти великого завоевателя, его старания не прошли даром и дали причудливую поросль.

В Египте воздвигались храмы Амону-Зевсу, вобравшему в себя черты обоих божеств. Индийские скульпторы высекали статуи Будды с учётом греческих канонов. На территории современных Афганистана, Пакистана и частично Индии возник и распространился греко-буддизм – уникальное культурно-религиозное течение, которое современному человеку весьма сложно себе вообразить[25]. Новые сплавы культур и традиций далеко не всегда оказывались жизнеспособными, но наиболее удачные из них просуществовали не одно столетие.

Схожая по своей силе волна новшеств захлестнула нашу страну с приходом 1990-х годов, когда всего за несколько лет русская речь запестрела английскими словами, а такие невообразимые ранее вещи, как современный бизнес, американские фильмы, японская техника и прочее, начали осваивать новую территорию. В свою очередь сочетание русской почвы со всем вышеперечисленным дало не менее замысловатые всходы, чем греко-буддизм.

Впрочем, реакция населения на невообразимый калейдоскоп событий оказалась вполне традиционной: молодые с упоением ловили ветер перемен и подставляли ему свои лица, а вот старики с недоверием морщились, бранились и волей-неволей сравнивали эти перемены со старыми добрыми временами. Сравнение, конечно же, оказывалось не в пользу «новых веяний». Однако постепенно и заграничная техника, и иномарки, и обилие магазинов сделались привычными и уже не вызывали отторжения. Другое дело – ранее неизвестные нам обычаи и праздники. Старшим поколением они были встречены в штыки и единодушно признаны вредными для молодёжи.

Но почему-то ни цветной праздник Холи, ни развесёлый святой Патрик с кружкой ирландского пива, кажется, не сталкиваются с таким неприятием, как День святого Валентина. Уже не первый год он становится причиной ожесточённой полемики на самых высоких уровнях, где его то обвиняют в непристойности, а то и всерьёз пытаются запретить чуть ли не на законодательном уровне.

То ли дело – наши привычные праздники! В них – глубина, солидность, степенность. А эти новомодные веянья – всего лишь сиюминутная прихоть! Ну разве может хоть у кого-нибудь в здравом уме ассоциироваться Россия с каким-то Днём святого Валентина?!

Оказывается, может.

Произнесите при японце простую русскую фамилию «Морозов» – и вы можете быть уверены, что в его голове возникнет именно эта дата – 14 февраля. Вполне возможно, что он даже понимающе улыбнётся и закивает головой – мол, знаем, знаем мы вашего Морозова! Привил нам новую традицию – День святого Валентина справлять!

Не верите? А зря. В бесконечном калейдоскопе стран и народов можно обнаружить и не такие хитросплетения.

* * *

В какой именно день начался путь русского эмигранта Фёдора Морозова в страну Восходящего солнца – доподлинно неизвестно. Впрочем, можно с лёгкостью восстановить картину, которую наверняка наблюдал Морозов, прощаясь с американским материком. В 1924 г., как и сегодня, порт Сиэтла – «Врата на Аляску» – мог смело состязаться за первое место среди мировых портов не только своими размерами, но и невероятной суетой, царившей здесь семь дней в неделю, двадцать четыре часа напролёт. С самого раннего утра пристань наполнялась рабочими, моряками, пассажирами и провожающими, мельтешившими рядом с тоннами невозмутимой стали, словно рой мошкары под сенью дуба.

«Дорога в тысячу ли[26] начинается с первого шага» – гласит известная китайская пословица. Для семьи Морозовых этот шаг был сделан, когда они вступили на палубу одного из трансатлантических пароходов и стали медленно отдаляться от Сиэтла. Стоя на палубе и вглядываясь в плавно удаляющийся берег, предприимчивый глава семейства наверняка уже строил планы на будущее и перебирал в голове все возможные варианты: как они обустроятся, чем будут зарабатывать на жизнь, куда пойдут учиться дети. А вот прислонившийся к перилам сын Валентин, мальчик лет восьми, скорее всего был озабочен вовсе не увлекательным переездом в новую страну, а незавершёнными делами. Работая разносчиком газеты «Seattle Post-Intelligencer», мальчик занял у издательства полтора доллара, но отдать до отъезда так и не успел. Этот, в общем-то, незначительный эпизод надолго запомнится Морозову-младшему, ведь такие качества, как честное и бережливое отношение к деньгам, воспитывались в семье с самого детства.

Как и многие другие русские предприниматели, начавшие своё дело в XIX веке, Морозовы происходили из крепостных. Дед Фёдора Морозова, которому посчастливилось получить вольную задолго до Манифеста об отмене крепостного права, открыл своё дело ещё в 1820 г. Так что к началу XX столетия Морозовых можно было считать купеческой семьёй с вековой традицией.

До того как попасть в Соединённые Штаты Америки Фёдор Дмитриевич Морозов держал в Симбирске фабрику по производству сукна, где, в частности, на протяжении Первой мировой войны (в 1914–1917 гг.) шили и военную форму. Однако сразу сделаем оговорку, что несмотря на общую фамилию и род деятельности купцы Морозовы из Симбирска не имели никакого отношения к легендарным московским текстильным фабрикантам Морозовым[27]. Но и для тех, и для других революционные потрясения 1917 г. означали конец привычных купеческих дел. Оставшись без национализированного предприятия и не желая становиться случайными жертвами Гражданской войны, симбирские Морозовы довольно быстро приняли решение эмигрировать.

Первым приютившим их заграничным городом стал Харбин, который в 1920-е годы внезапно для самого себя оказался домом для свыше 100 000 русских эмигрантов[28].

Для интересующихся русской историей рубежа XIX–XX веков название города «Харбин», можно сказать, знаковое. Его в первую очередь связывают со значительным наплывом русских беженцев, покинувших родину после окончания Гражданской войны. Действительно, Харбин стал одним из самых значительных мировых центров эмиграции из Российской империи. Между тем основанный в конце XIX века Харбин задумывался как одна из опорных станций Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Именно этот отросток от Транссибирской магистрали обеспечивал присутствие русских в Китае, который на тот момент стал предметом пристального интереса мировых держав.

В общей сложности можно выделить два основных этапа переселения людей из России в Харбин: первый – это период его строительства, начиная с 1898 г., второй – после революции, преимущественно в начале 1920-х годов. Контингент этих двух волн в массе своей сильно отличался. На первом этапе поселение нуждалось в архитекторах, строителях, технических специалистах-путейцах, инженерах и военных. Чуть позже к ним присоединились купцы, поскольку выгодное расположение Харбина обеспечивало развитие торговли. Харбин быстро стал преимущественно русским городом, однако в то же время его многонациональность по-настоящему потрясает. Татары и евреи, китайцы и эстонцы, немцы и поляки – каждая диаспора смогла найти свою нишу в Харбине, каждая строила свои храмы и не мешала соседям. Таким образом, торговый город с этнической точки зрения стал Россией в миниатюре, ведь здесь были представлены почти все населявшие её народы.

Харбин начала 1920-х гг.

Вторая же волна привела с собой, с одной стороны, крестьян и казаков, с другой – интеллигентов и значительное количество творческих людей, благодаря чему в Харбине очень быстро возникли свои театры, синематограф, редакции 24-х печатных изданий, кафе и рестораны, библиотеки и музеи и, наконец, собственные высшие учебные заведения, собравшие самый блистательный профессорский состав. Пожалуй, в момент расцвета Харбина не было такой области знаний, специалиста в которой здесь нельзя было бы отыскать: начиная с химии и заканчивая китаеведением.

Мы не станем слишком сильно углубляться в историю Харбина, которой посвящены обстоятельные исследования, но, надеюсь, что даже по представленной на этих страницах информации можно понять, почему тысячи беженцев, включая Морозовых, стремились попасть именно в этот город.

Находясь в Харбине, Фёдор Морозов какое-то время оказывал финансовую помощь Белому движению, однако в 1923 г., когда победа большевиков стала очевидной, решил двинуться на Запад – в США. Сиэтл встретил семью Морозовых не слишком приветливо: Фёдор Дмитриевич нанялся мойщиком вагонов, а его маленький сын Валентин – разносчиком газет. Впрочем, Морозовы не чурались никакого дела, если оно помогало честно прокормить семью. Возможно, они остались бы в Америке навсегда, если бы не гибель зятя, устроившегося на работу лифтёром.

Почему именно эта трагедия наложила столь глубокий отпечаток на всю семью – мне выяснить не удалось. Однако Морозовы снова приняли нелёгкое решение об отъезде, покинули США и двинулись фактически в обратном направлении – вновь на Восток! Только на этот раз не в Китай, а в гораздо менее популярную среди русских эмигрантов Японию.

Харбин начала XX века

Страна гейш и хризантем почти никогда не рассматривалась бывшими подданными Российской империи в качестве новой родины; скорее, она воспринималась как некий перевалочный пункт на пути в ту же Америку или Австралию. И тому есть масса объяснений – начиная с огромной разницы в культуре и заканчивая фактом бесславного поражения в русско-японской войне 1904–1905 гг. В этом смысле история Морозовых, сделавших выбор в пользу Японии, кажется вдвойне уникальной.

С февраля 1920 г. переезд в Страну восходящего солнца осложнился ещё и введением так называемой «системы предъявления наличных денег». Боясь излишнего наплыва эмигрантов, японское правительство стало требовать от каждого прибывающего подтверждения наличия при себе денежной суммы в размере 1500 йен на каждого члена семьи. Проще говоря, потенциальный подданный императора должен был доказать свою платёжеспособность.

Подобной суммы у Морозовых не было. В кармане главы семейства вместо необходимых 3000 долларов нашлось лишь 375. Но помогла смекалка, о которой нам известно благодаря мемуарам Фёдора Морозова:

«Спокойно подхожу на допрос. На один стол кладу подлинник, на другой копию документов. Подбегают с услугами бойки-японцы. Один немного болтал по-русски, а я ему – золотой, 5 рублей, на чай. Он начал расхваливать меня – богач, дескать, знатный, всё время с американским консулом, значит они друзья. И я немедля на берегу»[29].

Итак, в результате продолжительных скитаний конечной точкой в затянувшемся путешествии стал портовый японский город Кобе. Этому выбору есть несколько объяснений: во-первых, в то время иностранцы могли селиться в Японии лишь на строго определённой территории; во-вторых, именно Кобе считался морскими воротами Японии, куда стекались иностранные товары и сами иностранцы; в-третьих, после Великого землетрясения Канто[30]1923 г., полностью разрушившего Токио и прилегающие к нему города, правительство активно переселяло уцелевших людей в Кобе, за счёт чего город ощутимо рос и развивался.

Из небольшого приморского городка Кобе быстро преображался в современный, оживлённый и, что совсем нетипично для Японии, космополитичный город. На улицах начали появляться отстроенные на западный манер дома, открывались лавки привозных европейских товаров, а чуть позже появились свои собственные небольшие фабрики, призванные изготавливать на месте всё то, что до недавнего времени приходилось привозить из-за моря. Иностранный квартал Кобе пестрел салонами модисток, магазинчиками женского белья и платья, лавками с отменным вином и прочими заграничными диковинками. В чём-то именно Кобе стал для японцев той школой, где они смогли перенять новые для себя знания и впоследствии доказать всему миру, что способны применять их на практике ничуть не хуже своих учителей.

Фотография Кобе 30-х годов XX века

Фотография Кобе 1920-х годов

Впрочем, для того, чтобы у консервативных японцев возник мало-мальски стабильный спрос на заморские диковинки, европейцам пришлось немало потрудиться. Разница в одежде, кулинарных предпочтениях, интерьере и прочих сторонах жизни поначалу не предвещала бойкой торговли. Многие из тех вещей, которые европейцы могли предложить в качестве товара, просто-напросто не вписывались в повседневную жизнь рядового японца. В самом деле, зачем аскетичному самураю нужен какой-то вычурный стул, если он привык сидеть, поджав ноги? К чему японкам отрезы неизвестных им тканей, если у них есть первоклассный шёлк, согревающий зимой и приятно холодящей кожу летом? А уж о еде и говорить не приходится. Таким образом, поначалу главными покупателями и завсегдатаями эмигрантских магазинчиков были сами эмигранты.

Но предприимчивый Морозов понимал, что так будет не всегда. Вразрез с тем, что можно было ожидать от бывшего производителя тканей, Фёдор Дмитриевич на этот раз сделал ставку на сладкое. Начав, как и многие приезжие, с торговли мелкими товарами вразнос, Морозов довольно быстро скопил небольшой капитал, позволивший ему в 1931 г. открыть собственное производство шоколада. Едва ли в тот момент Морозов предполагал, что несколько десятилетий спустя его фамилия будет прочно ассоциироваться в сознании миллионов японцев с тёплым вкусом тающих во рту трюфелей. Для начала Морозову предстояло не только влюбить местных жителей в шоколад, но и доказать, что он достоин соседствовать на столе с традиционными японскими сладостями.

Что же представляли из себя эти островные сладости (по-японски – «вагаси»), которыми баловали японских детей ещё задолго до появления шоколада в самой Европе? Многих из нас одно только перечисление ингредиентов заставит удивиться и даже оторопеть: красная фасоль, подслащённый рис, водоросли агар-агар, зелёный чай… Но не торопитесь с выводами! Если о вкусовых достоинствах вагаси ещё можно поспорить (хотя кто же спорит о вкусах?), то внешний вид каждой такой «конфеты» тянет как минимум на маленький кулинарный шедевр. Чтобы убедиться в этом, достаточно просто посмотреть на пастилу ёканцвета насыщенного берилла[31] или на персиковый бисквит касутэра, напоминающий розовые щёчки молодой девушки. Даже самый предвзятый обыватель будет вынужден признать, что невзрачный коричневый шоколад едва ли мог соперничать с искусно выполненными вагаси. А красота еды для японца – не пустой звук!

И тем не менее постепенная вестернизация Японии, хоть и медленно, но давала свои всходы. Молодому поколению хотелось прикоснуться к чему-то новому, перенять европейские привычки, благодаря чему западные вкусы начали постепенно влиять на каждодневный быт японцев.

И всё же, почему Фёдор Морозов избрал в качестве своего источника дохода именно шоколадное дело? Не проще ли было оставить его опытным специалистам – бельгийцам или французам, а самому заняться чем-то иным? Но если мы проведём небольшое исследование истории производства шоколада на рубеже XIX–XX веков, то всё сразу же встанет на свои места, а выбор Морозова окажется вполне закономерным и в чём-то даже прозаичным.

Благодаря усилиям таких российских кондитеров, как Борман, Эйнем, Абрикосовы, чьи достижения неоднократно отмечались до революции призами на международных выставках, понятие «романовский шоколад» прочно вошло в обиход как на Западе, так и на Востоке. В начале века это словосочетание стало определённым брендом, залогом качества и элитарности продукта, благодаря которому российский шоколад высоко ценился на мировом рынке. Поэтому в определённом смысле можно сказать, что Морозов решил использовать широко известный бренд «романовский шоколад», под которым, в сущности, понимался любой качественный шоколад «а-ля рюсс»[32].

Итак, в 1931 г. в центральном районе Кобе по адресу: Tor Road, 103, Фёдор Дмитриевич Морозов открывает свой первый магазин, продававший конфеты собственного производства. Если проводить параллели, то улица Tor Road стала в Кобе чем-то вроде Немецкой слободы в Москве времён Петра I. Во многом именно Tor Road предвосхитил современную многоликую Гиндзу (Ginza) – знаменитый квартал магазинов и развлечений на любой вкус (но не на любой кошелёк). Название компании дали хоть и незатейливое, зато понятное и хорошо запоминающееся – «Confectionery[33] MOROZOFF».

Нельзя сказать, что иностранная компания по производству сладостей была чем-то невиданным для Японии того времени. Хотя шоколад и оставался ещё долгие годы дефицитным товаром, доступным далеко не каждому японцу, было бы несправедливо считать фабрику Морозова единственной в своём роде. К примеру, «сладкое» дело довольно успешно продвигал ещё один русский эмигрант Гончаров – по слухам, бывший кондитер-поставщик Российского императорского дома. А уж европейские кондитерские и шоколадные дома росли в Кобе, как грибы после дождя. Тем не менее в истории компании Morozoff имеется как минимум один поворотный момент, который делает её по-настоящему исключительной на фоне всех прочих.

Итак, компания создана. Но очень быстро Фёдор Дмитриевич сталкивается с суровой реальностью: развить компанию до приличного уровня на средства одной-единственной семьи – задача утопическая. Необходимо искать инвесторов и желательно среди местных. Как ни крути, а мелкая фирма эмигрантов, не сумевшая обзавестись нужными связями с японскими подданными, рисковала никогда не покинуть пределы Tor Road, а то и вовсе зачахнуть под натиском конкурентов. После некоторых поисков нужный человек вроде бы был найден. Морозовы заключили договор с главой лесозаготовительной компании Кадзуно Томодзути, который согласился предоставить финансовую поддержку начинающему шоколатье в обмен на исполнение определённых условий. Во-первых, компания Morozoff должна была быть преобразована в акционерное общество с советом директоров, большинство из которых составили японцы. Во-вторых, ведение бухгалтерии передавалось Томодзути.

Едва ли Фёдор Морозов мог с уверенностью рассчитывать на кристальную честность малознакомого ему человека. Скорее всего, решение было принято по вполне прозаическим причинам: производство не могло долго ждать и требовало срочных вложений. Опрометчивость такого шага дала о себе знать через несколько лет, ну а на первых порах Морозов наверняка был доволен: новые денежные поступления позволили ему приобрести хорошее оборудование для производства шоколада. Уже в конце 1931 г. Morozoff Ltd. принесла своим владельцам первую прибыль.

По всей видимости, Фёдор Дмитриевич достаточно быстро понял, что хочет производить не просто рядовой продукт – его интересует создание новинок. Покупателю мало одного качества (в конце концов, даже сегодня не многие разбираются в качестве шоколада, предпочитая покупать просто что-нибудь «вкусненькое»). Покупателя надо баловать и удивлять, быть готовым предложить ему что-нибудь «эдакое», когда он даже сам толком не может сказать, чего сегодня желает его душа. Таким образом, желая привлечь клиентов, в 1933 г. Morozoff становится первой в Японии компанией, выпустившей конфеты с «крепкой» начинкой – виски. А уже через три года произошло событие, сделавшее в дальнейшем бренд Morozoff узнаваемым во всей Японии.

В феврале 1936 г. магазин Морозова разместил необычную рекламу, предлагая девушкам и дамам выразить сокровенные чувства, подарив своему любимому изящно упакованную коробочку конфет на 14 февраля – День св. Валентина. Кому именно пришла в голову эта светлая мысль – самому Фёдору Дмитриевичу или его сыну – тёзке знаменитого святого, который уже с 15 лет принимал участие в семейном деле, – сейчас доподлинно неизвестно. Но такой коммерческий ход вызвал неожиданный ажиотаж среди представительниц прекрасного пола, которые быстро усвоили эту спонтанно возникшую «традицию» и захотели повторить её и на следующий год. А потом ещё и ещё, пока конфетный подарок на 14 февраля не стал для одариваемых японских мужчин чем-то само собой разумеющимся.

Правда, существует мнение, будто изначально реклама Морозова была нацелена исключительно на европейское население Кобе, однако с этим сложно согласиться. Во-первых, сами японцы охотно признают, что именно 14 февраля 1936 г. следует считать днём рождения праздника «японского» святого Валентина. Во-вторых, едва ли рекламный ход с конфетами-подарками мог произвести впечатление на европейцев, у которых празднование 14 февраля уже давно ассоциировалось в первую очередь с открытками-валентинками, а вовсе не с бонбоньерками[34]. Расчёт Морозовых вполне прозрачен и ясен: гораздо проще прививать новые «обычаи» на пустующем поле, чем пытаться взрастить их на уже засеянном. Идея, как говорится, «выстрелила» и замечательно прижилась на японской почве. И, в-третьих, реклама призывала делать подарки именно женщин, а не мужчин, что было необычным для западного общества, зато японскому подошло в самый раз. И вот почему.

Всё дело в том, что небольшие подарки, именуемые «дзото», сопровождают японца буквально круглый год и фактически являются неотъемлемой частью его жизни. Неизменная вежливость и необходимость поддерживать дружеские отношения со всеми окружающими – от соседей до высокого начальства – способствовали тому, что вручение подарков стало распространённым ритуалом, сопровождающим почти все мало-мальски важные события в жизни японцев.

Путём вручения подарка можно выразить почти всю палитру чувств и состояний: симпатию, соболезнования, радость, извинение, любовь, сожаление, просьбу. В обществе, где открытое выражение эмоций и своих мыслей считалось зазор ным, подарок взял на себя функцию важного связующего звена между людьми, помогая им взаимодействовать подобающим образом, не боясь потерять своего лица.

Конечно, подарки в Японии делают абсолютно все, независимо от пола, но именно для женщин, ещё более ограниченных правилами этикета, дзото стало возможностью выразить свои чувства. В итоге ритуал «одаривания» стал во многом женским делом, и никого бы не удивила дама, обеими руками, с поклоном вручающая мужчине коробку шоколада. Кто сказал, что это обязательно любовное признание? Пусть окружающие думают, что это – всего лишь проявление вежливости или просьба. Что на самом деле означает передаваемый из рук в руки подарок – навсегда останется только между двумя людьми.

Однако не стоит спешить жалеть японцев, представляя, что половина их годового дохода уходит на подарки. Как правило, дарится что-то небольшое и недорогое, поэтому на одних дзото ни разориться, ни нажиться не удастся. Самое главное здесь – это знак внимания и дружеского расположения. Именно поэтому небольшая, со вкусом оформленная коробочка конфет как нельзя лучше подходила под цели дзото.

В общем и целом, предложение Морозовых было радушно принято японками. А уже после Второй мировой войны рекламную акцию Морозовых подхватили и другие шоколадные магазины, наперебой предлагавшие милым дамам приобрести подарочные бонбоньерки именно у них. Как видим, праздник достаточно быстро прижился и зажил своей спонтанной, уже совсем не зависимой от европейских традиций жизнью. Не обошлась эта новая жизнь и без курьёзов, обусловленных в первую очередь чисто японскими реалиями.

К примеру, достаточно быстро японки смекнули, что как-то неприлично преподносить дзото только одному человеку, пусть даже самому любимому. Ведь сколько вокруг мужчин, нуждающихся в знаках внимания! Отцы и сыновья, одноклассники и коллеги по работе, школьный учитель ваших детей и местный торговец, у которого вы всегда берёте самую свежую рыбу… сколько чутких мужских сердец будет разбито, если никто не преподнесёт им 14 февраля заветной коробочки! А это вполне может случиться, ведь далеко не у всех есть возлюбленная. И дабы никто не остался в этот день неохваченным, для одиноких сердец появился своего рода «утешительный приз» под названием «гири-чоко». На русский язык это переводится приблизительно как «шоколад, подаренный в силу чувства долга». Таким образом, на один-единственный «настоящий» шоколад любимому приходится достаточно много гири-чоко.

В свою очередь японские мужчины, движимые всё теми же многовековыми правилами этикета, не пожелали оставаться в долгу перед дамами. Ведь согласно строгим правилам на любой подарок обязательно нужно ответить – и желательно равноценным подарком[35]. Такое стремление к всеобщей гармонии и равновесию Инь и Янь в природе породило совсем уж неизвестный в Европе праздник под названием Белый день, приходящийся на 14 марта. Нетрудно заметить, что он отстоит от Дня св. Валентина ровно на один месяц. За это время японские мужчины должны запастись достаточным количеством ответных шоколадных подарков и в назначенный день вручить их всем тем дамам, которые не обошли их своим вниманием месяц тому назад. Отличие мартовского дзото состоит в том, что женщинам, как правило, дарится белый шоколад.

Со временем вся эта шоколадная вакханалия приобрела колоссальные масштабы и даже завоевала соседние страны – Южную Корею и Тайвань. Не обошлось, конечно, без усилий со стороны производителей, подогревающих интерес к обоим праздникам. Тем не менее любовь японцев к св. Валентину выглядит вполне искренне, и миллионы людей по всей стране ждут 14 февраля с нетерпением.

Однако вернёмся к семейству Морозовых. Вместе с первым настоящим триумфом 1936-й год принёс им и большие неприятности, заставившие буквально всё начинать заново.

Уже длительное время Морозовы подозревали, что бывший инвестор, а теперь совладелец бизнеса Кадзуно ведёт за их спинами нечестную игру. Правда, прямых доказательств у них долгое время не появлялось. Лишь в конце 1935 г. в ходе инспектирования книг бухгалтерского учёта, ведение которых было доверено Кадзуно, его махинациям нашлось непосредственное подтверждение. Оказалось, что на протяжении длительного времени он намеренно занижал уровень доходности Морозовых, в результате чего последние не получали всей причитающейся им прибыли. Получив на руки эти неопровержимые доказательства вины Кадзуно, в 1936 г. Морозовы подали на него в суд. Решение суда, формально вынесенное в их пользу, на деле оказалось для Морозовых страшным ударом. Ответчика обязали возместить недополученную прибыль, однако при этом бренд Morozoff полностью переходил в собственность компании! Иными словами, Морозовы лишились возможности использовать собственную фамилию в качестве бренда, наименования или товарного знака.

Поскольку мы лишены возможности подробно ознакомиться с материалами этого давнего разбирательства, сложно сказать наверняка, чем было продиктовано вынесение такого судебного решения и как именно спор о недополученной прибыли перерос в спор о правах на бренд. Но в итоге Морозовым пришлось смириться и думать, что делать дальше.

Формально лишение права на самостоятельное использование бренда ещё не означало, что Морозовы лишались своих акций и своего места в компании Morozoff Ltd. Но как прикажете продолжать работать бок о бок с человеком, который полностью предал оказанное ему доверие? Сложившаяся ситуация исключала возможность дальнейшего сотрудничества в рамках одной фирмы, в результате чего Морозовы выходят из Morozoff Ltd. и начинают всё с нуля.

Кажется, что в такой ситуации, когда у тебя отобрали даже собственное имя, невозможно не озлобиться или хотя бы не зачерстветь душой. Ведь компания Morozoff создавалась людьми, начинавшими без знания японского языка и с минимумом денежных инвестиций. Это был по-настоящему тяжёлый труд и во всех смыслах слова «горький» шоколад, давшийся с огромным трудом.

Но не в характере Морозовых было вспоминать о прошлом и подолгу держать старые обиды. В своих мемуарах Фёдор Морозов оставил своим детям мудрые слова, призывая в любой ситуации не помнить зла и идти вперёд, не оглядываясь:

«Всё это позади и воспоминания об этом, как о прошлом сне, без всякой обиды на кого-либо. И завещаю вам, и вы в жизни скорее забывайте всякие злобы, потери и обиды, а вспоминайте доброе. Бедность – не порок. Каждый обедневший должен быть обласкан и поддержан, кто бы он ни был. Знайте также, что когда человек потерял капитал – не всё потеряно, если он сохранил честное имя и веру в Бога! Постепенно может всё поправиться»[36].

Незадолго до начала Второй мировой войны Морозовы основывают новую компанию по производству шоколада – «The Cosmopolitan Confectionery», которая на протяжении всего времени своего существования оставалась сугубо семейным бизнесом. Таким образом, мы можем утверждать, что Морозовы основали в Японии не одну, а две компании по производству шоколада.

Однако новой компании пришлось преодолеть много тяжёлых испытаний: Япония вступила в мировую войну, и населе нию быстро стало не до излишеств. Производство несло не только финансовые убытки, но и столкнулось с последствиями военных действий. В связи со стратегическим значением Кобе (не будем забывать о том, что это в первую очередь крупный порт) 17 марта 1945 г. подвергся массированной бомбардировке со стороны американских ВВС, в результате которой почти 9000 человек погибло, а сам город был на четверть разрушен. К счастью, семье Морозовых удалось уцелеть, однако сама их фабрика существенным образом пострадала и нуждалась в капитальном ремонте.

Но кроме имущественных потерь предпринимателям-выходцам из России грозили и намного более существенные неприятности. В разгар Второй мировой войны в декабре 1941 г. Япония напала на США, не исключалось и нападение на Советский Союз (с ним, правда, у Страны восходящего солнца был пакт о нейтралитете). Отношение к иностранцам ожидаемо ухудшилось. По законам военного времени все граждане стран, воевавших с Японией, подлежали насильственной отправке в специальные лагеря для неблагонадёжных лиц. Имущество подлежало конфискации. Однако Морозовых спасла их принципиальность: продолжая считать себя подданными Российской империи, они не приобрели ни гражданства СССР, ни подданства Японии. В то же время Япония ещё в 1925 году признала СССР, и теперь не только де-факто, но и де-юре такой страны как Российская империя для неё больше не существовало. Таким образом, Морозовы являлись апатридами, то есть лицами без гражданства; это обстоятельство помогло им избежать интернирования после 8 августа 1945 г., когда началась война СССР и Японии, которая, к счастью, окончилась очень быстро.

Ничто не длится вечно, и после ужасов войны пришло время восстанавливать производство. С помощью денежных дотаций, полученных от префектуры Хёго, фабрике «The Cosmopolitan Confectionery» удаётся восстать, словно фениксу, из пепла и огня. Восстановление идёт внушительными темпами, и уже в 1947 г. фирма получает заказ от мэра Кобе на изготовление шоколадных изделий для самого императора Хирохито. А затем Морозовы идут ещё дальше и наконец-то исполняют свою многолетнюю мечту: открывают филиалы в Осаке и Токио. Вопреки предательству партнёра, вопреки масштабным военным разрушениям и временному спаду спроса на шоколад, Морозовым удалось вывести свой бизнес за пределы одного города и постепенно распространить его на всю страну. Если вспомнить обо всех лишениях и трудностях, выпавших на долю этой семьи русских эмигрантов, такие успехи заслуживают уважения вдвойне. Таким образом, оправдался выбранный для Cosmopolitan Confectionery девиз: «Качество, трудолюбие, упорство».

Мысль Морозовых о производстве новинок подтолкнула их начать изготовление почти неизвестных до этого в Японии трюфелей. Впрочем, изначально проект был воспринят японцами прохладно. Как позже будет вспоминать в своём интервью газете «Japan Times» сын Валентина Морозова: «Мы начали производство трюфелей 30 лет назад, когда они были настолько редки, что люди ошибочно принимали их за испорченный, покрытый плесенью шоколад и отсылали их нам обратно»[37].

Тем не менее именно трюфель спустя годы стал визитной карточкой Cosmopolitan и считался лучшим лакомством в стране. Семейному бизнесу удалось вновь подняться на ноги и стать одной из самых узнаваемых шоколадных марок в Японии.

* * *

Успех Морозовых действительно можно назвать феноменальным с учётом всех трудностей, которые им пришлось преодолеть. Читая немногочисленные источники, рассказывающие об их жизни в Японии, не перестаёшь удивляться выдержке членов этой семьи. Пожалуй, весь их бизнес и связанный с ним успех – всё это закономерно и даже вторично. Основа же всего – люди с их трудолюбием и твёрдыми принципами.

Их дело требовало колоссального упорства и самоотдачи. У многих в такой ситуации не оставалось бы ни времени, ни желания растрачивать свою энергию на что-либо ещё. Однако при всей своей занятости Морозовы всегда находили возможность для участия в делах русской диаспоры в Японии. Так, ещё в 1920-х годах они выделили значительную сумму для строительства первого русского православного храма в Кобе. В 1936 г. во время гастролей Фёдора Шаляпина, давшего сольные концерты в Токио и Кобе, Морозовы радушно принимали великого русского певца. Дочь Шаляпина вместе с его концертмейстером совершили поездку в город Нара[38], куда их возила на своей машине младшая дочь Фёдора Морозова – Нина. Во время Второй мировой войны Морозовы регулярно оказывали помощь малоимущим семьям русской диаспоры.

Конечно, нам всё ещё мало известно о частной жизни Морозовых, однако, по небольшим штрихам их биографии, всё-таки можно сделать вывод о том, что главенствующую роль для этой семьи играли такие понятия, как честность, долг и верность своим убеждениям. Подтверждение этому можно найти на страницах местной газеты Сиэтла «The Bryan Times» от 9 июля 1986 г., в которой сообщается, что бывший разносчик газет, а ныне преуспевающий владелец шоколадной фабрики Валентин Морозов, отдал издательству «Seattle Post-Intelligencer» свой долг шестидесятилетней давности. По заверениям самих работников издательства, в их архивах не сохранилось каких-либо записей о долге в размере всего 1,50 доллара. Тем не менее сумма долга с процентами, составившими в общей сложности 1500 долларов, была принята издательством «в том же духе взаимного доверия, в каком эти деньги когда-то были одолжены». Как признался сам Валентин Морозов газете: «Я всегда помнил об этом долге. Иногда, правда, эта информация вылетала из моей головы, но стоило кому-либо упомянуть при мне Сиэтл, как я сразу вспоминал о нём».

Реклама шоколада «Imperial»

Многочисленные отсылки к дореволюционной России и романовская атрибутика, всегда присутствовавшие на красочных обёртках шоколада Cosmopolitan, как нельзя лучше свидетельствуют о преданности Морозовых своим идеалам. Несмотря ни на что, они оставались верны своей Родине – той, которую запомнили перед тем, как покинуть, и старались не только сохранить её в своей памяти, но и привнести частичку старой России во всё, что делали и создавали. Подтверждение тому – одна из рекламных фотографий, на которой внучка Фёдора Морозова Наталья с улыбкой протягивает своему мужу упаковку тёмного шоколада «Imperial» с изображением двуглавого орла с императорской короной. И само название, и изображение говорят сами за себя: даже «космополитичный» шоколад помнит о своих корнях.

* * *

Сказать по правде, изначально мне очень хотелось закончить главу о Морозовых на позитивной ноте. Однако стремясь к объективности, необходимо говорить не только об успехах, но и о поражениях. Тем более, если мы хотим услышать правдивый рассказ о почти неизвестных нам ранее замечательных русских людях.

В 2006 г. семейному бизнесу Морозовых пришёл конец – фирма была вынуждена признать себя банкротом. О причинах можно долго гадать, но, скорее всего, небольшой частной компании просто-напросто не удалось удержаться на плаву рядом с огромными монстрами массового производства. Увы, но качество не всегда способно победить количество. Так закончилась почти семидесятилетняя история бренда Cosmopolitan, которому на протяжении многих лет удавалось держать лидирующие позиции на японском рынке шоколада.

В то же время фирме Morozoff Ltd., основателем которой, как мы помним, тоже был Фёдор Дмитриевич Морозов, удалось раскинуть внушительную сеть, насчитывающую 952 магазина и кафе по всей Японии, а также обосноваться в Китае, Сингапуре, на Тайване, в Гонконге и даже в Дубае. Предлагаемый компанией ассортимент сладостей постоянно расширяется: это уже далеко не только шоколад, но и кексы, чизкейки, мороженое, желе, печенье… Впрочем, каждый может убедиться в этом самостоятельно, посетив официальный сайт компании. И как бы ни складывались отношения между семьёй Морозовых и их первой компанией, всё-таки приятно, что символом одного из самых известных производителей сладостей в Японии стала именно русская фамилия. Поэтому, оказавшись в Стране восходящего солнца и наткнувшись на вывеску Café Morozoff, – не стесняйтесь и обязательно загляните! Ведь это по праву одно из самых растиражированных в Японии мест с «русскими корнями».

Впрочем, история продолжается даже сегодня, и, возможно, однажды мы ещё услышим о возрождённом бренде Cosmopolitan, как это уже случилось после войны. А пока пожелаем династии Морозовых удачи, ведь чем бы они ни занимались, они всегда оставались верны своим идеалам. А таким людям обязательно должно повезти.

Что ещё можно почитать о Морозовых?

К сожалению, единого полного источника информации о семье Морозовых найти не удалось. Однако тем, кто хочет побольше узнать о русской диаспоре в Кобе начала ХХ века, рекомендую прочитать обстоятельную статью «Русская колония в Кобе», опубликованную в «Союзной газете». При желании её без труда можно найти в интернете.

Кроме того, время от времени, преимущественно в уральских изданиях, можно встретить небольшие выдержки из автобиографии Фёдора Морозова «На память потомству», оставленной им для своих детей и внуков (например, статья на сайте «Улпресса» «На память потомству» от 27 марта 2009 г.). Хотя эта автобиография так и не была издана целиком, однако даже по отрывкам из неё мы можем представить себе, каким колоритным и по-житейски мудрым человеком был основатель фабрики Morozoff.

Если же вас заинтересовала в целом тема русских эмигрантов начала ХХ века в Японии, то рекомендую обратиться к книге «Русская Япония» Амира Александровича Хисамутдинова. Пожалуй, сложно найти более исчерпывающий материал по русской диаспоре, чем тот, что дан в указанной книге.

Источники:

Книга «Русская Япония», А.А. Хисамутдинов.

Статья «Русская колония в Кобе» («Союзная газета»).

Статья «Русский шоколатье, овеянный традициями» («Russian chocolatier steeped in tradition», газета «The Japan Times»).

Сайт Chocolate book https://barauchocolat.wordpress.com

Сайт http://www.morozoff.co.jp/

Сайт http://morozoffgulf.com/about-us/

Статья «Японский шоколатье из Тереньги» на сайте https://ulpressa.ru

Сайт «Русские эмигранты за границей» http://famous-russians-abroad.blogspot.ru

Статья «Бывший разносчик газет отдал долг шестидесятилетней давности» («Former newsboy repays 60-year-old debt», газета The Bryan Times за 9 июля 1986 года).

Статья «На память потомству» на сайте https://ulpressa.ru

Глава 4. Французские сказки русской бабушки. Софья Фёдоровна Ростопчина, графиня де Сегюр (Франция)

Если бы вам выпала возможность перенестись в начало XIX века и прогуляться по мощёным парижским улицам, то вы, быть может, натолкнулись бы на одного очень интересного господина, ставшего чем-то вроде местной достопримечательности. С виду довольно спокойный и даже степенный, он испытывал одну сильную неприязнь, которая, учитывая место его проживания, была весьма странной. Месье не любил французов.

Стоило кому-нибудь заговорить в присутствии этого странного человека о французских традициях, культуре или истории, как он с жаром бросался доказывать, что более дурного, убогого и развратного народа в Европе ещё не видели. По его непоколебимому убеждению, французы были созданы лишь для того, чтобы вместить в себя все возможные пороки и недостатки. Причём свои взгляды этот человек считал своим долгом донести буквально до каждого, кто попадался ему на пути. При встрече с ним у современников в первую очередь возникали два вопроса: зачем месье при его взглядах поселился именно в Париже и как сами французы продолжают его терпеть в своей собственной столице?

Этим эксцентричным франкофобом был бывший губернатор Москвы, участник Отечественной войны 1812 года, широко известный не только у себя на родине, но и во всей Европе. Любители истории наверняка вспомнят его имя: губернатором Москвы в те годы был граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Именно на него в первую очередь падают подозрения современных историков как на организатора и вдохновителя московского пожара, в результате которого практически весь город превратился в пепелище.

Причём подозрения эти не новы – многие современники Ростопчина (например, участники Отечественной войны 1812 года, впоследствии – военные историки Д.П. Бутурлин и А.И. Михайловский-Данилевский) практически не сомневались в его причастности к поджогу Москвы. Расходились, в основном, лишь в деталях – вдохновил ли губернатор москвичей на поджог или же фактически его организовал; самостоятельно решился на это или всё-таки с разрешения М.И. Кутузова (а может быть, и императора Александра I); поручил ли поджигать Москву полицейским или выпущенным на свободу заключённым.

Естественным образом к московскому пожару привязалась большая политика, поэтому с позволения властей распространялись две версии уничтожения города. Первая, рассчитанная на иностранцев, заключалась в том, что французы во главе с варваром-Бонапартом опустошили древнюю столицу огнём и мечом по примеру средневековых захватчиков. Эта версия выставляла Наполеона ограниченным дикарём и была встречена на ура в Европе, где многие откровенно презирали (и боялись) заносчивого выскочку. Вторая же версия, согласно которой Москва была сожжена самими москвичами из патриотических соображений, предназначалась для подданных Российской империи. Тем не менее слухи о настоящем организаторе поджога быстро распространились как на Западе, так и на Востоке.

Разумеется, Ростопчиным двигало не желание стать русским Геростратом, а оставить французов ни с чем и при этом – максимально деморализовать их. Ведь шла война! Современники понимали его стратегию, однако это не означало их благосклонного отношения к губернатору. Вскоре после окончания войны на первое место вышли совсем не патриотические настроения, а будничные меркантильные интересы; тут-то и оказалось, что по воле Ростопчина сгорела вовсе не Москва, а чьё-то конкретное имущество. Причём имущество далеко не последних в империи лиц. Пропавшие в пожаре роскошные усадьбы, поместья, квартиры с дорогой обстановкой могли стоить Ростопчину карьеры. В итоге так оно и случилось: в 1814 г. он уходит в отставку, а уже через год из-за нескрываемой враждебности двора на целых восемь лет вынужден покинуть Россию. В глазах неблагодарных современников его не спасло ни поражение Наполеона, ни то, что он самоотверженно сжёг свою собственную усадьбу Вороново.

Родители Софи де Сегюр – Ф.В. Ростопчин и Е.П. Ростопчина (портреты работы О.А. Кипренского)

Впрочем, вынужденное изгнание Ростопчин постарался провести с пользой и отправился на лечение – как тогда говорили, «на воды». Но, видимо, стремясь к привычной ему светской жизни в крупном городе, осел в итоге вовсе не в провинциальных Карлсбаде (Карловых Варах) или Баден-Бадене, а в Париже, откуда периодически выезжал на курорты.

* * *

На первый взгляд такой выбор для ярого противника всего французского может показаться странным, но если подумать, то он весьма закономерен. Хотел он того или нет, но Ростопчин сам был заложником галломании. Как и всех других дворянских отпрысков, его с детства окружали французский язык, на котором следовало изъясняться даже лучше, чем на русском, французские манеры, французская мода. А Париж воспринимался людьми его круга как средоточие всего самого прекрасного, утончённого и возвышенного. Человеку с таким воспитанием жить во Франции было явно легче, чем в любой другой европейской стране.

Вместе с тем Францией мальчика явно «перекормили». Бунт против всего французского поднялся в нём достаточно рано, и был вызван вовсе не событиями войны 1812 года, как можно было бы подумать. Ростопчин активно отстаивал позицию о вреде засилья инородных обычаев. Проще говоря, его можно было бы назвать последовательным «русофилом». Причём он не ограничивался одними только рассуждениями в светских салонах, а издал несколько эссе, высмеивающих галломанию. Самое популярное из них, «Мысли вслух на Красном крыльце», без лишних экивоков называло французов умалишёнными:

«Да что за народ эти французы? Копейки не стоят, смотреть не на что, говорить не о чем. Врёт чепуху! Ни стыда, ни совести нет: языком пыль пускает, а руками всё забирает. За которого ни примись, либо философ, либо римлянин, а всё норовит в карман: труслив, как заяц, шаллив[39], как кошка. Во французской всякой голове ветряная мельница, госпиталь и сумасшедший дом! На делах они плутишки, а на войне разбойники. Два лишь правила у них: всё хорошо, лишь бы удалось; что можно взять, то должно прибрать».

«Мысли вслух…» пользовались у читающей публики колоссальной популярностью. Ими не просто зачитывались, их выучивали наизусть, цитировали при каждом удобном случае и всё же… продолжали учить своих детей «выговаривать чисто по-французски, вывертывать ноги и всклокачивать голову» ровно так, как это было описано в брошюре Ростопчина. Мода и дух времени оставались непреклонными. Впрочем, мировоззрение Ростопчина было не менее стойким, и оно не изменилось даже после многих лет, проведённых в Париже. В его очерке «Картина Франции в 1823 году» французам достаётся ничуть не меньше, чем в довоенных произведениях Ростопчина.

Как видим, у Фёдора Васильевича развилось настолько стойкое неприятие французов, что если бы какой-нибудь провидец предсказал ему, что его родная дочь навсегда свяжет свою жизнь с этой страной и станет настоящим достоянием Франции, от возмущения Ростопчина хватил бы удар. Ведь какую женщину могут возвеличить слабоумные галлы? Только ветреную кокетку или того хуже… Скорей, скорей бы уж вернуться домой и оставаться всю жизнь как можно дальше от безумного Парижа!

Впрочем, в 1817 г., когда обширное семейство бывшего губернатора Москвы решило перебраться поближе к «mon cher papa» и поддержать его в вынужденном изгнании, в дело вмешались любовь (а как иначе может быть в Париже?)… и жена самого Ростопчина.

* * *

Если вы полагаете, что изгнанный из России Ростопчин был обречён за границей на одиночество и проживал в полной безвестности на скромной съёмной квартирке, то вы сильно ошибаетесь! Не будет преувеличением сказать, что, в какой бы европейский город он ни приезжал, его везде ожидали с восхищением – почти как национального героя. Ведь благодаря кому во Франции была восстановлена монархия и свергнут тиран? Благодаря кому европейским странам больше не нужно бояться властолюбивого завоевателя в лице Наполеона? Благодаря русской армии и её предводителям!

Имя Ростопчина у всех на устах. Из-за нашумевшего московского пожара и последовавшего за ним поражения Бонапарта он известен не меньше, чем Кутузов. Как рассказывал он сам в одном из своих писем на родину, местные газеты заранее писали о его прибытии в тот или иной город, а жители высыпали на улицы и с нетерпением ждали приезда героя-освободителя. Для жизни Фёдора Ростопчина характерен грустный парадокс: будучи русофилом, он был вынужден покинуть Россию из-за гонений высшего света; будучи франкофобом, он был восторженно встречен и обласкан французами, впрочем, как и другими европейскими народами.

* * *

Он становится вхож в лучшие дома Европы. Его нарасхват приглашают и проживающие за границей русские дворяне, и местная знать. Поэтому в 1817 г., когда жена Ростопчина Екатерина Петровна приезжает в Париж со своими отпрысками, скучать им не приходится. При желании Ростопчины могут хоть каждый вечер выезжать «в свет» на бал или званый ужин. И это весьма кстати, ведь старшие дочери – Наталья и Софья – девушки на выданье.

Особым вниманием со стороны Ростопчиных пользуется дом Софьи Петровны Свечиной. В её небольшом городском особняке, расположенном на улице Святого Доминика под номером 5, собираются самые известные и влиятельные парижане. Свечина пользовалась репутацией женщины эрудированной и образованной, что позволяло ей собирать вокруг себя настоящие сливки общества. Предположительно, именно здесь на одном из званых вечеров средняя дочь Ростопчина Софья встретила своего будущего мужа, который впоследствии подарит ей звучную аристократическую фамилию де Сегюр.

* * *

Будущая графиня де Сегюр появилась на свет 1 августа 1799 г. и почти сразу же удостоилась поистине царских почестей: её крёстным отцом стал сам Павел I, у которого Фёдор Васильевич Ростопчин был в фаворе. Поэтому можно сказать, что начало её жизни развивалось согласно сказочному канону, где у главной героини обязательно должна быть особенная крёстная (в крайнем случае – крёстный). И это как нельзя лучше подходит к образу будущей доброй сказочницы, чьи книги войдут в дом каждого французского ребёнка.

Софолетта (а именно так чаще всего называли её домашние) обладала очень живым, подвижным темпераментом. Характером и внешностью в большей степени походила на отца, о чём сам Ростопчин писал: «Моя вспыльчивость унаследована моими дочерьми. Наташа ещё может себя сдержать, а Соня почти всегда отдаётся порывам нетерпения, несмотря на правила, в которых она воспитана». В детстве её сложно было назвать послушной и прилежной девочкой, скорее, Софолетта походила на непоседливого, упрямого бесёнка, за которым нужен глаз да глаз. С годами эта черта переросла в активность и энергичность – очень важные качества для будущей хозяйки большого дома. А вот детская любовь к сладостям у Софолетты сохранилась на всю жизнь.

* * *

Согласно воспоминаниям одной из дочерей Софи, пристрастие к сладостям однажды обернулось для неё забавной, но заставившей поволноваться историей. На одном из балов кавалер обратил внимание на юную девушку, постоянно крутившуюся вокруг столика со сладостями. Она явно была поглощена сложным выбором. Чем же всё-таки полакомиться: замороженными фруктами или горячим шоколадом? Эклером или бисквитом? Молодой человек, не теряя времени зря, подходит к ней и неожиданно приглашает на танец. Девушка моментально краснеет и, к большому разочарованию кавалера, вместо ответа мычит что-то неразборчивое. Но приглашения не отвергает.

«Она плохо говорит! Вот досада! Симпатичная, но, видимо, ущербная с детства», – расстроенно думает он. Однако деваться некуда: предложение на танец уже сделано, и забрать его обратно было бы слишком грубо. В результате весь танец проходит в гробовом молчании. И только когда музыка стихла, Софья отчётливо и с явным облегчением произнесла:

– Наконец-то я её проглотила!

– Что же вы проглотили? – недоумевал кавалер.

– Замороженную дольку апельсина! Я никак не могла прожевать её.

* * *

Была ли она красива? Видевшие её люди скорее сходились во мнении, что Софи миловидна и производит лучшее впечатление, чем её старшая сестра Наталья. Однако пальму первенства отдавали младшей, Елизавете, которая была признана одной из главных красавиц Петербурга. Тем не менее никакие советы, отзывы и мнения не помешали графу Эжену де Сегюру, известному парижскому красавцу и сердцееду, влюбиться в Софью Ростопчину.

Их свадьба состоялась в 1819 г.; это был брак если и не по большой любви, то в любом случае по искренней взаимной симпатии, что в те времена случалось нечасто. Однако любовь любовью, но было и ещё одно (не всегда очевидное для современного человека) обстоятельство, которое способствовало этому браку. Общая религия.

Фёдор Васильевич Ростопчин, можно сказать, главный ревнитель национальных устоев в России, умудрился просмотреть раскол в своей собственной семье. Ещё в Петербурге, в 1806 г., жена Ростопчина Екатерина Петровна вместе со своими сёстрами тайно принимает католичество. Новое вероисповедание быстро становится для неё центром вселенной, которому подчинено всё: окружающая обстановка, мысли, устремления и желания. Обнажённые статуи в античном стиле, украшавшие усадьбу её мужа, целомудренно прикрываются плотными тканями.

Дальше больше: от фанатичной матушки достаётся не только мраморным статуям, но и детям, к которым Екатерина Петровна, исходя из своих религиозно-педагогических соображений, относится подчёркнуто сдержанно, если не сказать – сухо. Все – и сыновья и дочери – вне зависимости от погоды и сезона спят на жёстких матрасах и укрываются лишь одним тонким одеялом. Чтобы хоть немного согреться, дети идут на всевозможные хитрости, в частности, прячут от маменьки газету, чтобы потом укрываться ею поверх холодного одеяла. Кроме того, мать неоднократно пытается склонить их к смене религии. Правда, из пятерых детей уговорам поддались только две дочери: Софья и рано умершая Лиза, принявшая новую веру незадолго до смерти. Чтобы понять, насколько важной для Екатерины Петровны становится принадлежность к «правильной» христианской конфессии, достаточно прочитать одну строчку из её письма к своей сестре: «Сестра! Поздравь меня. Лиза умерла, но она умерла католичкой».

* * *

Русские католики XIX века – это отдельный, по-своему интересный, но замкнутый мирок людей, раздираемых противоречием между своей кровью и своей новой религией. Как вычеркнуть воспоминания о том, что твои предки крестились, глядя на золотые купола? И как стать своим среди католиков, где так катастрофически мало русских? Большинство соотечественников их презирали, считали вероотступниками и чуть ли не предателями. Точно заговорщикам, им приходилось всегда быть начеку и таиться[40]. Поэтому многие новообращённые вынуждены либо уезжать во Францию, либо исповедовать католичество тайно, стараясь не привлекать к себе нежелательного внимания. Но тем приятнее было встретить родную душу, прошедшую тот же тернистый путь, что и ты.

Софья Свечина относилась к тому же кругу русских католиков, что и Екатерина Петровна, поэтому частые визиты Ростопчиных в салон Свечиной были закономерны. А когда две подружившиеся матроны заметили вспыхнувшую симпатию между Софолеттой и молодым графом де Сегюр, то они загорелись идеей поженить их. Ведь что может укрепить новообращённую девушку в религии больше, чем брак с католиком из старинного французского рода?

Что именно думал об этой авантюре сам граф Ростопчин, автор с уверенностью сказать не может. В сохранившихся пись мах он умалчивает о своём отношении к свадьбе дочери. Тем не менее дальнейшие события показывают, что любящий отец возобладал в нём над строгим блюстителем русских порядков. Сам факт, что Ростопчин не противился этому браку, ставит под сомнение утверждение некоторых исследователей о его деспотичности. Образованный и долго проживший в Европе Ростопчин меньше всего походил на упёртого фанатика. Он, конечно, остался верен своим идеалам и протестовал против засилья иностранцев на своей Родине – но не более того. И пусть ему трижды не нравятся французы, он не станет из-за этого мешать счастью своей любимой Софолетты. Хотя кроме претензий к национальности будущего зятя, у Ростопчина вполне могла быть и личная неприязнь к Эжену, ведь его родной дядя, генерал Филипп де Сегюр, участвовал в походе на Москву.

Тем не менее в 1820 г., когда у молодожёнов рождается первенец, он с радостью пишет своему зятю: «Я целую Софью, вашу пэри, и ножки Гастона, первого паладина общества».

Брак Софьи кажется счастливым: вслед за Гастоном у молодых родителей в 1822 г. рождается мальчик Рено (который, к сожалению, вскоре умирает), а в 1823 г. – Анатоль. Вот только наружный лоск и видимость счастливой семьи не могут скрыть от Софолетты очевидного. Они с мужем хоть и без скандалов, но быстро отдаляются друг от друга.

* * *

Он увлечён столичной жизнью и самим собой, она – домом и детьми.

Он – гроза женских сердец и не может и дня прожить без флирта с какой-нибудь красоткой. Она стремится к покою и домашнему очагу, ей незачем заигрывать с посторонними.

Для Эжена Париж – единственно возможная среда обитания, вне стен которой он чувствует себя, как рыба, выброшенная на берег. Софи же быстро понимает, что светский мир столицы с тысячами условностей – не для неё. Она мечтает о жизни за городом, в просторной усадьбе, как это было в её детстве.

Никто из супругов не желает скандалов или громких заявлений, но всё же они постепенно, шаг за шагом расходятся, как в море корабли. Вышедшие из порта в одном направлении, дальше они продолжают двигаться каждый своим курсом.

Понимая всю щепетильность сложившейся ситуации, на помощь дочери приходит заботливый отец. Вдвоём они находят идеальное решение, позволившее одновременно избежать конфликтов с мужем и исполнить заветную мечту Софи. Ростопчин дарит своей дочери 100 000 франков, на которые она покупает уютное, красивое поместье Нуэтт в живописной Нормандии, где попытается создать мир идеального детства для своих любимых детей. Вскоре она переселяется в Нуэтт со своими сыновьями, в то время как Эжен лишь время от времени навещает их, предпочитая большую часть времени проводить в Париже.

В 1824 г. вся семья родителей Софи, в том числе и окрылённый окончанием своей своеобразной ссылки Ростопчин, покидает Францию. В последний раз они видятся вместе: в 1825 г. не станет младшей сестры Елизаветы, а через год скончается глава семейства, герой войны с Наполеоном Фёдор Ростопчин. Софи остаётся во Франции совсем одна. Ей предстоит здесь окрепнуть, набраться жизненного опыта и стать ничуть не менее известной, чем её знаменитый отец. А пока она делает лишь первые тихие, робкие шаги по подмосткам жизни, которые неожиданно для всех приведут её к успеху.

* * *

Все исследователи чужих биографий с особой страстностью любят делать две вещи: расщеплять жизнь своих кумиров на этапы и искать источники их вдохновения. И то и другое – занятие неблагодарное, поскольку результаты всегда условны. Кто возьмётся с уверенностью сказать, что именно этот пейзаж за окном стал поводом для создания художником своего шедевра? Догадывался ли сам мастер, что именно в этот день начался новый этап его жизни? Сам он ничего подобного даже не подозревал, зато его строгий исследователь всё подробно расписал и решил за него. И попробуй теперь с того света поспорить со всезнающим биографом!

Тем не менее если говорить о жизни Софьи Ростопчиной с точки зрения её насыщенности событиями, то основные этапы представляются вполне очевидными. Они буквально лежат на поверхности и просятся на бумагу. Периоды эти просты и в целом совпадают с вехами жизни любого человека:

1. Яркие, богатые на перемены детство и юность (тут и полная приключений жизнь в усадьбе отца, детское баловство, строгая мать-католичка, опала отца, перемена религии и, наконец, свадьба с самым настоящим французским графом).

2. Тихие, незаметные для окружающих молодость и зрелость в усадьбе Нуэтт, где Софи в первую очередь занята детьми и хозяйством.

3. Активная старость в качестве известной писательницы, которая все свои многочисленные произведения создала всего за 12 лет.

Жизнь Ростопчиной похожа на параболу, которая с высоты плавно стремится вниз, к точке покоя; но затем, словно передумав, вновь поднимается вверх.

Но, естественно, сама Софи ни о каких глобальных вехах в своей жизни даже не задумывается. Она с головой уходит в новую для себя роль – роль заботливой, вдумчивой матери и хозяйки красивого поместья. Её окружают любимые дети, которых год от года становится всё больше (в общей сложности у Софи рождается восемь детей), домашний уют и прекрасная Нормандия.

* * *

Нормандия – это особый регион Франции. Конечно, так можно сказать о каждой провинции, ведь везде присутствует свой неповторимый колорит. Однако именно на севере, вблизи холодного дыхания Ла-Манша чувствуешь себя зачарованным. Здесь если открыть окна ранним утром, то в дом обязательно вползут рваные клочья густого тумана, за которым не видно даже внешней оконной рамы. Вам хочется ощутить на себе магию заколдованного места? Тогда смело выходите из дома и буквально на ощупь идите по зелёной, абсолютно мокрой от росы траве. Запахи всё ещё приглушены туманом, но вы уже ощущаете аромат пробуждающихся полевых цветов. Вы слышите блеянье? Это белоснежные овцы смиренно пасутся на соседнем лугу. Их молоко всегда имеет необычный, чуть солоноватый вкус, ведь местные поля периодически подтопляет и они пропитаны морской солью.

Идите вперёд – и скоро туман начнёт расступаться, открывая вашим глазам картину из старинных легенд. На скалистом утёсе, посреди отмели тянутся в серое небо шпили средневекового замка. Он похож на призрачный мираж, который должен рассеяться вместе с туманом, но чем чище становится воздух, тем лучше вы можете разглядеть его высокие стены и башни. Море отступило от него, и теперь скала окружена лишь гладким влажным песком, похожим на шёлк. Не здесь ли живёт злой волшебник, похитивший прекрасную принцессу?

Мон-Сен-Мишель – самый прекрасный замок Нормандии

Или же ступайте подальше от берега и смело углубляйтесь в густой лес, каких до сих пор ещё много в Нормандии. Вас обступят со всех сторон вековые дубы и раскидистые буки. Яркая листва будет мягко шуршать при каждом вашем шаге, а изумрудные мхи мягко пружинить под вашими ногами. Возможно, вам повезёт – и вы наткнётесь на полузаросшую тропу с ветхим горбатым мостом, перекинутым через лесной ручей, или выйдете к берегу загадочного озера. Согласитесь – было бы просто неприлично, если бы в таком лесу не поселились эльфы или добрые феи!

Да и местные городки тоже хороши: они словно все сошли с обложки журналов. На окнах аккуратных домов с частым фахверком неизменно стоят горшки с пёстрыми цветами. Почти в каждом таком городке отыщется своя крепость, замок или упитанная сторожевая башня – напоминание о непростых временах средневековья. А ближе к побережью вам встретятся домики рыбаков из серого, нарочито грубо обработанного камня – здесь живут трудной, но честной жизнью.

И, как будто этих чарующих картин недостаточно и надо к ним ещё добавить красивых слов, скажу, что поместье Нуэтт находится в местечке с необычным, романтичным названием – Рассвет (Aube). Ну как тут не взяться за перо, если и природа, и названия деревень – всё словно из сказки!

* * *

Каждый день новоиспечённой графини де Сегюр проходит в хлопотах, привычных для замужних женщин-аристократок. Конечно, она не стирает и не готовит собственноручно, однако управлять большим домом и прислугой – тоже непростое занятие. К тому же, в отличие от многих женщин её социального статуса, она принимает непосредственное участие в воспитании своих детей. Естественно, в доме есть и гувернантки, однако дети при этом не обделены заботливым вниманием со стороны своей мамы.

Софи де Сегюр старается максимально разнообразить загородную жизнь: устраивает совместные прогулки по лесу, покупает детям послушного ослика для игр, умело поощряет все их новые увлечения. Возможно, подсознательно она старается не допустить, чтобы её дети росли в той атмосфере мрачности и отстранённости, которую умудрилась создать в своём доме её холодная мать, Екатерина Петровна. Она стремится не воспитывать по шаблону, а максимально присматриваться к своим таким разным детям, пытаясь выявить их наклонности, слабости, дурные или хорошие привычки. Что им нравится больше всего, что их воодушевляет? Где найти ту волшебную палочку, которая могла бы помочь воспитать её сыновей и дочерей достойными людьми? Эти мысли неотступно занимают графиню де Сегюр. Но ей везёт: ответ на все эти сложные вопросы оказывается для неё простым и доступным.

* * *

Согласитесь, редкие дети не любят слушать сказки или увлекательные истории. В момент повествования умелый рассказчик быстро приковывает к себе внимание маленьких слушателей, а в их удивлённо распахнутых глазах его авторитет моментально возрастает. А уж если рассказывает любящая мама, то восторгу ребятни просто нет пределов: «Ай да маменька у нас! Она всё-всё знает!»

От внимательной графини не может укрыться, с каким упоением дети слушают рассказы про её собственное детство, прошедшее в усадьбе Вороново. И неудивительно: ей есть что рассказать и чем заворожить малышню, для которых Россия – это нечто бесконечно далёкое и таинственное.

В обширном Воронове, занимавшем 45 000 гектаров и насчитывавшим 4000 крепостных, детям Софи всё показалось бы одновременно странным и удивительным. Роскошь и красота обстановки могли поспорить с дворцами французских королей, а землям не было видно ни конца ни края. Впрочем, дети в большей степени любили послушать не про величие и масштабы Вороново, а про его зимний быт. Дело в том, что в лютые морозы, когда окна покрывались плотным ледяным узором, а согреться можно было только рядом с голландской печкой, из леса прямо к усадьбе выходили стаи волков.

Нельзя сказать, что жители усадьбы сразу начинали паниковать: волки для этого времени года – дело обычное. Однако забывать об опасности было бы слишком легкомысленно. Один из потомков графини сохранил воспоминание о полуфантастическом рассказе Софи о том, как волки напали на кортеж гостей Фёдора Ростопчина, но храбрый граф сумел разогнать диких зверей, всего лишь произнеся волшебные слова на монгольском языке.

Правда это или вымысел – уже не так важно, когда сидишь в тихом замке Нуэтт перед камином, а дети восторженно внимают каждому твоему слову. И вот, в один из таких вечеров Софи приходит в голову неожиданная мысль: а что, если ей самой начать сочинять небольшие рассказы? Увлекательные, но в то же время поучительные, в которых её дети будут узнавать самих себя. Сказка – лучший способ донести до ребёнка, как следует себя вести, какие поступки возвышают человека, а какие – совсем его не красят. Скучные нравоучения влетают в одно ухо и немедленно вылетают из другого. А вот занятные истории, в которых добро и зло получают по заслугам, – напротив, остаются в памяти надолго. Вот же он – ключик к детской душе!

Вдохновение для творчества графиня де Сегюр находит в повседневности, где каждый день дети выдумывают что-то новенькое и проказничают, ссорятся и мирятся, учатся и, конечно же, совершают совместные прогулки по окрестностям. То, что для большинства ежедневная рутина, для Софи – отличный материал для написания детских историй.

Несложно догадаться, что основными героями книжек де Сегюр являются вовсе не мифические существа – эльфы, тролли или феи, а обычные люди. И события в рассказах крутятся не вокруг чего-то волшебного и таинственного, а вокруг привычных и близких детям событий: дружба и ссоры, встречи и расставания, обиды и примирения. Думаете, такие обыденные темы не могут вызвать интереса? Но не забывайте, что графиня-мать описывает повседневность глазами ребёнка, для которого каждый новый для него опыт сравним с настоящим открытием.

Таким образом, графиню не совсем правильно называть «сказочницей» в обычном понимании этого слова. Ведь сказочного в её рассказах найдётся немного. Скорее, она – писательница, пишущая для детей и о детях середины XIX века, об их радостях и увлечениях, об их взаимоотношениях друг с другом и с миром взрослых.

* * *

Впрочем, из этого правила есть одно (зато какое!) исключение – первая вышедшая в свет книжка Софи де Сегюр «Новые волшебные сказки» («Nouveaux contes des fees»). Этому названию можно дать ещё и дословный перевод – «Новые сказки фей», который, на мой взгляд, лучше раскрывает суть собранных здесь историй. На каждой странице этой книги юный читатель найдёт массу классических «сказочных» атрибутов – от добрых фей и злых волшебниц до прекрасных принцесс и благородных принцев. Иногда даже кажется, что волшебства в этой небольшой книжечке слишком много, однако с самого первого дня своего появления на книжных прилавках она сразу же приобрела большое количество маленьких поклонниц. Уже во взрослом возрасте поэтесса Марина Цветаева отзывалась с большой теплотой об этой книге из своего детства:

«Прошу обратить внимание на её {графини де Сегюр. – Ред.} сказки „Nouveaux contes des fees“ – лучшее и наименее известное из всего ею написанного, – сказки совершенно исключительные, потому что совершенно единоличные. Сказки, которым я верна уже четвёртый десяток, сказки, которые я уже здесь, в Париже, четырежды дарила и трижды сохранила, ибо увидеть их в витрине для меня – неизбежно купить».

В качестве ещё одного признака, заметно выделяющего творчество уроженки России на фоне произведений других французских авторов того времени, можно не без гордости назвать богатый, грамотный язык. «Бальзак для детей» – по отношению к графине де Сегюр это уже приевшийся во Франции штамп, в чём-то сродни российскому «Пушкин – это наше всё». Однако нужно признать, что штампы не появляются на пустом месте и раз сами французы высоко оценили язык Софи де Сегюр, значит, такая оценка вполне заслуженна. Повышенное внимание писательницы к стилю изложения вполне закономерно: она не скрывала, что её истории призваны воспитывать детей, а привычка к богатому языку – неотъемлемая часть хорошего воспитания.

Тем не менее есть сведения о том, что графиня допускала небольшие ошибки при написании французских слов (не будем забывать, что хоть французский и был хорошо знаком ей с детства, но не являлся её родным языком). К примеру, она убирала непроизносимое «t» в конце слова (un enfan вместо un enfant – ребёнок, малыш) и надстрочный (так называемый диакритический) знак accent circonflexe (bruler, diner вместо brûler и dîner – жечь, сгорать и ужинать, обедать) или, напротив, не к месту вставляла его (un coûteau вместо un couteau – нож, кинжал). Но эти маленькие погрешности с лихвой окупаются живым, красочным языком без каких-либо неуместных русизмов. На страницах её книг вы не встретите выхолощенного, «усреднённого» языка: здесь простолюдины используют колоритное просторечие, а аристократия – подобающий ей высокий стиль.

Есть у историй де Сегюр и ещё одна особенность, которая сразу же бросается в глаза тем, кто хоть немного знаком с её биографией. Графиня не считала необходимым сочинять о каких-то абстрактных, выдуманных детях, ведь она писала в первую очередь для своих собственных. Поэтому большинство её персонажей имеют вполне прозрачные прототипы: непослушная девочка Софи («Проделки Софи») – это сама писательница в детстве, а Камилла и Мадлен («Примерные девочки») – её собственные внучки. И в этом есть своя логика: детям намного интереснее слушать про персонажей, в которых без труда можно узнать сестру, брата, а то и самого себя.

Как, должно быть, приятно следить за списанным с тебя героем, переживать за его дурные поступки и радоваться хорошим! И как волнительно осознать, что мама, пусть и немного приукрасив, но рассказывает именно о твоих выходках. Ты-то думал, что матушка ничего об этом не знает или уже позабыла, а она всё подмечает и помнит! Да, это неловко, но всё же полезно посмотреть на себя со стороны. Тем более что исправиться никогда не поздно: выросла же из вредной девочки Софи такая прекрасная мама!

Чем старше становятся дети, тем «взрослее» пишет для них де Сегюр. От описания незатейливых детских игр и проделок она переходит к более сложным взаимоотношениям. Дети начинают теснее контактировать с миром взрослых и понимают, что не всё так просто и безоблачно, как им казалось ещё год тому назад. Герои книг так же, как и маленькие читатели, начинают сталкиваться с несправедливостью, болезнями и даже со смертью. Темы историй становятся всё серьёзней – и дети получают возможность пережить первый негативный жизненный опыт через книгу. А возможно, кто-то из ребят уже пережил его и после прочтения книги понимает, что он не одинок в своём горе? В целом же произведения де Сегюр никак нельзя назвать мрачными. Намного больше внимания она уделяет радостям своих маленьких героев, а не их бедам.

* * *

Наряду со стоящим особняком сборником «Новые волшебные сказки» нельзя не упомянуть ещё об одном уникальном произведении, о «Капитане Дуракине» («Le General Dourakine»). Этот роман, написанный скорее для подростков, нежели для детей, произвёл настоящий фурор во Франции и колоссальный скандал в России. Достаточно сказать, что его перевод и публикация в Российской империи были строго запрещены. Более того, запрещалось даже ввозить французские издания. Российские власти восприняли «Дуракина» буквально в штыки – а что же вы хотели? Одно название чего стоит! Не говоря уже о высмеивании российских нравов, которое присутствует в этой опаснейшей книге!

Если же разложить всё происходящее в «Капитане Дуракине» по полочкам и разобраться в его сюжете, то сразу станет ясно, что эта книга была опасна ничуть не больше, чем «Горе от ума», «Ревизор» или «Кому на Руси жить хорошо». Но, видимо, уж больно не понравилось название российским чиновникам! Тем не менее книга хоть и понемногу, но просачивалась через границу и читалась в России уже не столько подростками, сколько взрослыми. Ведь для образованных людей того времени французский язык вовсе не был помехой. Отчасти поэтому произведения де Сегюр мало переводились на русский – большинство дворянских детей знакомилось с ними в оригинале.

Конечно, мы не станем пересказывать все детские истории, написанные графиней. Во-первых, это попросту невозможно в рамках небольшого очерка, а во-вторых, излишне. Зачем читать пересказ, если по крайней мере некоторые из её книг сейчас абсолютно доступны? Давайте лучше вернёмся к самой графине в её любимый Нуэтт – там, где мы её оставили у камина в окружении детей.

* * *

Итак, мы вновь в загородном доме де Сегюр, где всё, казалось бы, идёт своим чередом и незаметно повзрослевшие дети один за другим заводят собственные семьи и сами уже становятся родителями. При этом вопрос, к кому отправить на воспитание внуков, даже не стоит: никто не справится с маленькими сорванцами лучше, чем бабушка Софи. Однако за аккуратным фасадом нормандского поместья скрываются свои беды и огорчения.

На протяжении долгих тринадцати лет Софи мучается головными болями и приступами истерии, которые она тщательно пытается скрыть. Иногда головная боль становится настолько нестерпимой, что она целыми днями проводит в постели, но и тогда не хочет полностью перепоручать своих отпрысков заботам нянек. Дети приходят к ней за очередной порцией сказок, и Софи рассказывает их, не вставая с кровати.

Личная жизнь Софи с мужем потерпела полное фиаско: маленькие дети сумели принести ей куда больше радости и утешения, чем взрослый муж, для которого существовали лишь развлечения. Растущее между супругами отчуждение было вызвано не только изменами Эжена, но и его феноменальной способностью проматывать огромные суммы буквально за одну ночь. Эжен любил жить на широкую ногу и не собирался себе в чём-либо отказывать. Как результат, финансовое положение семьи год от года становилось всё хуже.

Тем не менее Софи старается не впадать в уныние и максимально ограждает детей и внуков от своих проблем. В её представлении родители не должны переносить свои неурядицы на подрастающее поколение. Да и кто захочет брать пример с матери, которая вечно не в духе и постоянно ссорится с отцом? Ради детей она старается всегда быть в хорошем настроении и своим примером показывает, что любые обстоятельства – не повод для отчаяния.

Каждый день, за исключением тех, когда она мучается острой головной болью, Софи организует семейные прогулки. И даже если барометр предвещает дождливую погоду, графиня к безмерной радости детей укрощает его: подкручивает винтики, трясёт, пока сбитый с толку механизм не покажет, что стоит «сухая погода». Малыши рады находчивости матушки, и теперь можно спокойно идти гулять.

* * *

Пожалуй, самые доверительные и тёплые отношения сложились у Софи с её старшим сыном Гастоном, который решил стать католическим священником. На своём пути он довольно быстро идёт в гору, в результате чего становится доверенным лицом Папы Римского и французского императора Наполеона III. Однако постепенная потеря зрения грозит поставить крест на всех его начинаниях. В 1856 г. он полностью ослеп и был вынужден отойти от дел. Софи переживает происходящее едва ли не острее, чем сам Гастон. Ведь она бесконечно гордилась тем, что её сын принял сан, но теперь все его мечты рушились. Она всячески стремится поддержать его и приглашает вернуться в родное гнездо – Нуэтт. Гастон принимает приглашение матери и перебирается в Нормандию, причём приезжает не один. Вместе с ним в Нуэтте останавливается известный религиозный писатель и журналист XIX века – Луи Вейо.

Нужно сказать, что приезд именитого гостя был хоть и приятным, но отнюдь не из ряда вон выходящим событием для поместья де Сегюр. Несмотря на уединённый образ жизни Софи, высокое положение обязывало её хотя бы иногда принимать у себя людей своего круга. Здесь в разное время гостили известный французский композитор Шарль Гуно (основатель жанра французской лирической оперы) и знаменитый писатель Эжен Сю (автор «Парижских тайн» и «Вечного жида»). Поэтому на первый взгляд приезд Вейо не должен был стать чем-то особенным. Тем не менее, не случись этого визита, возможно, несколько поколений французских детей выросло бы совсем на других сказках.

* * *

Для писателей того времени читать свои новые наброски в кругу друзей с целью узнать их мнение – обычная практика. Именно в таком тесном кругу впервые озвучивались черновые варианты романов, которые потом становились классикой на все времена. На одном из таких импровизированных «литературных вечеров» в поместье Нуэтт Гастон и предложил матери прочитать гостю её давние рассказы для детей. Первоначальное смущение графини оказалось напрасным: Вейо очень высоко оценил её творчество и, главное, настоятельно рекомендовал начать публикацию всех законченных произведений.

На тот момент Софи исполнилось уже 58 лет – это и сегодня возраст солидный, а по тем временам так и вовсе преклонный. Как свидетельствуют сохранившиеся фотографии, из озорной девушки Софолетта превратилась в измученную болезнями грустную морщинистую старушку в чепце. Пристойно ли ей задумываться о писательской карьере, когда уже давно пора думать только о душе? К тому же для женщины XIX века писательство всё ещё оставалось делом сомнительным – несмотря на лавры графини де Жанлис[41] и скандальную славу Жорж Санд[42]. Однако Вейо помог графине преодолеть нерешительность одной-единственной фразой, которая оказалась провидческой: «Подумайте о радости сотен детей, которые прочтут эти страницы!»

* * *

Однако существует и иная версия начала издательского пути графини де Сегюр, согласно которой вовсе не Вейо стал вдохновителем её публикаций. Некоторые историки утверждают, что дорогу в мир большой литературы Софи открыл её собственный муж. Будучи президентом Компании железнодорожных путей сообщения, он как-то встретился с известным французским издателем Луи Ашеттом, который поделился своими планами. Ашетт собирался выпустить новую серию рассказов для детей – «Библиотеку Железных дорог», чтобы детям можно было заняться чтением во время продолжительных путешествий. Тогда-то Эжен и вспомнил о тех историях, которые сочиняла его жена и которые с востор гом слушали их дети, и предложил издателю посмотреть её рукописи.

Какая из этих двух историй наиболее правдива – сейчас уже не так важно. В конце концов, одна не противоречит другой – и, быть может, они произошли почти одновременно? Самое главное для нас то, что в октябре 1855 г., преодолев многочисленные сомнения, Софи (будучи уже бабушкой!) подписала свой первый договор с издательством «Ашетт» на 1000 франков и издала «Новые волшебные сказки», которые сразу же раскупили, словно горячие пирожки. Впоследствии графиня регулярно издавалась, иногда даже успевая выпустить две книги за год. Её истории с поистине сказочной быстротой заняли место на книжных полках почти в каждом доме, где детей приучали к чтению.

Графиня де Сегюр быстро обретает такую же славу во Франции, какой когда-то был окружён её отец. В определённом смысле посредством своих книг она тоже становится желанным гостем в любом доме. И всё-таки известность компенсирует её глубокие личные переживания лишь в малой степени. Неподобающее поведение мужа и полная слепота любимого сына заставляют графиню де Сегюр отчасти пойти по стопам своей матери: Софи постепенно уходит в религию и в 1866 г. становится членом Терциарской общины св. Франциска (так называлась община францисканского ордена мирян) под новым именем, наподобие монашеского, – Мария-Франсуаза.

Устав общины не предписывает полного отказа от светской жизни, что позволило графине писать новые рассказы для детей – уже в дополнение к тем, которые она когда-то сочинила для своих сыновей и дочерей. В этот период в её книгах начинают преобладать духовные темы. Так, например, «Бабушкино Евангелие» написано в форме диалога, в ходе которого бабушка разъясняет своим внукам основные вехи из жизни Иисуса Христа.

Тем не менее ни всеобщее признание, ни глубокая духовная жизнь не могут спасти семью от надвигающегося финансового краха. Расточительство Эжена наконец-то дало о себе знать в полной мере, и в 1872 г. Софи вынуждена продать самое дорогое во всех смыслах этого слова имущество, которое у неё есть, – горячо любимый Нуэтт. Здесь прошли наиболее плодотворные годы её жизни, но теперь графиня из обедневшего старинного рода больше не в состоянии позволить себе такую роскошь, как поместье в Нормандии. Софи вынуждена перебраться в нелюбимый ею Париж в дом № 27 на улице Казимира Перье (rue Casimir-Périer).

Здесь она проживёт всего два года и скончается 9 февраля 1874 г. На своём могильном камне она попросит коротко выгравировать то главное, чем она руководствовалась всю свою жизнь: «Бог и мои дети».

В этом обычном парижском доме закончила свои дни графиня де Сегюр. В память о ней на стене установлена памятная табличка

* * *

Мало найдётся людей, особенно среди женщин, кто не мечтал совершить гранд-тур по Франции – ну, или хотя бы увидеть Париж. В свою очередь в Париже в число обязательных мест посещения, как правило, входит Триумфальная арка, от которой лучами отходит 11 улиц. Так вот, если вам посчастливится оказаться в Париже – пройдите по одному из этих лучей под названием авеню Оше (Avenue Hoche) до живописного парка Монсо, на территории которого авеню переходит в аллею Графини де Сегюр.

Если же вы захотите продолжить прогулку по парижским паркам, которые сами по себе заслуживают внимания, то в знаменитом Люксембургском саду вы без труда сможете отыскать небольшой памятник в честь этой детской писательницы.

В провинции тоже помнят о доброй бабушке Софи, поэтому её имя носят улицы в таких городах (не только нормандских!), как Роншен, Брест, Лагор, Сен-Сиприен и Кюэр.

Однако неправильно было бы подумать, что именем графини де Сегюр называют одни только улицы. Им называют буквально всё. Рестораны, детские сады, новые сорта роз – всё это названо во Франции в честь любимой детской писательницы. Одна из французских фирм, занимающаяся производством шалей в русском стиле, в качестве своего лейбла тоже выбрала знакомое с детства имя – Comtesse Sofia (Графиня София). Как утверждают производители на своём сайте: «Графиня умела сочетать в себе французскую элегантность и современность с русским романтизмом и таинственностью. Бренд вдохновлён графиней де Сегюр и её историей».

* * *

Тем не менее в начале XXI века простенькие и наивные истории графини де Сегюр порою сталкиваются со странной, заумной критикой. Одни заявляют, что эти приторные сказочки давно пропахли нафталином и их уже пора оставить в прошлом – вместе с корсетами и ридикюлями. Их упрекают то в излишней дидактичности, то в сентиментальности и устаревшей добродетельности, то вдруг им ставятся в вину описания телесных наказаний. Именно это, по мнению некоторых психологов (которые, по всей видимости, давно не включали телевизор), может нанести непоправимый урон детской психике.

На все эти упрёки нам остаётся только развести руками и признать очевидное: да, незамысловатые рассказы Софи де Сегюр, написанные полтора столетия тому назад, очень уязвимы для современных критиков. Они сочинялись в ту далёкую эпоху, когда дети ходили в опрятных платьицах и накрахмаленных воротничках, непослушание считалось серьёзным проступком, а следование советам старших – залогом успеха. Для детей того времени мир казался несколько проще, чем сейчас; возможно, поэтому в сказках де Сегюр зло всегда безобразно и терпит поражение, а добро – прекрасно и празднует победу. И пусть диалоги героев кажутся нам несовременными, однако это не обесценивает смысл, который заложен в этих историях: всё то, что ты сделал другим, однажды вернётся тебе. Цени то, что имеешь и не ропщи на судьбу, ведь у других нет и этого.

Лучше всего эта простая мысль выражена в предисловии к роману «Сестра Грибуйля», который графиня посвятила своей внучке Валентине:

«Дорогое дитя, посылаю тебе, милой и всеми любимой, историю несчастного мальчика, немного слабоумного, почти нелюбимого, очень бедного и не изведавшего никаких жизненных благ. Сравни его жизнь со своей и возблагодари Бога за разницу».

* * *

А что же отвечают на эту критику обычные французы? Да ничего особенного. Они просто продолжают читать своим детям сказки старой графини и вдохновляются её творчеством. Её произведения периодически переиздаются и, что самое важное, полностью раскупаются. Так, за один только 2010 г. было продано 29 миллионов экземпляров книг. Самые популярные её рассказы – «Проделки Софи» и «Примерные девочки» – уже несколько раз экранизировались, по ним сняты многочисленные мультфильмы. Фигура самой графини тоже не остаётся без внимания – недавно один из парижских театров поставил спектакль, посвящённый её жизни.

Но, пожалуй, самое интересное место, ставшее своеобразным памятником графине де Сегюр, – это замок Нуэтт. В 1980 г. её правнучка Арлетта де Питрей (кстати, тоже ставшая писательницей) основала Общество друзей графини де Сегюр и на собранные средства открыла в Нуэтте единственный в своём роде музей, полностью посвящённый памяти знаменитой детской писательницы. Здесь с большой любовью собраны сотни мелочей, так или иначе связанных с бывшей владелицей поместья, и приложены все усилия, чтобы сохранить ту уютную обстановку, которую тщательно создавала Софи для своих детей и внуков.

Даже если вы не знаете французского языка, всё равно советую вам посетить сайт музея – http://www.museecomtessedesegur.com/. Согласитесь, для того чтобы увидеть, как бережно сохраняется наследие Софи де Сегюр, никакие слова не нужны. Самое приятное, что созданное Арлеттой Общество друзей не только поддерживает музей как постоянно действующую выставку, но и ежегодно проводит в Нуэтте торжества в честь графини. В эти летние дни поместье преображается и оживает: сюда съезжаются целыми семьями (и непременно с детьми!), чтобы провести выходные так, как это было заведено у Софи де Сегюр – на природе.

Для детей устраиваются пикники, игры, представления и катания на осликах. Члены Общества одеваются в костюмы середины XIX века, чтобы создать максимально аутентичную обстановку. На таких торжествах становится очевидно, что произведения Софи де Сегюр – это уже неотъемлемая часть Франции, и от этого никуда не деться.

* * *

Графиня Софи де Сегюр в старости

Если ещё раз, напоследок, оглянуться и пристально посмотреть на биографию нашей героини, то нам наверняка бросится в глаза одна удивительная вещь. В сущности, почти все страницы этой главы посвящены жизнеописанию самой обычной женщины. До 58-ти лет ничто не предвещало яркого восхода её звезды. Воспитание детей, забота о доме, неурядицы с мужем – всё это неотъемлемая часть почти любой женской биографии. И вдруг, на закате жизни, – такое признание, а затем – всенародная любовь и память потомков.

Вывод (а его мы обязательно должны сделать, ведь мы помним, что все рассказы графини – сугубо поучительные!) напрашивается сам собой: никогда не поздно начать делать то, к чему стремился всю жизнь, но по той или иной причине откладывал.

И если вас кто-то начнёт убеждать в обратном, говоря, что ваш поезд безвозвратно ушёл, – то вспомните добрую бабушку, графиню Софи де Сегюр, – и действуйте! Ведь вполне возможно, что ваш скрытый талант на самом деле нужен очень многим.

Что ещё можно почитать о графине де Сегюр?

К большому сожалению, подробной биографии нашей героини в книжном варианте на русском языке так и не издано. Зато для знатоков французского здесь полное раздолье: достаточно лишь ввести в любой французский поисковик «Comtesse de Segur», и вы сразу же найдёте полдюжины добротных биографий. К тому же следует сказать, что за прошедшее столетие прямые потомки графини успели издать немало семейных воспоминаний, благодаря чему рассказы о жизни Софии Ростопчиной приобретают особенную теплоту.

Тем не менее среди всего сонма достойных книг нельзя не выделить одну из самых известных биографий детской писательницы авторства Гортензии Дюфор «Графиня де Сегюр, урождённая Ростопчина» («La Comtesse de Ségur née Rostopchine», Hortense Dufour). Кроме того, отдельного внимания заслуживают выложенные в сети мемуары дочери Софи – Ольги де Сегюр под названием «Ma chère maman pour faire suite à «Mon bon Gaston»: souvenirs intimes et familiers». Ведь как бы ни были хорошо осведомлены биографы, воспоминания близких людей бесценны!

И главное – теперь мы можем самостоятельно познакомиться с творчеством графини де Сегюр, ведь её книги, переведённые на русский язык, сейчас доступны, как никогда прежде. В книжных магазинах вы наверняка найдете её «Новые волшебные сказки» (впервые в постсоветской России они были изданы в 1992 году издательством «Экслибрис»), «Примерные девочки», «Сонины проказы», «Маленький горбун» (издательство «Энас-книга») и многие другие произведения.

Источники и литература:

«La Comtesse de Ségur née Rostopchine», Hortense Dufour. «Ma chère maman pour faire suite à «Mon bon Gaston»: souvenirs intimes et familiers», Olga de Ségur, vicomtesse de Pitray.

«Мысли вслух на Красном крыльце», Ф.В. Ростопчин, Москва, Институт русской цивилизации, 2014 г.

Статья М.В. Горностаева «Роль Ф.В. Ростопчина в организации пожара Москвы 1812 г.».

Документальный фильм «Московский пожар 1812 г.» из цикла «Час истины».

Книга «Романтические возлюбленные», В. Федоровский, Г. Сен-Бри.

Сайт http://sophiedesegur.pagesperso-orange.fr/

Статья La Comtesse de Ségur née Sophie Rostopchine – Comédie Bastille на сайте http://www.artistikrezo.com/

Статья «Sophie Rostopchine, comtesse de Segur» на сайте http://www.terresdecrivains.com/

Книга «Другие Берега», В. Набоков.

Сайт музея Софи де Сегюр http://www.musee-comtessedesegur.com/

Статья «История с географией в романе С. де Сегюр „Генерал Дуракин“», К.А. Чекалов.

Глава 5. Белокожий друг индейцев Чако. Иван Тимофеевич Беляев (Парагвай)

Задумывались ли вы, как можно попасть в Волшебную страну? В ту самую, где есть место приключениям, магии, сражениям и невероятным открытиям? Поскольку такой вопрос явно относится к области сказок, то и ответ стоит поискать у детских писателей. К примеру, Клайв Льюис советует поискать Нарнию в Платяном Шкафу, Антоний Погорельский доверительно сообщает, что царство подземных жителей можно было найти в подземельях детского пансиона, а Льюис Кэрролл и вовсе предлагает залезть в кроличью нору. В общих чертах вырисовывается следующий рецепт: найдите укромное место, которое заведомо не вызовет интереса у взрослых. Там-то и спрятаны двери в Страну чудес.

Для маленького Вани Беляева таким укромным местом стал чердак прадедушкиного загородного дома. Здесь втайне ото всех ему открылись двери в неизведанный мир диких индейцев, живущих вдали от цивилизации и в полной гармонии с природой. С пожелтевших страниц старых книг к зачарованному мальчику сходили храбрые вожди и мудрые шаманы, которые протягивали к нему свои руки цвета начищенной меди и настойчиво звали последовать за собой. И мысли мальчика неизменно уносились за тысячи вёрст от родной усадьбы на противоположный край земли – в страну с непривычным для русского уха названием – Парагвай.

Но, согласитесь, было бы нечестно сравнивать обычный чердак с волшебным Платяным Шкафом, если бы не только мысли нашего героя, но и он сам в итоге не очутился бы в Парагвае среди самых настоящих индейцев. Правда, произошло это не так быстро, как случается в сказках.

И всё-таки именно чердак и позабытые там книги стали той дверцей, которая впустила мальчика в мир приключений – и самым серьёзным образом повлияла на его судьбу. А уже через него отразилась на судьбах многих замечательных русских людей, вписавших свои имена в историю далёкой южной страны.

* * *

Однако знакомство с нашим героем мы начнём вовсе не с чердака, а с более солидного заведения. Первым важным событием в жизни Ивана Беляева стало поступление в кадетское училище, для чего ему предстояло держать серьёзный экзамен. И если теоретических знаний одиннадцатилетнему книгочею было не занимать, то физическая форма ставила будущую карьеру военного под вопрос. Долговязый и близорукий Ванечка едва ли производил впечатление боеспособного солдата. Но дело неожиданным образом спасла находчивая тётя. Явившись в училище, она с жаром заявила о желании мальчика умереть за Отечество и попеняла экзаменаторам, что из-за их излишней разборчивости может прерваться давняя военная династия.

– Как можно? Ведь у него все предки служили в войсках! – сокрушалась тётушка.

И этот довод удивительным образом сработал. Всё-таки в царской России преемственность поколений и семейные традиции не были пустым звуком. Возможно, экзаменаторы вспомнили хрестоматийный пример из русской военной истории – биографию Александра Суворова, который выковал себя в одного из величайших полководцев мира. Может быть, просто здраво рассудили, что проще взять тщедушного мальчонку, который, в крайнем случае, всё равно будет отчислен «по болезни», чем обидеть семью потомственных военных. Никто тогда не мог предугадать, что в тот день в корпус был зачислен будущий герой Первой мировой, Гражданской и почти неизвестной у нас Чакской войны.

Но всё это ещё впереди, а пока что одиннадцатилетнего кадета связывают с войной только ратные подвиги его предков. А таковых за несколько веков накопилось немало, ведь, действительно, почти все мужчины в роду Беляевых так или иначе посвятили себя военному делу. Согласно семейному преданию, основоположник рода получил дворянство от первого Романова – Михаила Фёдоровича – в благодарность за изгнание поляков из Москвы. С той поры Беляевы всегда служили русским царям и императорам в первую очередь на полях сражений.

Не отставали от Беляевых и родственники по материнской линии, славные шотландцы Эллиоты, чей предок прибыл в Россию во времена Екатерины II, чтобы сделать карьеру военного.

Но, пожалуй, самым ярким предком Ивана Беляева можно считать его прадеда по материнской линии – Леонтия (Людольфа) Трефурта, который служил личным секретарём при самом фельдмаршале Александре Суворове. С тех пор в семье передавались от отца к сыну предания о великом полководце, а также памятные вещи, полученные Трефуртом прямо из рук национального героя России. Самой ценной реликвией была шкатулка с изображением Суворова, украшенная россыпью бриллиантов.

Впрочем, в старинной усадьбе Леонтьевское[43], первым хозяином которой стал Леонтий Трефурт, хранилось и множество других диковин, покрытых слоем вековой пыли. Именно здесь, на чердаке, Ваня Беляев нашёл сломанный уланский палаш конца XVIII века, старинные карты, атласы и книги… Среди них – «Новая всемирная география», «Земля и люди» и целых 22 тома «Истории путешествий» аббата Прево[44]. На страницах этих давно позабытых произведений он впервые знакомился с дикими детьми природы – индейцами, населяющими почти никому не известную страну, чьё название он пока что читает осторожно, точно примеряясь, по слогам: Па-ра-гвай. Позже он скажет, что знал Парагвай с самого детства благодаря этим пыльным, но неимоверно увлекательным книгам.

Делился ли юный кадет своей тайной мечтою – побывать в Парагвае – с родителями или братьями? Возможно. Однако наверняка для них она казалась даже не мечтой, а детской фантазией, порождением чердачного сумрака и ветхих листов устаревших карт.

Тем временем годы шли, а перечень глубоких интересов юного Ивана Беляева оставался неизменным: военное дело, история, география и этнография. Родным казалось, что молодой человек занимается самообразованием почти круглые сутки, с жадностью поглощая всё новые книги. Правда, долгое время мечты о настоящих научных экспедициях в отдалённые уголки нашей планеты оставались не более чем влекущим к себе, но призрачным миражом. Ведь для выпускника Михайловского артиллерийского училища преданность своему долгу перед Отечеством и армией были превыше всего.

Но рано или поздно на все искренние молитвы приходит ответ. Так случилось и с Беляевым: по состоянию здоровья его отправляют на Кавказ подлечиться целебной водой и горным воздухом. Конечно, это ещё не заветная Южная Америка, однако пытливый учёный глаз без труда найдёт здесь много предметов для полноценного этнографического исследования. Ведь на Кавказе бок о бок проживают десятки самых разных народов, сохранивших свои древние традиции! Результатом его поездки стали не только восстановленное здоровье, но и первая небольшая научная публикация: «На землях Хеврусов».

В дальнейшем Беляев напишет ещё множество научных статей, но уже самая первая работа открывает ему двери в Императорское Русское географическое общество, куда он вступает по возвращении в Петербург. Как бы хороши ни были книги, но услышать воспоминания из уст председателя общества, знаменитого путешественника П.П. Семёнова – Тян-Шанского или маститого профессора С.Ф. Ольденбурга[45] – дорогого стоит!

Итак, молодой офицер вполне доволен жизнью: как сказали бы сейчас, у него есть и любимая работа, и время на хобби. Но для полного счастья, как несложно догадаться, не хватает той единственной, с кем можно было бы разделить свою судьбу.

Для Беляева поиск спутницы жизни оказался не из лёгких, ведь он, по собственному признанию, даже в 26 лет был до робости застенчив в присутствии противоположного пола. Пожалуй, для начала ХХ века он был чересчур старомоден и щепетилен, ведь даже флирт казался Беляеву чем-то непристойным. При таких строгих внутренних установках можно было жениться лишь раз и навсегда, и обязательно – по взаимному чувству.

Первый брак Беляева сложился трагически. Иван Тимофеевич почти не оставил о нём воспоминаний, поэтому об этом периоде его жизни нам почти ничего не известно. Лишь по некоторым скупым фразам, дошедшим до нас в письмах самого Беляева и его родных, мы можем осторожно предположить, что первая жена скончалась во время родов. Однако вне зависимости от истинных причин её смерти, утрата близкого человека наложила на Ивана Тимофеевича глубокий отпечаток и заставила надолго забыть о женитьбе.

Тем не менее когда молодой офицер встретил на почтамте свою Алю (Александру Александровну Захарову), то застенчивость вмиг куда-то исчезла. Всего нескольких дней хватило Беляеву для того, чтобы распознать в этой милой девушке своего самого верного друга, который будет с ним в богатстве и бедности, в счастье и в горести. Предложение было сделано буквально на втором свидании, и тогда же было получено согласие. Кто-то подумает: уж слишком быстро! Но кто сказал, что быстрота и скороспелость – это одно и то же?

Всем известно, что настоящий друг познаётся в беде. Так же, пожалуй, можно сказать и о супружеской жизни. Брак Ивана Беляева с Алей много раз проверялся на прочность. Причём проверка началась с самых первых дней. Первым камнем преткновения стал вопрос родословной. Как мы помним, Беляев происходил пусть и не из самой знатной, но всё же дворянской фамилии, а вот его избранница была купеческой дочерью. Сближало их лишь одно – оба не могли похвастать большими капиталами, даром что отец Али держал собственную лавку. Таким образом, обвинить хоть кого-то в корыстных мотивах было нельзя. Однако даже это обстоятельство не могло помочь, и брак Беляева многими офицерами-сослуживцами воспринимался как «мезальянс». «Женился на купчихе!» – пренебрежительно шептались за его спиной.

Но удивительно: возможно, именно благодаря этому противостоянию с окружающими в Беляеве начинает отчётливо проявляться та черта его многогранного характера, которая во многом определит его судьбу и сделает абсолютно непохожим на других.

Речь идёт об обострённом чувстве ответственности за других: тех, кто поверил ему и доверился. Сама мысль о том, что он может предать свою Алю только потому, что их брак осложнит ему жизнь, должна была казаться Беляеву хуже любого бесчестья. Пусть думают о нём, что угодно, но он не имеет права подвести того, кого обнадёжил. Именно это редкое качество в дальнейшем притягивало к нему людей, съезжавшихся на зов Беляева со всех уголков мира. Но оно же во многом и погубило его, ведь невозможно быть вечным идеалистом среди обычных, живых людей.

Дело же с армией разрешилось благополучно: переводом Беляева в другой полк на уже знакомый ему Кавказ. Именно там молодая пара встретила начало Первой мировой войны.

Отношение Ивана Беляева к разразившейся войне было на редкость парадоксальным и нетипичным для своего времени, поскольку в целом русское общество встретило это известие подъёмом ура-патриотических настроений. Для настоящего же военного вопрос о целесообразности вступления России в борьбу против Тройственного союза[46] казался не столь однозначным. Поэтому известие о войне Беляев встретил с настороженностью и тревожным предчувствием. Однако долг звал его на фронт, в самую гущу событий.

Теперь мы быстро будем листать страницы жизни нашего героя, потому что даже лишь те сражения Первой мировой и Гражданской, в которых Беляев принимал непосредственное участие, слишком многочисленны. И как описать два важнейших для нашей страны события начала ХХ века в коротком эссе?

К тому же, чем дальше мы будем отходить от военных событий, тем отчётливее будет проступать тот образ Ивана Беляева, который интересует нас больше всего. Это образ учёного, защитника угнетённых, созидателя и глубокого философа. Войны дают шанс проявить себя отважному и самоотверженному солдату, но забирают возможность стать кем-то ещё, до предела сужая поле деятельности тех, кто воюет на полях сражений.

* * *

Итак, Иван Беляев, как настоящий русский офицер, принимал самое активное участие в Первой мировой. Как это часто бывает, война начиналась при всеобщем воодушевлении, но чем дольше она шла, тем большее раздражение вызывала. Этим не преминули воспользоваться революционеры, подогревавшие антивоенные настроения среди молодых военных. В свою очередь, старых, опытных офицеров, готовых умереть за честь своего знамени, становилось всё меньше. По наблюдениям Беляева, командование относилось к офицерскому корпусу крайне расточительно, не жалея людей и не считая потерь, наивно полагая, что погибших легко будет заменить вчерашними курсантами. Неудивительно, что к концу войны моральный облик армии оставлял желать лучшего, а боевой дух во многих частях и вовсе был утерян.

В результате долгих размышлений Иван Беляев находит формулу, которая, по его мнению, способна вернуть русской армии прежнюю славу. В своём дневнике он делает запись:

«В копыте лошади есть белая линия, от которой начинает расти рог. Можете расчищать и срезать копыто, загонять в него гвозди, но если коснётесь белой линии, то оно пропало. Командиры меняются каждые два-три года. Молодёжь после первого лагеря расползается по академиям. Старые офицеры, для которых свой полк, своя батарея – родная семья, а честь знамени дороже жизни, – это и есть та „белая линия“, без которой боевая дружина превращается в шайку авантюристов».

Из этих умозаключений Беляев делает закономерный вывод: армии требуется преемственность боевого духа, необходимо сближать старую гвардию и молодёжь, чтобы первые могли передать свой бесценный опыт и трепетное отношение к службе следующему поколению. Сделать это, по задумке Беляева, можно было в глубоком тылу путём создания там запасных батальонов, где старые вояки не только бы излечивались от ран, но и учили молодых бойцов настоящему командному духу, единству и преданности своему долгу.

Однако этот проект ожидаемо был отклонён начальством. Какие ещё запасные батальоны, какие нововведения, когда война в самом разгаре? И без новаторства справимся! Проще говоря, от неплохой, но слегка сыроватой идеи Беляева начальство отмахнулось. И этот сюжет будет преследовать его всю жизнь, периодически повторяясь в том или ином виде. Окружающим часто казалось, что Беляев воспринимает мир через призму идеализма, поэтому его задумки далеко не всегда находили понимание.

Тем не менее сама идея объединения людей на духовной основе ради общего дела прочно засела в сознании Беляева и спустя несколько лет принесла всё-таки свои плоды.

Что же касается боевых действий, то наш герой принимал участие в сражениях на территории Польши и в Карпатах, но настоящим венцом его военной службы во благо Отечества стало участие в знаменитом Брусиловском прорыве, который чуть было не повернул ход истории в совсем иное русло[47].

После ряда неудач на фронте и затянувшейся военной кампании многим казалось, что Брусиловский прорыв – это тот самый светлый луч в конце тоннеля, за которым наступит долгожданная победа.

Однако не всем силам в стране такой вариант развития событий был выгоден. Боясь стабилизации ситуации и того, что население вновь начнёт поддерживать продолжение войны, революционеры взяли дело в свои руки.

Таким образом, не успев отвоевать на одной войне, Беляев почти сразу же попал на другую – на этот раз Гражданскую. Выбор стороны для убеждённого монархиста был очевиден, и Беляев пополнил ряды Белой армии. Там ему, обладателю Георгиевского креста, пришлось стать рядовым, поскольку офицеров у белогвардейцев было с избытком. Впрочем, Беляев не был бы самим собой, если бы начал жаловаться на такой пустяк. Не важно, в каком чине, важно – за что ты борешься!

Судьба Белого движения в общих чертах хорошо известна. Что же касается Беляева, то увиденного на гражданской войне хватило ему, чтобы полностью разочароваться во всех сторонах этого кровавого конфликта. На его глазах оба противоборствующих лагеря с каждым месяцем всё больше скатывались в аморальное состояние, когда господствует право сильнейшего, что в итоге вылилось в беспощадный террор. Для обеих сторон простые люди, чьи интересы в том или ином виде изначально клялись защищать и белые и красные, стали простым ресурсом, безмолвными статистами. С их судьбами никто не считался, а за их жизнь в неразберихе войны никто не дал бы и ломаного гроша.

То, как гражданская война искалечила тысячи судеб, наиболее остро ощущается на примере семей, возможно потому, что семья – это то, что есть у каждого. Некогда большой и дружный клан Беляевых тоже понёс невосполнимые потери.

Самый младший брат нашего героя, тихий и скромный Тимофей, открывший в Петрограде небольшой ресторанчик, по воспоминаниям родных, был схвачен революционными матросами вместе с посетителями и увезён в неизвестном направлении. По городу ходили упорные слухи, что их утопили на барже в отместку за убийство Моисея Урицкого[48]. Не лучшая судьба ждала и сестру Ивана, Марию Беляеву, вместе с её дочерью и племянником – все трое друг за другом умерли от тифа и сыпняка в начале 1920-х годов в промёрзшем насквозь Петрограде.

Семья Беляевых в 1915 г.; Иван Беляев – крайний справа (стоит во втором ряду)

Можно сказать, что на общем фоне Ивану Беляеву и его дорогой Але повезло больше других: они оба выжили и, хотя покинули Россию поодиночке, не планируя своего бегства заранее и не зная, куда и кто из них направился, они смогли найти друг друга в Александрии. А затем уже вместе начали движение на другой континент, по ту сторону Тихого океана.

* * *

Европа с самого начала не рассматривалась Беляевыми в качестве нового места жительства. Слишком большой наплыв эмигрантов не давал надежды двум уже не очень молодым людям найти постоянную работу и достойный заработок. Оставалось обратить свой взор на более далёкие края, где жизнь была скромнее и доступней. К тому же теперь, когда никакие обязательства перед страной больше не связывали Беляева, почему бы не попытаться исполнить свою давнюю мечту и не отправиться в Парагвай, о котором он так много читал? Так вперёд, за мечтой!

И вот, старый мир позади, океан благополучно пересечён, и можно сойти на берег заветного Южно-Американского континента. Кажется, что теперь, после стольких тревог, от заветной мечты – очутиться в стране, которую он трепетно изучал в детстве по старым картам и книгам, – Беляева отделяет всего один шаг…

Однако очередная революция, на этот раз уже не в России, а в Парагвае, вносит в планы свои коррективы. Когда прибывший в Буэнос-Айрес Беляев решил нанести визит в посольство Парагвая, его ожидал весьма прохладный приём. Консул сухо заявил, что ни о каком посещении его страны иностранцем сейчас не может быть и речи. О чём вы, сеньор?! Парагвай охвачен беспорядками! Если сеньору дорога жизнь, ему лучше оставаться в Аргентине.

Таким образом, чета Беляевых была вынуждена на некоторое время осесть в Буэнос-Айресе, где оба стали перебиваться заработками репетиторов французского и немецкого языков, а заодно и учить испанский. А ведь обоим уже перевалило за сорок…

Но, как говорит мудрая русская пословица, «всё, что ни делается, – всё к лучшему». В Буэнос-Айресе Беляевы не только сумели поднатореть в испанском, но и окончательно убедились в том, что Аргентина не сможет стать для них вторым домом. А значит, необходимо двигаться дальше.

Почему же достаточно зажиточная «Серебряная страна»[49] не приглянулась Беляевым? Главной причиной тому стала укоренившаяся здесь обширная русская диаспора, облюбовавшая эти края ещё задолго до революции. Первые русские начали появляться здесь после отмены крепостного права – в конце 70-х годов XIX века. Местное правительство обещало выдать им плодородные земли, что для любого крестьянина во все времена являлось залогом счастливой жизни. Примечательно, что русский император не отстранился от переселенцев, которых в иное время окрестили бы изменниками, и выделил собственные деньги на постройку первого в Аргентине православного храма. Его настоятелем стал Константин Изразцов – личность во многом колоритная и популярная среди переселенцев. Изразцов искренне заботился о русской диаспоре и прикладывал все возможные усилия для её поддержки. В определённом смысле можно сказать, что русские аргентинцы были для него центром и смыслом жизни.

Однако в этой трогательной привязанности к своим духовным чадам таилась и обратная сторона. Почувствовав, что наплыв переселенцев, бежавших от революции, может не лучшим образом сказаться на положении уже сложившейся диаспоры, многие русские аргентинцы начали относиться к вновь прибывшим с нескрываемой враждебностью. Переселенцы новой волны воспринимались уже не как нуждающиеся в помощи братья по крови, а, скорее, как потенциальные конкуренты или нахлебники. Уже обжившимся на новом месте казалось, что даже под ласковым аргентинским солнцем всем места не хватит. В этом противостоянии между разными волнами эмигрантов настоятель Изразцов выступил на стороне старой диаспоры.

Однажды он лично с большим раздражением заявил пришедшему к нему в гости Беляеву, что прочёл в газетах о двух тысячах переселенцев, направлявшихся из Варны в Аргентину. Это известие настолько напугало его, что он добился не только аудиенции у президента, но и отмены всех выданных этим беженцам виз.

Понятно, что такое отношение к русским людям, которые как никогда нуждались в поддержке и были вынуждены не от хорошей жизни скитаться по всему свету, глубоко задело Беляева. Он понял, что в благополучной Аргентине каждый стоит сам за себя. А старая диаспора хоть и держится сплочённо, но со временем всё больше и больше воспринимает местные обычаи. Сам Буэнос-Айрес – огромный город, населённый выходцами со всех уголков планеты, способствует смешению, взаимопроникновению и, в конечном счёте, растворению в многоликой толпе. А это значит, что каждое последующее поколение всё больше будет аргентинцами, и всё меньше – русскими.

Сама мысль о том, что русские затеряются среди других народов, словно горсть песчинок на пляжах Буэнос-Айреса, противоречила той идее, которую лелеял Беляев на протяжении нескольких лет. После побега из России его мысль о запасных батальонах органично и естественно переросла в мысль о «Русском очаге» – некой Земле Обетованной, где рассеянные по всему миру русские смогут собраться воедино для того, чтобы всем вместе трудиться, жить, сохраняя свои обычаи и помогая друг другу. Главной целью было воспитывать детей в русских традициях и с любовью к далёкой Родине. Беляев стремился ни много ни мало сохранить русский дух, религию, культуру и генофонд русской нации. А сделать это можно было лишь вдали от искушений и соблазнов большого города.

Наконец, удача улыбается Беляеву: в газетах рапортуют, что смута в Парагвае позади, а консул сразу же меняет свой тон.

– О, сеньор! Мы так рады, что вы и ваша сеньора изъявили желание пожить в нашей бедной, но чудесной стране. Мы рады любой помощи, особенно со стороны военного специалиста! Приезжайте, такому знающему человеку, офицеру из России всегда найдётся у нас место!

И вот уже пароход «Берна» везёт Беляевых к конечной точке их затянувшегося на несколько лет путешествия. Мутные воды реки Параны с каждым часом приближают их к новому дому.

* * *

Пока почтенная чета держит свой путь к Асунсьону, настало время чуть подробнее поговорить о самом Парагвае, потому что без краткого экскурса в историю этой страны дальнейшие события могут показаться не совсем понятными.

Сейчас в это сложно поверить, но в 60-е годы XIX века Парагвай считался одной из самых развитых стран Латинской Америки. Именно здесь была проложена первая на континенте железная дорога, а также был спущен на воду первый стальной пароход. Активно росла производительность, развивались фабрики, строился телеграф. Естественно, что при растущих темпах производства рос и объём товара, который требовал рынков сбыта. Это обстоятельство подтолкнуло правительство Парагвая к осознанию необходимости поиска выхода на международный рынок, путь к которому лежал через океан. Достаточно лишь посмотреть на карту, чтобы понять: зажатый в центре континента Парагвай не имеет доступа к побережью. Соответственно, появилась задача «прорубить окно в Европу» путём завоевания недостающей земли на берегу океана у соседней Бразилии.

Справедливости ради стоит отметить, что покушение на чужую территорию было далеко не единственной причиной начала конфликта. Войны вообще редко разгораются по какой-то одной причине. Но в целом можно с уверенностью утверждать, что в этом случае непомерные амбиции Парагвая привели к самому кровопролитному, беспощадному и бессмысленному вооружённому конфликту в истории Латинской Америки.

В результате Парагвай был полностью разгромлен силами Тройственного союза Бразилии, Аргентины и Уругвая, так что сама его государственность была поставлена под вопрос. Красноречивее всего говорят сухие цифры: по некоторым подсчётам, взрослое мужское население Парагвая сократилось на 90 %, а население в целом сократилось с 1 300 000 до 221 000 человек. В современном мире сказали бы, что по отношению к парагвайцам имел место самый настоящий геноцид. Страна оказалась отброшенной назад на много десятилетий и скатилась до уровня самых бедных стран континента. Теперь становится понятным, в каком положении находился Парагвай в начале ХХ века и почему он так отчаянно нуждался в грамотных специалистах во всех областях. Однако желающих ехать в небогатую страну было немного.

* * *

Бывшего офицера русской императорской армии сразу же определили преподавателем фортификации и французского языка в Военную школу с окладом 5000 песо. На это жалование можно было безбедно существовать, снимая квартиру, и даже при желании нанять прислугу. Вообще жизнь в Асунсьоне приглянулась Беляеву не только своей дешевизной, но и размеренной патриархальностью, которая сближала парагвайскую столицу с уездными городками старой России. Можно сказать, Беляев заново влюбился в Парагвай, стоило ему только сойти на его берег. «Он» и «она», как старые знакомые по переписке, никогда не видевшие друг друга, наконец-то встретились и поняли, что ждали этого момента не зря.

Картина Хуана Мануэля Бланеса «Парагвайка», представляющая собой аллегорию разорённого Парагвая

В то же время, несмотря на всю радость от долгожданной встречи, у каждой из сторон имелись свои интересы по отношению друг к другу. К счастью, они не были взаимоисключающими. Беляев мечтал воплотить в жизнь идею «Русского очага», который, как Ноев ковчег, мог бы взять на свой борт и спасти от неизбежного растворения в толпе других народов каждого, кто хотел оставаться русским, о чём в своих дневниках ясно сказал сам Беляев:

«Я мечтал об одном. В море продажного разврата и растления я надеялся найти горсть героев, способных сохранить и взрастить те качества, которыми создалась и стояла Россия. Я верил, что эта закваска, когда совершится полнота времён, когда успокоится взбаламученное море революции, сохранит в себе здоровые начала для будущего. Если нельзя было спасти Россию, можно было спасти её честь».

Удалённый от шумных городов и от соблазнов современного мира Парагвай с его тёплым климатом как нельзя лучше подходил для замыслов Беляева. От себя лишь добавим, что в целом утопическая идея «Русского очага», на наш взгляд, причудливо переплетается с образом народной культуры – Беловодьем. В поисках этой мистической страны счастья, где все равны, нет ни богатых, ни бедных, а все живут вольно, по заветам отцов, многие русские крестьяне уходили из своих деревень целыми семьями. Бежали в Беловодье от разных напастей – злых помещиков, неурожая, бесправия и притеснений. Поэтому, когда читаешь мемуары Беляева, невольно приходишь к мысли, что образ «Русского очага» возник из самых глубин русского мировоззрения и мировосприятия.

Столица Парагвая г. Асунсьон, 1920-е годы

Парагвай, в свою очередь, не возражал против въезда в опустевшую страну русских эмигрантов при одном основном условии – Беляев должен был поручиться, что въезжающие в страну никогда не были связаны с «красными». Коммунистической идеологии в то время во многих странах боялись, как чумы в Средневековье. Во всём остальном Парагвай лишь выигрывал от притока людей – будь то крестьяне или специалисты, обученные тем или иным профессиям. Последним в Асунсьоне были особенно рады. К несказанной радости Беляева власти Парагвая обещали назначить каждому русскому, обладающему познаниями в области точных наук и готовому преподавать в Парагвае, солидное жалование размером от 5000 до 7000 песо. К слову, президент страны в то время получал 15 000 песо.

И всё это звучало весьма привлекательно, если бы не ещё одно «небольшое» условие. Дело заключалось в том, что вплоть до начала 30-х годов ХХ столетия целых 60 % территории Парагвая оставалось неисследованным. На картах так и значилось: «Неисследованная земля». Причём эта терра инкогнита начиналась фактически сразу за пределами столицы, по ту сторону реки Парагвай. Можно сказать, что именно эта река служила естественной границей между освоенными и неосвоенными землями. Эта таинственная местность носила название Чако Бореаль, что в переводе с испанского и языка индейцев кечуа означало «Северное охотничье поле».

Достоверно было известно лишь то, что территория эта мало пригодна для жизни в силу резко континентального климата, труднопроходимых зарослей из дикого кустарника и низкорослых деревьев и огромного количества москитов и ядовитых змей. Насколько спокойным и приветливым казался Асунсьон, настолько непредсказуемыми и опасными представлялись леса и пустоши по ту сторону реки. Но больше всего жителей Парагвая пугали слухи о населявших этот регион кровожадных диких индейцах. Причём для этих слухов действительно имелись весомые основания.

Первая экспедиция направилась в Чако Бореаль под предводительством француза Жюля Крево ещё в 1881 г. Ни один из 55 членов экспедиции так и не вернулся. Аналогичная судьба постигла последующие экспедиции американца Джона Пойджа и аргентинца Рамонта Листа. Непроходимый лес как будто поглощал в себя любого, кто осмеливался войти в него.

С таким раскладом про это опасное место ещё долго бы не вспоминали, если бы не одно важное обстоятельство. Северный сосед Парагвая Боливия нашла на своей территории, граничащей с Чако Бореаль, нефть. Учитывая место этого открытия, боливийцы решили, что чёрное золото может быть найдено и южнее. Всё, что им оставалось, – это тщательно исследовать неизвестный регион, а затем всего лишь немного перекроить карту Южной Америки. Никто же не станет разбираться – где именно проходила граница на территории, которая даже не нанесена на карту! Конечно, открыто никто о таких планах не заявлял, но в целом намерения соседа были весьма прозрачными. Таким образом, Парагваю предстояло вступить в игру на опережение – кто первым закрасит последнее белое пятно на карте Южной Америки, тот и получит ценный приз в виде нефти.

И, как можно уже догадаться, с просьбой принять на себя эту почётную миссию правительство обратилось именно к Ивану Беляеву. Думаю, для него это был тот редчайший случай, когда само Провидение сразу преподносит тебе всё то, о чём мечтал: возможность стать настоящим первооткрывателем, встретиться с индейцами, защитить честь своей новой Родины и испытать себя в самом настоящем приключении, которому позавидовал бы сам Индиана Джонс. Но главное – Беляев вновь, как во времена своей молодости, смог почувствовать себя нужным, способным принести пользу и сделать свой вклад для всеобщего блага. В мире, где всё сводилось к деньгам и удовольствиям, ему так этого не хватало!

В определённом смысле история Ивана Беляева – почётного генерала и героя Парагвая – началась в тот момент, когда он принял условия парагвайского правительства.

Итак, в общей сложности в неисследованную часть Парагвая было направлено 13 экспедиций[50], каждую из которых возглавлял наш герой. В перерывах между своими исследованиями Беляев прикладывал колоссальные усилия для того, чтобы собрать на парагвайской земле цвет русской нации во всём его разнообразии – от тружеников-крестьян до бывших аристократов с блестящим образованием. И если для первых было достаточно выделенной земли, чтобы начать зарабатывать на жизнь, то квалифицированные кадры не могли всё бросить и поехать в неизвестность. Великолепно понимая это, Беляев лично каждому, кто давал согласие приехать, выбивал место работы и достойный заработок.

Президентский дворец в Асунсьоне

Как правило, инженеры, путейцы, архитекторы устраивались в высшие учебные заведения на преподавательские должности, а военные сохраняли за собой свои звания без понижения. Число прибывших специалистов было так велико, что в итоге русские составили значительный процент от всего преподавательского состава Парагвая. Не без гордости можно констатировать, что выходцы из нашей страны послужили катализатором развития многих точных и естественных наук на своей новой Родине, а на физико-математическом факультете Асунсьонского университета вплоть до 1970-х годов рабочим языком оставался русский.

Как же удалось привлечь в маленькую (по русским меркам) латиноамериканскую страну несколько тысяч человек? Думаю, всё дело в искренней вере самого Ивана Беляева в идею «Русского очага», которая на некоторое время помогла ему удачно соединить рационализм, продуманный подход, силу личного убеждения и веру в светлые идеалы.

Иван Тимофеевич, который в начале 1920-х годов успел немного пожить в разных уголках Европы, был великолепно осведомлён о том, что далеко не все эмигранты довольны своей судьбой. Особенно тяжко бывшим верноподданным стало после признания СССР в 1924 г. целым рядом европейских стран, в том числе и Францией. С этого момента белоэмигранты становились апатридами (лицами без гражданства). Даже те, кто знал по несколько иностранных языков и имел блестящее образование, были вынуждены перебиваться случайными заработками – на работу апатридов брали неохотно.

Зная об этих обстоятельствах, Иван Беляев делает первый шаг на пути к созданию русской колонии – рассылает письма известным ему офицерам с приглашением приехать в Парагвай. Но многих ли можно пригласить таким адресным порядком? И тогда Беляеву приходит мысль призывать к переезду в Парагвай через газеты. Поначалу он печатает статьи в белградской газете «Новое время». Но затем после долгих переговоров и налаживания контактов в Париже начинается выпуск собственной газеты Беляева под названием «Парагвай». В каждом выпуске на первой странице был напечатан её девиз: «Европа не оправдала наших ожиданий. Парагвай – страна будущего».

Нужно отдать должное Ивану Тимофеевичу: к вопросу создания газеты он подошёл максимально продуманно. В ней удивительно удачно сочетались прагматичная информация, позволявшая потенциальным переселенцам прикинуть, что взять с собой и чем, собственно, заниматься в этом самом Парагвае, и интересные статьи, присланные в редакцию теми, кто уже обустраивался на новом месте. Постепенно газета стала чем-то напоминать современный Живой Журнал. Здесь по меркам 1930-х годов почти в режиме он-лайн (а газета выходила два раза в месяц) в рубрике «Письма колонистов» можно было следить за судьбами десятков переселенцев, которые подробно рассказывали о своём опыте эмиграции. Даже сейчас, 80 лет спустя, они не оставляют равнодушными.

Например, в выпуске от 2 сентября 1934 г., из письма в редакцию командира батальона Русского корпуса во Франции Кузьмы Никандровича Хонкова читаем следующее: «Вот уже второй месяц живу я в этой обетованной стране ‹…› Правда такова: нужно всем начинать с земли, а для этого следует: привезти с собой 1-2 тысячи франков, иметь твёрдое и непреклонное желание работать и окончательно и бесповоротно отрешиться от тех псевдокультурных привычек, на которых все в Париже помешаны. Через 2-3 года интенсивной работы вы почувствуете себя маленьким помещиком. И вот только тогда можно думать и о культурных привычках. ‹…› каждый едущий сюда может быть уверен, что хлеб насущный он будет иметь, а то и с маслицем. ‹…› Русские здесь не пропадут, если примут во внимание всё вышеизложенное».

Что касается практических советов, то они часто излагались в форме вопросов и ответов, например таких:

– Какую одежду и из какого материала взять с собой?

– Какая нужна обувь?

– Как быть с медикаментами?

– Какой брать с собой инструмент дровосеку, плотнику и огороднику?

Ответы давались также сугубо прикладные: одно советовали взять с собой, другое – купить на месте из-за дешевизны. А для тех, кто уже раздумывал, как можно заработать на тот самый «хлеб с маслицем», публиковались статьи под заголовками типа «Скотоводство в Парагвае» и «Культура кислых апельсинов». Как видите, в газете было минимум лирики и максимум полезных, дельных советов и рекомендаций из личного опыта.

Впрочем, этим содержание газеты не ограничивалось. Всего на двух разворотах хватало места и для новостей Парагвая, и для рассказов о климате, и для информации о том, чем именно власти южноамериканской страны собираются помогать переселенцам. Так, в выпуске от 29 апреля 1934 г. Беляев сообщал:

«Как я и ожидал, переселенцам открываются новые перспективы. Директор банка Агрикола выехал в Вилла Пилар, где между реками Парагваем и Параной близ их слияния намечаются крупные площади, годные также для интенсивной культуры, которые банк хочет предложить нам вместе с земледельческими орудиями и прочим, где главным условием является связь с ближайшим крупным центром, что обеспечивает сбыт продуктов ‹…› для успеха колонизации необходимы конкретные данные: большой процент землеробов в колонии. Верные люди во главе дела. Твёрдая вера в правильность указанного пути. Материальные и физические силы – всё лишнее является вредным балластом».

Через газету оказывалась помощь тем, кто желал бы уехать, но по каким-либо причинам не располагал средствами. К примеру, 2 сентября 1934 г. газета объявила сбор средств на отправку в Парагвай «административно-высланного» из Франции казака Лазарева. Короткая заметка заканчивалась горячим призывом: «Ждём казачьей поддержки брату-казаку!»

Абсолютно живая, наполненная историями людей, желающих поделиться личным опытом, газета «Парагвай» очень сильно контрастирует с передовицами советских газет той же эпохи. Здесь никто не ищет классовых врагов или других виновников бедственного положения, никто никого не клеймит и не обвиняет. Здесь стараются найти выход, дать надежду и протянуть руку помощи. Возможно, в этом и есть основное отличие России до и после 1917 г.? По крайней мере, именно такие мысли напрашиваются после просмотра русских газет и журналов, издававшихся по разные стороны границы.

Вслед за учреждением газеты Беляев при помощи своих европейских единомышленников открывает всё в том же Париже общество под названием «Колонизационный центр имени генерала Беляева». Именно здесь любой желающий мог получить подробную информацию об эмиграции, конкретную помощь, а главное – заручиться поддержкой. Так постепенно Беляев подготавливал почву к массовому переселению своих соотечественников в «Русский очаг».

* * *

А что же экспедиции в Чако Бореаль? Как справился уже не молодой Беляев с задачей первопроходца? Такое исследование для Парагвая без всякого преувеличения можно назвать задачей государственного масштаба. Поручая столь важное дело именно Беляеву, правительство не просчиталось: Иван Тимофеевич принялся за возложенную на него миссию со всем присущим ему энтузиазмом. Шаг за шагом, экспедиция за экспедицией он во главе группы парагвайцев исследовал загадочный Чако, тщательно нанося его на карту. Позже к нему присоединились помощники из числа русских эмигрантов – офицер Александр фон Экштейн, донской казак Орефьев-Серебряков и братья Оранжереевы.

Первым же препятствием, которое первооткрыватели встретили на своём пути, оказался климат. Пожалуй, его можно было назвать квинтэссенцией известного нам ещё из учебников «резко континентального климата», когда днём столбик на градуснике достигает сорока градусов, а ночью может падать до минусовых температур. На практике это означало, что группа априори не могла передвигаться налегке – каждому требовалась смена одежды, чтобы быть готовым из жаркого лета попасть в холод. И это не говоря уже о том, что совершать марш-броски под палящим солнцем – задача сама по себе не из простых.

Сама местность представляла собой почти непроходимые заросли кебрачо[51], чередующиеся с открытыми участками, поросшими густой высокой травой и редким кустарником. Такие участки в Южной Америке известны как кампос. Но, если вы думаете, что участники экспедиции любовались красотами природы, пусть и под палящим зноем, то придётся вас разоча ровать. Обилие ядовитых насекомых и змей ни на минуту не давало расслабиться, напоминая «белым» людям о том, что здесь – чуждая им территория и покорение сельвы – это не прогулка по Булонскому лесу.

Первая экспедиция состоялась в октябре-декабре 1924 г., последняя – в августе 1931 г. Каждая из них, как правило, длилась от двух недель до нескольких месяцев. Самая долгая – к лагуне Питиантута – продолжалась полгода.

Опасность не ограничивалась лишь возможностью нечаянно наступить на змею или скорпиона. Всем хорошо известный принцип о том, что животные не нападают на человека первыми, в дикой сельве показал свою полную несостоятельность. Один из походов мог бы закончиться гибелью всех его участников, если бы не опытные проводники, вовремя распознавшие опасность. Их насторожили странные стрекочущие звуки, которые быстро приближались. Оказалось, что прямо на группу надвигалась целая колония чёрных муравьёв, похожая на движущийся гигантский ковёр. Эти крупные насекомые могли за считанные минуты пожрать всё, что не успело скрыться от них. Членов экспедиции спасло лишь огненное кольцо, внутри которого им пришлось провести несколько часов.

Что ещё можно рассказать о Чако Бореаль? Пожалуй, не последнее место в общей характеристике этого «гостеприимного» края играют крайне скудные запасы пресной воды, пригодной для питья. Это обстоятельство зачастую доводило людей до состояния, близкого к безумию, и представляло опасность не меньше всеядных муравьёв.

Однако Беляев не был бы Беляевым, если бы не попытался обратить этот недостаток в достоинство. Составляя список обстоятельств, которые могли бы помочь Парагваю одержать победу в будущей войне с Боливией, он вносит туда два важных пункта. Во-первых, необходимо первыми изучить и овладеть всеми источниками пресной воды в регионе: только так можно будет обратить засушливость Чако Бореаль против боливийцев. Во-вторых, жизненно важно заручиться искренней поддержкой индейцев. Как писал сам Иван Беляев, путешествовать по Чако «без знания о воде и подходах к ней, значит путешествовать без ключа. А ключ от Чако – в руках у индейца».

* * *

И вот, наконец, мы подходим к одной из главных тем, оказавших огромное влияние на всю жизнь нашего героя. Мы приближаемся к индейцам. В конце концов, если бы образы их разукрашенных тел и обрамлённых перьями голов не захватили воображение мальчика в далёком русском поместье, которое теперь вспоминалось, словно давний сон, то как знать – удалось бы Парагваю отстоять Чако Бореаль? Или, вполне возможно, на современной карте эта страна выглядела бы вдвое меньше? Смогли бы тысячи русских обрести здесь свою вторую Родину и начать свою жизнь заново? Да и жизнь самих индейцев, возможно, сложилась бы иначе, не узнай о них в своё время маленький Ваня Беляев.

Итак, вопреки расхожим представлениям того времени, местные индейцы в большинстве своём оказались вполне миролюбивыми. Однако слухи о каннибалах нельзя было назвать совсем беспочвенными. Наряду с тихими мака и чимакоками Чако населяли воинственные морос, которые, действительно, представляли опасность. Пожалуй, тот факт, что местные индейцы не являются однородной группой, а делятся на племена с абсолютно разными обычаями и традициями, можно назвать первым открытием Беляева. До него в Парагвае никому и в голову не приходило изучать этих «дикарей» и уж тем более интересоваться их различиями или сходством.

К сожалению, как именно состоялась первая встреча русского офицера с индейцами – нам доподлинно неизвестно. Но самый важный результат этой встречи неоспорим – Беляеву удалось не только наладить контакт, но и добиться искренней дружбы жителей сельвы, а позже – заслужить их глубочайшее уважение и любовь. Как же он смог добиться к себе такого расположения? Секрет оказался до банальности прост: он с самого начала был готов увидеть в индейцах не дикарей, а равных себе и принять их такими, какие они есть. Не высокомерно пренебрегать их обычаями, а общаться на равных – и не стесняться попросить помощи… Казалось бы, эти истины очевидны и их открытие едва ли можно приписать Беляеву. Но почему-то из многих и многих «белых» воплотить эти простые принципы в жизнь смог только он один.

А ещё оказалось, что у русского офицера и индейцев Парагвая на удивление много общего. Причём это касалось самых важных жизненных установок, без которых обе стороны не представляли своего существования. В дневниках нашего героя об обычаях индейцев можно прочесть следующее:

«Индейцы Чако – это в целом порядочные и высокоморальные люди, физически и морально превосходящие многих других. Их способности и таланты восхищают. Очень умеренные во всём, они лишены той жажды денег, которая так развращает белых. ‹…› Индеец неподкупен. Если он что-то получает, то тут же отдаёт это своему касику, который делит это между всеми членами племени, хотя зачастую именно последний больше всех и остаётся внакладе. ‹…› Индеец думает в первую очередь не о себе, а о безопасности и благополучии своей семьи, о необходимости доведения до конца своей работы и о надлежащем соблюдении тех вековых обычаев и традиций, которые гарантируют ему и его потомкам скромную, но наполненную одному ему известным смыслом жизнь».

В сущности, примерно таким же могло быть и описание самого Беляева. Неподкупность, стойкость, нестяжательство, радение о других, забота об общем деле. Не исключено, что это родство душ сыграло далеко не последнюю роль в сближении Беляева с индейцами. Через некоторое время индейцы уже не только помогали парагвайцам осваивать Чако, но и входили в состав экспедиций в качестве опытных проводников. Стараниями Беляева ключ от Чако Бореаль был наконец-то получен.

* * *

Наконец, настал день, когда доброе расположение индейцев к нашему герою сыграло значительную роль в истории всего Парагвая. А началось всё с того, что в декабре 1930 г. в Асунсьон к Беляеву пришла весточка от его друга – вождя чимакоков Тувига. Среди индейцев русского офицера называли Алебук, что означало «Сильная Рука». Тувига просил его, не мешкая, собрать очередную экспедицию в Чако Бореаль. Послание гласило:

«Алебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак вблизи Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не придёшь немедленно, Питиантута попадёт в их руки».

Питиантута – это тщательно скрываемое индейцами от посторонних глаз пресное озеро, едва ли не единственное на всём пространстве Чако Бореаль.

А как мы помним, в случае войны с Боливией Беляев собирался сделать ставку именно на доскональное знание всех источников питьевой воды в этом крайне засушливом регионе. Необходимо было установить контроль над каждым озерцом или ручейком. Боливийцы тоже это великолепно понимали, поэтому, продвигаясь вглубь Чако Бореаль, в стратегически важных местах основывали фортин – небольшое военное укрепление. Можно было не сомневаться, что такие же боливийские укрепления вскоре возникли бы и на берегах Питиантуты.

Узнав от своих друзей-индейцев об этом уникальном для Чако Бореаль резервуаре пресной воды, Иван Тимофеевич попросил их приглядывать за окрестностями озера и сообщить ему, если боливийцы появятся поблизости. И вот такой день настал.

Теперь перед Беляевым встала крайне важная задача – опередить неприятеля, первым добраться до озера и нанести путь к нему на карту, чтобы в дальнейшем на его берегах можно было построить парагвайский фортин.

Для Беляева и его товарищей началась гонка на опережение, продлившаяся в общей сложности полгода. Путешествие к Питиантуте, чьё название с языка индейцев чамокока переводится как «место, где медведь убил муравейник», – осталось в воспоминаниях членов экспедиции как одно из самых сложных и драматичных. Такого длительного марш-броска по непроходимой местности никто из них не совершал ни до, ни после.

Люди мучились от жажды и нехватки провизии, лошади пали одна за другой. Один из участников экспедиции от безысходности даже предложил Беляеву зарезать мулов, чтобы хоть как-то подкрепиться, но Иван Тимофеевич сразу же отверг это предложение. Группу сопровождали индейцы, для которых мулы были сродни друзьям; посмевший убить это животное ради еды навсегда терял достоинство в их глазах.

К середине пути встреча с гремучей змеёй стала обыкновенной прозой жизни, а кожа людей огрубела и распухла от постоянных укусов москитов. По ночам сельва наполнялась непонятными звуками, криками и шорохами, от которых у неподготовленного человека кровь стынет в жилах. Кто издал этот пронзительный рёв – свирепый хищник или кровожадные морос? Конечно, парагвайцы и русские старались ориентироваться на реакцию сопровождавших их индейцев, которые легко расшифровывали каждый шорох, однако полностью отделаться от чувства опасности было сложно. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, бывшие офицеры вечерами садились вокруг костра и начинали петь родные песни, привезённые из России. А иногда, видимо, вспоминая светскую жизнь блестящего Петербурга, кто-нибудь затягивал оперную арию.

Костёр непостижимым образом объединяет всех, собравшихся вокруг него. Вот и сейчас пламя огня, вокруг которого собрались парагвайцы, индейцы и русские, своим теплом навсегда объединило судьбы этих абсолютно разных людей. Всем им, невзирая на различия, предстояло в недалёком будущем бок о бок сражаться за свою землю.

Ну а пока офицеры с осторожностью слушали голоса сельвы, а сельва прислушивалась к ним. И ещё неизвестно, кто кому больше дивился, ведь, должно быть, впервые над её лесами и топями разносились песни на незнакомом ей русском языке.

* * *

Наконец, 13 марта 1931 г. измученная длительным переходом группа вышла к берегам огромного озера. В самой широкой части его длина составляла 2 километра. Питиантута славилась обилием рыбы и водоплавающих птиц, чьи стаи покрывали собой значительную часть озера. Должно быть, для измученных путников этот край показался настоящим Эдемом, где можно было вдоволь утолить жажду и голод.

Сложно переоценить значение открытия Питиантуты как с военной, так и с географической точки зрения. Во-первых, нельзя не упомянуть о том, что члены экспедиции Беляева стали первыми европейцами, достигшими это труднодоступное озеро. А во-вторых, в предстоящей войне контроль над Питиантутой мог сыграть решающее значение для победы.

После непродолжительного отдыха и нанесения Питиантуты и проложенного к ней пути на карту, экспедиция поспешила отправиться в обратный путь. Дорога домой оказалась ещё сложнее – группа сбилась с пути и провела несколько дней почти без воды. И лишь когда силы были уже полностью на исходе, первооткрыватели столкнулись с парагвайским патрулём, который, вопреки ожиданию, встретил их весьма настороженно. И неудивительно, ведь в газетах уже давно писали о том, что вся экспедиция сгинула в непроходимых лесах, а тело русского генерала якобы даже нашли. Беляеву оставалось лишь вспомнить знаменитую цитату Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены».

Зато потом, когда всё прояснилось, Беляева и его спутников чествовали как настоящих национальных героев, выкрикивая на улицах победное «Вива Хуан Беляефф»!

Благодаря составленным Беляевым картам, к озеру были направлены парагвайские солдаты, построившие на его берегах фортин. И пусть получившееся укрепление, возведённое из поваленных в округе деревьев, сложно было назвать неприступным, оно позволило оставить на берегах озера постоянную охрану, утвердив тем самым права Парагвая на эту землю.

* * *

Открытое озеро сыграло в истории Парагвая значительную роль. Можно сказать, что именно с него и началась война между странами. Когда, пролетая над сельвой на самолёте, боливийский майор Москозо заметил ровную гладь воды озера и построенные по его берегам хижины парагвайцев, то понял, что их опередили. 16 июля 1932 г. боливийцы напали на фортин, охранявшийся всего пятью солдатами, и без труда захватили его. С этого момента война стала неизбежной.

Правда, всего через месяц группа военных, возглавляемых майором Паласиосом и Беляевым в качестве проводника, отбила захваченный фортин обратно. Для парагвайцев, привыкших к поражениям со времён войны с Тройственным союзом, это был настоящий триумф. Люди осознали, что, несмотря на бедность их родины, у неё всё-таки есть храбрые защитники, а значит, есть и шанс на славную победу.

* * *

Про чужие войны и чужие сражения всегда сложно писать. Слова о них – как еле слышное эхо, которое не трогает наши сердца. Совсем иначе обстоит дело с событиями из родной истории. Даже заядлый двоечник, услышав про Куликовскую битву или Бородинское сражение, как минимум поймёт, что речь идёт о чём-то значительном и весомом, и подсознательно почувствует гордость за отечество.

Думаю, передать воодушевление парагвайцев от их первой победы помогут стихи местного поэта Марселино Ноуца[52] (в России он практически неизвестен):

О, Питиантута! Ты слышишь победный рёв горна,

Эхом гудящий в камнях забытых руин?

Как будто вбивая в рассветное небо клин,

Он рвётся вперед, за синюю грань горизонта!

О, Питиантута! О, Родина! Это священное слово

Прошепчут сегодня сто тыщ голосов, сливаясь в один.

Тебя породили атаки и пушечный дым,

Сменившись победой меча твоего легиона.

О, Питиантута! С победой обратно свой путь держа,

Наш легион напевал этот гимн

Про грохот атаки, про пушечный дым

И доблесть майора Паласиоса.[53]

Так началась малоизвестная у нас Чакская война. Конечно, наше незнание о ней можно списать на удалённость Южно-Американского континента. Сможем ли мы, не прибегая к Википедии, вообще назвать хоть одну войну в Латинской Америке? Да и что нам до разборок между далёкими странами, не имеющими с нами никакой тесной связи?

Но при ближайшем рассмотрении связь между Чакской войной и событиями в Европе всё же обнаруживается. Стоит копнуть чуть глубже, и это военное столкновение открывается нам с абсолютно неожиданной стороны и уже вовсе не кажется локальным конфликтом. Для многих участников Чакская война явилась естественным продолжением Первой мировой и, одновременно, репетицией Второй мировой войны. Причём история показала, что исход этой репетиции оказался почти пророческим.

Общеизвестно, что Южная Америка стала второй родиной для многих немцев, причём случилось это ещё до 1945 г. Такой отток населения из Германии во многом явился следствием её бедственного положения после масштабного экономического кризиса 1929 г. и поражения в предыдущей войне. Пришедший к власти Гитлер решил использовать немецкие диаспоры за рубежом в качестве плацдарма для продвижения немецкого влияния во всём мире. Кроме того, участвуя в чужих военных кампаниях, можно было без ущерба для «Третьего рейха» на чужой территории «обкатать» тактику ведения предстоящих сражений и проверить боеспособность немецкого оружия.

Естественно, формально Германия не являлась стороной конфликта между Парагваем и Боливией, однако боливийскую армию возглавлял специально присланный для обучения солдат генерал Ганс Кундт. Это был типичный военный прусского образца, ценивший муштру и дисциплину превыше всего. Первая мировая война не обошла его стороной, причём он воевал там же, где и Беляев, – на польском и галицийском фронтах. Вот и не верь после этого в мистические совпадения! Естественно, Кундт был не единственным немцем в боливийской армии. В 1920-х годах эта страна стала весьма популярна среди немецких офицеров, стоит хотя бы упомянуть тот факт, что в 1928 г. военным советником в Боливии был назначен не кто иной, как глава немецких штурмовиков Эрнст Рём.

* * *

Немцы оказались не единственными, кто выступил на стороне Боливии. Американская компания «Стандард ойл»[54], заинтересованная в получении доступа к новым нефтяным месторождениям, спонсировала покупки военной техники и всячески подталкивала боливийцев к проникновению на чужую территорию.

В итоге к моменту начала военных действий расклад сил у сторон как по техническим, так и по человеческим ресурсам оказался настолько не в пользу Парагвая, что если бы какая-нибудь букмекерская контора принимала ставки на будущего победителя, шансы Парагвая оценивались бы как 1 к 10.

Тем временем в Асунсьоне происходили события, словно сошедшие со страниц книг Александра Дюма, в которых доблесть и верность дружбе превыше всего. В доме поручика Всеволода Канонникова собрались бывшие офицеры русской армии, уже давно отошедшие от военных дел и многие годы зарабатывавшие себе на хлеб мирным ремеслом. Кто-то преподавал, кто-то сумел организовать свой бизнес, другие работали по новым специальностям или же перебивались заработком простого рабочего. Однако видя опасность, с которой столкнулась их вторая Родина, все собравшиеся выразили желание помочь Парагваю отстоять свою землю. Пришло время отдать долг стране, которая с теплотой приняла их и позволила начать свою жизнь заново.

И как бы ни была значима фигура Беляева в Чакской войне, нужно сказать, что на ратном поприще его заслуженно потеснили другие герои. Борис Касьянов, Василий Орефьев-Серебряков, Владимир Срывалин, Николай и Игорь Эрн, Николай Корсаков, Александр Экштейн, Николай Голдшмидт, Степан Высоколян и десятки других храбрых воинов. В общей сложности на стороне парагвайской армии сражались 46 офицеров из России. Имена многих русских участников Чакской войны сегодня можно прочесть в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Асунсьоне, на стенах которой есть мемориальные таблички в честь погибших за свободу Парагвая. Многие русские жёны и дочери героев разделили их тяготы, вступив по сложившейся ещё в Первую мировую традиции в ряды сестёр милосердия.

Некоторые из дошедших до нас свидетельств об отчаянной храбрости и героизме выходцев из России больше походят на зарисовки к роману. Верить ли в правдивость этих эпизодов или относиться к ним скептически, как к попытке превознести благородство русских, – пусть каждый решает для себя сам. Но, думается, что латиноамериканская восторженность и русский фатализм в сочетании с преданностью своему долгу вполне могли воплотиться в героически-сентиментальные сцены на поле боя.

Так, очевидцы событий рассказывали, что капитан Василий Орефьев-Серебряков, который сгоряча был обвинён в трусости одним из майоров-парагвайцев, решил любой ценой доказать обратное. Как часто бывает в таких случаях, цена оказалась слишком высока. Видимо, желая применить приём психологической атаки, Орефьев с преданными ему солдатами вышел из укрытий и в полный рост, не кланяясь пулям, пошёл на противника. Первые мгновения враг и вправду был застигнут врасплох – боливийцы рассматривали идущих на верную смерть широко открытыми глазами, полными изумления и мистического страха. Но затем раздался выстрел, вслед за которым прозвучала целая канонада. Орефьева всё-таки успели доставить до командного пункта, где последними его словами были: «Я выполнил приказ. Прекрасный день, чтобы умереть».

Невероятным образом сложилась судьба другого выходца из России – Николая Емельянова. Он был одним из немногих эмигрантов, кто сумел не только остаться на плаву, но и пойти в гору, основав в Париже собственную юридическую фирму. Однако попавшаяся на глаза русскоязычная газета вмиг изменила его судьбу. В ней он вычитал, что в далёком Парагвае героически погиб капитан Борис Касьянов. Касьянов?! Тот самый, с которым Емельянов бок о бок сражался сначала на Первой мировой, а затем – на Гражданской? Тот самый закадычный друг, который делил с ним все тяготы войны? Емельянова сразу же захлестнули воспоминания о днях его молодости и тоска по погибшему другу. Быстро свернув свои дела и закрыв юридическую контору, он отправился на другой край земли – воевать на стороне Парагвая в память о погибшем друге. К счастью, самому Емельянову удалось остаться в живых.

Но не только героизмом запомнились русские. Не меньшую пользу парагвайской армии принесло регулярное обучение русскими офицерами парагвайских солдат премудростям фортификации, стратегии и ведения боя. И тут нет ничего удивительного: вплоть до начала Чакской войны постоянная армия Парагвая едва ли насчитывала 5000 солдат, а квалифицированные военные специалисты практически отсутствовали.

Для ведения полноценной войны пришлось объявить всеобщую мобилизацию населения. Оружия на всех катастрофически не хватало, и многим приходилось сражаться с помощью мачете[55]. К тому же никто из парагвайцев того поколения никогда не участвовал в настоящих сражениях, в отличие от русских офицеров, чей опыт и основательное образование в сочетании со смекалкой были просто неоценимы. К примеру, майор Николай Корсаков нашёл удачное применение тяжёлому мачете, вооружив им своих всадников вместо лёгких сабель. Стоит ли говорить, что его конница производила на врага во всех смыслах убийственное впечатление?

Прибавьте к этому уважение со стороны русских офицеров к простым солдатам, с которыми они не считали зазорным делиться табаком и провизией, и станет понятно, почему после окончания войны русские обрели в Парагвае поистине всенародную славу.

Но, кажется, мы совсем позабыли о Беляеве. Какая же роль была отведена ему в Чакской войне? Иван Тимофеевич был приписан к штабу главнокомандующего Рохаса, который и к началу войны чувствовал себя неважно, а к концу уже почти слёг в силу возраста и скверного здоровья. На Беляева легло управление оперативно-тактическим, информационным и организационным отделами штаба…

Огромный опыт ведения войны с немцами позволил ему досконально изучить их тактические приёмы. Многие замыслы Ганса Кундта Беляев читал, как открытую книгу (тем более что он обладал важным преимуществом – отличным знанием местности, где происходило военное противоборство). Что касается сбора информации о передвижениях противника, то в этом ему способствовали дружественно настроенные индейцы. Оставаясь незамеченными, они были зоркими глазами и внимательными ушами густой сельвы.

Не будет преувеличением сказать, что так или иначе Беляев участвовал почти во всех значимых сражениях Чакской войны, координируя действия парагвайской армии, тщательно планируя наступления и манёвры. Не зря боливийцы назначили щедрое вознаграждение за его голову.

Более того, стремясь разрушить единство в рядах парагвайской армии, противники прибегли к уловке, которая была до боли знакома Беляеву и всем его бывшим соотечественникам. По примеру революционеров, боливийцы распространяли среди парагвайских солдат листовки, в которых предлагалось немедленно заключить братский мир и обратить праведный гнев против общего врага – русских «захватчиков», которые якобы насиловали местных женщин и отнимали землю у простых крестьян. Но, к счастью, тактика, давшая свои плоды в России, не нашла ожидаемой поддержки среди парагвайских солдат. Простодушные и честные парагвайцы верили поступкам больше, чем словам, ведь их собратья по оружию уже много раз доказали свою готовность сражаться и умереть наравне со всеми.

Против всех ожиданий война закончилась полной победой Парагвая, в чём, безусловно, есть заслуга и доблестных русских офицеров. 14 июня 1935 г. было подписано соглашение о перемирии, а в 1938 г. – мирный договор, по которому 3/4 спорной территории Чако отошло победителю.

Когда пришло время подводить итоги, выяснилось, что в общей сложности с обеих сторон погибло 100 000 человек. Для небольших стран эта цифра означала огромные человеческие потери. Но ещё горше стало, когда прибывшие в Чако Бореаль специалисты не смогли найти никаких следов нефти…

Но какой бы бессмысленной ни казалась война со стороны, Парагвай торжествовал. Ему удалось не только закрепить за собой Чако Бореаль, но и взять реванш после разрушительной войны середины XIX столетия. Чакская война позволила Парагваю отстоять своё право на существование в глазах соседей, уже привыкших считать его слабым и отсталым.

То же самое можно сказать и о русских: они в прямом смысле слова завоевали своё право жить на этой земле, а заодно приобрели высочайшее уважение и авторитет среди парагвайцев. Всем им, воевавшим за свою новую родину, были предоставлены гражданство и военные награды. После войны русским не составляло труда устроиться на работу и подняться по карьерной лестнице. Ведь они продемонстрировали не только благородство и преданность, но и высочайший профессионализм в военных и точных науках. А со временем многие русские фамилии вошли в местную топонимику, украсив собой названия улиц и площадей.

Кроме того, русским тоже удалось взять свой реванш, победив немцев в лице боливийского командования. Со времён Первой мировой у многих оставалось чувство незавершённости той войны, ведь революция буквально выкрала у них победу. Теперь же в их глазах точка в давнем споре была всё-таки поставлена, и русское оружие восторжествовало.

Сам же генерал Беляев декретом президента Парагвая № 3.402 от 11 мая 1936 г. был объявлен почётным гражданином Парагвая и получил пожизненную военную пенсию.

* * *

Казалось, лучший момент для реализации замысла «Русского очага» сложно было подобрать. Воодушевлённый победой и добрым отношением к своим соотечественникам Беляев вплотную подходит к реализации своего детища. Теперь вся его кипучая энергия и все мысли направлены на то, чтобы помочь как можно большему количеству русских найти свой второй дом в Парагвае, где они смогут сохранить свою культуру.

Если суммировать все шаги, сделанные Беляевым на пути к реализации своего проекта, то нам останется лишь позавидовать его организаторским способностям. Первым делом он добился предоставления земли под будущие колонии, так как, согласно его замыслу, переселенцы должны были добывать все блага исключительно своим трудом. Вместе с тем Беляев отдавал себе отчёт в том, что полное самообеспечение колонии – задача заведомо невозможная, поэтому месторасположение участков выбиралось непременно рядом с рынками сбыта.

Далее он сумел пролоббировать закон (проект которого составил лично на испанском языке), максимально защищавший права и интересы переселенцев. Всем им предоставлялись гражданские права почти в полном объёме, за исключением одного – права голосовать. Отдельным пунктом оговаривалось право беспрепятственно исповедовать православие, а продажа алкогольной продукции ближе определённого расстояния от поселений строго запрещалась. Кроме того, Беляев предложил правительству систему группового паспорта, чтобы упростить пересечение границ организованным группам переселенцев. Это предложение должно было упростить процедуру переезда и уменьшить бюрократические проволочки. По его же просьбе переезд на пароходе от столицы Аргентины Буэнос-Айреса до Асунсьона объявлялся бесплатным. И это был не только красивый жест, но и реальная помощь, поскольку большинство выходцев из России сложно было отнести к категории зажиточных. Рупором для будущих переселенцев стала, разумеется, газета «Парагвай». О стоимости переезда из Европы в Южную Америку, о порядке оплаты и прочих нюансах подробно сообщалось на её страницах.

* * *

Только с апреля по сентябрь 1934 г. из Марселя в Асунсьон было направлено 6 групп по 80–100 человек. К концу войны с Боливией изначально весьма малочисленная русская община увеличилась приблизительно на 2000 человек. Постепенно начали появляться поселения с колоритными названиями: Станица генерала Беляева, Новая Волынь, Эсперанса. В какой-то момент казалось, что план старого генерала воплотится в жизнь и что совсем скоро на месте колоний возникнут уникальные островки чистой русской культуры, где дети будут воспитываться в исконно русском духе.

По замыслу Беляева, эти анклавы должны были не только спасти эмигрантов от нужды и невзгод, но и сохранить их (или их потомков) для будущей России. Он свято верил в то, что рано или поздно советская власть падёт и вот тогда-то придёт время для колонистов, сохранивших в себе все идеалы дореволюционной России. Внуки или даже правнуки беженцев смогут вернуться на Родину и своим трудом восстановить её первозданный облик.

Нужно признать, что в своём предчувствии падения советской власти Беляев был далеко не одинок. По воспоминаниям потомков, многие эмигранты даже в 1950-е годы продолжали (почти в буквальном смысле!) «сидеть на чемоданах» и ждали малейшего признака того, что им можно вернуться домой, не беспокоясь за свою безопасность.

Поначалу всё шло в соответствии с планом. Люди сравнительно небольшими партиями прибывали в Парагвай и зачастую лично Беляевым сопровождались до территорий, выделенных правительством для их расселения. Потихоньку количество эмигрантов росло, и русская речь перестала быть диковинкой не только на улицах Асунсьона, но и в самых отдалённых уголках Парагвая.

Однако надежды генерала оказались обмануты. Достаточно быстро среди вновь прибывших стало возрастать недовольство. Мол, старый самодур заманил их в глухомань лишь затем, чтобы бросить на произвол судьбы. Орудий труда для возделывания земель выдавалось недостаточно. Сами земли приходилось сначала расчищать от деревьев, а уже потом приступать к их возделыванию. Дома, в которых предлагалось разместиться переселенцам, больше походили на казармы. Да и предложенное Беляевым социальное устройство этой обетованной земли тоже радовало немногих.

Колонии задумывались им исключительно как общность абсолютно равных людей, сосуществующих по всем правилам традиционной для России сельской общины. Правда, с некоторыми исключениями: общая земля, общие орудия и скот, общие плоды труда и их равное распределение. Неудивительно, что такая форма организации, особенно учитывая происходившие параллельно события в СССР, вызвали стойкую ассоциацию с колхозами. По всей видимости, поселенцы уже представляли себя на месте крестьян, насильно загоняемых в это общинное «светлое будущее». Прибавьте к этому то, что поселенцы должны были жить строго на территории колонии, не смешиваясь с местным населением – правда, ради сохранения собственной культуры, а не в полицейских целях. Но в итоге образ будущего для колонистов вырисовывался не самый приятный.

Почти полная обособленность от внешнего мира и тяжелейший физический труд наряду с непростыми условиями проживания достаточно быстро сделали своё разрушительное дело. Перефразируя известные слова Владимира Маяковского, можно сказать, что «общинная лодка разбилась о быт». Испытав на себе все прелести ведения подсечного земледелия, многие жители колоний бежали из нежеланного рая, чтобы под малейшим благовидным предлогом (а иногда и без него) поселиться в городе. Многие переехали в Асунсьон или более мелкие городки, некоторые даже отправились искать счастья в соседние страны. Строго говоря, жизнеспособными оказались лишь те общины, которые почти полностью состояли из крестьян, у которых сельский труд был в крови.

Но, пожалуй, самым неприятным в этой истории оказался даже не провал идеи «Русского очага», а быстро распространившееся среди местной русской общины крайне негативное отношение к Беляеву. В итоге заветная мечта не только обернулась против него, но и во многом испортила Беляеву жизнь. Он вместе со своей дорогой Алей оказался изгоем среди тех, кому ни разу не отказал в помощи. Большинство переселенцев сторонились общения с ним и, даже заметив вдали его худую фигуру, спешили перейти на другую сторону улицы.

Но всё-таки, почему между переселенцами и их вдохновителем возникла такая стена непонимания? Можно попытаться списать всё на беляевский идеализм. Мол, витал в облаках и грёзах о Беловодье, вот и не заметил, что земли для пахоты покрыты непроходимым лесом, а сооружённые наспех хижины нельзя рассматривать даже как временное жилище. Конечно, своя правда в этом обвинении есть. Однако истории известны случаи, когда люди в схожих условиях добивались невозможного. Вспомнить хотя бы кибуцы[56] – еврейские поселения, в основе которых, кстати, тоже лежит принцип общинности. На голом песке и камнях переселенцы, действовавшие в ту же историческую эпоху, смогли устроить настоящие оазисы. Причём члены кибуцев были настолько заворожены своей хрустальной мечтой, что не замечали ни песка, ни камней, и в итоге их вера была вознаграждена. Как говорится, желание – это тысяча возможностей, а нежелание – тысяча причин! Так почему же «Русский очаг» потерпел поражение?

Конечно, в точности на этот вопрос ответить сложно, в том числе в связи с достаточно скудной информацией, которая доступна нам о жизни русской общины в Парагвае того времени. Поскольку фигура Беляева, как это часто бывает с выдающимися людьми, вызывала диаметрально противоположные чувства, то и воспоминания о нём разнятся настолько, что невозможно узнать, где же правда, а где – предвзятый субъективизм. К примеру, если сравнить Беляева из книги Бориса Мартынова «Русские в Парагвае» и его же образ, выведенный Михаилом Каратеевым в мемуарах «По следам конквистадоров», можно подумать, что речь идёт о двух абсолютно разных людях.

Каковы же могли быть объективные причины разлада между генералом и большей частью русской общины?

Во-первых, вполне возможно, что имело место простое недопонимание. Беляев, действительно, рисовал картины светлого будущего, но регулярно делал упор именно на необходимость тяжёлого физического труда и навыков ведения сельского хозяйства. Прибывающие же из Европы, как это часто бывает, были склонны преувеличивать обещанные перспективы и преуменьшать ожидаемые трудности. Мол, прорвёмся как-нибудь, зато потом заживём. Но реальность оказалась суровее, чем они могли себе представить.

Во-вторых, когда мы говорим о поселенцах, мы не должны забывать о тех трудностях, которые терпели эти люди на протяжении двух десятилетий. Для многих нормальная жизнь закончилась ещё в далёком 1914 г. Затем последовали Первая мировая, революция, гражданская война, бегство и потеря всего, что у них было. Эти люди теряли не только положение или состояние, но и близких, порою целые семьи оказывались по разные стороны баррикад. Затем – эмиграция в Европу, где мало кому удалось найти достойную работу и вернуться к привычной жизни.

И вот теперь этим измученным людям говорят: «Терпели? Маловато будет! Потерпите-ка ещё! Вот вам в руки мачете и пожалуйте-ка лес валить, да скажите спасибо, что не в Сибири его валите».

Конечно, подобных заявлений Беляев не делал, но условия, в которых очутились переселенцы, могли восприниматься ими примерно в таком ключе. В дальнейшем возникающие трудности трактовались уже не иначе, как издевательство над и без того доведёнными до крайности людьми.

Свойственный Беляеву романтизм также не следует скидывать со счетов. Как писал в своём письме разочарованной племяннице брат нашего героя Николай Беляев: «…Ванечке нужны люди совсем особого запала, такие же герои-пионеры как Пезарро[57], Кор тес, наш Хабаров, наконец, сам Ванечка. Я честно преклоняюсь перед его героизмом и мужеством, но сам не считаю себя способным на такой подвиг».

Беляев подсознательно хотел видеть перед собой былинных богатырей, а получил простых людей из плоти и крови, не способных быть героями 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Преданный своим идеалам Беляев не учёл естественную иерархию потребностей человека, которая хорошо известна любому, кто знаком с пирамидой Маслоу[58]. Видимо, приоритеты Беляева, как это часто бывает у выдающихся людей, были сильно сдвинуты в сторону идейно-духовных потребностей. Однако ожидать того же от обычных обывателей – настоящая утопия. К тому же не стоит забывать, что большинство переселенцев были обычными горожанами, весьма далёкими от крестьянского быта.

Ну и напоследок стоит вспомнить о третьей стороне этого грандиозного мероприятия по переселению русских эмигрантов, а именно о правительстве Парагвая. Несмотря на победу, только что завершившаяся война отнюдь не способствовала экономическому росту и без того небогатой страны. В результате многие обещания со стороны правительства если и выполнялись, то в весьма усечённом виде. Казна истощилась, и оказать значительную поддержку переселенцам не представлялось возможным.

Но не стоит никого винить. Исторические процессы часто складываются под влиянием тысячи факторов, и предугадать их все попросту невозможно. К тому же крах «Русского очага» в том виде, в котором его задумывал Белев, не следует приравнивать к краху всей русской общины. В итоге жизнь всё мудро расставила по своим местам: большинство крестьян остались в сель ских колониях, а горожане рассыпались по городам и начали осваивать более привычные для них виды деятельности. И это естественное распределение достаточно быстро и, главное, без героического надрыва принесло свои плоды.

Естественно, мнение автора не претендует на истину в последней инстанции – и читатель может с ним не согласиться. Однако по моим наблюдениям, обычно в закрытых от окружающего мира сообществах (а изолированность и минимальный контакт с местными жителями задумывались Беляевым как основные условия существования «Русского очага») крайне редко возникают пассионарные личности. Все силы таких анклавов как будто уходят на внутреннюю консервацию, защиту от любых изменений как извне, так и изнутри.

Одним из ярких примеров такого «окукливания» является турецкая община в Германии, где даже родившиеся в Берлине зачастую не утруждают себя изучением немецкого языка. При этом современные жители Турции искренне удивляются тому состоянию, в котором находятся немецкие турки, говоря, что время словно обошло их стороной. Нравы Стамбула уже давно ушли вперёд, а турецкие анклавы в Германии словно остались жителями прошлого века. И этот пример – далеко не единичный.

Есть все основания полагать, что такая же участь ждала и «Русский очаг». В то же время открытость окружающему миру позволила русской общине остаться живой, подвижной и изменяющейся согласно велениям времени. Потомки переселенцев хранят память о своих корнях, но живут настоящим, а значит, у них есть будущее.

Примеры того, что открытость окружающему миру ведёт к успеху, не заставили себя ждать. Как мы уже писали выше, значительный процент преподавательского состава в области точных наук в Асунсьонском университете и в Военной академии составляли русские преподаватели. Замечательные физики, инженеры, математики обучали подрастающее поколение парагвайцев и русских, а значит, вносили свой вклад в развитие страны.

Бывший судовладелец Всеволод Канонников основал компанию речных перевозок, которая со временем расширилась и стала одним из самых прибыльных предприятий Парагвая. Его сын Святослав, продолживший дело отца, сделался одним из самых состоятельных граждан. Именно компания Канонниковых спустила на воду первый в Парагвае цельнометаллический катер, который долгое время гордо красовался на банкноте достоинством в 500 гуарани.

Наталия Эрн, дочь участника Чакской войны Николая Эрна, открыла первую балетную школу Парагвая и заслуженно считается здесь основательницей местного балетного искусства.

Наталья Срывалина, дочь майора Владимира Срывалина, устроившегося в Министерство общественных работ, стала первой женщиной-инженером Парагвая.

В итоге можно смело утверждать, что в целом русские устроились в Парагвае вполне благополучно. По воспоминаниям племянницы Беляева Елизаветы Спиридоновой, очень многие магазинчики и лавочки Асунсьона в 1950-е годы принадлежали русским семьям. Думаю, учитывая дешевизну местной жизни, тёплый климат и не менее тёплое отношение к русским переселенцам, те, кто променял густонаселённый Париж на размеренный Асунсьон, явно не прогадали.

Парагвайская банкнота достоинством в 500 гуарани образца 1952-1982 гг. На данный момент выведена из обращения

Следующая волна иммиграции пришлась на конец Второй мировой. Приезжавшим в сороковые было уже проще – более ранние переселенцы в целом были готовы подставить плечо и в помощи не отказывали. И всё-таки даже тогда не зарастала народная тропа к скромному домику генерала Беляева. В самой сложной жизненной ситуации выходцам из России неизменно рекомендовали обратиться по адресу: улица Алберди, 709. Даже если у вновь прибывшего не было ни одного песо в кармане и все прочие отказали ему, здесь он всегда мог рассчитывать на радушный приём.

Всего в Парагвае осело свыше 20 000 русских переселенцев. И даже если они лично не были знакомы с генералом, можно сказать, что он так или иначе незримо участвовал в их судьбе, уже хотя бы потому, что смог создать почву для массового переселения и хорошего отношения к русским.

Закрывая тему русских колонистов, следует сказать, что присутствие русских до сих пор ощутимо в Парагвае. Мы уже упоминали о наличии улиц, носящих фамилии выходцев из России, однако этим влияние переселенцев не ограничивается. Здесь можно побывать в замечательной по своей лаконичной красоте церкви Пресвятой Богородицы, построенной по проекту русского инженера Угодского. Среди прочего, в ней хранится Георгиевский крест, полученный Беляевым во времена Первой мировой. Рядом с церковью по традиции находится русское кладбище, где на надгробиях ещё различимы имена тех, кто навсегда стал частью истории Парагвая. Можно сказать, что в Асунсьоне есть собственный русский погост (как во Франции Сент-Женевьев-де-Буа), где нашли своё последнее пристанище, возможно, менее известные, но не менее достойные люди.

* * *

Но вернёмся к Беляеву. На старости лет его фактически отвергла русская община, к созданию которой он приложил свои силы, связи, деньги и влияние. Казалось, в подобных обстоятельствах невозможно не впасть в отчаяние. Однако эта ситуация развязала Беляеву руки и сделала его свободным от обязательств перед диаспорой. Следовательно, ничто не мешало ему заняться чем-либо другим. Например, помогать тем, кто действительно нуждался в его помощи.

Как читатель уже мог догадаться, кипучая энергия Беляева переключилась на полюбившихся ему краснокожих детей сельвы. Придя на помощь индейцам, Беляев наконец-то оказался в нужном месте и в нужное время. В те годы во всей Южной Америке сложно было найти менее защищённую группу населения, чем индейские племена. Несмотря на то, что формально все гражданские права были признаны за ними ещё в 1858 г., на практике отношение парагвайцев к аборигенам было хуже, чем к домашним животным. Убийство «дикаря» или насилие над «дикаркой» не считалось здесь чем-то зазорным. Де-факто самые базовые, общечеловеческие права индейцев никем не защищались. Многие даже отказывали им в праве называться людьми.

Парадокс ситуации заключался в том, что сами парагвайцы – в большинстве своём даже не метисы, а прямые потомки индейцев гуарани, только облагороженные цивилизацией благодаря стараниям живших здесь иезуитов. Со временем они не только отвергли образ жизни своих предков, но и преисполнились к нему презрением. Отсюда и неприязненное отношение к своим дальним собратьям, которые выбрали следование традициям и предпочли жить в диком Чако.

Как мы помним, первые контакты Беляева с индейцами пришлись на середину двадцатых годов и совпали с началом экспедиций в Чако Бореаль. Тогда же Беляев начал постепенно изучать встречавшиеся ему племена. А поскольку до него научного интереса к местным индейцам почти никто не проявлял (что весьма логично – к чему тратить время на изучение варваров?), то Беляева по праву можно назвать одним из первых антропологов и этнографов Парагвая. С присущей ему скрупулёзностью и методичностью он делал зарисовки орудий труда и национальной одежды, записывал легенды, изучал языки. В последнем он особенно преуспел, выучив несколько туземных языков и составив первые словари языков племён мака и чамакока с переводом на испанский.

Начиная с 1930-х годов, «Журнал Парагвайского научного общества» (аналог «Записок» Российской академии наук) стал издавать его статьи, посвящённые жизни и культуре индейцев. Вот лишь некоторые из них: «Классовая система среди чамакоков», «Индейцы Парагвайского Чако и их земля», «Племя мака», «Идентификационная таблица племён Чако», «Обычаи индейцев». Впоследствии некоторые из этих статей были переведены на английский и изданы Американским этнографическим бюро Смитсоновского научно-исследовательского института.

Беляев на собственном опыте не раз имел возможность убедиться, что под маской дикарей скрывались очень тонко организованные люди, с развитым чувством собственного достоинства и врождённой тягой к прекрасному. Не меньшее удивление вызывал и тот факт, что у этих отдалённых от цивилизации народов, по всей видимости, сохранилась общая с населением Евразии историческая память. В пользу этого свидетельствовало наличие у индейцев легенды о Великом потопе и о единственной благочестивой семье, которой удалось спастись на лодке.

«Журнал Парагвайского научного общества» со статьёй Беляева «Индейцы Парагвайского Чако и их земля»

Легенды и песни индейцев настолько поразили Беляева, что некоторые из них он решил перевести, чтобы как можно больше людей узнало о богатом внутреннем мире этих удивительных племён.

Конечно, сам генерал не значился среди великих поэтов, и мы не должны слишком строго судить его пробу пера. В конце концов, перевод позволяет понять главное: такие песни не могли быть сочинены теми, у кого нет тяги к выражению своих чувств и эмоций. Тот, кто создал их, обладал образным языком, серьёзно задумывался о достоинстве, жизни, смерти и о том, что всех нас ожидает за её порогом. Примитивные полуживотные, занятые лишь вопросом выживания (именно так раньше воспринимались местные племена), на такое не способны. Следовательно, мы имеем дело с людьми, чьё сходство с нами превосходит различия.

Индейская предсмертная песня

Солнце к вечеру в тучах садится,

Звёзды гаснут в сиянии дня…

Но ни света, ни тьмы не страшится

Беспредельная слава моя!

Начинайте же ваше мученье,

Недостойно так долго шутить…

Вы стоите? – напрасно сомненье,

Сердце воина вам не сломить.

Вот, взгляните, – леса нашей славы

Очевидцы… В засаде ночной

Сколько славных трофеев кровавых

Было сорвано этой рукой!

Быстро пламя костра занялося,

Одевая порфирой меня,

И высоко кругом поднялося,

Но герой не страшится огня.

В той стране, куда тень моя мчится,

Нет ни ночи, ни сумраков дня,

И заранее там веселится

Мой отец, ожидая меня.

Я иду! В одеянии славы

Я предстану, отец, пред тобой!

Поспешите же с вашей забавой -

Близок час избавления мой!

Беляев с подопечными индейцами

Чем глубже становилось знакомство Беляева с индейцами, тем сильнее росла его убеждённость в том, что эти люди заслуживают быть полноправными членами парагвайского общества не только из-за соображений гуманности. Честный и бескорыстный индеец мог бы существенным образом обогатить культуру своей страны, если бы она только захотела принять его как своего сына, а не как дикаря.

Но как же этого добиться? Как показать миру истинное лицо индейца? И как побудить индейца начать осваиваться в современном мире? Беляев понимал, что в ситуации, когда уровни материальной культуры двух народов разделяют целые столетия, движение к сближению должно быть взаимным. Невозможно просто навязать современному человеку уважение к тем, кто остался жить на уровне каменного века и не хочет осваивать новые знания. Но и попросту вырвать индейца из привычной жизни, заставив за пару десятилетий преодолеть период в тысячи лет, означает поставить его под угрозу вырождения.

И тогда у старого генерала рождается интересный план по созданию театральной труппы индейцев, которая могла бы дать несколько представлений – и таким образом познакомить парагвайцев со своей культурой. Причём в случае успеха, с одной стороны, спектакль мог разбудить интерес к жизни племён Чако, с другой – показать, что индейцы способны на осмысленную деятельность. Сейчас в это сложно поверить, но даже такой простой вопрос – могут ли аборигены действовать обдуманно, вызывал в обществе жаркие споры.

Надо сказать, что в своём желании открыть местные племена миру Беляев не был одинок. Благодаря этому он смог найти талантливых единомышленников, которые помогли ему создать спектакль на самом высоком уровне.

Свою помощь в создании первого театрализованного действа с участием индейцев предложили известный парагвайский актёр Роберто Холден Хара, выступивший в качестве помощника режиссёра, и знаменитый в Южной Америке композитор Хосе Асунсьон Флорес, написавший музыку для предстоящего выступления. Власти также пошли навстречу, предоставив для выступления одну из центральных площадок – Национальный парк Асунсьона.

Сами индейцы прониклись оказанной им честью и готовились к представлению с особым энтузиазмом. По согласованию с Беляевым в качестве центральной темы представления была выбрана доблестная гибель одного из вождей в ходе Чакской войны. По всей видимости, выбор темы оказался далеко не случаен. Именно участие в Чакской войне стало первым значительным событием, объединившим индейцев и парагвайцев. И те, и другие, невзирая на различия, сражались за свою общую Родину – и победили.

Наконец, в апреле 1938 г. состоялась премьера спектакля под названием «Индейская фантазия». Произведённый фурор превзошёл все ожидания – и это при том, что весь спектакль шёл на языке индейцев мака. Однако танцы, музыка и само развернувшееся на сцене действо не нуждались в переводе. Интерес к спектаклю оказался настолько велик, что труппа была приглашена на гастроли в Буэнос-Айрес. Вообразите себе восторг и в то же время естественный страх индейцев перед столь дальним путешествием при том, что многие из них ещё недавно не выходили за пределы родной сельвы!

Реклама спектакля в аргентинской столице за счёт помощи от приглашающей частной компании была организована с размахом. Судя по возникшему ажиотажу, ожидать недостатка зрителей не приходилось. К тому же затея Беляева легла на благодатную почву. Дело в том, что в первой половине ХХ века у светской публики и обывателей ощущался настоящий голод на экзотику. Особым спросом пользовались фотографии «диких» народов. Порой в качестве экспонатов выступали и сами люди – представители экзотических племён, которых специально привозили на выставки. Сегодня такая практика показалась бы нам унизительной, однако в то время она воспринималась как ещё один аттракцион.

Кроме простой любопытной публики такие выставки привлекали внимание и учёных-антропологов. Поэтому неудивительно, что некоторые из них посетили «Индейскую фантазию» и оставили о ней ценные записи. К примеру, бывший в то время в Аргентине швейцарский антрополог Альфред Метрё писал:

«И вот они представили излечение одной девушки, которую укусила змея. Шаман принёс девушку на руках и положил её на землю. Девушка стонала, бормоча одни и те же слова звенящим и театральным голосом. Шаман пустился в пляс вокруг девушки, потом впился в рану и звучно высосал кровь. Группа юношей и девушек с длинными шестами, с которых свисали копыта косули, ритмично передвигаются вокруг девушки, в то время как шаман продолжает свои заклинания. Девушка излечилась. И тогда все стали танцевать. Меня привели в восторг красота их смуглых тел, блеск одежд и лент, это сочетание красного и коричневого. Это представление было восхитительным».

Как видим, за успехом в Асунсьоне последовал успех в Буэнос-Айресе, что позволило всей труппе заработать неплохие деньги. Выручка была поделена согласно индейским обычаям: часть выдали всем участникам представления, другая же часть пошла на общее дело – строительство первой в Парагвае индейской школы, создание которой давно планировалось Беляевым.

Здесь индейцы могли бы по доброй воле изучать азы современной жизни, начиная с чтения и письма на испанском и на своих родных языках, заканчивая сельским хозяйством, которое у них ещё не сильно было развито.

После некоторых колебаний и раздумий правительство всё же выделило землю под строительство школы. Она находилась на одном из островов реки Парагвай, разделяющей страну на две части – обжитые земли и дикий Чако Бореаль. В этом прослеживалось что-то символическое, ведь остров стал своего рода мостом, перекинутым между прошлым и будущим, привычным и новым укладом жизни. Общину было решено назвать в честь одного из первых защитников индейцев, почитаемого ими доминиканского монаха XVI века по имени Бартоломе де лас Касас[59].

В этой школе группа добровольцев, среди которых, естественно, был и Иван Беляев, обучала индейцев навыкам жизни в большом мире, при этом стараясь максимально сохранить их национальные традиции. В созданной общине воплотились и отдельные элементы «Русского очага» – земля и имущество здесь были общими и принадлежали всем членам племени. Впрочем, такой уклад был привычен для индейцев ещё задолго до их встречи с Беляевым, потому и не вызвал никаких протестов.

Вклад Беляева в жизнь местных племён поистине сложно переоценить. Даже простое перечисление сделанного им в области защиты прав индейцев уже впечатляет. Помимо Общины де лас Касас благодаря его усилиям и упорству были созданы Национальный патронат по делам индейцев, Ассоциация индианистских исследований, открыт этнографический музей, создана кафедра сравнительного изучения индейских наречий при Асунсьонском университете. Наконец, им же была написана «Декларация прав индейца», положения которой в итоге были включены в Конституцию Парагвая 1992 г.

Читая про все те колоссальные усилия, которые приложил уже достаточно пожилой Беляев для защиты индейцев, особенно приятно осознавать, что по крайней мере в этой истории чувства оказались взаимными. Беляев не просто удостоился солидного прозвища «Сильная Рука», но и был провозглашён «Великим Шаманом», почти что мессией, которого даже после смерти будут почитать и ждать его возвращения. До сих пор среди индейцев мака можно встретить тех, кто ещё помнит Великого Шамана – и кто искренне благодарен ему за сохранение своего народа.

* * *

Вплоть до самых последних лет своей жизни Беляев принимал активное участие в жизни индейских племён. По-другому он просто не мог: не в его характере было оставить тех, кто однажды доверился ему. Возможно, отчасти индейцы заменили ему несостоявшийся «Русский очаг» и детей, которых, к сожалению, у него так и не появилось. Впрочем, такое нередко встречается в биографии выдающихся людей – как будто они приходят в этот мир для того, чтобы согреть своим светом всех нуждающихся, но при этом ничего не оставить для себя.

Обстановка в его доме, по воспоминаниям многих очевидцев, граничила с нищетой, ведь свою военную пенсию, он, не задумываясь, тратил на индейцев. Однако супруги Беляевы, казалось, не замечали этого и довольствовались тем, что даже в глубокой старости могут принести кому-то пользу и протянуть руку помощи. Периодически недоброжелатели из русской диаспоры пускали нелепые слухи, будто Беляев под влиянием индейцев совсем одичал, перестал следить за собой, живёт в доме без крыши и ходит в лохмотьях. Разумеется, это не соответствовало действительности. Даже самые последние фотографии Беляева, сделанные незадолго до его смерти, не оставляют сомнений в том, что Ивану Тимофеевичу до последних дней удалось сохранить облик настоящего русского офицера. На нас пристально смотрит неизменно подтянутый (несмотря на возраст!) человек в идеально белой рубашке и безупречно выглаженных брюках, что никак не соответствует тому образу, который стремились создать его недруги.

Оставшиеся после его смерти письма свидетельствуют о том, что даже в старости он сохранял ясность ума и умение грамотно донести свою мысль, что, кстати, и в молодом возрасте свойственно немногим. В 1952 г. в ответ на какую-то нелицеприятную статью об аборигенах в парижской газете «Русская мысль» он пишет в присущем ему подчёркнуто вежливом стиле:

«Убедительно прошу простить мне беспокойство и прийти в защиту целой расы, оклеветанной теми самыми, кто нашёл приют и кусок хлеба на залитой их кровью земле. ‹…› О народах этой загадочной расы, об их характере, о таинствах и религии пусть говорит вам мой официальный отчёт. Что же до их природного благородства, изумительного знания природы, стойкости в опасностях, непоколебимости в дружбе – свидетельствуют 14 экспедиций, выполненных только благодаря их содействию в романтической обстановке, могущей заставить побледнеть страницы прославленных романов».

19 января 1957 г. Иван Тимофеевич Беляев тихо ушёл из жизни. Его отпевали по православным традициям в церкви Пресвятой Богородицы, однако при нём неотступно, на протяжении всей службы присутствовали десятки индейцев, которых никто не посмел выгнать из храма. Впрочем, в их преданности своему защитнику никто и не сомневался. Интересно другое: как только в городе стало известно о кончине генерала, у церкви постепенно начала собираться вся русская община. Даже те, кто в последние годы избегал любых контактов с Беляевым, пришли почтить его память. Несмотря на все накопившиеся разногласия, каждый чувствовал, что в лице Беляева ушла целая эпоха – и ушёл человек, про которого можно было бы сказать «Ecce Homo!»

На следующий день после отпевания индейцы торжественно под свои традиционные ритуальные песни водрузили тело своего учителя на лодку и отправили его в последний путь, по направлению к острову, на котором располагалась основанная им индейская община. Здесь он нашёл своё последнее пристанище.

Впоследствии, когда участившиеся разливы реки стали слишком часто затоплять остров, его прах спрятали в основание постамента, на который поместили бюст генерала. Постамент был установлен на четырёх высоких опорах так, что даже во время паводка этот памятник защитнику индейцев и герою Чакской войны как будто плывёт над водной гладью, пристально всматриваясь вдаль.

* * *

Итак, настало время подвести итог этой главы. Кем же был этот парадоксальный Беляев, чьей биографии хватило бы на нескольких человек? Следует ли его назвать созидателем или мечтателем, прагматиком или оппортунистом? Чего было больше в его жизни – неудач или побед?

Но почему-то ужасно не хочется извлекать из этой красочной биографии какой-то бесцветный сухой остаток и ставить на ней штамп. Ведь такие деятели, как Беляев, не могут быть помещены в прокрустово ложе привычных шаблонов.

Так о ком же эта глава? Может быть, она просто о счастливом человеке, которому всё-таки удалось воплотить свою детскую мечту? О том, кто сумел найти своё предназначение и потому был способен сиять удивительным внутренним светом, которым он охотно делился с каждым. И вдвойне приятно, что таким человеком был выходец из России.

P.S. А нефть в Чако всё-таки нашли. Спустя почти 80 лет после окончания войны за этот труднодоступный регион – в 2012 г. – геологи наконец-то отыскали там чёрное золото.

Как распорядится Парагвай этой находкой, полученной благодаря отваге предыдущих поколений – парагвайцев, индейцев и русских эмигрантов, покажет время.

Что ещё можно почитать о генерале Беляеве?

К счастью, в начале XXI века интерес к личности Беляева постепенно возрождается, и я могу с радостью порекомендовать к прочтению достаточно подробные источники о его жизни.

Самой полной и тщательно составленной биографией И.Т. Беляева на данный момент, безусловно, является книга Бориса Мартынова «Русский Парагвай». Полагаю, что без скрупулезных исследований Мартынова все последующие статьи и заметки, которые сейчас можно найти в интернете, были бы невозможны.

Далее, нельзя обойти стороной и дошедшую до наших дней автобиографию самого Беляева «Записки русского изгнанника». Правда, про парагвайский период своей жизни автор написал весьма скупо, но воспоминания о жизни в России заслуживают интереса.

Для тех же, кто предпочитает видеопросмотр чтению, можно порекомендовать документальный фильм «Русский Парагвай. Путешествие одного генерала» из цикла «Русскiе безъ России».

Кроме того, счастливые знатоки испанского без труда найдут на Youtube короткие документальные видео и новостные сюжеты о почётном гражданине Парагвая Беляеве и о сегодняшней жизни основанной им индейской общины. Отдельного внимания заслуживает испаноязычный портал гуарани (www.portalguarani.com), где с избытком собрана информация как о Беляеве, так и об истории Парагвая в целом.

Наконец те, кто всерьёз заинтересовался ходом Чакской войны и при этом хорошо владеет английским языком, наверняка с удовольствием прочтут книгу американского исследователя Дэвида Зука «Чакская война» (David H. Zook, Jr. «The Conduct of the Chaco War»).

Источники:

Книга Б.Ф. Мартынова «Русский Парагвай».

«Записки русского изгнанника», И.Т. Беляев.

Фильм «Русский Парагвай. Путешествие одного генерала» из цикла «Русскiе безъ России».

Статья на Портале гуарани «Иван Беляев» («Juan Belaieff») (http://www.portalguarani.com)

Статья Чрезвычайного и Полномочного Посла России в Парагвае Г.И. Машкова «Жизнь и судьба русского генерала в Парагвае» («Vida Y Destino De Un General Ruso Y Paraguayo»).

Статья З. Сарапулова «Русский Парагвай» («El Paraguay ruso» por Zajar Sarápulov).

Статья в газете «Ultima Hora» «Индейцы вспоминают генерала царской армии, который пользуется уважением в Парагвае как их благодетель» («Indígenas recuerdan a general zarista considerado su benefactor en Paraguay»).

Статья Наталисио Олмедо «Сражения у Питиантуты» («Acciones De Pitiantuta» por Natalicio Olmedo).

Книга Карлоса Зубизаррета «Сто жизней Парагвая» (Cien Vidas Paraguayas – por Carlos Zubizarreta).

Статья Марианы Жиордано «От Божжиани к Метрё. Антропологическая наука и фотография в Гран Чако» («De Boggiani a Metraux. Ciencia antropológica y fotografía en el Gran Chaco», Mariana Giordano).

Статья на сайте «Чако без границ» (www.chacosinfronteras.com) «Иван Беляев: Juan Belaieff: El General Ruso Que Ayudó A Paraguay A Ganar La Guerra Del Chaco Y Se Compenetró Con Los Maká».

Газета «Парагвай» от 29 апреля и от 2 сентября 1934 года.

Газета «Русский в Аргентине» от 1 июня 1940 года.

Рукописи И.Т. Беляева.

Статья ресурса «РБК» (https://www.rbc.ru/) «В Парагвае нашли нефть» от 27 ноября 2012 года.

Глава 6. Танец как способ бытия: Jia Ruskaja / Я Русская. Евгения Фёдоровна Борисенко (Италия)

Мало кто задумывается о таком явлении, как символ. Кажется, что оно имеет весьма опосредованное отношение к нашей повседневной жизни, а то и не имеет вовсе. Когда вы слышите это слово, что рисует вам воображение? Алхимические знаки? Или же лаконичные математические формулы? Но и то и другое – своеобразная экзотика в мире символов.

В тех или иных «опознавательных знаках» нуждаются все сферы человеческого бытия – от духовных до самых приземлённых. Кресты, полумесяцы, зарегистрированные товарные знаки, эмблемы, гербы и флаги государств – всё это вызывает у нас целый шквал ассоциаций. Таким образом, символ, пусть даже самый лаконичный, способен вместить в себя любой объём информации.

Политика тоже нуждается в символах. Особенно наглядно в XX веке это продемонстрировали тоталитарные режимы, каждый из которых – от Испании до Северной Кореи – был отмечен глубоким символизмом. Десятки эмблем служили таким режимам не хуже, чем современные пиар-агентства, ведь они продумывались с особой тщательностью, чтобы от одного взгляда на такой символ можно было испытать одновременно восторг, благоговение и ужас.

Одним из таких символов эпохи стала идея о «новом человеке». Именно «новый человек» – будь то советский гражданин или последователь идей чучхе – должен был вместить в себя все мыслимые и немыслимые положительные качества, которые коротко можно охарактеризовать всем известной фразой: «В здоровом теле здоровый дух».

Однако существовать человек нового формата должен был вовсе не ради себя самого. Всё его совершенство должно быть брошено на благо коллектива, нации, страны. Отсюда – и массовые парады, шествия, митинги, на которых «новые люди» должны зримо проявить свои лучшие качества.

Режимы «сильной руки», как правило, избегают излишнего эстетства и рафинированности, заявляя, что это – атрибуты слабых, не способных к борьбе людей. Однако было бы огромной ошибкой полагать, что у тоталитаризма не существует своей эстетики. Напротив, именно определённая эстетика становится ещё одним из символов строя.

В Италии, где с приходом Муссолини фашизм прочно закрепился на два десятилетия, режим нуждался в своей эстетике едва ли не больше, чем в других тоталитарных странах. Будучи колыбелью античности, а затем и Возрождения, Италия не могла довольствоваться одной военщиной. Режим должен был создать не только жёсткий и решительный образ сражающегося итальянца, но и женскую модель поведения, возвышенный облик «новой итальянки». Воплощением такого образа стала… русская эмигрантка Евгения Борисенко.

* * *

Евгения родилась в 1902 г. в семье офицера российской армии Фёдора Борисенко и домохозяйки Екатерины Курагинской. Всё её детство прошло в Крыму, в одном из немногих мест в составе России, где до сих пор ещё можно встретить следы влияния античной цивилизации. Образы, оставшиеся от той далёкой эпохи, – белоснежные колонны и полуразрушенные стены древних храмов – повлияли на эстетические вкусы маленькой Жени, которая рано начинает восхищаться искусством Древней Греции, Римской цивилизацией и вообще всем, что связано с античностью.

С раннего детства Женя обучалась танцевальному искусству. Однако обучаются танцам многие, а избирают его в качестве своего жизненного пути – единицы. Одной из таких «избранных» и стала наша героиня. Девочка погрузилась в новое занятие с головой настолько, что с какого-то момента уже не представляла себя без плавных, лёгких движений под музыку. Танец стал квинтэссенцией её личности и всей жизни; для неё он вбирал в себя всё и был всем – от Альфы до Омеги. Наверняка для многих эти слова покажутся излишне возвышенными, однако в определённом смысле танец стал для девушки единственно возможным способом существования. Звучит, по меньшей мере, странно? Однако в начале XX века так думала далеко не одна только Евгения Борисенко.

О том, что на рубеже эпох зачастую происходит критический пересмотр всего старого и поиск нового, думаю, лишний раз говорить не требуется. А о том, что пересмотр мировоззрений на стыке XIX и XX веков стал особенно всеобъемлющим, – и подавно. Пожалуй, ещё никогда с такой жаждой европейцы не искали новых путей во всём: от науки до общепринятых норм поведения. Новое поколение устало от тяготевших над ним условностей и планировало создать новый мир, в котором всё будет намного проще, естественнее и – прекраснее. Вместо накрахмаленных воротничков – обычные рубашки, вместо тугих корсетов – природные изгибы тела, вместо аристократов и простолюдинов – равноправные граждане.

Преобразования не могли не затронуть отзывчивую на перемены сферу искусства. Целый ряд известных танцоров и хореографов открыто призывали к радикальному отказу от старых, заученных и отрепетированных до автоматизма движений – и к активному поиску новых форм танца. Он виделся им как эмоциональный, непроизвольный, естественный – словом, полной противоположностью классической школы. Все движения должны быть максимально спонтанны и свободны от всяких канонов. Так зародилось новаторское танцевальное направление – свободный танец.

В нашей стране свободный танец прославился благодаря Айседоре Дункан[60], которая была одной из тех, кто стоял у истоков этого направления. К слову сказать, сама американка Дункан известна у нас намного лучше, чем уроженка Керчи Евгения Борисенко. Однако их объединяло как минимум два общих стремления: разработать новый вид танца и с его помощью вылепить современных женщин, для которых танец станет повседневностью. По замыслу создателей свободного танца в обозримом будущем любая женщина должна была овладеть грациозными ритмичными движениями и стать чуть ли не богиней на земле, в которой интеллект сочетался бы с изяществом и красотой. Словом, для женщин уже готовился свой вариант «сверхчеловека».

Константинополь начала ХХ века

Представляется, что немалую роль в возникновении свободного танца сыграло и развитие психоанализа, который стал крайне популярным на стыке веков. Желание проникнуть в потаённые уголки сознания породило интерес к природному началу человека, не связанному условностями общества.

Оглядываясь назад, многие творческие люди были склонны обвинять во всех существующих проблемах косные христианские догматы, которые доминировали на континенте на протяжении многих веков. Поэтому на роль «золотого века» интеллигенцией была назначена эпоха античности, которая многим представлялась счастливым временем без лишних предрассудков и со здоровым, естественным взглядом на человека, его тело и потребности.

Рим начала ХХ века

Свободный танец был своего рода возвращением к естественному античному танцу, именно поэтому многие исполняли его в просторных, развевающихся одеждах наподобие пеплосов[61]. В целом новый танец впитал в себя бунт против всего устаревшего, дух безграничной свободы и индивидуализма, а также изрядную долю эротики. Идеальная смесь для молодых девушек, смело смотрящих в новый мир!

Но вернёмся к Евгении. После начала Первой мировой войны, а затем и революционной смуты, девушке и её семье стало не до танцев. Как именно происходило её бегство из России, смогла ли Евгения покинуть Крым вместе с близкими или же ей пришлось спасаться одной – остаётся неизвестным. Но, так или иначе, в 1920 г. молодая женщина, как и тысячи других русских беженцев, оказывается в Константинополе.

А дальше по какой-то неясной причине её жизнь внезапно ускоряется, и за год-полтора она успевает прожить то, на что у многих уходит не одно десятилетие. Всё в том же 1920 г. она выходит замуж за англичанина Эванса Дэниела Пола (Evans Daniel Pole). По всей видимости, в конце этого же года (или в начале следующего 1921 г.) у неё рождается сын, после чего брак распадается. Отец с сыном уезжает в Лондон, а Евгения устремляется в Рим. По крайней мере, все источники сходятся в том, что в июне 1921 г. она уже была в Вечном городе.

Был ли этот странный брак вызван мимолётной связью и последовавшей беременностью, в результате которой молодые люди были вынуждены зарегистрировать отношения, дабы соблюсти все приличия? И что чувствовала Евгения, навсегда расставаясь со своим маленьким сыном? Пока что это невозможно установить доподлинно. Многочисленные статьи, посвящённые нашей героине, достаточно подробно освещают её творчество, но почти полностью умалчивают о личной жизни. Мы можем лишь предположить, что Евгения не собиралась становиться обычной домохозяйкой и послушной женой.

Единственным интересовавшим её предметом по-прежнему оставался танец.

Евгении посчастливилось обладать одной крайне полезной для будущей артистки чертой: она точно знала, чего хотела, и не боялась идти к намеченной цели. Эта привлекательная, общительная и, без сомнения, амбициозная 19-летняя девушка почти сразу же после приезда в Рим прилагает усилия к тому, чтобы стать частью здешней богемы. И ей это удаётся с завидной быстротой: она заводит знакомство с Антонио Джулио Брагалья – одним из ярких представителей футуристического движения в итальянском искусстве того времени.

Будучи многогранным человеком, Брагалья вошёл в итальянскую историю в первую очередь как новатор и популяризатор фотоискусства. Его эксперименты привели к возникновению нового течения в фотографии под названием «фотодинамизм». Брагалье нравилась эстетика «следов» и всевозможных «наложений», которые достигались за счёт движения фотографируемого объекта и его яркого освещения. В целом, даже сегодня его работы вызывают неоднозначную реакцию, однако в кругах итальянской богемы 1920-х годов Брагалья, безусловно, был значимой величиной.

Ещё одна из его заслуг – это создание так называемого Дома искусств Брагалья, который Антонио «скромно» назвал в честь себя самого. Как сказали бы сейчас, Дом искусств стал площадкой для самых смелых экспериментов. Двери Дома Брагалья были открыты для творчества всех направлений: здесь читали лекции, издавали книги и журналы, выступали звёзды балета, устраивали мимические и танцевальные вечера… Правда, усердие новаторов могли оценить не все, и один раз новоиспечённому Дому искусств даже пришлось сменить месторасположение, потому как жильцы соседних домов выступили категорически против «футуристического» шума и топота.

И пусть эксперименты Дома Брагалья не всегда находили понимание у простых сограждан, однако для творческих людей 1920-х годов он светил ярко, подобно путеводной звезде. Лучше всего о значении Дома сказал много лет спустя итальянский писатель и режиссёр Курцио Малапарте: «…все лучшие из нас родились там: из того литературного, художественного, театрального опыта, из тех встреч со всем самым новым и дерзким, что было в европейском авангарде ‹…› Нужно мысленно перенестись в нищую, ханжескую, провинциально-обывательскую, мелкобуржуазную страну, каковой в идейном и художественном отношении являлась тогдашняя Италия, чтобы осознать значение Антона Джулио Брагальи и объединившейся вокруг него молодёжи, жаждущей обновления искусства и литературы».

Юная Евгения из России сумела органично войти в этот круг избранных, для которых Брагалья предоставил возможность продемонстрировать миру свой талант. 4 июня 1921 г. она дебютирует здесь в сольном концерте «Мимические действия и танцы», и сразу же обращает на себя внимание своей безупречной пластикой, изящными движениями и ослепительной красотой. В её образе проглядывало что-то античное. И здесь же с лёгкой руки основателя Дома она получает псевдоним, который быстро вытеснит её настоящее имя и под которым она войдёт в историю. «Я русская» – эти слова призваны звучать гордо и украшать танцовщицу лучше любой диадемы. Это своего рода пароль в мире танца, потому что уже давно всем известно, что лучшие танцовщицы – это именно русские.

Конечно, выбор такого псевдонима был в первую очередь достаточно успешным коммерческим ходом.

Во-первых, слава русских балерин гремела на всю Европу благодаря балетам Дягилева[62]. В этом смысле утверждение о непревзойдённости русских танцовщиц – вовсе не пустой звук. Русские танцовщицы неизменно привлекали к себе внимание, а билеты на представления с их участием неизменно пользовались спросом. Некоторым балеринам того времени даже приходилось брать себе русские псевдонимы. К примеру, английская балерина Лилиан Элис Маркс выступала под именем Алисии Марковой, Хильда Мюнингс – под именем Лидии Соколовой, Ева Хартвиг стала известна как Вера Зорина, а Сидни Хили-Кей – как Антон Долин. Так почему бы по-настоящему русской танцовщице не заявить о своём происхождении и не использовать его как зарекомендовавший себя знак качества?

Я Русская

Во-вторых, получилось действительно экстравагантно и необычно. Зрителю открыто заявляли без всяких лишних вывесок и имён – перед вами выступает Русская. И этим уже всё сказано.

Кажется, что с псевдонимом всё предельно ясно, однако некоторые статьи, посвящённые знаменитой танцовщице, приводят совсем другое сценическое имя – Ия Руская. Звучит как минимум странно – хотя бы потому, что оно теряет всякий смысл. Становится непонятно, что именно в него вкладывали создатели? К тому же имя Ия не имеет широкого распространения в нашей стране. И совсем уж неясно, почему в слове «русская» стоит только одна буква «с»!

Причиной такой путаницы стала транслитерация псевдонима с русского на итальянский язык – и последующее неверное его прочтение. Jia Ruskaja – именно так пишется псевдоним Евгении Борисенко по-итальянски, и именно этот вариант псевдонима является исходным, использовавшимся самой танцовщицей. Имя же «Ия» писалось бы как «ia». В то же время из-за итальянского написания, с которого делается перевод по правилам транслитерации, русские источники пишут псевдоним с одной, а не с двумя буквами «с». Поэтому, заметив необычное написание «Я Руская» (а именно так пишут во многих статьях), не спешите гневаться – это тот редкий случай, когда грамматическая ошибка таковой не является. Мы же в этой главе решили остановиться на привычном для читателя варианте с двумя буквами «с»: согласитесь, так читать текст будет намного проще.

После первых успехов в Риме Я Русская решается покорить танцевальную столицу Европы – Милан. Именно здесь выступают самые прославленные балерины и танцовщицы, именно в этом городе зажигаются настоящие звёзды. Наверняка многим, кто был знаком с юной эмигранткой, казалось, что она пытается покуситься на слишком большой кусок пирога. Ведь одно дело – успех в Доме Брагалья, своеобразном клубе «для посвящённых», где собиралась прогрессивно мыслящая публика. И совсем иное – успех в Милане! Огромное количество старлеток восторженно уезжало в этот город в надежде покорить его… и, поджав хвост, возвращалось обратно. Но если бы последнее произошло с нашей героиней, мы бы о ней так ничего и не узнали.

Медленно, но верно слухи о красоте и таланте новой танцовщицы с броским псевдонимом расползаются по Милану. Даже сейчас, когда эталон женской красоты сильно изменился, при просмотре сохранившихся видеозаписей её выступлений становится понятно, что она просто не могла остаться в тени. Евгения одновременно походила и на античную мраморную статую, и на женщину-вамп. Идеальные пропорции, удивительная стройность, матовая кожа в сочетании с ярко накрашенными губами и широко раскрытыми глазами делали из неё настоящий секс-символ. Зрители уже не знали, на что обращать внимание в первую очередь: то ли на саму красавицу, то ли на её необычные «свободные» танцы, в которых без труда прочитывалось что-то восточное.

Выступления Я Русской походили на наполненное тайным символизмом поклонение древнему языческому божеству в исполнении прекрасной жрицы. При этом ей удавалось обходиться без малейшего намёка на вульгарность. Природный эротизм умело сочетался в её танце с плавными движениями и грацией, что свидетельствовало о настоящей одарённости. А любое дарование и умение им грамотно распорядиться рано или поздно вызывает уважение.

Те, кто хотел видеть в молоденькой эмигрантке симпатичную пустышку, которая только и умеет, что выгибать руки и ноги под нужным углом, глубоко ошибались. Евгения подходила к своему делу со всей серьёзностью, пытаясь разработать свою собственную философию танца.

В 1927 г. в возрасте 25 лет она выпускает свою первую книгу «Танец как способ бытия», которая была переиздана через год.

Кадр из фильма «Юдифь и Олоферн»

Название говорит само за себя – содержание книги совсем не поверхностное. Это может быть странно для обычных зрителей, но абсолютно естественно для самой Евгении, которая уже полностью посвятила всю себя танцу. А для того, кто собрался отдавать всё своё время и силы чему-либо, оно обязательно будет наполнено важным (если не сказать вселенским) смыслом. И уже даже не суть, идёт ли речь о спорте, искусстве или бизнесе. Для увлечённых людей любой предмет может стать смыслом бытия.

Конец 1920-х годов наиболее плодотворен для нашей героини: в 1928 г. в Театре Эспозицьоне (Teatro dell'Esposizione) в Милане она производит фурор, исполняя «индийскую мономимическую легенду» – «Сумитра». С помощью пластики и движений она пытается оживить образ мифической индийской царицы из эпоса «Рамаяна», распознавшей в Раме спустившегося на землю бога. При этом следует сказать, что одним из главных элементов танцевальной философии Я Русской стал уход от нарратива, от прямого повествования. Если большинство классических балетных танцев задумывались исключительно в контексте какой-либо истории, которая «рассказывалась» зрителю, то русская танцовщица намеренно уходит от этого приёма. Для неё нарратив – элемент литературы или песни, но никак не танца. По её замыслу настоящая танцовщица не должна рассказывать – она должна быть тем, что она танцует, должна уметь станцевать не только человека, но и любое явление – дождь, ручей, волны.

Очень схожий подход к танцу практиковала и Айседора Дункан. Она писала: «Ветер? Я – ветер. Море и луна? Я – море и луна. Слёзы, боль, любовь, полёты птиц? Я – это они все».Поэтому на сцене Я Русская вовсе не рассказывала историю индийской царицы – она становилась ею. По замыслу танцовщицы каждое её движение, каждый шаг должен был выразить всю внутреннюю суть Сумитры, а что касается самой истории… пусть о ней прочтут в книгах. Кому интересен придуманный кем-то сюжет, если перед вами – сама Сумитра?

В 1929 г. Я Русская пробует себя в новой ипостаси – как актриса немого кино в ленте «Юдифь и Олоферн». Ей вновь достаётся роль мудрой и одновременно соблазнительной женщины, которую она исполняет с присущей только ей грацией. Впрочем, киноактрисой она так и не стала, ведь её призвание ревностно требовало к себе постоянного внимания. Разрываться между профессиональными танцами и кино молодая женщина даже и не думает – её выбор уже давно сделан. Тем более что в том же году она открывает свою первую собственную школу в театре Даль Верме (Teatro Dal Verme) в Милане. Если этот город ею ещё не покорён, то, по крайней мере, он её признал!

Тем временем ревущие двадцатые стали не только эпохой футуризма и перемен, но и эпохой восхождения на политическую арену новой идеологии. Пока Я Русская раздумывает над философией танца, а Антон Брагалья с компанией единомышленников – над тем, как сделать свой Дом искусств ещё «футуристичней», к власти приходит Бенито Муссолини[63].

Это был первый авторитарный правитель в Европе ХХ века, если не считать Ленина. Однако, в отличие от последнего, ему удалось захватить власть вполне мирным путём, организовав так называемый «Поход на Рим». Поход, как и многие аспекты правления Муссолини, носил символический характер: сумев сплотить вокруг себя достаточно большое количество последователей, он повёл их на столицу Италии, которая была «покорена» храбрыми воинами Муссолини без единого выстрела, ибо горожане уже давно с трепетом ждали своего героя.

Причины этой тоски итальянцев по «сильной руке» в целом совпадают с теми, которые привели к власти Гитлера в Германии. Несмотря на то, что Италия не проигрывала Первую ми ровую войну, а, напротив, в 1915 г. присоединилась к Антанте, по результатам войны она сочла себя обделённой и глубоко обиженной. Ей не досталось почти ничего из обещанных территорий, которые быстро были разделены между более влиятельными союзниками. Естественно, итальянцам, как расстроенному ребёнку, срочно понадобился утешитель, который смог бы вернуть чувство собственной исключительности. Прибавьте к этому нищету и слабую образованность основной массы итальянского населения, и вы поймёте, что даже если бы Муссолини не существовало, его было необходимо выдумать.

Поскольку Италия чувствует себя ослабленной, но при этом мечтает о величии, Муссолини разумно решает возродить античный культ силы, здоровья и физической привлекательности. Страна нуждается в доблестных воинах, а что за воин без железных мускулов? Естественно, у него должны быть и несгибаемая воля, и высокие моральные принципы, но всё это сложно разглядеть сразу – в отличие от физически развитого тела. А большинство итальянцев, как мы помним, – простые люди из глубинки, им необходима наглядность. Постепенно в Италии складывается что-то вроде культа здорового тела, которому немало способствует и сам Муссолини, не стеснявшийся позировать перед фотографами с обнажённым торсом. Он явно относился к типу диктаторов-экстравертов, которые обожают выступать перед толпой и максимально тиражируют свои изображения. Муссолини теперь буквально везде – на фото, в кинохронике, на митингах. И это тоже своего рода символ – присутствие дуче должно быть физически ощутимо в каждом, даже самом удалённом от Рима итальянском доме.

Таким образом, всё, относящееся к физической культуре, вызывает у Муссолини неподдельный интерес. Итальянцы под его началом должны быть готовы отвоёвывать своё место под солнцем, следовательно, необходимо закалять их тела. А кто вдохновит солдат на победу лучше, чем женщины? Естественно, тоже сильные, физически крепкие, но при этом обязательно красивые. На роль такой «ролевой модели для женщин» Я Русская подходила как никто другой.

Некоторые исследователи отмечают, что в Италии произошла своего рода «национализация тела»: каждый итальянец должен был служить новому строю и физически совершенствоваться. Плакаты со спортивными юношами и девушками стали «лицом» нового режима.

«Национализации тела» также способствовали меняющиеся нравы и взгляды на допустимость в одежде. Если раньше оголённость считалась грубым нарушением морали, а тело человека скрывали длинные рукава, брюки, юбки и кофты, то теперь те, кто давно высмеивал ханжество, могли вздохнуть с облегчением. Загорелые руки и ноги больше не нужно было скрывать от посторонних глаз – они стали предметом восхищения, а не поводом стыдливо опустить глаза.

Причём эти перемены касались как мужчин, так и женщин, поэтому можно сказать, что 1930-е годы в Италии – годы первой сексуальной революции. Девушки и юноши вместе маршируют, занимаются спортом, всё больше проводят время бок о бок – теперь их объединяет общая идея о грядущем величии Италии. Для девушек всё это в новинку – ещё недавно их жизнь была ограничена церковью и кухней, а теперь они – устроительницы нового мира! Но взамен их открытые, красивые тела становились символом фашисткой Италии, «национализировались» в пользу государства.

«Фашизм желает человека активного, со всей энергией отдающегося действию, мужественно сознающего предстоящие ему трудности и готового их побороть. Он понимает жизнь, как борьбу, помня, что человеку следует завоевать себе достойную жизнь, создавая прежде всего из себя самого орудие (физическое, моральное, интеллектуальное) для её устроения. Это верно как для отдельного человека, так и для нации и для человечества вообще. Отсюда высокая оценка культуры во всех её формах (искусство, религия, наука) и величайшее значение воспитания».

Множество подобных высказываний Муссолини давали полный карт-бланш всем деятелям культуры, кто был готов поддержать образ идеального во всём итальянца «новой эпохи», дабы получить определённые бенефиции: места на выставках, выступления на лучших подмостках Европы или рекордные тиражи публикаций.

Была ли тут сделка с совестью? Едва ли. Задай мы такой вопрос современникам Муссолини, многие из них посмотрели бы на нас с большим удивлением. Многие итальянцы искренне поддерживали своего дуче, ведь благодаря ему народное самосознание (и даже некоторые социальные показатели жизни), безусловно, поднялись. Так, каждый итальянский ребёнок вне зависимости от достатка родителей получал возможность проводить один месяц в году в оздоровительном лагере за счёт государства. Ещё совсем недавно бедные семьи из трущоб даже помыслить не могли о таком подарке для своих детей! К тому же слово «фашизм» в начале века ещё не вызывало никаких жутких ассоциаций. Просто новая вывеска, за которой итальянцам обещают перемены к лучшему.

Как бы там ни было, режимы сменяют друг друга, а у простого человека жизнь всего лишь одна. И всё, что он может сделать, – это как можно лучше распорядиться ею в сложившихся вокруг него обстоятельствах. Талант Евгении и был всей её жизнью, вне рамок которого она даже не могла себя представить. Молодая танцовщица, как и многие другие деятели искусства, выказывает покорность режиму – за это её ждёт и награда в Италии, и последующее забвение на исторической родине.

Любопытно, что Евгения продолжает выступать под своим псевдонимом. Причём она не меняет его даже во время Второй мировой войны. Такую лояльность со стороны властей к публичному человеку, который открыто подчёркивает своё происхождение из вражеской страны, сложно представить в Германии или СССР того времени. Возможно, такое попустительство можно объяснить не только более мягким режимом, но и заслуженным авторитетом самой танцовщицы. «Я Русская» – это уже бренд, который никто не собирается менять. Тем более что постепенно Муссолини отходит от чисто националистического подхода к понятию «итальянец» и сводит его, скорее, к состоянию души, а не к чистоте крови: «Раса! Это чувство, а не действительность: на 95 процентов – это чувство. Ничто никогда не заставит меня поверить, что сегодня существуют биологически чистые расы».

Как видим, звезда танцовщицы восходит на фоне общего национального подъёма и ожиданий великих перемен. Я Русская известна и востребована как никогда – в 1932 г. её назначают преподавателем танца в самом театре Ла Скала. То, чего другие достигают только в старости, она смогла добиться в 30 лет.

Правда, даже поддержка «сверху» не смогла полностью уберечь молодую преподавательницу от назревавшего скандала: традиционные подходы к обучению танцу, которые холили и лелеяли в Ла Скале на протяжении десятилетий, радикально отличались от подхода танцовщицы-футуристки. Спор с другими преподавателями и администрацией возникал буквально на каждом шагу. Сторонники старого и нового методов обучения решительно не могли сойтись в терминологии. К примеру, вопрос «что считать классическим танцем?» просочился даже за стены театра и живо обсуждался в газетах.

«И в чём же был спор?» – спросите вы. Дело в том, что для каждой из сторон «классика», которая, как известно, служит эталоном, была своя. Для корифеев Ла Скала под классикой понимался танец, как его преподавали ещё в их детстве строгие наставники, – вышколенные движения, отрепетированные до автоматизма, чёткая последовательность действий. В определённом смысле можно сказать, что под классикой в Ла Скала понимали исключительно академический танец.

«Какая же это классика? – спорили с ними прогрессивные последователи свободного танца. – Классическая эпоха – это Древняя Греция и Рим. Следовательно, классический танец должен быть максимально приближен к античному. А тогда никаких заученных движений не было! Только импровизация, только полёт души!» Неудивительно, что найти компромисс противоборствующим сторонам было чрезвычайно сложно.

Работать в подобной обстановке – всё равно, что сидеть на жерле вулкана, поэтому скорый уход Я Русской из Ла Скала был предрешён с самого начала. Никаких новаторских подходов здесь не ждали, поэтому все старания молодой преподавательницы разбивались о глухую стену непонимания. Впрочем, Евгения не сильно расстроилась – уныние было не в её характере. Не оценили, не поняли? Им же хуже! Покинув Ла Скала в 1934 г., она сразу же открывает свою вторую школу – на улице Спига (позже эта школа переехала на Монте Тордо). Газеты не замедлили сообщить об открытии школы знаменитой танцовщицы, а городские власти, может быть, чтобы сгладить неприятности с Ла Скала, построили для неё театр наподобие античного – под открытым небом на 2000 мест.

Ученицы Я Русской. Фрагмент фотографии 1950-х годов

Через год происходит по-настоящему знаковое событие в жизни уже знаменитой на всю Италию танцовщицы – в 1935 г. она выходит замуж за редактора газеты «Вечерний курьер» («Corriere della Sera») Альдо Борели. Где и как они познакомились, как развивались их отношения – к сожалению, об этом умалчивают как итальянские, так и русские источники. Связывало ли этих людей настоящее чувство или это был брак по расчёту? С уверенностью можно констатировать лишь одно – замужество изменило социальный статус русской эмигрантки в лучшую сторону.

Несмотря на заметную либерализацию нравов, статус замужней женщины в глазах общества всё ещё оставался выше положения «холостячки», тем более что Я Русской исполнилось уже «немного за 30». Кроме того, её новоиспечённый супруг был человеком с положением и достатком. Он не просто был лоялен режиму дуче, но и активно поддерживал его, являясь редактором крайне популярной проправительственной газеты. Не исключено, что во многом благодаря своему браку Евгения Борисенко наконец-то смогла получить гражданство. Тем не менее оставим вопрос о причинах этого брака открытым. Возможно, более глубокое изучение биографии Я Русской в будущем даст нам возможность ответить на него, опираясь на факты, а не домыслы.

Так или иначе, вместе с гражданством Евгения наконец-то обрела полную свободу действий и теперь могла полностью посвятить себя любимому делу, не задумываясь о юридических трудностях, которые всегда сопровождают лиц с неопределённым статусом. В своей новой школе Я Русская чувствовала себя полноправной хозяйкой и могла преподавать, исходя из своего собственного опыта и понимания танца, который, как мы помним, всегда оставался для неё не просто искусством, а способом бытия. В этот период спокойствия и максимальной отдачи творчеству она создаёт для учеников два своих самых известных балета, посвящённых греко-римским мифам: это танец жертвоприношения из «Ифигении в Авлиде» и «Похищение Персефоны».

Эффективность новых методов обучения подтвердилась на практике в 1936 г., когда ученицы Я Русской удостоились серебряного лаврового венка за участие в танцевальной конкурсной программе на Олимпийских играх в Берлине. Наверняка для неё как для педагога это был настоящий триумф и признание её заслуг.

Ею достигнуто уже многое, но знаменитая танцовщица не останавливается на этом: в 1940 г. Я Русская возвращается в Рим признанной танцовщицей и хореографом. Уже здесь она открывает свою третью школу, изначально названную Королевской школой танца (монархия относительно мирно уживалась с режимом дуче и просуществовала в Италии до 1946 г.). Ей выделяют шикарное старинное здание на одном из римских холмов, с которого открывается великолепный вид на город. К зданию примыкают пальмовые сады, среди которых разбиты площадки для занятий на свежем воздухе.

В интернете без труда можно найти сохранившуюся кинохронику 1940–1950-х годов, на которой видно и в каких условиях занимались ученицы, и на что они были способны. На одной киноплёнке синхронно танцующие под открытым небом девушки действительно напоминают античных красавиц, на другой – их движения отсылают нас к цивилизации Древнего Египта. Даже сейчас, спустя более полувека, их грация и лёгкость не могут оставить равнодушными.

И всё же при просмотре старых кадров не оставляет ощущение, что жизнь сыграла со свободным танцем злую шутку. Танец, зародившийся в эпоху психоанализа и изначально призванный отражать исключительно внутренний, глубоко индивидуальный мир, стал символом коллективной, массовой идеологии. Порою судьба относится к нам с нескрываемой иронией.

Однако эта школа не только сохранилась до наших дней, но и по-настоящему процветает, только теперь уже под названием Национальной академии танца (L'Accademia nazionale di danza). И если во времена Я Русской доступ сюда был отрыт только девушкам, то теперь отсюда выходят лучшие танцовщики Италии обоих полов.

Занятия в Королевской школе танца

Обучение в школе Я Русской было двухступенчатое: девочки 6-10 лет обучались в пропедевтической (подготовительной) секции, после чего уже могли перейти на второй уровень. При этом преподавательница ставила перед учащимися первой ступени цели, диаметрально противоположные академической школе танца. По её мнению, правильная осанка, постановка ног, прыжки и прочее были вторичны и могли «родиться» только из глубокого понимания танцовщицей природы музыки и танца. Именно поэтому в маленьких девочках воспитывали прежде всего чувство музыки, ритма, учили понимать движения и ощущения, которые появлялись под воздействием музыки.

Согласно новаторскому подходу Королевской школы, именно развитие восприятия музыки было первичной, если не сказать единственной, задачей для маленьких танцовщиц. Техника, отточенные движения – всё это изучалось и совершенствовалось на втором этапе обучения. Но без глубокого понимания музыки даже самая великолепная техника исполнения представлялась Я Русской бессмысленной и пустой. «Человек должен знать себя, а танцовщица должна себя слушать», – любила говорить она.

Разработанная Я Русской система движений вошла в историю танцевального искусства под названием орхестрика (orchestrica). Термин был выбран не случайно – в излюбленную танцовщицей античную эпоху под этим словом понимался комплекс упражнений, включавший в себя акробатику, танцы и игры под музыку. Можно сказать, что русской танцовщице удалось воплотить в жизнь мечту своей молодости и вернуть на подмостки часть утраченной античной культуры с её стремлением к совершенству тела и духа.

Но так уж повелось, что за эпохой героизма и веры в человека следует тяжёлый период прозрения и осознания тех преступлений, которые этот «новый человек» успел совершить ради прекрасных идей и возвышенных иллюзий. И тогда происходит закономерный отказ от того, что ещё вчера восхищало и к чему все стремились. И даже самые преданные поклонники «сильной руки» остаются один на один с парадоксом: почему в ХХ веке ни один диктаторский режим, несмотря на провозглашённые ими светлые ценности и идеалы, не продержался достаточно долго по историческим меркам?

Эпоха дуче в общей сложности длилась 25 лет и закончилась поражением Италии во Второй мировой войне. В 1945 г. Бенито Муссолини был жестоко убит, а его тело – вывешено на всеобщее обозрение вверх ногами. Как по мановению волшебной палочки началась резкая переоценка ценностей, и те, кто вчера был в фаворе, уже сегодня подвергались остракизму. На любую деятельность тех, кто так или иначе поддерживал фашизм, был повешен ярлык «политика соглашательства» с фашистским режимом. Возможно, именно поэтому достижения Я Русской не получили широкого мирового признания, а в нашей стране о ней почти никто не слышал. Если же её имя и называют в зарубежных статьях, то ей припоминают и «соглашательство», и сотрудничество с фашистскими молодёжными организациями.

Тем не менее нашей героине относительно повезло: внутри страны она по-прежнему пользовалась почётом и уважением. Ведь она никогда не являлась простой марионеткой режима, а обладала настоящим талантом и честно посвятила свою жизнь развитию танцевального искусства. Она вырастила целую плеяду талантливых учениц, которым завещала управление Академией танца. Возможно, её имя немного отошло на задний план, но о её заслугах перед искусством не забывают. В 1962 г. она получила Национальную премию «Золотая Минерва», а в 1965 г. – Международную премию имени Изабеллы д’Эсте. Её супруг также не подвергся суровым гонениям, был амнистирован и продолжал работать в газете до самой своей смерти в 1965 г.

Я Русская тоже оставалась «в строю» вплоть до последних дней: она продолжала руководить Академией танца и, кроме того, разработала систему записи танца, которую назвала оркестикографией. На первый взгляд идея записывать танец звучит странно, однако записывают же люди музыку с помощью нот! В результате в 1970 г. в свет выходит её книга под названием «Теория и запись танца». Это стало её последней данью искусству – в том же году великой танцовщицы не стало. Я Русская была с почестями похоронена на некатолическом кладбище Тестаччо, где, кроме неё, покоятся многие выходцы из России, в том числе известный художник Карл Брюллов[64]. На могильной плите высечены лаконичные слова, отразившие всю суть её жизни:

«Основательница Национальной академии танца. Посвятила хореографическому искусству с решительностью и самоотверженностью всю себя без остатка».

* * *

Что же можно сказать о наследии Евгении Борисенко сейчас, в начале XXI века? К счастью, интерес к её имени в последнее время возрождается. Созданная ею Национальная академия танца в Риме основала свою собственную премию «Я Русская», которой награждаются лица, внёсшие вклад в развитие хореографии или активно помогавшие студентам, входящим в профессиональный мир балета. Таким образом, награда органично охватывает те две области, в которых нашей героине удалось оставить свой след в истории: она прославилась и как танцовщица, развивавшая хореографию, и как прекрасный педагог.

В 2005 г. при Академии был создан театр, носящий имя её основательницы, – Teatro Ruskaja. Зрительный зал театра совсем небольшой, но это компенсируется его оригинальностью: над головами зрителей смыкаются каменные арочные своды древних терм, сохранившиеся со времён римского императора Диоклетиана. В камерной обстановке создаётся ощущение, что актёры не просто лицедействуют на сцене, а ведут диалог непосредственно со зрителем.

И всё же настоящее открытие жизни этой замечательной танцовщицы для большинства россиян ещё только предстоит. Да и в Италии, несмотря на известность её Академии, об этой уникальной женщине пока что не написано ни одной полноценной книги. Её интересная судьба всё ещё ждёт своего биографа, который бы тщательно изучил все имеющиеся архивы и события, связанные с её именем.

Все известные нам факты о деятельности Я Русской отражают внешнюю сторону её жизни, показывают только то, что могли наблюдать окружающие. Однако её внутренние переживания, мотивы и личная жизнь всё ещё остаются окутанными завесой тайны. На что была похожа жизнь Евгении за пределами сцены и вне стен её многочисленных школ?

А быть может, почти никакой частной жизни и не было? Ведь очень многие увлечённые своей профессией люди живут исключительно ею. Как в старости писала балерина Галина Уланова[65]: «Раньше в Петербурге ходили конки. На лошадей одевали шоры, чтобы ничто их не отвлекало. Вот в таких „шорах“ я и проходила почти всю свою жизнь. Чтобы ничто не мешало работать, думать о своей профессии».

Пока что мы не можем дать точный ответ, занимало ли в жизни Я Русской – на редкость красивой женщины с глубоким умом – что-либо такое же важное место, как танец. Впрочем, таинственность ей к лицу: она заставляет вновь возвращаться к образу уникальной танцовщицы, сумевшей не только найти своё призвание, но и стать настоящей звездой в чужой для себя стране. Она вошла в историю не только гениальным хореографом, но и новатором танца, разработавшим абсолютно новое понимание этого вида искусства.

А для нас немаловажно ещё и то, что её звучный псевдоним, который многие россиянки могут примерить на себя, ассоциируется у итальянцев с такими качествами, как талант, красота, упорство и безграничная самоотдача своему делу. Остаётся только равняться на эту высокую планку, чтобы слова «Я – русская» звучали гордо не только в Италии, но и везде.

Что ещё можно почитать о Я Русской?

Как мы уже упоминали, полной биографии Евгении Борисенко на данный момент не существует. Однако при подготовке данной главы особый интерес у меня вызвала статья «Танцующий итальянский фашизм. Практики демонстрации тел в дис курсе танца» Рэмси Бёрта и Сьюзан Фостер («Dancing Italian Fascism. Bodies Practices Representations, in Discourses in Dance» by Ramsay Burt and Susan Foster). На мой взгляд, данная статья наиболее полно раскрывает то значение, которое имела культура тела в фашистской Италии, и тот вклад, который внесла Я Русская в эту культуру. Рекомендую к прочтению всем, кто владеет английским языком.

Источники:

Сайт «Русские в Италии» (http://www.russinitalia.it).

Статья «Premio Roma „Jia Ruskaja“» на сайте Russky Klub (http://www.russkyklub.com/).

Официальный сайт Национальной академии танца (http://www.accademianazionaledanza.it/).

Статья «Гала-вечер по случаю вручения XIII Премии „Jia Ruskaja“ в РЦНК» на сайте «Россотрудничество» (http://prev.rs.gov.ru/).

Статья «Trasmissione. La Propedeutica della Danza negli anni ‘40 e nei primi anni ‘50» di Elena Viti (http://www.airdanza.it/pubblicazioni/I.Viti.html).

Книга «Сто великих русских эмигрантов» В. Бондаренко, Е. Честнова.

Статья «Quando La Danza Fa Rete, Aspettando Il Gala Premio Roma Jia Ruskaja 2014» (https://www.lanouvellevague.it/).

Статья «Premio Roma Jia Ruskaja. Cinque scuole in scena per il Gala organizzato dalla FAND e diretto da Eleonora Abbagnato» (http://www.danzaeffebi.com).

Статья «Dancing Italian Fascism. Bodies Practices Representations, in Discourses in Dance» by Ramsay Burt and Susan Foster.

Сайт http://www.airdanza.it/

Джампьеро Тинтори, «Двести лет театра „Ла Скала“. Хронология опер – балетов – концертов 1778–1977» (Giampiero Tintori, Duecento anni di Teatro alla Scala. Cronologia opere-balletti-concerti 1778–1977), Bergamo, Grafica Gutenberg, 1979.

Клаудиа Скандура, «Русская эмиграция в Италии: 1917–1940» (Claudia Scandura, L' emigrazione russa in Italia: 1917–1940).

Документальный фильм «Девушки и танцы. Демонстрация методов преподавания Школы классических танцев Я Русская в Милане» (Fanciulle e danze. Dimostrazione dei metodi didattici della Scuola di danze classiche di Yia Ruskaja, in Milano), хореограф Я Русская, режиссёры Анджело Йаннарелли и Гвидо Альбертелли, ч/б, без даты (1940–1941).

Книга М.Ф. Антонова «От капитализма – к тоталитаризму!».

Глава 7. Король китча. Владимир Григорьевич Третчиков (ЮАР)

Африканская жара просачивалась сквозь оконные стёкла вместе с солнечными лучами и заставляла мечтать о глотке прохладной воды. Шелестящие лопасти вентилятора двигались с максимальной скоростью, напоминая пропеллеры вертолётов, но заметного облегчения не приносили. Тем не менее, несмотря на зной (или же, напротив, по его вине?), в тесную прачечную почти каждую минуту открывались двери, впуская нового посетителя, желающего освежить свои вещи.

Молодая девушка – приёмщица и кассирша в одном лице – в перерывах между выписыванием квитанций и приёмкой одежды бросала взгляд на толпу клиентов. Очередные вещи падали ей на стол, очередная квитанция выписывалась и передавалась из рук в руки, после чего всё повторялось заново. Проще говоря, в маленькой прачечной шёл обычный рабочий день, пока там не появился светловолосый белокожий чужак.

Этот странный мужчина, которого она никогда раньше не встречала, пристально рассматривал её, точно ботаник, изучающий редкое растение из Красной книги. Такое бесцеремонное поведение должно было насторожить девушку, однако она не чувствовала опасности. Скорее – живой интерес.

Как и следовало ожидать, незнакомец терпеливо ждал ухода последнего посетителя. Стоило тому закрыть за собой дверь и направиться своей дорогой, как светловолосый мужчина уверенно дёрнул на себя дверную ручку и вошёл. Казалось, вся его нерешительность сразу же испарилась, уступая место широкой улыбке на открытом лице. Подойдя к кассе, он доброжелательно посмотрел на девушку и без всякого вступления выпалил:

– Привет! Меня зовут Владимир Третчиков. Вы не против, если я вас нарисую?

Его слова, произнесённые с неизвестным ей акцентом, звучали так просто и естественно, точно нарисовать портрет абсолютно незнакомой девушки было для него обыденным делом. И по большому счёту это была правда, однако приёмщица не имела тогда ещё ни малейшего представления о том, кто перед нею стоит.

Да, ей доводилось слышать о своей необычной красоте, за которую следовало благодарить китайских, португальских и голландских предков, однако мысль о том, что кто-то захочет запечатлеть её, обычную девушку, на картине, никогда не приходила ей в голову.

Не дождавшись быстрого ответа, Третчиков всё же продолжил расспросы, не теряя надежды получить согласие:

– Как вас зовут?

– Моника, – растерянно улыбнулась девушка, – но у меня нет денег, чтобы оплатить вашу работу.

– Зато деньги есть у меня, – засмеялся назойливый незнакомец, – я заплачу вам за позирование в качестве модели.

Моника недовольно нахмурила брови: натурщицы художников пользовались не лучшей репутацией.

– Не беспокойтесь, ничего непристойного я вам не предлагаю, – заверил художник. – От вас мне нужно только ваше лицо.

* * *

Конечно, эта зарисовка, описывающая встречу Владимира Третчикова с одной из его самых знаменитых моделей, – во многом моя фантазия. Однако абсолютно все источники описывают сцену их первой встречи приблизительно так: неизвестный художник подошёл к работнице одной из прачечных Кейптауна и попросил разрешения нарисовать её. Так началась история картины, прославившейся по обе стороны Атлантики.

* * *

Владимир Григорьевич Третчиков родился в южной Сибири, в городе Петропавловске 26 (по старому стилю – 13) декабря 1913 г. Но не трудитесь отыскать этот город на карте России – в конце ХХ века он отошёл Казахстану, хотя до сих пор большинство проживающих здесь – русские. Город этот долгое время пользовался дурной славой из-за крайне низкого уровня благоустройства и общего антисанитарного состояния. Шумные базары располагались в нём рядом со скотобойнями, и такое соседство часто служило причиной распространения различных заболеваний. К тому же больница в городе была всего одна, да и та могла вместить не более десяти страждущих. И всё же горожане считали свою жизнь вполне сносной и не спешили покидать насиженные места.

Привязанность местных жителей к своему городу вполне объяснима, если принять во внимание наличие под боком самой главной дорожной артерии России – Транссибирской магистрали[66]. Её проложили в 1896 г. неподалёку от города. Такое выгодное соседство способствовало развитию коммерции и позволило городу скинуть с себя провинциальную дремоту.

Чем же торговали петропавловцы? Главным образом – животными и изделиями из кожи. Скотоводство было очень распространено в этом степном краю, отсюда по всей стране развозили лучших лошадей и овец. Многие семьи всего за одно поколение сумели сколотить приличный капитал. Благодаря подъёму местной экономики к началу ХХ века Петропавловск стал похож на пёстрый коллаж, собранный из разных культур и эпох. На Вознесенском проспекте – лучшей улице города – одно за другим появлялись современные здания солидных банков и модных магазинов. Их интерьеры ничуть не уступали столичным: попадая внутрь, можно было ощутить себя в Москве или Санкт-Петербурге, а то и в Париже. Но стоило клиенту обернуться и посмотреть сквозь огромные светлые витрины, как перед его глазами представала дикая степь, по которой казах в тюбетейке или русский мужик в лаптях гнал своё стадо. Проще говоря, Петропавловск был одним из тех мест, где сходились Восток и Запад, ветхозаветная старина и шумный ХХ век.

Семья Третчиковых не относилась к старожилам: в силу обстоятельств Третчиковым-старшим пришлось переехать сюда в 1904 г. Тем не менее они быстро встали на ноги и вскоре ни в чём не отставали от предприимчивых соседей, считаясь вполне зажиточной и степенной семьёй. Отец Владимира заработал своё состояние на торговле скотом. Доход главы семейства позволял полностью содержать всю семью, состоявшую из родителей и семи детей, из которых Владимир был самым младшим. Так что его ранние годы можно считать благополучными. Однако быт и образ жизни большой семьи оставались скромными. Третчиковы принадлежали к религиозному движению молокан, которые на протяжении всей своей истории сохраняли негативное отношение к чрезмерной роскоши и безделью. Солидность и основательность во всём – от одежды до дома – приветствовались, а вот вычурность и богатство напоказ – никогда! Будучи глубоко религиозными людьми, Третчиковы придавали огромное значение семейным традициям и духовной чистоте.

Из родительского дома Владимир вынес две немаловажные истины: это неподдельное трудолюбие и стремление добиться всего исключительно собственными силами. Во всём остальном младший сын Третчиковых стал в первую очередь сыном своей эпохи, когда внезапные жизненные повороты стали обычным делом, а правила игры менялись кардинально и неожиданно.

В награду за смелость быть самим собой Владимир Третчиков получит настолько незаурядную судьбу, что остаётся лишь упрекнуть современных режиссёров в том, что такой ценный материал до сих пор не удостоился их внимания. При грамотном подходе в его успехе можно не сомневаться: ведь в биографии Третчикова присутствует всё необходимое для максимально зрелищной киноленты. Достаточно только перечислить: путешествия по экзотическим странам, война, чудесное спасение из плена, мировая известность, розенкрейцеры[67], сбывшееся пророчество и мистическое влияние числа «13» на жизнь Третчикова. Это пёстрое Колесо фортуны, готовящее мальчику взлёты и падения, начало вращаться очень рано, когда Владимиру ещё не исполнилось четырёх лет. В это время на дворе стоял 1917-й год.

* * *

По мере того как гражданская война и новая власть продвигались дальше и дальше на восток страны, Третчиковы всё больше задумывались о необходимости в очередной раз сменить место жительства. С революцией этой семье было не по пути не только по идеологическим причинам. В домах молокан никогда не водилось оружия, ведь даже брать его в руки считалось смертным грехом. Что уж говорить об убийстве человека! При этом было абсолютно не важно, принадлежал ли этот человек к «врагам» или к «своим», – любое убийство навсегда закрывало для убийцы путь в Царство Божие. А что может быть страшнее для верующего?

Проще говоря, молокане считались убеждёнными пацифистами, за что власти их особо не жаловали. Таких и в солдаты не возьмёшь и на защиту государства никак не подвигнешь. При таких убеждениях Третчиковым оставалось только одно – бежать как можно дальше от напастей, сотрясавших бывшую Российскую империю. Так началось «великое путешествие» Владимира, продлившееся почти всю его жизнь.

Первым временным пристанищем для семьи стала недавно образованная Дальневосточная республика (ДВР). В то время карта бывшей Российской империи пестрела подобными образованиями, которые возникали словно грибы после дождя. Впрочем, так же быстро они и исчезали, просуществовав от нескольких месяцев до нескольких лет. Не стала исключением и ДВР: уже в 1922 г. она присоединилась к РСФСР.

Для Третчиковых это означало продолжение скитаний. Многодетную семью приютил знаменитый Харбин, за несколько месяцев принявший на своей земле больше русских, чем весь Китай за всю свою историю. Причины такой огромной популярности Харбина среди русских беженцев уже были рассмотрены нами в главе о Морозовых, поэтому здесь мы не будем долго останавливаться на этой теме. Вкратце же можно сказать, что Харбин стал на Востоке для русских таким же центром, как Париж – на Западе. Оба эти города сделались анклавами старой России в изгнании, где дореволюционный уклад смог на несколько десятилетий пережить рухнувшую империю.

Очередной переезд стал во многом судьбоносным для Третчиковых. По всей видимости, из-за крайне сложных бытовых условий, в которых семья была вынуждена жить в скученном Харбине, мать сильно заболела и начала таять на глазах. Её преждевременная кончина очень сильно подкосила отца. В многолюдном городе, где каждый второй отчаянно нуждался в работе, требовались не только физические, но и моральные силы. Но отец так и не смог найти их. Однажды он попросту не вернулся домой, и доподлинно его дальнейшая судьба неизвестна. Кто-то из очевидцев утверждал, что видел, как тот шёл по тонкому тающему льду на реке, однако его тело так никогда и не было найдено. С этого дня детство младших Третчиковых закончилось.

К моменту гибели родителей старшие братья уже обзавелись собственными семьями или же начали жить отдельно, самостоятельной жизнью. Младшие же некоторое время оставались под надзором единственной сестры Агафьи, на которую в одночасье свалились все домашние хлопоты. Однако по мере взросления братья уходили из дома и разъезжались по разным городам, пытаясь найти своё место в жизни. Вне зависимости от возраста каждому из них предстояло самостоятельно вставать на ноги и обзаводиться собственным доходом.

* * *

Поскольку Владимир к тому времени уже знал о своих талантах рисовальщика, ему удалось устроиться в местный оперный театр, где мальчику поначалу было доверено только разведение красок. Но потом, видя явные способности, оформитель стал постепенно доверять ему и более сложные задачи. Спустя некоторое время он уже полноправно принимал участие в оформлении сцен для многочисленных спектаклей.

При этом не будем забывать о том, что Харбин, без сомнения, был городом, в котором культура занимала далеко не последнее место и, как следствие, здешнюю публику можно отнести к довольно взыскательной. Причём если до революции основными потребителями «духовной пищи» были местные зажиточные коммерсанты и служащие, то в начале 1920-х годов их состав пополнился бежавшей сюда творческой интеллигенцией. Симбиоз этих двух групп вызвал культурный всплеск в Харбине: теперь здесь издавались русскоязычные газеты и журналы, открывались театры и «синематографы». Причём цены на недорогие места были доступны даже для малоимущих, благодаря чему почти всё население города могло приобщиться к искусству. Следует отдать должное харбинским театрам: на их подмостках играли действительно талантливые актёры, сюда не стеснялись приезжать известные на всю Россию певцы, среди которых стоит упомянуть хотя бы прославленного Шаляпина. Именно в Харбине начинал свою карьеру Сергей Лемешев, а местные балетные труппы в дальнейшем с успехом гастролировали по всему Индокитаю.

Насыщенная культурная жизнь порождала здоровую конкуренцию и требовала от всех участников театрального процесса настоящего мастерства. Поэтому не стоит думать, что Третчиков получил свой первый художественный опыт из-за сочувствия его сиротству. Требования к его работе были высокие, заворожённые взгляды и отзывы о богатых декорациях должны были завлекать новых зрителей. Возможно, именно поэтому многие критики в дальнейшем упрекали Третчикова за, как им казалось, излишний театральный пафос его картин.

Тем не менее, несмотря на занятость в театре, Владимир продолжал учиться в местной русской школе, где он запомнился одноклассникам своим умением за несколько минут нарисовать шарж на любого из них. Коротким манчжурским летом он часто проводил свободное время на берегах полноводной реки Сунгари, которую неоднократно переплывал на спор в оба конца, что далеко не каждому пловцу было под силу. Именно эти два навыка – умение рисовать и плавать – в дальнейшем вынесли его на гребень успеха, позволив обрасти связями в самых престижных светских кругах Юго-Восточной Азии.

Пляжный сезон на реке Сунгари (Харбин)

Конечно, работу в театре можно считать неплохим стартом для мальчика, которого ещё даже сложно назвать юношей. Но что же потом? А потом, как и следовало ожидать, вмешался Его Величество случай.

* * *

Согласитесь, многие великие биографии обязаны своему появлению именно счастливому стечению обстоятельств. Конечно же, труд и талант никто не отменял, но всё-таки ими дело не ограничивается. Внезапный звонок от друга, неожиданное приглашение на вечеринку, непредвиденная встреча… много замечательных историй начинаются именно так.

В жизни Третчикова таким поворотным моментом стала газета, которую с восторгом показал ему старший брат Константин. Объявлялся конкурс среди художников, по результатам которого с победителем заключался договор на роспись центрального здания управления КВЖД[68]. Предполагалось, что потенциальный победитель должен был обладать талантом портретиста, так как, следуя духу времени, на стенах зала требовалось изобразить «красных» вождей СССР и Китая – Ленина и Сунь Ятсена[69].

Поначалу Володя скептически отнёсся к предложению брата, ведь кому придёт в голову заключить договор на столь серьёзное задание с четырнадцатилетним мальчишкой? Однако Константин смог найти правильное решение: послать в комиссию рисунки, не указывая возраст художника. И это сработало! Конечно, при встрече с победителем конкурса высо кой комиссии пришлось немало удивиться, однако, мудро рассудив, что талант важнее возраста, комиссия решила не нарушать правил и поручить заказ достойнейшему.

Полученное после росписи зала вознаграждение превзошло все ожидания братьев: вместо заявленных в объявлении 500 долларов (в то время по харбинским меркам целое сокровище) Владимиру в награду вручили 500 золотых «царских» рублей, курс которых в то время в 7 раз превышал американский доллар!

Выдавая столь крупную сумму денег, руководство КВЖД преследовало определённые идеологические цели: предполагалось, что на эти деньги Владимир должен был поехать в Москву и продолжить там художественное образование. В то время СССР, боровшийся за возвращение эмигрантов, очень нуждался в таких позитивных, плакатных примерах репатриации.

Однако, по совету Константина, деньги было решено потратить на переезд в Париж. Где же ещё настоящий художник должен постигать вершины своего ремесла, как не на Монмартре? Сам же Константин собирался найти там работу, которая бы позволила существовать им вдвоём и оплачивать обучение Владимира. Маршрут был разработан следующий: из Харбина им предстояло перебраться в Шанхай, оттуда – отплыть в направлении Европы, а уже потом тем или иным путём по суше добраться до столицы Франции. Распрощавшись с Харбином, братья отправились в путь.

Но то, что задумывалось как грандиозное путешествие из Азии в Европу, закончилось для молодых людей уже в Шанхае, где их встретил старший брат Михаил. Узнав о планах Владимира покорить Париж, он лишь отрицательно покачал головой: даже такой значительной суммы, как 500 золотых рублей, едва ли хватило бы на то, чтобы переехать и обосноваться в столице Франции.

Обозначив проблему, он сам же и нашёл её решение, предложив братьям вложить гонорар Володи в его новую коммерческую задумку: апартаменты для русских, которые в большом количестве прибывали в Шанхай и нуждались в крыше над головой. А уже на полученные от инвестиций деньги можно было отправиться хоть в Париж, хоть в Нью-Йорк. На том и сошлись: братья ударили по рукам и начали работать над созданием гостиницы.

По воспоминаниям самого Третчикова, ветхий домишко, который старший брат намеревался превратить в апартаменты класса люкс, с самого начала не вызвал в нём никакого энтузиазма. Сюда предстояло вложить не только кучу денег, но и титанические усилия. Причём со временем стало ясно, что всё это Михаил собрался осуществить за счёт Владимира. Деньги на покупку всего необходимого – от отделочных материалов до мебели – брались из полученного им гонорара.

На самого Третчикова-младшего возложили обязанность привести все комнаты в порядок, что означало: содрать старые обои, шпаклевать, штукатурить и, наконец, сделать росписи на стенах! Реставрацией купленной дешёвой мебели тоже занимался именно он. Не зря же в семье уродился художник! В Париже пришлось бы ничуть не легче. Видимо, именно так старшие братья подбадривали Владимира. Несложно себе представить, что должен был чувствовать молодой человек, собиравшийся в Париж, но застрявший в Шанхае в пустом доме посреди старой мебели и с огромной ответственностью на своих плечах. Думаю, мечта о Европе с каждым месяцем казалась ему всё призрачнее…

Но когда дело было сделано и первые постояльцы вселились в апартаменты (а надо сказать, что они стали самыми презентабельными в округе), у Владимира наконец-то появилось свободное время, которое он решил не тратить даром. В конце концов, если выбрал себе художественную стезю, то не всё ли равно, в каком уголке мира рисовать? Однако не стоит думать, будто юноша заперся в своей комнате с мольбертом и творил в гордом одиночестве. По своей натуре Владимир был необычайно общительным и открытым. Именно общение с людьми и сами людские типажи служили для него источником вдохновения. К тому ж, что это за молодость в 1930-е годы без баров, джаз-клубов и богемных тусовок?

В целом жизнь в Шанхае оказалась богаче и разнообразней, нежели в Харбине. Здесь было проще устроиться и наладить свой быт благодаря помощи других диаспор. По воспоминаниям эмигранта, участника Белого движения В.В. Федоуленко, русским переселенцам в Шанхае оказывалась поддержка со стороны французской общины. Французы выделяли для нуждающихся во врачебном уходе места в своих больницах, принимали русских детей в свои школы, оказывали посильную помощь. Даже обычно державшиеся особняком англичане с удовольствием принимали бывших русских военных на работу в качестве телохранителей.

Конечно, после службы в императорских войсках такое резкое понижение социального статуса воспринималось болезненно, однако в условиях безработицы место телохранителя представлялось меньшим из зол. Таким образом, русские достаточно быстро обосновались на новом месте. В некотором роде шанхайскую русскую диаспору можно было назвать элитой среди русских переселенцев в Китае.

* * *

Шанхай ошеломил Владимира своим космополитизмом, изобилием увеселительных заведений и стильной молодёжью, готовой купить элегантный костюм по последней моде на последние деньги. Если население Харбина, строго говоря, делилось на два лагеря – китайцы и эмигранты из Российской империи, то Жёлтый Вавилон, как его называли местные жители, вобрал в себя выходцев со всех уголков мира. Русская община, насчитывавшая к тому времени 12 000 человек, хоть и была невелика, но стабильно росла и успела обзавестись своей собственной улицей, на которой царили русские рестораны и бары, всевозможные магазины, русские джаз-банды, и, естественно, возникали свои собственные знаменитости, со временем ставшие местной достопримечательностью.Z

Русский Шанхай 1930-х годов

Для юного Володи настоящим кумиром и примером для подражания стал известный в Шанхае художник Георгий Сапожников, больше известный под псевдонимом Сапажу. Он был известен не только как первоклассный художник, но и как единственный русский, удостоившийся чести быть принятым в престижный Шанхайский клуб, в котором собиралась городская элита. Это был настоящий денди, знавший толк в модной одежде, роскошных женщинах и жизни на широкую ногу. Он воплощал всё то, к чему молодой Третчиков отчаянно стремился и чем хотел обладать. Слава, деньги и красивые дамы всю жизнь составляли главный предмет его обожания.

* * *

И всё же, несмотря на искреннюю любовь к земным удовольствиям, Владимира никогда нельзя было назвать «прожигателем жизни». Поскольку всю полученную от сдачи апартаментов прибыль Михаил вновь вкладывал в бизнес (как он не переставал объяснять братьям, деньги должны делать деньги), Владимиру пришлось обзавестись своим собственным источником доходов. Благодаря своему таланту, ему удалось устроиться в самое крупное газетное издательство в Шанхае – «Shanghai Evening Post and Mercury», – которое одновременно являлось и самой крупной рекламной площадкой огромного города. И это обстоятельство особенно важно, поскольку работа Третчикова заключалась в создании рекламных изображений, причём рекламировать приходилось самые разные товары – от телефонов до прохладительных напитков.

Думаю, Третчиков мог гордиться своими успехами в этом издательстве: его работа была по достоинству оценена. Несколько лет подряд каждый второй выпуск «Вечерней Шанхайской газеты» обязательно содержал несколько рекламных материалов, созданных русским художником.

* * *

Тем не менее по прошествии многих лет Третчиков старался сильно не афишировать этот период своей карьеры. Работа коммерческим художником хоть и приносила неплохой доход, но всегда считалась в художественной среде чем-то вроде низкого ремесла, работы второго сорта, чья основная задача – понравиться широким массам. В дальнейшем критики не раз будут ехидно припоминать Третчикову, что его стиль – это порождение театральных подмостков и газетных афиш. Ему же такой однобокий подход всегда казался крайне несправедливым: ведь даже в условиях интенсивной работы в крупнейшей шанхайской газете он никогда не забрасывал мольберт и кисти – и не переставал совершенствоваться в том, что считал своим настоящим призванием.

Закономерной кульминацией его трудов стала первая персональная мини-выставка, открывшаяся в кафе «Альказар» 13 декабря 1933 года. Это был, наверное, самый желанный подарок на день рождения от «коллег по цеху», вместе с которыми он состоял в обществе с провокационным названием ХЛАМ. Название, данное в духе времени, естественно, должно было эпатировать непосвящённых, но расшифровка аббревиатуры всё расставляла на свои места: за ХЛАМом скрывались художники, литераторы, артисты и музыканты.

Конечно, выставку в кафе едва ли можно назвать полноценной экспозицией – хозяин лишь разрешил повесить работы художника на стены, дабы посетители могли просматривать картины, сидя за столиками и потягивая напитки. Однако скромность сего мероприятия не помешала посетителям кафе разглядеть в художнике настоящий талант. После выставки Третчиков окончательно приобрёл репутацию молодого художника, подающего большие надежды. Наконец-то он хотя бы отчасти смог сравняться со своим кумиром Сапажу: его узнавали на улицах, о нём писали в местных русских газетах и даже делали на него шаржи.

* * *

И вот, как это часто бывает, удар в спину пришёл именно в тот момент, когда Владимир чувствовал себя на взлёте, и с той стороны, с которой он ожидал меньше всего. Первым звоночком стал отъезд Константина в Париж, где он, как было сказано, разведает обстановку, устроится на работу и подготовит почву для переезда самого Владимира. Хотя гостиничный бизнес приносил неплохой доход, Михаил настоял на том, чтобы взять на поездку кредит. Ведь если деньги будут делать деньги, то заём они легко погасят! Если бы у Владимира было чуть больше житейского опыта, ему не пришлось бы удивляться дальнейшим событиям.

Однажды вечером, подходя к зданию своего апарт-отеля, в котором, помимо гостей, проживали и сами Третчиковы, Владимир заметил у входа их повара-китайца, сидевшего на чемоданах. На ломаном английском тот объяснил, что Михаил продал бизнес новым хозяевам и вернулся в Харбин, а сам Владимир больше не может здесь оставаться (кстати, в стоявших на улице чемоданах были именно его вещи) и должен, кроме того, оплатить повару его жалование. И да, кредит, взятый на поездку Константина в Париж, теперь придётся выплачивать ему одному.

Расплатившись с поваром, Владимир некоторое время так и оставался стоять рядом с выброшенными из дома чемоданами – абсолютно одинокий посреди темнеющих многолюдных улиц Жёлтого Вавилона. Конечно, у него по-прежнему оставались работа и друзья, но рядом отныне не было ни одного человека, которого он мог бы назвать родным по крови. Наверное, именно в этот момент последняя ниточка, связывавшая его с той большой, дружной, патриархальной и такой сплочённой семьей из его раннего детства, окончательно оборвалась. Много десятилетий спустя, когда один журналист спросит его, хочет ли Третчиков встретиться со своими родными, тот коротко ответит, что навсегда закрыл эту главу своей жизни и нет нужды открывать её вновь.

* * *

Но как бы глубоко ни приходилось падать и разочаровываться в людях, жизнь не стоит на месте. Тем более, если это жизнь молодого художника. А уж если в число его приоритетов входят деньги, известность и женщины, то времени на хандру и депрессию не остаётся. Владимир всегда был не прочь познакомиться с хорошенькой девушкой, а они чаще всего отвечали ему взаимностью. И это вполне закономерно: хорошо известный среди русской диаспоры художник всегда славился общительностью и отменным чувством юмора, да к тому же был неплох собой. Его волосы со светлыми кудрями, как у знаменитого поэта Сергея Есенина, непослушно спадали на лоб, а яркие серо-голубые глаза смотрели на собеседника пронзительно и немного насмешливо.

Что же касается серьёзных отношений, то Владимир не просто не торопился жениться, но и подумывал над тем, чтобы никогда не связывать себя узами брака. Друзья по творческому цеху твердили ему, что, коль скоро он собрался стать по-настоящему известным художником, о женитьбе нечего и думать. Приземлённые семейные обязанности, однообразный быт раз и навсегда погребут под собой все творческие замыслы, как пепел Везувия – древние Помпеи. Однако, вопреки опасениям, амурная встреча всё же сыграла положительную роль в его карьере. В судьбе Третчикова женщины, как правило, лишь способствовали его продвижению к славе.

Итак, она звалась Наталья, или, как её ласково называл сам Владимир, – Натали. Шапочно они были знакомы ещё в Харбине, так как учились в одной школе, но по-настоящему познакомились лишь в Шанхае на вечеринке общих друзей. Это была кареглазая брюнетка с независимым характером, которая не побоялась начать знакомство с замечания: «Ты милый парень, жаль только, что законченный алкоголик». Конечно, это было преувеличением, однако доля правды в её словах всё же присутствовала: Третчиков любил выпить в шумной компании друзей, а поскольку вечеринки в артистической среде – дело обычное, то и выпивать ему доводилось немало. Дерзкая брюнетка сразу запала ему в душу, и в тот же вечер Владимир пригласил Натали на первое свидание, за которым последовали и другие. Встречи становились всё чаще, а чувства – всё крепче.

Довольно быстро они поняли, что их отношения переросли в нечто большее, чем простой флирт, и оба этого сильно испугались. Причём, несмотря на чувства, они искренне ставили во главу угла будущую карьеру Третчикова. К тому же, 20-летний художник ещё явно был не способен обеспечивать молодую жену. По взаимному согласию молодые люди решили, что ему лучше уехать и, по крайней мере, некоторое время полностью сосредоточиться на своей работе.

Как нельзя кстати Владимиру попалось на глаза объявление об открытой вакансии художника в одной крупной газете, чей офис находился в Сингапуре – одном из лучших бриллиантов в короне Британской империи. По такому случаю друзья Третчикова закатили для него прощальную вечеринку и настойчиво рекомендовали купить билет на пароход непременно в каюту первого класса: всё-таки восходящая звезда искусства должна явиться в Сингапур с шиком.

И тут известность подставила ему подножку: газеты не преминули сообщить о том, что русский художник покидает Шанхай. Владимира, успевшего понаделать множество долгов, атаковали кредиторы. В результате его оставили в буквальном смысле слова без гроша в кармане, хотя и с билетом в каюту первого класса.

В отчаянии он посылает одно за другим письма в Харбин Михаилу с просьбой выслать ему хотя бы немного денег на первое время. Должно же у него остаться хоть что-то после продажи успешного бизнеса! Лишь на третье письмо приходит долгожданный, но обескураживающий ответ с отказом в помощи. В результате в августе 1934 г. Третчикову пришлось отчалить к чужим берегам ни с чем.

* * *

Но, как несложно догадаться, если бы расставание оказалось фатальным, имя Натали никогда бы не появилось в биографии Третчикова. Мало ли возлюбленных может быть у людей искусства и стоит ли обо всех упоминать? Так что всего через каких-то 4 месяца, 8 января 1935 г., Натали сошла на берег в Сингапурском порту, чтобы стать женой Владимира. Постоянно курсировавшие между Сингапуром и Шанхаем письма, которые влюблённые направляли друг другу чуть ли не каждый день, подготовили её к предстоящим трудностям. Им придётся снимать небольшую квартирку, возможно, даже комнату, жить скромно и на всём экономить. Ведь особо крупных гонораров пока не предвиделось.

Но Третчиков любил удивлять и умел производить фурор. Должно быть, Натали почувствовала себя Золушкой, едущей на бал, когда вместо такси перед нею распахнулась дверь собственной машины с личным шофёром. Дальше последовала непродолжительная поездка вдоль побережья за город, где её ожидал собственный дом с видом на море. Около парадной двери её приветствовали выстроившиеся в шеренгу слуги.

Обстановка дома совсем не походила на жилище холостяка: предусмотрительно была закуплена вся необходимая мебель, посуда, столовые приборы, шторы, ковры, подушки… Изюминку интерьерам добавляли росписи на стенах и потолках, сделанные самим хозяином дома. Заезжай и живи!

«Должно быть, ты ограбил банк!» – изумилась Натали.

Но дело было, естественно, не в этом. Трудолюбие и репутация отличного газетного художника, которую Владимир заработал ещё в Шанхае, помогли ему быстро встать на ноги. Заработок в газете оказался неплохим, к тому же сингапурские банки в то время весьма охотно выдавали кредиты.

В тот же день Владимир и Натали поженились. Такая спешка объяснялась жёсткими требованиями британского закона: незамужняя безработная леди не могла находиться на территории колонии, поэтому в подобных случаях пары были вынуждены незамедлительно заключать брак. Ближайшие несколько лет молодых ожидала та самая блестящая светская жизнь, о которой грезил Третчиков.

* * *

Легко заметить интересную закономерность: каждый новый город, в который перебирался Владимир, становился очередной ступенькой на его лестнице к успеху. При этом каждая последующая ступень по своему масштабу и размаху значительно превосходила предыдущую. Жизнь русского Харбина при всей её насыщенности не могла соревноваться с громадным, гудящим, словно улей, Шанхаем. Шанхай же, в свою очередь, казался огромной, хаотично выстроенной деревней в сравнении с колониальным Сингапуром, для которого Англия не жалела денег.

И неудивительно: Малаккский полуостров являлся не только стратегически важным пунктом, но и значимым символом присутствия Британии в Индокитае. Несложно догадаться, что сюда стекались не последние люди империи: кого-то назначали для управления колонией, кто-то приезжал по собственному почину для ведения коммерции, успех которой обеспечивался всегда оживлённым сингапурским портом.

Многие современники отмечали, что англичане сумели обосноваться в этом бананово-лимонном раю с особым шиком. Благодаря дешевизне обслуживающего персонала, едва ли не все могли позволить себе нанять прислугу из местных, даже если на родине им это было не по карману. Колониальный Сингапур как будто одновременно существовал в двух параллельных реальностях – малайской и европейской; их обитатели периодически контактировали друг с другом, но в то же время оставались разделёнными невидимой стеной.

Колонисты словно продолжали жить в Англии, ни на шаг не желая отходить от своих порядков. Даже еда завозилась сюда из Европы, благодаря чему леди всегда могли насладиться привычными круассанами, а джентльмены – выпить шотландский виски. Не проходило и дня, чтобы кто-либо не затевал пикник, приём в саду или званый ужин. Светская жизнь, ежедневно освещаемая в англоязычных газетах, била здесь ключом.

История переезда Владимира в Сингапур и его дальнейшая жизнь в этом городе связана с одним, казалось бы, незаметным и даже малозначительным, но довольно любопытным парадоксом. Как мы помним, путешествие Владимира из Харбина в Шанхай стало возможным благодаря гонорару, полученному за написание портретов Ленина и Сунь Ятсена. Не случись поездки в Шанхай, едва ли Третчиков решил бы отправиться в Сингапур. Таким образом, пусть и косвенно, но проделанный Третчиковым путь стал возможным благодаря славе «красных» вождей. Так вот что интересно: в 1927 году, когда Владимир прилежно трудился над полученным заказом, в самом Сингапуре демонстрация сторонников Сунь Ятсена была подавлена самым жестоким образом. Здесь власти по-настоящему боялись его имени и активно боролись с любыми проявлениями коммунизма. Полагаю, о своём первом гонораре Владимир предпочитал здесь помалкивать.

* * *

К своему удивлению, молодая чета Третчиковых незаметно для себя была принята в этот круг избранных, что, скорее всего, не произошло бы в Англии, но могло произойти в Сингапуре, где все белые люди были прежде всего европейцами – и национальные различия немного стирались. Конечно, такой взлёт произошёл во многом благодаря работе Владимира в престижной газете, но не только.

После прибытия в Сингапур Владимир стал посещать Клуб пловцов. Было ли это решение продиктовано искренней любовью к плаванью (а мы помним, что Третчиков неоднократно покорял полноводную Сунгари) или же кто-то подсказал, что в этом месте собираются представители сингапурского бомонда, – история умалчивает. Так или иначе, общительному, приветливому Третчикову не составило труда завести в Клубе нужные знакомства – и перед ним открылись заветные двери в светское общество.

Довоенный Сингапур

И ещё неизвестно, кто был больше рад этому обстоятельству – Владимир или его молодая жена, которая получила возможность вести обеспеченную жизнь и блистать на приёмах. Газеты быстро раскусили, кто теперь самая прекрасная светская львица Сингапура, и регулярно размещали фотографии Натали в эффектных вечерних платьях. После каждой такой публикации Натали требовался новый наряд, ведь появиться дважды в одном и том же означало бы потерпеть модное фиаско.

Поначалу Владимир не оценил в должной мере надвигающуюся угрозу семейному бюджету, но количество нулей в счетах заставило его призадуматься. А поскольку талантливый человек талантлив во всём, то вскоре Третчиков вооружился карандашом и набросал несколько эскизов изысканных вечерних туалетов. Затем он собственноручно перешил старые платья, переставив всего несколько элементов и добавив немного новых деталей, и – вуаля! – новый образ Натали был готов!

Дизайнерские решения Владимира настолько понравились местной публике, что газета «Новости пролива» («Straits Times») даже предложила ему вести собственную колонку под названием «Мода от Третчикова». Дамы с удовольствием просматривали его оригинальные модели, но то и дело вздыхали: «Платья-то хороши, но носить их может только такая тростинка, как Натали!»

Деятельность Третчикова не ограничивалась работой в газетах. Поскольку содержание дома, слуг и расходы на беззаботную жизнь постоянно требовали новых денежных вливаний, он открывает художественную студию, в которой обучает основам живописи. Третчикову нравилось, что в его школе собрались люди со всех уголков света: англичане, русские, малайцы, китайцы, голландцы… Спектр их профессий был столь же разнообразен, и это обстоятельство позволило Третчикову ещё больше расширить свой круг знакомств. Самыми неожиданными по роду своей деятельности учениками стали… управляющий директор нефтяной компании и официальный палач Британской Малайзии.

Суеверный Третчиков не преминул выпросить у палача верёвку, поскольку, согласно старому поверью, верёвка, снятая с шеи висельника, приносит удачу. Своеобразный талисман нашёл свое место на веранде и неоднократно использовался Третчиковыми, когда друзья собирались в их доме для игры в покер. Стоило Фортуне отвернуться от хозяев, как стол под тем или иным предлогом переносили на веранду, после чего ситуация коренным образом менялась. Заметившие эту закономерность гости в конечном счёте наотрез отказались играть вблизи этого амулета.

Конечно, можно сказать, что вся эта история с приносящей удачу верёвкой была выдумана самим Третчиковым и несколько выигрышей в карты на веранде ещё ни о чём не говорят. Однако это многое говорит о самом художнике, который, действительно, был склонен верить в свою судьбу и присматриваться к знакам свыше.

За это знаки, в свою очередь, отвечали ему взаимностью и, так или иначе, сопровождали его на протяжении всей жизни. Одним из таких знаков, показывающих, что Третчиков как художник движется в правильном направлении, стал его первый серьёзный успех на выставке Экспо в 1939 году.

* * *

В сингапурском порту пассажиры причаливающих к берегу пароходов почти всегда становились участниками своего рода аттракциона. Завидя приближающееся судно, десятки загорелых малайцев спешили к нему на своих узких джонках и, поравнявшись с кораблём, кричали заинтригованным пассажирам, чтобы те кинули мелкую монетку. Как только монета скрывалась под водой, один или сразу несколько малайцев ныряли вслед за ней. Заворожённая публика с замиранием сердца следила за водной гладью. И вот проходит полминуты, минута, пошла вторая… особенно впечатлительные отходят подальше от борта и готовятся к худшему. Но вот наконец-то пловец выныривает под бурные аплодисменты и ликование зрителей. В руках у него заслуженный приз – пойманная на глубине монетка. Промышлявшие таким заработком ныряльщики могли задерживать дыхание на несколько минут, за что получили прозвище «люди-рыбы».

Вполне может быть, что малайские ныряльщики стали первым, что увидел и сам Третчиков, приближаясь к берегам Сингапура. В любом случае сюжет очень заинтересовал его, в результате чего среди немногих некоммерческих работ, созданных в этот период, появилась картина «Последние ныряльщики» («Last Divers»).

В золотистых лучах плавно опускающегося солнца несколько загорелых ныряльщиков с надеждой смотрят вверх в ожидании последней возможности нырнуть за брошенной монетой. Это была одна из немногих картин Третчикова, написанных мазками, в импрессионистском стиле, благодаря чему вся композиция обрела в целом несвойственную его произведениям лёгкость и тонкую игру красок.

Картина была приобретена главой IBM – Томасом Уотсоном-старшим, который собирал лучшие произведения искусства со всех уголков мира. По его задумке, помещённые на одной выставке картины художников из разных стран могли послужить благородному делу сближения народов. Ведь если талант и чувство прекрасного так щедро разбросаны по всей планете, то разве можно говорить о чьём-то превосходстве? К сожалению, это начинание не помогло избежать Второй мировой войны…

Однако для Третчикова старания главы IBM обернулись первой крупной удачей. Его картина, бок о бок с полотнами уже признанных в то время мастеров современности, была выставлена на Всемирной выставке Экспо в Нью-Йорке в 1939 г. и (к немалому удивлению Третчикова!) получила тёплые отзывы критиков и удостоилась бронзовой медали. Сам Владимир не смог принять участие в выставке – всё-таки путешествие на другой край света в 1930-е годы оставалось делом непростым и затратным. Но зато ему стало окончательно ясно, что он движется в верном направлении.

Сингапурский период подарил молодой паре ещё одну простую земную радость: в конце 1930-х годов у них родилась дочь, которую назвали нежным именем Мими. Во время беременности жены Третчиков продолжал создавать для неё вечерние платья свободного кроя, которые очень удачно скрывали её интересное положение от посторонних глаз. Один из фотографов светской хроники, делавший фотографии Третчиковой незадолго до родов, очень удивился, увидев всего через пару месяцев Натали с ребёнком.

Воодушевлённые, полные планов на будущее и уверенные в своей счастливой судьбе, Третчиковы встретили 1942-й год – один из самых трагических в истории современного Сингапура.

* * *

Вторая мировая война уже шла полным ходом, постоянно набирая обороты, но для жителей колоний она продолжала быть не более чем неприятными новостями в газетах. Сражения происходили где-то там, в Европе или Китае, и существенным образом не затрагивали их. Всем казалось, что для них война так и останется чем-то вроде сеанса в кино, когда переживаешь за «своих», но всё-таки смотришь на происходящее чуть отстранённо и уж точно не принимаешь никакого участия в фильме.

Но даже если произойдёт невероятное, и неприятель всё-таки осмелится напасть на Сингапур, ему ни за что не удастся сокрушить неприступную островную крепость. Перефразируя знаменитую фразу главнокомандующего Измаилом Мехмет-паши, англичане полагали, что скорее Темза потечёт вспять, чем сдастся неприступный Сингапур[70]. Как мы знаем, почивать на лаврах – занятие весьма рискованное, но многие вспоминают об этом слишком поздно.

Меж тем события на тихоокеанском театре военных действий развивались с невероятной быстротой. Казалось, само время играет против Англии и её союзников. Атаки японцев были настолько слаженными и тщательно спланированными, что европейцам не оставалось ничего, кроме как отступать, покидая один город за другим. В сентябре 1940 г. был оккупирован Французский Индокитай, а в декабре 1941 г. начался японский блицкриг, вместивший в себя все самые ключевые моменты Второй мировой войны на пространстве от Азии до США.

Рано утром в воскресенье 7 декабря японцы атаковали военно-морскую базу Пёрл-Харбор, после чего американцы официально объявили о вступлении в войну. На следующий день атаке подвергся Гонконг, а уже 25 декабря британские войска капитулировали. 2 января 1942 г. была захвачена Манила, 11 января – Куала-Лумпур… С каждым днём враг всё ближе подходил к Сингапуру, однако многие обыватели по-прежнему не верили в реальность надвигающейся опасности.

Изначально предполагалось, что британский флот – самый большой из существовавших на тот момент – при необходимости сможет вести бой на трёх фронтах: на Дальнем Востоке, в Ла-Манше и в Средиземном море. Однако без поддержки Франции, которая сдалась немцам в 1940 г., вера в правдоподобность такого плана поубавилась. Критичность ситуации стала очевидной после того, как 10 декабря 1941 г. японская авиация потопила линкор «Принц Уэльский» и линейный крейсер «Рипалс» – основную морскую силу, которая должна была защищать Сингапур. Наконец, местные власти решили объявить «всеобщую мобилизацию».

Третчиков, у которого были все основания горячо любить гостеприимно принявший его Сингапур, тоже не хотел оставаться в стороне. Однако будучи апатридом, он не мог рассчитывать на зачисление в британскую армию. К слову, казус состоял в том, что к защите города была допущена лишь незначительная часть его населения – исключительно мужчины-англичане. Составлявшие же большинство китайцы и малайцы считались неблагонадёжными и призыву не подлежали.

Тогда Третчиков решил помочь своему городу тем, что у него получалось лучше всего, и в свободное от основной работы время стал сотрудничать с британским Министерством информации, которое, говоря по-простому, занималось пропагандой, однако его сотрудники предпочитали описывать свою работу как «поднятие боевого духа». В задачу Третчикова входило создание агитационных плакатов и карикатур. Причём, благодаря своеобразному английскому юмору, карикатуры делались не только на врагов, но и на военное руководство Сингапура. Правда, эти изображения больше походили на дружественные шаржи, но сам факт, что и над своими генералами можно посмеяться, должно быть, очень разряжал напряжённую обстановку в городе. «Вы в надёжных руках, нет никакого повода для паники!» – как будто говорили забавные рожицы военных, глядя на читателя со страниц ежедневных газет.

Самой обсуждаемой и известной работой Третчикова этого периода стала карикатура, на которой военные лидеры Сингапура использовали «тайное оружие Малайзии» – спелые дурианы, летевшие в сторону врага вместо ракет. Этот экзотический фрукт славится не только своим отменным вкусом, но и более чем специфическим запахом, от которого возникает желание убежать подальше. При создании этой карикатуры вся верхушка английского военного командования по просьбе Министерства информации лично позировала Третчикову. Таким образом, художнику выпала возможность познакомиться с главнокомандующим Малайзии, маршалами, генералами и даже с управляющим малазийскими колониями.

Но как бы ни улыбались карикатурные генералы, ситуация вокруг Сингапура становилась всё драматичнее. Основная масса населения отказывалась верить в надвигающуюся опасность, повторяя мантру о неприступности Сингапура. Однако военное командование смотрело на происходящее куда как более пессимистично. Оно знало, что город не готов защитить себя. Военная авиация и стоявшие в портах корабли технически и морально устарели. Выставленные вдоль побережья пушки были рассчитаны лишь на защиту с моря. На оперативную помощь от метрополии надеяться не приходилось. Но простые жители настолько не допускали самой мысли о нападении на Сингапур, что даже вынудили руководство колонии отказаться от намерения выключать электричество по ночам. Ведь тогда невозможно будет включить вентилятор и спокойно спать! В результате, когда началась первая крупная воздушная атака японской авиации, город светился, как рождественская ёлка, давая противнику замечательный обзор.

Только после первых жертв и крупных разрушений сингапурцы наконец-то осознали масштаб надвигающейся угрозы и начали в срочном порядке эвакуировать женщин и детей. Натали долго отказывалась покидать мужа, поэтому, когда необходимость бегства стала очевидной, Третчиков, к своему ужасу, обнаружил, что на отбывающих из порта кораблях не осталось ни одного свободного места. С огромным трудом, лишь благодаря своим связям в Министерстве информации, он смог в последнюю минуту достать два спасительных места.

Позже он вспоминал, что когда поднялся на борт парохода, чтобы донести вещи Натали и Мими до каюты, то чуть было не поддался малодушному желанию тайно бежать вместе с ними. Ему, как сотруднику Министерства информации, было предельно ясно, что падение Сингапура – не более чем вопрос времени. Тем не менее он вернулся на берег и проводил глазами уходящий пароход. Его место назначения из соображений секретности не раскрывалось. Шансы благополучно добраться до безопасной гавани были невелики. Каждый день британские корабли гибли в Индийском океане под обстрелом японской авиации. Но оставаться в Сингапуре становилось всё опаснее.

Поражение Сингапура грозило стать настоящей катастрофой для Британской империи. Понимая всю серьёзность ситуации, премьер-министр Уинстон Черчилль отправлял Верховному командующему Арчибальду Уэйвеллу одну телеграмму за другой, приказывая сражаться до последней капли крови:

«Сейчас не следует думать о том, чтобы спасти войска или уберечь население. Битву следует вести до конца, чего бы это ни стоило. 18-я дивизия имеет возможность добиться того, чтобы её имя вошло в историю. Командиры и старшие офицеры должны умереть вместе со своими солдатами. На карту поставлена честь Британской империи и английской армии. Я полагаю, что вы не проявите снисхождения к какой бы то ни было слабости. Когда русские так дерутся и когда американцы так упорно держатся на Лусоне[71], вопрос стоит о репутации нашей страны и нашей расы».

Много позже, вспоминая собственную беспомощность и абсолютную неосведомлённость о том, что у Сингапура фактически отсутствовала защита от вторжения с материка, Черчилль писал:

«Мои советники должны были знать, а я должен был спросить их. Причина, по которой я этого не сделал, заключалась в том, что отсутствие сухопутной защиты Сингапура казалось мне не более вероятным, чем спуск на воду боевого корабля без днища».

* * *

13 февраля 1942 г., всего за два дня до официальной капитуляции Сингапура, Третчикову удаётся покинуть город вместе с остальными служащими Министерства информации на последнем уходящем из порта корабле «Giang Bee». На пароходе в основном находились гражданские лица.

Пассажиры корабля с ужасом смотрели на отдалявшиеся руины некогда прекрасного Сингапура. Желающих покинуть этот ад было так много, что пароход оказался переполнен и шёл на пределе своей мощности. Чтобы хоть немного увеличить шансы благополучно покинуть линию фронта, Третчиков предложил свою помощь в качестве кочегара. Пароход постоянно требовал угля, рабочие быстро выдыхались, так что дополнительным рукам все были рады. В кочегарке стояли невыносимый жар и духота, но, по крайней мере, эта работа создавала ощущение контроля над происходящим. Вот сейчас мы поднажмём ещё немного и сможем прорваться. Давайте, ребята, чем больше мы кидаем угля, тем ближе к спасению!

Фотография парохода «Giang Bee»

Иллюзии развеялись поздно вечером, когда «Giang Bee» попал в окружение японских кораблей.

С помощью световых сигналов капитан корабля послал сообщение: «Везём женщин, детей, больных, раненых». На какое-то время всё смолкло. О беспощадности японцев в Юго-Восточной Азии были хорошо наслышаны, и с каждой минутой молчания надежда на спасение становилась всё призрачнее. Наконец от японцев пришёл ответный сигнал:

«Даём вам один час на то, чтобы убраться с корабля».

На удивление спокойно и буднично, словно большая часть пассажиров не погибнет уже через час, экипаж стал отдавать команды:

«Женщины и дети садятся в шлюпки!»

«Наденьте спасательные жилеты!»

«Giang Bee» превратился в небольшой «Титаник» – нехватка спасательных шлюпок заставляла осознать неизбежность трагического конца. Третчиков отрешённо наблюдал за происходящим. О чём он только думал, когда пренебрёг возможностью уехать вместе с женой и дочерью? Он больше никогда не увидит их, никогда не обнимет…

Безучастным взглядом он смотрел на женщину, которую силой пытались запихнуть в шлюпку. В руках у неё была совсем ещё маленькая девочка. Внезапно женщина метнулась в сторону Третчикова и отдала девочку ему. На ходу она прокричала, что бежит искать своего пропавшего сына.

– Какого чёрта вы здесь стоите? – закричал на Третчикова один из офицеров. – Садитесь с ребёнком в шлюпку.

– Но это не мой ребёнок, – пытался возразить Третчиков.

– Мне плевать, чей он! Приказ капитана!

Маленькая девочка буквально вытащила русского художника с того света, дав спасительный пропуск на последнюю шлюпку. Через час, как и было обещано, «Giang Bee» вместе с оставшимися на борту людьми был потоплен. 13 февраля 1942 г. вошло в историю Сингапура, как Чёрная Пятница, ведь именно в этот день японцами была уничтожена большая часть пассажирских судов, эвакуировавших мирное население. Но для Третчикова этот день по праву можно считать его вторым днём рождения. Всего через два дня Сингапур пал. Его капитуляция нанесла огромный ущерб престижу Великобритании и стала крупнейшим поражением британцев за всю историю.

* * *

Дальнейший путь в набитой обессиленными людьми шлюпке походил на каждодневный танец со смертью. Решено было взять курс на Суматру – спасённые надеялись, что остров всё ещё остаётся в руках голландцев. Под экваториальным солнцем кожа гребцов быстро краснела и обгорала, а руки покрывались мозолями. В открытом море почти невозможно было защититься от палящего зноя. В первый же день беглецов засёк японский самолёт, который трижды к ним приближался, но лишь по счастливой случайности не выстрелил.

Наконец на землю спустилась тёмная южная ночь, принеся с собой спасительную прохладу. В призрачном свете лунной дорожки кто-то всмотрелся в линию горизонта и выкрикнул спасительное: «Земля!» Через сутки после гибели «Giang Bee» они достигли Суматры. Причалив к берегу, первым делом мужчины отправились на поиски воды. Только утром от местных жителей удалось узнать неутешительные вести. Суматра, как и Сингапур, была полностью захвачена врагом. После продолжительных совещаний было решено попробовать добраться до острова Ява – ещё одного голландского владения.

Оставаться на Суматре было опасно. Не только японцы, но и местное население теперь относилось враждебно к европейцам. Японская пропаганда представляла войну как освободительную для всех азиатских народов. Самим самураям отводилась роль старших братьев, которые поведут угнетаемые белокожими варварами народы к светлому будущему под флагом Страны восходящего солнца. Неудивительно, что под влиянием подобного рода пропаганды индонезийцы не горели желанием помогать белым.

За несколько дней напряжённого пути беглецам лишь один-единственный раз удалось встретить дружественный корабль – английский миноискатель «Тапир», который согласился взять на борт всех детей и почти всех женщин. Лишь две дамы изъявили желание продолжить путь до Явы.

Основным источником провизии для маленького отряда были прибрежные деревни, жители которых могли снизойти до помощи чужакам, а могли и с криками прогнать их. Трудно поверить, но даже в таких условиях талант Третчикова однажды сослужил добрую службу. В одной из деревень, где им категорически отказывались помогать, Владимир заметил на полу хижины карандаши и бумагу. Схватив их, он сразу же начал делать зарисовки эпизодов их печальной истории – от момента гибели парохода до прибытия в деревню. Старый индонезиец – глава большого семейства – был настолько поражён увиденным, что мигом отправил своих домочадцев за припрятанной едой. Так Третчиков смог добыть рис, бананы и кокосы для своих попутчиков.

Но было бы наивным полагать, что карандашные наброски могут выручить из любой беды. То, чего больше всего боялись участники многодневного перехода, в конце концов произошло: уже на Яве, которая также оказалась во власти японцев, жители очередной деревни передали чужаков новым хозяевам острова. Вдобавок у Третчикова украли сумку со всеми вещами, самой важной из которых был нансеновский паспорт[72] – единственный документ, который мог достоверно подтвердить его личность.

Еле бредущие друг за другом с крепко связанными руками, одетые в лохмотья и покрытые язвами европейцы, некогда казавшиеся местным жителям непобедимыми, теперь представляли собой жалкое зрелище. Собравшаяся толпа ликовала – и на то были свои причины: в отличие от пленников местные знали, куда их ведут. Скоро причина стала понятна и спутникам Владимира: в конце пути их ждала стенка и вооружённые винтовками палачи.

Обречённых выстроили в шеренгу, солдаты с каменными лицами взвели курки и прицелились. Кто-то закрыл глаза от страха, другие быстро шептали молитву, понимая, что могут не успеть дочитать её до конца. Секунды стали тяжёлыми, словно наполненными свинцом, а удары сердца яростно стучали в пересохшем горле.

Наконец прозвучал приказ опустить оружие, после чего солдаты дружно рассмеялись. Демонстративный вывод на расстрел оказался своего рода шуткой, если это можно было так назвать. Правда, подшутили японцы не только над пленниками, но и над разочарованной толпой, которая теперь недовольно гудела. Но открыто возражать японцам никто не решился, и индонезийцам оставалось лишь злобно смотреть, как уводят несостоявшихся жертв их праведного гнева.

Правда, японцы далеко не всегда оказывались столь благодушными – и расстрелы военнопленных встречались повсеместно на подконтрольных им территориях. Однако отряду Третчикова повезло: по каким-то соображениям расстрел был заменён на тюремное заключение, продлившееся для кого-то несколько месяцев, а для кого-то – больше года.

Арестантов поместили в помещение бывшего кинотеатра, который теперь выполнял роль тюрьмы. Горькая ирония жизни: ужасы, которые раньше можно было увидеть в этом зале лишь на плёнке, теперь как будто сошли с белого экрана и стали реальностью. Помещение было катастрофически переполнено: там находились сотни пленных – в основном американские военнопленные и интернированные иностранцы. От антисанитарии в воздухе стоял тяжёлый смрад. Здесь царили строгие, типично тюремные порядки: спать разрешалось лишь ночью, в остальное время предписывалось тихо сидеть, разговоры строго запрещались. Но последний запрет то и дело нарушался.

Однако легко сходившийся с людьми Третчиков смог найти друзей даже в невыносимых условиях японской тюрьмы. Несколько десятилетий спустя, работая над своей автобиографией, он с большой теплотой отзывался о своих товарищах по несчастью, подчёркивая, что среди пленных царила удивительная взаимовыручка. Многие охотно рассказывали Третчикову о своих семьях, оставшихся на свободе, и просили непременно рассчитывать на их гостеприимство, как только он выйдет из заключения.

Новые приятели Владимира уверяли его, что у него есть все шансы на быстрое освобождение. Хорошо подкованные в законах американцы быстро разъяснили молодому человеку, что его арест незаконен. Действительно, интернированию и заключению подлежали лишь граждане стран, находившихся в состоянии войны с Японией. Но, во-первых, Третчиков был апатридом – то есть не имел гражданства, а во-вторых, даже если расценивать его как потенциального гражданина Страны Советов, это дела не меняло: по состоянию на 1942-й год СССР с Японией войну не вёл. Следовательно, японцы не имели оснований для его задержания. Вот только как доказать, что Третчиков – русский, а не американец или англичанин, если его нансеновский паспорт украден?

За неимением лучшего варианта Владимир с присущей ему самоуверенностью решил идти напролом. Он постоянно надоедал охранникам, громогласно заявляя, что его держат здесь незаконно, и требуя отвести его к коменданту. Однажды просьба даже была удовлетворена, но встреча с начальством ничего не дала, и его вновь поместили в здание кинотеатра. Но неудача не остановила Третчикова: он продолжал всячески привлекать к себе внимание, пока в один прекрасный момент за ним не пришли охранники.

– Третчиков, на выход! – раздалось над головами у заключённых.

Эти слова были восприняты всеми с поистине детским восторгом. Вслед неслись просьбы передать привет близким, навестить чью-то семью…

Тем сильнее было недоумение Владимира, когда коридор, по которому его вели, закончился вовсе не выходом, а одиночной камерой. Тюремное начальство ясно дало понять, что его терпение на исходе и поднятая шумиха выйдет Третчикову боком. Это был один из самых тяжёлых моментов в его жизни, ведь его лишили того, чем он всегда искренне дорожил, – простого человеческого общения.

Что может быть хуже, чем полное бесправие, помноженное на изоляцию в тёмной одиночной камере? Но, как говорит русская пословица, «нет худа без добра», и, быть может, Третчиков вспомнил её через несколько дней, когда выяснилось, что в импровизированной тюрьме началась повальная эпидемия дизентерии. Квалифицированной врачебной помощи заключённым ждать не приходилось, поэтому через некоторое время появились первые летальные случаи. Благодаря своей изоляции Третчиков долгое время находился в относительной безопасности, что, возможно, спасло ему жизнь.

Однако в конце концов болезнь настигла и его. Как впоследствии предполагал сам Владимир, возбудитель инфекции находился в воде, которую ему принёс охранник. Уже через сутки после заражения он лежал почти в полном забытьи, не имея сил даже на то, чтобы поднять руку или ногу. В этот момент одиночная камера сделалась чем-то вроде неожиданной преференции, иначе ему пришлось бы лежать среди других больных – без всякого шанса на спасение.

Но вот что самое удивительное: настолько велика была в этом необычном человеке врождённая тяга к светлой стороне жизни, что ей всегда удавалось растворить даже самую густую и непроглядную тьму. Казалось бы, после всех лишений, через которые ему пришлось пройти, его произведения просто обязаны нести на себе печать лишений и ужасов войны. Однако среди картин Третчикова (за редким исключением) вы не найдёте мрачных сюжетов. Он никогда не стремился создать свою «Гернику», хотя видел войну со всем её трагизмом и отчаянием.

Но осознанно или же, наоборот, интуитивно Третчиков отказался от роли рефлексирующего художника. На его полотнах неизменно играют самые буйные, тёплые краски, как будто в этом мире нет места унынию и серости. Можно, конечно, обвинить Третчикова в некотором эскапизме, однако именно эта черта, скорее всего, помогала ему держаться на плаву в самые жуткие дни своего заточения.

* * *

Когда болезнь настигла Третчикова, японцы наконец-то всерьёз обеспокоились возникшей проблемой и прислали местного врача. Недолго думая, тот «прописал» Владимиру в качестве лекарства перезревшие бананы…

Поначалу заключённый отказался от столь сомнительного рецепта, ведь он с самого детства был наслышан о вреде испорченных продуктов. Но через некоторое время, поняв, что в его состоянии терять уже нечего, всё-таки прибегнул к этому своеобразному лекарству. К своему собственному удивлению, Владимир начал постепенно приходить в себя. Через некоторое время болезнь отступила, и, наконец, случилось то, чего уже никто давно не ожидал: японцы каким-то образом проверили заявления Третчикова о его происхождении и согласились отпустить. Правда, ему было выдвинуто условие: коль скоро он действительно русский художник, то пусть послужит своим талантом во благо Японской империи и поработает под началом некоего Коно – одного их руководителей местного отдела пропаганды.

Условие ставило Третчикова в двусмысленное положение. Ведь раньше он выполнял аналогичную работу для британцев, хотя, естественно, эту информацию он утаил. Но на что не пойдёшь ради возможности покинуть стены ужасной тюрьмы! Тем более что шанс уйти отсюда на своих ногах выпал далеко не всем заключённым. Только выйдя на солнечный свет, Владимир, наконец, осознал, насколько жалкое зрелище он из себя представляет… Ему дали возможность привести себя в порядок, но лишь затем, чтобы отвезти к Коно, который должен был найти достойное применение его таланту.

* * *

По прибытии в Джакарту – так теперь называлась столица бывшей голландской колонии – Третчикова незамедлительно доставили в отдел пропаганды.

– Итак, ты – художник, верно? – Начальник отдела пристально посмотрел на Третчикова, когда тот вошёл в его кабинет. Коно хорошо знал английский, а его манера говорить и держаться с достоинством выдавали в нём культурного человека. – Что ж, в таком случае я хочу тебе кое-что показать. Думаю, это тебя заинтересует.

Пока они вместе шли к соседнему зданию, Коно, не теряя времени даром, рассказал о готовящейся выставке, которая должна была стать уникальной в своём роде. Японцы решили отойти от стандартных клише информационной войны и собрать под одной крышей все доступные антияпонские плакаты и карикатуры, созданные их врагами. Видя настоящие дела благородных самураев, местные жители смогут сравнить их с нелепыми картинками. Таким образом, индонезийцы сразу поймут, что были жестоко обмануты.

Чем более воодушевлённым становился Коно, тем сильнее подкашивались ноги у Владимира. Когда же они вошли в выставочный зал, то последние сомнения отпали сами собой: это была спланированная ловушка! В самом центре экспозиции висело сразу три плаката авторства Третчикова.

Лицо Коно сохраняло самурайское спокойствие, пока его жертва судорожно размышляла, что её теперь ждёт. Ведь всё это представление с демонстрацией плакатов не могло оказаться случайным совпадением! Пристально наблюдая за его реакцией, Коно обратился к Третчикову:

– Что скажешь? Какая из этих работ тебе нравится больше всего?

Даже не всматриваясь в изображения, художник показал на плакаты, висевшие максимально далеко от его собственных.

– Эти? – хмыкнул Коно. – Странно… Мне больше приглянулись вот те, посередине.

И уже выходя, добавил:

– Я знаю твои рисунки. Не совсем в моём вкусе, но достаточно хороши. Ты – настоящий художник. Приходи завтра, у меня есть для тебя работа.

Впоследствии Коно не раз оказывал Третчикову поддержку и был одним из немногих, на кого тот мог опереться в оккупированной Джакарте. Нельзя сказать, что они стали друзьями, однако в своей автобиографии Владимир отзывался о нём с большой признательностью.

* * *

Жизнь в Джакарте стала, возможно, самой яркой вехой в биографии художника, периодом, полным неоднозначных событий. Но самое главное: именно в этом городе Третчиков, по всей видимости, сумел окончательно сформировать свой собственный стиль и выбрать ту главную тему, которая будет присутствовать во всех его самых известных работах. Причём всё это происходило в условиях скрытой, но вполне ощутимой опасности, ведь, несмотря на покровительство Коно, японцы продолжали за ним негласную слежку.

Итак, наш герой получил условную свободу, но не мог покидать пределов Джакарты. Здесь ему предстояло остаться на неопределённо долгое время, так что следовало внимательно приглядеться к здешним порядкам и условиям жизни бывших колонистов. Кстати, порядки эти во многом противоречат нашим представлением о том, что представляет собой оккупированная неприятелем территория. Парадокс заключался в том, что, вопреки бурным заверениям о братской любви между азиатскими народами, японцы относились к европейцам на порядок лучше, нежели к индонезийцам (не говоря уже о китайцах). В завоёванных районах Китая некоторые высокопоставленные европейцы даже спасали местное население от геноцида, пользуясь тем, что их дома запрещалось обыскивать.

Похожая ситуация сложилась и в Индонезии. Несмотря на то, что многие мужчины-колонисты были интернированы, их жёны и дети продолжали жить в своих домах и вести жизнь без существенных ограничений. Русской диаспоре повезло и того больше: как мы помним, на тот момент СССР ещё не вступил в войну с Японией, в силу чего русские не подлежали интернированию. О причинах столь благородного отношения к белым можно рассуждать бесконечно долго. Тем не менее, помня о периоде становления Японии в качестве современного государства, когда за образец развития были взяты именно европейские страны, можно предположить, что в колонистах японцы видели пусть и поверженных, но равных противников. Очень ярко эти непростые отношения показаны в старом фильме «Мост через реку Квай», в котором строительство моста неожиданным образом объединяет японского командующего и пленных американских офицеров. К местным же туземцам японцы традиционно относились как к дикарям.

Конечно, не стоит забывать, что мы рассматриваем историю лишь одного региона и японцы далеко не всегда проявляли великодушие к побеждённым. Тем не менее факты свидетельствуют о том, что жизнь в Джакарте позволяла не только заботиться о своём пропитании, но и оставляла возможности для творчества, что по меркам военного времени – невообразимая роскошь!

К радости Владимира, его новая работа, во-первых, не занимала много времени, а, во-вторых, позволила ему забыть о надоевших агитационных плакатах и вернуться на театральные подмостки. Коно отрядил его для работы над оформлением местного театра, в котором должны были пройти торжества в честь единения всех азиатских народов. От Третчикова требовалось изобразить яванские пасторали, на фоне которых должны были танцевать прославленные индонезийские танцовщицы. Думаю, ему было приятно хоть ненадолго сменить надоевшую политику на пейзажи.

Отдельно расскажу о том, как Третчикову посчастливилось найти себе жильё. В те годы небольшая, но весьма сплочённая диаспора бывших русских подданных проживала даже в столь экзотических местах, как голландская Ост-Индия на островах Малайского архипелага. Стоило Третчикову появиться на пороге у Гени Шелтема, чью сестру он знал ещё в Сингапуре, как ему после недолгих расспросов была отведена отдельная комната в доме. Согласитесь, сегодня такое гостеприимство и готовность поверить незнакомцу на слово встречаются в людях нечасто. То ли мир в те годы был чуточку проще, то ли война сблизила европейцев, но искреннюю помощь Третчиков получал в своей жизни не раз, причём часто от абсолютно незнакомых людей.

В свободное время Третчиков подрабатывал, рисуя портреты всех желающих. Как я уже отмечала выше, избежавшие интернирования европейцы пытались сохранять видимость привычной жизни и не отказывали себе в небольших радостях – таких как заказ портрета. Правда, не у всех находились лишние деньги, и иногда в качестве оплаты приходилось прибегать к бартеру. Причём обмен не всегда оказывался в пользу Третчикова. Пожалуй, самой абсурдной платой стал тёплый шерстяной костюм, который явно не соответствовал местному климату. Так за Владимиром закрепилась репутация «сумасшедшего русского», который рассчитывает дождаться снега в Индонезии. Во всём же остальном работа портретиста приносила одни дивиденды, позволяя Третчикову сводить концы с концами, приобретать новых знакомых, оттачивать мастерство и накапливать материал для своей первой грандиозной выставки. А в том, что она однажды состоится, у него не было ни малейших сомнений.

* * *

Жизнь на перепутье, на стыке между Востоком и Западом, в окружении людей разных национальностей, рас, цвета кожи, обычаев и верований… Всё это неимоверно притягивало, влекло и буквально просилось вылиться на холст. Не будем забывать, что и сам Владимир с его биографией был прямо-таки создан для этой роли. Будучи белым, проживающим в английской колонии, он не был англичанином, будучи русским, не был ни православным, ни коммунистом. Таким образом, нетрудно догадаться, что главной темой его работ станет слияние культур, столь непохожих на первый взгляд.

Сначала он обращается к теме петушиных боёв – повального увлечения индонезийских мужчин. Хороший боевой петух был на вес золота, а бои – не просто забава, а национальный обычай. Третчиков создаёт серию картин с этими боевыми птицами и их преисполненными гордостью хозяевами. Уже в этих первых полотнах отчётливо проступает почерк художника: буйство ярких красок, чёткость линий и особое внимание к людским типажам. И всё это неизменно в реалистичном, понятном массовому зрителю исполнении, за что его в дальнейшем будут как горячо любить, так и по-настоящему ненавидеть.

Затем на его полотнах начинают распускаться дикие тропические цветы – красные канны и орхидеи, выполненные с необыкновенной любовью к мелочам. В будущем даже ярые противники его творчества будут вынуждены признать, что с точки зрения техники исполнения и прорисовки деталей русскому самоучке нет равных. Третчиков никогда не считал себя мастером пейзажа, но его составляющие, взятые в отдельности, будь то животные или растения, всегда удавались ему особенно хорошо.

Но всё же в первую очередь его интересовали люди. Разнообразие их лиц, каждое из которых неповторимо, смешение западных и восточных кровей, дававшее уникальные черты, – всё это притягивало Третчикова, словно магнит. Что думают о себе эти дети разных народов, кем себя ощущают, каково это – быть хрупким мостом, перекинутым через бездну, разделявшую в те годы белых колонистов и индонезийцев? И может ли западный человек когда-нибудь полностью понять загадку восточной души?

Он рисует один портрет за другим, иногда выискивая свои модели прямо на улице, но для создания чего-то по-настоящему уникального ему необходима муза, которая просто обязана рано или поздно появиться в жизни любого художника. И вот по всем законам жанра она явилась в лице блистательно красивой женщины со звучным именем Леонора Мальтема.

Она воплощала в себе всё то, что он так страстно искал: наполовину голландка, наполовину индонезийка с лицом женщины-вамп и при этом математическим складом ума. Кроме того, она свободно владела голландским, английским, немецким, малайским и французским языками, что даёт нам право назвать её настоящим полиглотом. Судьба столкнула их абсолютно случайно. Третчиков стоял на тротуаре, болтая со своими клиентками, когда те окликнули кого-то. Повернувшись, художник встретился взглядом «с самой восхитительной женщиной Явы».

Как это часто бывает между художником и его музой, их отношения быстро переросли в бурный роман. Он называл её на русский манер – Ленка, и не переставал говорить, что никогда раньше не встречал девушку, чьи лицо и фигура были бы столь соблазнительны. Рисуя её портрет, он даже признался, что вынужден изменить самые выдающиеся части её тела. «Если я нарисую твою грудь такой, какая она есть, люди решат, что я сексуально озабочен», – говорил он. Но такая женщина, как Леонора, не могла быть просто любовницей или безмолвной натурщицей. Она стала для Третчикова настоящим другом, помощником и проводником в мир яванской культуры. Было ли это простым стечением обстоятельств или неким предначертанием судьбы, но именно благодаря Ленке Третчиков ещё больше уверовал в своё блестящее будущее.

Так же, как и её любовник, Ленка была очень суеверна и даже увлекалась магией, что может показаться странным, учитывая её всестороннюю образованность, но если принять во внимание яванский менталитет, становится вполне понятным. Для местных жителей духи, или, как их здесь называли, гуна-гуна, являлись такой же естественной и неотделимой частью их повседневной жизни, как вода, деревья или земля. Даже строгие каноны ислама не смогли до конца вытравить стойкую народную веру в то, что всё вокруг населено могущественными духами, от которых можно получать послания. Стоит лишь войти в контакт с гуна-гуна – и они ответят на любые вопросы! И было бы странным, если б такой человек, как Третчиков, однажды не поддался искушению поучаствовать в подобного рода общении.

Пользуясь своими связями, Ленка отвела его в дом, где тайно собирались последователи спиритизма. Изначально Третчиков был настроен скептически, но после уговоров всё же сел за круглый стол и начал задавать вопросы. В первую очередь его беспокоила судьба его семьи.

«В безопасности ли мои жена и дочь?»

Стеклянный указатель начал плавно перемещаться от буквы к букве, таинственно шурша по бумаге, пока не вывел слово: «Да».

«Где они?»

«На юге».

Вздохнув с облегчением, Третчиков продолжил:

«Удастся ли мне организовать свою собственную выставку?»

«Да».

«Как она пройдёт?»

«Замечательно».

«Принесёт ли выставка мне славу?»

«Мировую славу», – продолжал отвечать благосклонный дух.

«Какая из моих работ окажется самой успешной?»

«Автопортрет».

«А ещё?»

«Восточная дама».

Третчиков покинул сеанс абсолютно заворожённым. Не оставалось никаких сомнений: удача при нём, а его путеводная звезда в конце концов выведет его к признанию. Так оно и случилось, но до триумфа всё ещё оставалось несколько долгих лет.

* * *

Жизнь в Джакарте продолжала подкидывать Третчикову один сюрприз за другим. Слухи о его красочных полотнах быстро распространялись по городу, что привело к своеобразному курьёзу. В один прекрасный день, вернувшись из мастерской, он обнаружил, что в отведённой ему комнате его ждёт букет роскошных орхидей и открытка с немногословной надписью: «От почитателя». Получить такой подарок – само по себе очень приятно, но если принять во внимание цены на орхидеи в оккупированной Джакарте… Один-единственный цветок стоил два гульдена, а ведь на эту сумму Третчиков мог спокойно жить два или даже три дня! Кому в здравом уме могло прийти в голову так разбрасываться деньгами?

На протяжении нескольких недель каждое воскресенье и среду цветы от таинственного почитателя прибывали как по расписанию. Третчиков был абсолютно сбит с толку, а вот кое-кто из окружающих по-настоящему взбешён. Новость об орхидеях быстро стала достоянием общественности и вызвала у многих негодование. Что же это такое: вокруг все несут тяготы войны, а этому выскочке кто-то делает роскошные подарки? Однажды к нему даже явилась делегация из четырёх рассерженных женщин с требованием продать очередной букет орхидей.

«В лагерях голодает множество людей, а вы тут купаетесь в роскоши! Мы собираем деньги для нуждающихся! Вырученные от продажи цветов средства пойдут в наш фонд!» – заявили они.

Третчиков очень не хотел расставаться с цветами, но вовсе не из-за жадности. Каждый день они напоминали ему, что кто-то очень сильно верит в его талант и в его картины. Это придавало ему нужный стимул, теперь он бежал к мольберту с ещё большей жадностью, работал над техникой, старался придать изящество каждой линии, постоянно спрашивая себя: «Понравилось бы это моему тайному почитателю?» Цветы напоминали, что он уже не один на один со своим искусством, что в мир его творчества уже вошёл Зритель, перед которым он несёт ответственность и не имеет права ударить в грязь лицом. Была ли этой доброй феей полюбившая его Ленка? Возможно, но она никогда так и не раскрыла себя.

В итоге делегация удовольствовалась простым денежным пожертвованием. В конце концов, кто станет покупать «цветы секонд-хенд»?

* * *

Постепенно Третчиков начинает понимать, что даже без выставок его искусство благодаря сарафанному радио завоёвывает симпатии людей. Как я уже упоминала, с момента своего освобождения из тюрьмы Владимир успел свести знакомство со многими, в том числе и с местными художниками. Между ними поддерживалось дружеское соперничество, они горячо обсуждали искусство и его новые тенденции, делились своими творческими находками и, естественно, с гордостью показывали друг другу свои работы. Один из них познакомил Третчикова со своим покровителем – состоятельным поклонником изящных искусств, заказчиком его картин. Этим патроном оказался будущий президент Индонезии Сукарно[73]. К немалому удивлению Третчикова, после короткой беседы индонезиец попросил его продать одну из своих картин. Всем было хорошо известно, что коллекция картин Сукарно – одна из самых обширных в стране, и любой художник почёл бы за честь поставить своё произведение в один ряд с шедеврами, которыми располагал столь влиятельный человек.

Но неожиданно для всех и, возможно, даже для самого себя Владимир ответил отказом. Едва ли Сукарно согласился бы купить что-то обыденное, тогда как каждую по-настоящему удачную картину художник с трепетом берёг для своей первой выставки. Самое парадоксальное, что в тот момент сама выставка существовала лишь в мечтах Третчикова. Так почему бы не продать одну из картин и не заработать хорошие деньги? Но Третчиков остался верен себе – и своего решения не поменял. Ему повезло, что он потом покинул Индонезию: Сукарно обладал хорошей памятью.

* * *

Тем временем в воздухе начали витать первые слухи о приближающемся окончании войны. Европейцы из уст в уста полушёпотом передавали новости об успехах англичан и американцев в Юго-Восточной Азии. Естественно, эти настроения были замечены японцами, которые решили пресечь на корню малейшую возможность поддержки союзных войск со стороны европейцев. И однажды в дверь Третчикова постучали.

Это были сотрудники кемпейтай – военной полиции, чьё название заставляло даже самых сильных духом почувствовать бегущий по спине холодок. Тот, кого арестовывал кемпейтай, уже не имел шансов вырваться из его стальной хватки. На этот раз Третчиков точно знал, что даже чудо не сможет спасти его.

Утомительные допросы длились каждый день по много часов. Задаваемые вопросы казались Владимиру абсолютно бессмысленными и никак не связанными между собой. Японцы словно задались целью выведать каждую деталь его личной жизни, вплоть до того, чей портрет и когда он рисовал и даже – что именно пришлось перерисовывать в этом портрете – левый глаз или правый.

Долгое время происходящее казалось не более чем изощрённой пыткой, пока, наконец, японский офицер не сказал напрямую, что Третчиков, по их мнению, – лидер шпионской сети диверсантов, совершавшей поджоги стратегически важных объектов. Художник с трудом мог поверить собственным ушам, но, собрав, наконец, в своей памяти все заданные ему вопросы воедино, к своему ужасу понял, что с позиции японцев всё выглядит именно так.

Чрезмерная общительность вышла Владимиру боком: он лично знал уже добрую половину европейских поселенцев Джакарты, а четверть из них успела побывать у него в гостях. Со стороны дом Третчикова и правда походил на центр некой шпионской паутины, куда стекается вся важная информация и откуда все её члены получают распоряжения. И чем настойчивее Третчиков отстаивал свою невиновность, тем больше терял терпение японский офицер. В какой-то момент на очередные возражения Владимира он с криком выхватил катану и нанёс резкий удар сверху вниз. Третчиков инстинктивно прикрыл голову, и лезвие рассекло его правую руку.

К счастью, ранение оказалось поверхностным, а взявший себя в руки офицер распорядился обработать рану и отправить подозреваемого обратно в камеру. Неизвестно, чем бы все эти подозрения закончились для Владимира, если бы не радостные известия о капитуляции японцев.

Формально остров был отвоёван 15 августа 1945 г., однако всего через пару месяцев англичанам и голландцам вновь пришлось объединять свои силы – на этот раз в борьбе против сторонников Сукарно, боровшихся за независимость Индонезии. Тем не менее Вторая мировая была окончена, сообщение между материками постепенно восстанавливалось, и Третчиков наконец получил надежду на то, что скоро он сможет отправиться на поиски своей семьи… Но тут в его дверь вновь постучали.

На пороге стоял тот самый японский офицер, который ранее допрашивал Владимира. На этот раз он пришёл с миром, и Третчиков, желая показать, что не держит зла, пригласил его за стол. После непродолжительной светской беседы офицер, наконец, перешёл к главной цели своего визита. С самого первого допроса он хотел лишь одного – услышать подтверждение тому, что Третчиков – английский шпион. У него в этом не было ни малейшего сомнения, но всё-таки хотелось услышать правду от самого шпиона, который так храбро держался во время допроса. Третчиков и Ленка на разные лады пытались убедить его в обратном, но всё было бесполезно. Японец даже начинал сердиться: ведь зачем продолжать весь этот театр, раз вы нас уже всё равно победили?! Так признайтесь же в очевидном!

Оживлённый спор был прерван очередным стуком в дверь. Когда Третчиков открыл её, на пороге появился его старый приятель – офицер Британской армии. Естественно, это стало исчерпывающим аргументом для самурая. Тот с достоинством встал, поклонился Владимиру и произнёс: «Настоящего профессионала видно сразу». Это была высшая похвала, которую можно было услышать от японца. Владимир сожалел лишь о том, что она не касалась его картин.

* * *

В сентябре 1946 г. Владимир Третчиков ступил на палубу парохода «Oranje» для того, чтобы навсегда проститься с Индонезией. Несмотря на то, что на корабле был установлен лимит багажа, ему удалось взять с собой все свои картины, которых уже к тому времени хватило бы на целую галерею. Корабль направлялся в сторону Африканского континента, поскольку именно в Южной Африке нашли пристанище Натали и Мими. Благодаря своему другу из Министерства информации Третчикову удалось выяснить, что им посчастливилось благополучно прорваться мимо вражеских кораблей, сойти на берег в ЮАР[74] и поселиться в Кейптауне. Все эти годы Натали преданно ждала Владимира, отказываясь верить в слухи о том, что он погиб при бомбардировке Сингапура.

Ленка не стала препятствовать его возвращению к семье. «Я могла бы бороться с его женой, но я не могла бороться с его ребёнком», – вспоминала она много лет спустя. Оба знали, что их отношениям однажды придёт конец, и оба постарались принять это с достоинством.

Вместе с Владимиром к далёкому континенту уплывал и портрет Ленки, который спустя несколько лет станет одной из его самых узнаваемых работ. Как воспоминание о минувших днях, полных страсти и опасности, с плотно натянутой канвы на Третчикова пронзительно смотрела обнажённая женщина, небрежно накинувшая на свои плечи красный пиджак. В её тёмных глазах Владимир всегда мог прочесть самое главное послание, адресованное ему одному: «Верь в свою судьбу, и тогда она не подведёт тебя».

Кроме картин вместе с Владимиром в долгое путешествие отправилась статуэтка Шивы, позаимствованная из местного храма в качестве модели для рисования. Ленка с настороженностью отнеслась к желанию Третчикова взять статуэтку с собой. «Пока она в твоих руках, ты не достигнешь цели своего плавания!» – предостерегла она. Но пока что её слова казались простым суеверием: берега Явы становились всё дальше, пока не скрылись за горизонтом. Впереди простирались сотни миль открытого океана, отделявшие Третчикова от встречи с семьёй и с новым этапом его жизни.

Однако очень скоро предсказание начало сбываться: в египетском порту пограничники не разрешили ему даже сойти с корабля. По каким-то причинам бумаги, выданные Третчикову после окончания войны взамен утерянного нансеновского паспорта, не устроили пограничные службы.

Владимиру ничего не оставалось, как продолжить свой путь вместе с кораблём в сторону Великобритании. Едва ли английские службы того времени оказались лояльнее египетских, поэтому не совсем ясно, как именно ему удалось сойти на берег в порту Саутгемптона[75]. Сам Третчиков в своей автобиографии приводит полуфантастическое объяснение: якобы вдобавок к документам он предоставил найденный им в библиотеке корабля каталог картин с Экспо 1939 г. И благодаря размещённой на страницах каталога фотографии Третчикова рядом с изображением его картины «Последние ныряльщики» его решили пропустить. При всём уважении к нашему герою в эту историю сложно поверить любому, кто хоть раз в своей жизни пересекал границу.

Вместе с тем, все источники сходятся в главном: по той или иной причине Владимир провёл в Англии почти год. Возможно, это было связано с необходимостью получить правильно оформленные документы.

Так или иначе, предсказание Ленки непостижимым образом сбывалось: Кейптаун оставался всё таким же далёким, как и в день отплытия с Явы. Жильё ему любезно предоставили друзья, которых он хорошо знал ещё с благословенных времён мирной жизни в Сингапуре. Здесь же ему наконец пригодился и тёплый шерстяной костюм, послуживший платой за работу портретиста. В послевоенной Англии такие вещи были в дефиците, и в промозглую английскую зиму костюм пришёлся как нельзя кстати.

И вот как тут не поверить в чудо, если полоса невезения окончилась ровно в тот момент, когда один из друзей уговорил Третчикова отдать ему статую Шивы. Сразу же появились долгожданные билеты, позволившие Третчикову, наконец, завершить своё бесконечное путешествие.

Спустя десять месяцев с момента отбытия с острова Ява на платформе 13 железнодорожного вокзала Кейптауна состоялось долгожданное воссоединение семьи. Вопреки войне и чудовищным разрушениям, охватившим полмира, назло самой смерти, которая не раз заглядывала им в глаза, Владимир и Натали вновь были вместе и крепко обнимали друг друга, словно боялись новой разлуки. Однако Владимир не собирался долго предаваться воспоминаниям и довольствоваться спокойной жизнью. Его мысли были устремлены в будущее, где ему предстояло немало потрудиться, чтобы достигнуть намеченной цели.

* * *

После окончания Второй мировой многие победители возвращались издалека с трофеями. От шедевров мирового искусства до обыкновенных чашек из мейсенского фарфора – тысячи вещей перемещались через границы и бережно хранились новыми владельцами как напоминание о победе. Для Третчикова таким трофеем стали 50 полотен, тихо ждавших своего звёздного часа. В них было сосредоточено самое главное богатство Третчикова: его опыт художника-самоучки и воспоминания об экзотике Юго-Восточной Азии. Оставалось лишь решиться вынести своё творчество на суд публики.

Конечно, читатель может усмехнуться: мол, великое дело – организовать выставку в Кейптауне! Южную Африку едва ли можно назвать культурной столицей мира, и снискать здесь славу намного проще, чем в Париже, до которого наш герой так и не добрался. Что ж, всё это действительно так, однако отсутствие громких имён ещё не означает, что в Южной Африке не было своих представителей творческой элиты. И борьба между ними велась с ничуть не меньшими страстями, чем между Монтекки и Капулетти. Дальнейшие события наглядно показали, что местные художники не жалуют пришлых, а здешняя конкуренция в своём драматизме может достичь поистине эпических масштабов.

Набережная Кейптауна

Итак, почти сразу по приезде в Кейптаун Владимир присоединился к местной Ассоциации художников, чья галерея считалась одной из самых престижных выставочных площадок страны. Поначалу ничто не предвещало проблем: Третчиков в свойственной ему манере быстро обзавёлся новыми знакомыми в творческой среде и без особых хлопот забронировал галерею для предстоящей выставки. Однако в дело вмешалась гранд-дама южноафриканской творческой элиты Ирма Штерн.

Будучи одним из основоположников местной художественной школы, она посчитала своим долгом узнать поподробнее о Третчикове и его картинах. Владимир любезно пригласил её в свою студию, где с радостью показал свои работы. Гранд-дама лишь покачала головой, допила предложенный ей напиток и сухо попрощалась с Третчиковыми. Через считанные дни из Ассоциации художников пришло требование представить картины для предварительного изучения «художественной комиссией», которой предстояло решить, достойны ли они того, чтобы украсить собой галерею Ассоциации. Само требование было чем-то неслыханным, ведь ранее оно никогда не предъявлялось ни одному художнику! Тем не менее Владимир решил пройти это испытание, ведь в своих работах он был абсолютно уверен. Однако для всех членов Ассоциации, знавших о подковёрной игре Ирмы Штерн, результат оказался ожидаемым: Третчикову пришло письмо с отказом в проведении выставки.

Всё дело в том, что уже несколько десятилетий Ирма Штерн пыталась привить местной публике любовь к тому, что мы и сегодня называем «современным искусством». Путь этот оказался очень тернист и только-только начал приносить свои первые плоды. Огромными усилиями она смогла сплотить вокруг себя единомышленников и создать так называемую «Новую группу».

Но тут, словно чёрт из табакерки, появился этот русский выскочка, чьи картины представляли собой квинтэссенцию банального реализма. Они словно просились на обложку глянцевого журнала, гипнотизируя сочными цветами и не желая испытывать ум своего зрителя. Люди изображались на его полотнах как люди, а цветы – как цветы, а не нагромождения ломаных линий. Но самое страшное таилось даже не в этих «мещанских» с точки зрения Штерн картинах, а в том, что Третчиков, по её мнению, не стеснялся подстраиваться под вкусы обывателя, который непременно пойдёт глазеть на эту вульгарную реалистичную мазню! По всей видимости, именно личные предпочтения Штерн стали причиной отказа Третчикову.

Но упрямый русский художник и не думал сдаваться. Пусть Кейптаун и не может сравниться с парижским Монмартром, но разве на всю страну существует лишь одна галерея? Конечно, жаль, что никому не знакомый художник лишился поддержки Ассоциации. И это в стране, где население и без того не слишком интересовалось выставками! На помощь Владимиру пришла врождённая смекалка и само Провидение, которое всегда оказывало ему свою благосклонность.

Третчиков одним из первых решил соединить искусство и коммерцию, выбрав для своей выставки просторную галерею, располагавшуюся над книжным магазином. Первая выставка как бы «задала тон» всем последующим. Владимир никогда не заставлял идти к нему, а вместо этого сам шёл к своему зрителю и потенциальному покупателю. Где люди максимально расслаблены, тратят много времени и к тому же готовы расстаться со своими деньгами? Естественно, в магазинах. Значит, именно туда и надо идти, особенно если тебя никто здесь не знает! К тому же в отдельно стоящую галерею придут лишь те, кто целенаправленно туда шёл, а много ли таких наберётся в Кейптауне?

Что касается Провидения, то оно явилось в виде голубя, который однажды нагло залетел прямо в окно студии, где Третчиков трудился над картинами для своей экспозиции. Птица уселась на мольберт и с интересом наблюдала за художником, наклоняя голову из стороны в сторону, словно оценивая качество его работ. Этот необычный голубь надолго поселился в семье Третчиковых, что было расценено ими как добрый знак. Когда же голубь позволил взять себя в руки, то оказалось, что на его лапке закреплено кольцо с номером. Выгравированные числа при сложении дали сумму 13 – то самое счастливое число, выручавшее художника в самые важные моменты его жизни. Рекламный агент предложил Третчикову использовать эту новость для продвижения выставки. Напечатанная в газетах, она заведомо привлечёт к себе больше внимания, нежели простая реклама никому не известных картин.

Казалось, знаки судьбы были на его стороне, но сердце всё равно предательски билось от волнения. В газетах сообщалось, что Ирма Штерн неожиданно объявила об открытии собственной внеочередной выставки. Даты её проведения ожидаемо совпадали с датами творческого дебюта Третчикова. Ставки были высоки, а шансы на победу – не очень. «Или всё сработает как надо, или это будут твои похороны», – предупредила Владимира сотрудница галереи. На этой «весёлой» ноте и состоялось открытие выставки, к которой был проделан путь длиною в пять лет.

* * *

В первый день экспозицию над книжным магазином посетило несколько десятков человек. Владимир неотлучно находился в галерее и с охотой отвечал на вопросы посетителей. К его удивлению, на следующий день число пришедших удвоилось – а затем продолжало расти буквально в геометрической прогрессии. В это сложно было поверить, но желающих посмотреть на его работы набралось столько, что людям приходилось выстраиваться в очередь на вход, а курсировавший между этажами лифт к концу выставки попросту вышел из строя! Люди обступали художника плотным кольцом, желая услышать рассказ о создании той или иной картины и получить автограф. Местная газета «Cape Times» без каких-либо «заказов» со стороны Третчикова оставила очень тёплый отзыв о выставке:

«Эти картины несут в себе роскошь и мистицизм Востока и, кроме того, они замечательно выполнены, что говорит в пользу серьёзных способностей художника. В них прослеживается вдумчивая интерпретация в сочетании с искренностью, которые свидетельствуют о возвращении в искусство добротного мастерства и окончании безумного обскурантизма, который так часто в последние годы господствовал среди интеллектуалов, несмотря на явное отсутствие серьёзной работы над техникой исполнения».

Это был первый, и потому очень искренний отзыв побывавшего на выставке репортера. Впоследствии, когда высоколобые «знатоки» объяснят газетам, что именно они должны думать об искусстве, хвалебные статьи в адрес художника станут редкостью. Но пока никто ещё не успел провести «разъяснительную работу», журналисты озвучивали собственные мысли и мысли сотен тех, кто с нетерпением стоял в очереди «на Третчикова».

За отведённые для выставки 13 дней её посетило несколько тысяч человек, а заработок от проданных картин составил три с половиной тысячи фунтов – очень внушительная по тем временам сумма! Выставка Ирмы Штерн осталась далеко позади по всем показателям. Это была чистая и по-настоящему заслуженная победа.

Впрочем, Третчиков быстро столкнулся с весьма странным объяснением такого успеха. Мол, ты здесь новенький, художников у нас немного, вот публика и повалила на тебя, как на диковинку. Правда, ещё несколько дней тому назад именно абсолютную неизвестность Третчикова считали главной причиной его предстоящего провала…

Дабы доказать самому себе и окружающим, что его успех – это не сиюминутный всплеск человеческого любопытства, Третчиков устраивает короткий тур по Южно-Африканской республике. Выставки проводятся в Йоханнесбурге, а затем в Дурбане – в третьем по величине городе страны, который творческие люди именовали не иначе как «кладбищем искусства». Даже сама Ирма Штерн не смогла покорить сердца его жителей, равнодушных ко всему возвышенному!

Помня, что тот, кто хочет продать свой товар, должен сам искать покупателя, для экспозиции картин Третчиков выбирает отель «Карлтон» в Йоханнесбурге и, что было абсолютно неожиданно, огромный универмаг «Зелёные акры» («Greenacres») в Дурбане. С точки зрения крутых эстетов такой выбор словно намекал на провинциальность и примитивность вкусов местных жителей. Но Третчиков всегда с уважением относился к любому своему почитателю – от миллионера-филантропа до простого фермера – и шёл навстречу их образу жизни, потому что считал такой подход единственно правильным. В конце концов, публика может прожить без художника, а вот проживёт ли художник без своей публики?

Возможно, именно поэтому он и преуспел. Ажиотаж вокруг его картин в Дурбане стал настоящим феноменом на этом «кладбище искусства». Каждый день, пока шли выставки, Третчиков с удовольствием общался с посетителями и раздавал автографы, пока не заработал мозоли на пальцах. Экзотика Юго-Восточной Азии, запечатлённая на ярких полотнах, пришлась местным жителям по душе.

Именно для выставки в Дурбане Третчиков впервые подготовил и заказал для печати фотоальбомы своих работ. Несмотря на дороговизну, альбомы пользовались спросом, и художник решил впредь заказывать репродукции картин к каждой своей новой выставке. Именно благодаря репродукциям и постерам творчество русского художника стало знаменитым и распространилось по всему миру.

Однако самый главный сюрприз, который подарил ему Дурбан, невозможно было предугадать заранее: Третчиков внезапно получил письмо с приглашением организовать выставку своих картин в США! Словно в подтверждение того, что слава ему предначертана свыше, на письме стояла печать мистического ордена розенкрейцеров…

Почему же орден обратил внимание именно на Третчикова? Ответ на этот вопрос, как и на многие другие, связанные с таинственным орденом, остаётся загадкой. Даже сам художник не понимал до конца, почему именно он удостоился такой чести. Как сообщалось в письме, один из членов ордена побывал на выставке в Дурбане и, придя к выводу, что от картин русского художника исходит некая мистическая сила, решил послать фотоальбом в штаб-квартиру, расположенную в калифорнийском городе Сан-Хосе. И вот теперь куратор Музея розенкрейцеров предлагал Владимиру организовать выставку в их штаб-квартире, а затем устроить тур по Америке. И всё это за счёт ордена, который скромно просил для себя лишь «честь открыть такого художника миру»! Сразу стало понятно, что это предложение из разряда тех, от которых не отказываются.

Воодушевлению Третчикова не было предела. Натали и Мими приняли решение ехать в турне вместе с ним, ведь поездка могла затянуться на несколько месяцев, а после долгих лет войны никто не хотел расставаться надолго. Теперь все силы были брошены на подготовку к тому, чтобы пересечь океан и покорить искушённую Америку. Поскольку выставка в США просто обязана была затмить все предыдущие, Владимиру предстояло проделать колоссальную работу. Нужно было выкупить самые удачные из проданных картин, снять документальный фильм о своей работе, договориться с организаторами о «прощальном» туре по ЮАР – и, наконец, создать что-то новое, никем ранее не виденное и непременно особенное.

* * *

Тем временем открытие новой выставки в рамках «прощального» тура в Кейптауне оказалось полностью проигнорировано прессой, хотя поток людей всё с тем же интересом спешил познакомиться с новыми работами художника. Это молчание сильно контрастировало с реакцией на самую первую выставку и давало понять, что на этот раз что-то пойдёт не так. Дурные предчувствия полностью оправдались на четвёртый день, когда газета «Кейп Таймс» («Cape Times») напечатала разгромную статью профессора Бокхорста под заголовком «Дешёвая сенсация на потребу масс». Видимо, настоящие знатоки искусства наконец-то добрались до редакции и подробно разъяснили, что именно может считаться искусством, а что нет.

Однако газета серьёзно просчиталась. Целясь в Третчикова, она неосмотрительно попала в его поклонников, фактически назвав их «одураченными массами» и «лишённой вкуса буржуазией». Владимиру даже не пришлось отбиваться от критики – настолько ужасен оказался гнев рассерженной публики. В газету один за другим повалили ответы от тех, кого огульно назвали плебеями. Тут-то и оказалось, что «массы» способны писать не хуже журналистов и среди них есть не только домохозяйки.

К примеру, член городского совета Сидней Ист справедливо писал:

«Хотел бы напомнить профессору Бокхорсту, что Моне, Дега, Бонна и ван Донген пренебрежительно рассматривались критиками своего времени как „художники постеров“, однако со временем они стали любимцами Парижа. Сегодня эти ранее презираемые художники считаются признанными мастерами, навсегда обессмертившими свои имена».

Другие вообще ставили под сомнение саму суть претензий. Художник пытается угодить вкусам тех, кого вы, профессор, пренебрежительно называете массами? Но разве это преступление? Да, мы хотим видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, а не гадать, что вы хотите нам сказать своими абстракциями! Таков был общий лейтмотив защитников Третчикова. Благодаря искренней любви со стороны «обывателей», Третчикова вскоре вполне заслуженно прозвали «народным художником».

Среди людей искусства также нашлись защитники реалистического стиля. К примеру, скульптор Джозеф Копланс в своём письме в редакцию открыто обвинил профессора в попытке провалить предстоящее турне Третчикова по Америке:

«Эта атака может быть мотивирована только обидой или злостью от понесённого поражения», – писал он.

Говоря о поражении, Копланс имел в виду провальное путешествие «Новой группы» в Америку и Европу, откуда та недавно вернулась. Местная художественная элита не снискала там славы и возвратилась домой ни с чем. В этом контексте возможный успех народного художника казался членам «Новой группы» личным оскорблением.

Разразившаяся в газете полемика в результате обернулась против профессора, так как лишь подогрела интерес к выставке. В итоге её посетила 61 000 человек, многие из которых искренне интересовались, сколько Третчиков заплатил за столь успешную скрытую рекламу?

Видимо, поняв, что одной только критикой Третчикова не потопить, самые решительные недоброжелатели перешли к активным действиям. Всего за пару месяцев до предполагаемого отплытия к берегам Америки на студию, где Владимир работал и хранил свои картины, было совершено два нападения, в результате которых серьёзно пострадали 11 самых больших его полотен. Их беспощадно изрезали, и повреждённые холсты свисали жуткими лохмотьями, точно оплакивая мечту художника по путешествию, которое теперь могло не состояться.

Вокруг места преступления собралась толпа любопытных, и Третчикову стоило больших усилий пробраться ко входу в свою студию. Увиденное чуть было не подкосило его, ему хотелось кричать и плакать, но слёзы всё никак не появлялись.

«Я всё равно поеду в Америку!» – крикнул он в ярости собравшимся зевакам.

Третчиков не сомневался в том, кто стал заказчиком преступления – кроме «Новой группы» этот вандализм никому не принёс бы выгоды. Вскоре полиция арестовала подозреваемого – им оказался художник по имени Эдвард Коул. Улики явственно указывали на него, и дело было передано в суд, однако по непонятным причинам судья отказал в его рассмотрении и сразу же освободил обвиняемого в зале заседания. Третчикову пришлось смириться с несправедливостью и сосредоточиться на том, что сейчас было куда важнее.

Русский художник не привык бросать свои слова на ветер. Он обещал, что тур состоится, значит, так тому и быть. Своё обещание он с честью сдержал.

* * *

Когда белоснежная «Queen Mary» величественно пришвартовалась в порту Нью-Йорка, на его палубу зашла группа репортёров. Все они собрались в библиотеке и приготовились спустить приехавшего гостя с небес на землю. Газеты заранее анонсировали его приезд и предстоящую выставку, а заодно в подробностях описали тот фурор, который он произвёл на своей новой родине.

«У вас там, в Южной Африке, что, все помешаны на искусстве?»

«Вы же не думаете, будто мы, американцы, толпами повалим на вашу выставку? У нас это не принято!»

«Наверняка вы слышали о Сальвадоре Дали, который открыл здесь свою экспозицию две недели тому назад. Мы разрекламировали её с большой помпой, однако вы едва ли встретите там больше полудюжины посетителей».

«Да если на эту вашу выставку заявятся тысячи человек, я съем свою шляпу!»

Журналисты буквально засыпали Третчикова подобными репликами, и даже при всей своей врождённой самоуверенности он на минуту почувствовал замешательство. В конце концов, что он знал об Америке и американцах? А ведь перед ним сидели опытные репортёры, хорошо знавшие менталитет своих сограждан…

«Не переживайте, мистер. Чудеса случаются даже в Америке!» – с этими словами один из репортёров похлопал его по плечу. В который раз Владимиру оставалось рассчитывать лишь на чудо.

* * *

В дальнейшем опасения лишь усилились: розенкрейцеры намеревались открыть первую выставку Третчикова в своей роскошной штаб-квартире, однако сколь бы роскошной она ни была, её удалённость от города оставляла мало надежды на то, что сюда приедет значительное количество посетителей. Добраться до штаб-квартиры из Сан-Хосе можно было только на собственной машине. Нельзя сказать, что розенкрейцеры самоустранились. Напротив, они прикладывали много усилий для продвижения Третчикова, организовывали лекции с его участием, на которых демонстрировали снятый им в ЮАР документальный фильм «Рождение картины». Сам же Владимир решил договориться о своих последующих выставках с собственниками гипермаркетов, следуя формуле, которую уже опробовал в Дурбане. Однако куда бы он ни приходил, ему везде приходилось слышать отказ.

Чем чаще Владимир смотрел на прекрасные сады, опоясывавшие штаб-квартиру, точно райские кущи, тем чаще приходил к мысли, что дорога до этого Эдема слишком длинна и едва ли кто-то её осилит. Однако добрый посланник с небес уже был в пути.

* * *

Находясь по делам в Сан-Франциско, Третчиков стал свидетелем того, как голубь на полной скорости врезался в зеркальные двери автобусного терминала. Прохожие советовали сломать ему шею, чтобы птица не мучилась, однако Владимир из жалости подобрал голубя и отвёз с собой в Сан-Хосе. Раненая птица мирно пригрелась у него под пиджаком, а Третчиков невольно сравнивал себя с ней. Кажется, он точно так же сорвался с небес и близок к тому, чтобы разбиться вдребезги. В предыдущий раз голубь стал провозвестником его удачи, но теперь он же символизировал его падение.

Но вопреки всему и благодаря заботе Натали привезённый домой голубь быстро пошёл на поправку. Он начал пить воду и с осторожностью клевать зерно, пока в один прекрасный день не расправил крылья и, абсолютно здоровый, взмыл высоко в облака. Значило ли это, что, несмотря на препятствия, надо бороться и побеждать?

* * *

И вот настал знаменательный день. Приехав заблаговременно в штаб-квартиру, Третчиков с изумлением увидел длинную очередь, выстроившуюся перед входом. Поначалу он даже решил, что люди, должно быть, пришли на какое-то другое мероприятие. Но как только открылись двери выставки, последние сомнения улетучились. Третчикову оставалось лишь успевать подписывать многочисленные книги и репродукции. По подсчётам розенкрейцеров, за четыре недели выставку посетила четверть населения всего Сан-Хосе, то есть примерно 25 000 человек! Тому снисходительному репортёру с корабля пришлось бы съесть свою шляпу, будь он здесь!

Сразу же после такого успеха владельцы главных гипермаркетов Сан-Франциско пересмотрели своё отношение к русскому художнику из Южной Африки и даже завалили его предложениями. Прочное начало успешного тура было положено.

Дальше города мелькали один за другим: Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Даллас, Чикаго, Сиэтл, Торонто, Монреаль… В общей сложности тур Третчикова по Северной Америке продлился около трёх лет. Владимир ещё никогда не чувствовал себя таким успешным. Его постеры продавались тысячами и заняли почётное место в спальнях и гостиных простых американцев. Он сделался желанным гостем телевизионных передач и вечеринок с участием знаменитостей.

* * *

Оригиналы его картин теперь покупали такие известные в Америке люди, как звезда Бродвея Марк Доусон и миллионер Джек Хаммелл. Последний скупил треть всех картин Третчикова, выставлявшихся в Торонто, и сделал их частью своей коллекции, где уже были Тициан и Гойя. Предсказание невидимого духа, данное в Индонезии, начало сбываться. Теперь Владимира знали по обе стороны Атлантики, а американские газеты в свойственной им манере сократили его длинную фамилию и называли его просто – «Третчи».

В противоположность тому, что уже привык читать о себе Третчиков, местные СМИ буквально лили бальзам на его душу. Чего только стоит этот лестный пассаж из «Сиэтл Пост Интеллидженс» («Seattle Post Intelligence»):

«На выставке в Малой Галерее выставлялись 25 картин из Музея Искусств Сан-Франциско. Среди этой ценной коллекции были ранние работы прославленных художников Карла Хофера, Паула Кли, Фернана Леже, Пикассо, Ривера, Кирико, Марка Ротко и Джин Марин. Но мало кто из посетителей обратил на них внимание. Все они проходили мимо, спеша попасть в Выставочный Зал, чтобы увидеть картины русского художника Владимира Третчикова. Их интересует не только возможность лицезреть колоритные полотна, но и купить репродукции, доход от продажи которых совместно с доходом от продажи оригиналов, согласно Третчикову, приносит ему 50 000 долларов ежегодно».

Если принять во внимание, что в 1950-х годах покупательная способность доллара была в девять раз выше, чем сейчас, то, переводя доход Третчикова на сегодняшние деньги, мы получим 450 000 долларов. На эти деньги Третчиковы сумели воплотить то, к чему в этой стране стремился каждый, но достигали немногие. Теперь у них был собственный кадиллак, особняк в предместье Нью-Йорка – тихом местечке Нью-Рошель на берегу залива – и возможность для Мими учиться в лучших колледжах Англии и США. Американская мечта Третчиковых сбылась по типично американскому сюжету: никому не известный парень из самых низов, повидавший на своём веку много несправедливости, благодаря упорству и трудолюбию добился настоящих высот.

Теперь, когда супруги получили возможность передохнуть, сидя в креслах-качалках на веранде собственного дома, самое время сказать несколько слов о самих картинах.

* * *

Безусловным коммерческим хитом и самой узнаваемой картиной Третчикова стала «Китайская девушка», которую люди быстро прозвали «Зелёная леди». Такое название связано вовсе не с её одеждой, которая выполнена в золотых оттенках, а с необычным цветом лица, похожим на окисленную медь. «Китайская девушка» – далеко не единственная картина, на которой Третчиков придал натурщице не свойственный людям цвет кожи. Это стало своего рода его визитной карточкой, позволяющей безошибочно узнать мастера, поэтому, скорее всего, такой нестандартный ход был продиктован желанием привлечь внимание зрителя.

«Зелёная леди» обязана своей необычной красотой юной работнице прачечной Монике Ли, которая, как мы помним, нехотя согласилась позировать Третчикову. Именно эта знаковая встреча художника со своей самой знаменитой моделью открыла настоящую главу.

Картина стала настолько популярной, что многие даже проводили параллели между нею и Моной Лизой, и на то имелись свои основания. Если знаменитая Джоконда смотрит зрителю в глаза, таинственно улыбаясь, то «Зелёная леди» задумчиво отводит взгляд в сторону, отстранённая и полностью погружённая в свои собственные мысли. Однако их объединяет самое главное – неразгаданная загадка. Обе картины оставляют ощущение недосказанности и тайны, словно самое главное художники оставили за рамками холста – и теперь предлагают нам самим угадать, о чём задумалась красавица-китаянка и чему улыбается итальянская синьора.

Успех «Китайской девушки» поразил не только покупателей, но и самого художника. Во-первых, он честно признавался в том, что во время написания картины почти никогда не может предугадать, будет ли она пользоваться спросом. Таким образом, феномен «Зелёной леди» так и остался загадкой даже для самого её создателя. А во-вторых, с успехом картины пришло и осознание того, что индонезийский оракул оказался прав – Владимир обрёл мировую известность, а самой популярной из его картин стала та, на которой изображена восточная девушка. Впрочем, в одном оракул всё же ошибся: ни один из множества автопортретов Третчикова так и не получил широкого распространения.

Кроме «Зелёной леди» отдельного упоминания, безусловно, достойна «Потерянная орхидея» – грустная аллегория быстротечности славы и тщеславия. Карнавал окончен, и всё ещё свежая орхидея, которая недавно украшала чью-то петлицу, лежит на опустевших ступенях. Картина поменяла нескольких владельцев, но на каждой выставке неизменно вызывала у посетителей самые живые отклики.

Ещё одна невесёлая и в целом не свойственная Третчикову картина, стоящая особняком в его творчестве, – «Слепой нищий».

Изображённый приглушенными красками слепой старик с белёсыми глазами словно протягивает свою морщинистую руку к зрителю, прося подаяния. Третчикову удалось создать поразительный эффект присутствия нищего среди зрителей, словно он вот-вот сделает шаг, сойдёт с картины и направится в толпу, опираясь на бамбуковую трость.

И, наконец, последняя картина, мимо которой сложно пройти, не сказав хотя бы несколько слов, это – «Умирающий лебедь». Однако речь здесь идёт исключительно о балете. Третчиков был настолько потрясён, увидев этот танец в исполнении Алисии Марковой[76], что буквально потребовал, чтобы балерина ему позировала. И, как ни странно, звезда согласилась, хотя Владимиру пришлось ездить за ней, следуя марш руту её гастролей, чтобы делать зарисовки то в одном, то в другом городе. Уделить позированию сразу несколько часов звезда просто не могла. Картина получилась немного театрализованной, однако поклонники Третчикова высоко оценили её, и напряжённая фигура Марковой в образе лебедя быстро перебралась с оригинала на постеры, а те, в свою очередь, – на домашние стены любителей балета.

Говорить о картинах можно бесконечно, однако лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Сейчас, когда многие из произведений художника доступны в интернете, любой из вас может самостоятельно посмотреть их и составить собственное впечатление. Посему мы не станем слишком долго заострять внимание на том, что является делом вкуса, и вернёмся к самим Третчиковым.

* * *

Несмотря на осуществившуюся американскую мечту, Третчиковы в конечном счёте приняли решение вернуться в ЮАР. Размеренная жизнь Кейптауна, казавшегося немного провинциальным по сравнению с шумными американскими городами, была больше по душе Третчиковым. К тому же, нашёлся и ещё один аргумент в пользу возвращения, весьма существенный для настоящего художника: за все три года пребывания в Америке Владимир не создал ни одной новой картины. Конечно, это можно было списать на плотный выставочный график и частые переезды из города в город. Но Третчиков не собирался заниматься самообманом: он со всей ясностью ощущал, что здесь, в Америке, ему так и не удалось найти источников вдохновения.

В Кейптауне же всё располагало его к работе: стоило художнику выйти на улицу, как он сразу находил сюжет для новой картины. Грузная торговка с широкой улыбкой на морщинистом лице, уличные музыканты, веселившие прохожих своей игрой и ужимками, дикая природа, начинавшаяся сразу же за окрестностями Кейптауна… Все эти незамысловатые сюжеты и колоритные лица приносили Третчикову куда больше вдохновения, чем самая роскошная жизнь в Штатах. Думаю, не будет преувеличением сказать, что в ЮАР Третчиковы, наконец, обрели новую Родину – место, которое они с чистым сердцем могли назвать своим домом. Так что настало время возвращаться домой.

* * *

Кейптаун встретил их слухами трёхлетней давности: репортёры по-прежнему желали знать, сколько Владимир заплатил «Новой группе» за пиар-компанию перед отплытием в Америку.

Наверное, Третчиков дорого дал бы за то, чтобы предположения репортёров оказались правдой. Однако реальность была такова, что даже после успеха его масштабного американского турне риторика «Новой группы» и местных газет в отношении его творчества не претерпела никаких изменений. Выставки Третчикова по-прежнему или игнорировались, или же получали саркастические оценки «корифеев». Радовало лишь одно: обычные люди всё так же любили своего «народного художника» и не уставали штурмовать выставочные залы с его картинами.

Однако нельзя сказать, что американский тур прошёл даром и не привнёс никаких изменений в карьеру Владимира. Именно благодаря этому трёхлетнему трамплину спрос на репродукции его картин начал стремительно расти во всём мире, особенно в англоговорящих странах. Кто бы мог подумать ещё несколько лет тому назад, что творчество русского эмигранта способно потеснить привычные для обывателей пасторали прошлого века? И тем не менее число домов, где на стене весела «Зелёная леди» или «Потерянная орхидея», неуклонно росло.

Безусловно, такой коммерческий успех способствовал увеличению благосостояния художника и позволил супругам купить землю в одном из престижных районов Кейптауна. Через некоторое время здесь появился солидный особняк с головокружительным видом одновременно на океан, на раскинувшийся вдоль него город и на величественную Столовую гору. Как признавался сам Третчиков, «этот дом построила „Зелёная леди“». К роскошному дому, само собой разумеется, должна подъезжать не менее роскошная машина: и здесь Владимир остался верен своей любви к ярким, неординарным вещам, выбрав розовый кадиллак, благодаря которому присутствие Третчикова в городе становилось ещё более очевидным.

В то время во всей Южной Африке насчитывалось всего два таких автомобиля: один принадлежал президенту страны, второй – русскому эмигранту. Поэтому в 1960 г., когда Южную Африку посетили премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан и его супруга, Владимир получил личный звонок из администрации президента с просьбой одолжить кадиллак для первых леди. Естественно, просьба была встречена с пониманием и, полагаю, не без доли внутренней гордости.

Как легко заметить, наш герой сильно отличался от стандартных представлений о «настоящем художнике», который должен довольствоваться крохотной мансардой, передвигаться на велосипеде и питаться преимущественно яркими закатами и рассветами. Собственно, Владимир и не скрывал своего пристрастия к роскоши, спокойно признавая: «В своей душе я – представитель богемы, но предпочитаю жить как капиталист. Я лучше останусь в Дорчестере, чем буду жить на чердаке. И я скорее буду водить кадиллак, нежели велосипед».

Кроме того, в нём счастливым образом, без всяких внутренних противоречий уживались любовь к своим картинам и умение их продавать. Третчиков был готов защищать своё творчество от любых нападок, однако абсолютно спокойно расставался со своими картинами, считая, что каждая из них имеет право выйти за пределы его мастерской и обрести свою собственную «биографию».

Его оригиналы продавались достаточно дорого, но это с лихвой компенсировалось растущим потоком репродукций по весьма демократичным ценам. Причём за их качеством Третчиков всегда следил лично, дотошно проверяя достоверность мельчайших оттенков, чем порой доводил производителей до белого каления. Злые языки даже поговаривали, что репродукции получались значительно лучше оригиналов.

* * *

В общем, было в этом неординарном художнике что-то от удачливого торговца, которому всегда удавалось не только угодить публике, но и с успехом продать свой товар. Такое редкостное сочетание Аполлона с Гермесом, безусловно, вызывало зависть и раздражение. Вполне возможно, что именно это обстоятельство, а вовсе даже не расхождение во вкусах, окончательно развело Третчикова и «Новую группу». На мой взгляд, сложившаяся вокруг художника обстановка предельно точно была описана одним из почитателей его творчества – южноафриканским писателем Стюартом Клоетом. Причину категорического неприятия Третчикова он объяснял так:

«Третчиков не нуждается в защитниках. Не может быть никаких сомнений ни в его способностях, ни в его преданности своей работе. Его жизнь – это живопись. Он думает о ней, мечтает о ней и работает, не покладая рук.

И всё это было бы встречено с восхищением, если бы только он довольствовался работой на чердаке и голодал бы в соответствии со сложившейся у художников традицией. Но в дополнение к таланту художника у него есть и другой дар – он первоклассный бизнесмен, свой собственный импресарио. А это уже непростительно. ‹…›

Человек не перестаёт быть художником лишь потому, что может продать свои картины, равно как и не становится им лишь потому, что ему не удаётся этого сделать. Огромное количество людей, у которых раньше никогда не было картин, покупают репродукции Третчикова. И уже не важно, устанут они от них или нет, но эти люди вошли в новый для себя мир искусства через дверь, открытую Третчиковым».

Последнее замечание Клоета особенно важно для понимания степени популярности нашего героя. Его картины смогли по-настоящему тронуть до глубины души тех, кто, казалось, был максимально далёк от искусства. Простые фермеры, рабочие и представители среднего класса год за годом продолжали скупать репродукции и преданно посещать выставки своего кумира. Больше всего Третчиков ценил именно это неподдельное внимание «простых людей», которое нельзя купить снобистскими рецензиями в газетах.

Поскольку Владимир лично присутствовал на своих выставках, художник порой получал от своих почитателей столько же эмоций, сколько они – от его ярких, буквально вибрирующих красками картин. А отдельные истории и вовсе не оставляют сомнений в истинном таланте Третчикова.

К примеру, один бедный фермер, запустивший свои дела из-за пристрастия к «зелёному змию», обещал жене бросить пагубную привычку, если только она разрешит ему купить «Потерянную орхидею». Он стал первым в череде последующих владельцев картины, и, что самое удивительное, картина помогла сдержать ему своё слово: фермер бросил пить и его дела постепенно пошли в гору.

В другой раз художник получил уникальное предложение от одной английской семьи: супруги строили свой собственный дом и захотели в каждой комнате повесить по одному оригиналу Третчикова. Кроме того, дизайн каждой из комнат подстраивался под конкретную картину, поэтому супруги сначала тщательно отобрали десять полотен – и лишь затем приступили к внутренней отделке дома. Столь экстравагантная прихоть обошлась им в 9500 фунтов, но пара осталась довольна.

Но, пожалуй, самым трогательным признанием в любви к творчеству Третчикова стало посещение одной из его выставок слепым стариком, которого поддерживал за руку кто-то из родственников. После осмотра выставки его подвели к Третчикову и он с улыбкой похвалил художника, отметив, что тот стал рисовать намного лучше прежнего.

«Но как же вы можете сравнивать мои прошлые и нынешние картины?» – удивился Владимир.

«Я бывал на ваших выставках раньше, когда мои глаза ещё видели. Теперь же мой внук рассказывает мне, что нарисовано на ваших картинах, – и я отчётливо их вижу».

* * *

Впрочем, обратная сторона широкого народного признания не заставила себя ждать: Владимир узнал, что в Лондоне продаются пиратские копии его постеров и картин, причём на некоторых из них мошенники даже не удосуживаются указывать его имя. Естественно, Третчиков не преминул разобраться с правонарушителями. Но любители лёгкой наживы пошли ещё дальше, выставив на продажу поддельных «Дерущихся петухов» не где-нибудь, а на аукционе Кристи!

Пришлось Третчикову лично вылетать в Лондон, чтобы пролить свет на всю эту ситуацию и уговорить покупателя хотя бы не перепродавать картину дальше. Однако в глубине души Владимир хорошо понимал: появление подделок его работ – тоже своего рода признание. С его подписью или без неё – они находили путь к людским сердцам, а вызываемые ими эмоции объединяли абсолютно разных людей вне зависимости от места их жительства или дохода.

Картины художника объединяли не только людей разных профессий и социального положения. Что намного важнее, в годы жёсткого апартеида его репродукции стали, пожалуй, одним из немногих атрибутов того времени, который можно было увидеть как в домах чёрных, так и в домах белых. После возвращения из США на смену восточной тематике в творчестве Третчикова всё чаще появляются африканские типажи.

Некоторые из них как бы продолжали начатую ещё в Индонезии серию «экзотических портретов», только теперь место действия перенеслось из Азии в Африку. Из-под кисти Третчикова выходят новые лица – старой торговки овощами, африканского мальчика, весело поедающего арбуз, темнокожих девушек аристократичной внешности, чьи взгляды манили не меньшей загадочностью, чем у «Зелёной леди».

Многие из картин новой серии расходятся успешно и пользуются стабильным спросом – в особенности «Девушка из племени Зулу». Однако настоящий «взрыв» общественного мнения и самые противоречивые отзывы вызвала совсем другая картина – «Чёрное и Белое». Нет, её репродукции не стали популярными, и сама по себе она, возможно, уступает по своему исполнению другим работам Третчикова. Однако именно она на короткое время произвела в южноафриканском обществе эффект разорвавшейся бомбы. С полотна на зрителей смотрела молодая девушка, чьё лицо было чётко разделено на две части – чёрную «африканскую» и белую «европейскую». И это в стране, где для двух рас существовали даже разные автобусы и пляжи!

Напрасно Третчиков пытался оправдать свой демарш заявлениями о том, что его искусство вне политики и что главная задумка картины – показать женскую красоту, которая не зависит от цвета кожи. Работа была однозначно воспринята, как осуждение официальной политики страны, а «Британская энциклопедия» даже поместила её на своих страницах как иллюстрацию статьи об апартеиде.

Мог ли Третчиков искренне считать, что его картина не несёт в себе политического подтекста? Сам он до конца своих дней, давая интервью, продолжал придерживаться именно этой точки зрения, но верится в неё всё-таки с трудом. Едва ли взрослый человек, хорошо осведомлённый о ситуации в стране, не понимал, какой призыв увидят в его картине. Но правда и в другом: Третчиков действительно всегда старался держаться вне политики. Возможно, последствия Гражданской войны научили его быть осторожней и не вмешиваться в игры «сильных мира сего». И, быть может, «Чёрное и белое» – единственный случай, когда художник отошёл от своих принципов, но не решился признаться в этом открыто?

Тем временем успех продолжает сопутствовать художнику не только в творческой, но и в частной жизни. В 1960 г. его единственная дочь вышла замуж за итальянца. Видимо, памятуя о магической цифре, которая считалась счастливой как среди итальянцев, так и в семье Третчиковых, молодожёны выбрали дату свадьбы – 13 февраля. А незадолго до бракосочетания дочери Владимир получил эксклюзивное предложение из Лондона: устроить выставку в легендарном магазине Харродс в престижнейшем районе Найтсбридж. Казалось, Фортуна навсегда поселилась в доме русских эмигрантов и уже никогда не покинет его…

И, видимо, чтобы напомнить купающемуся в славе художнику о себе, индонезийские духи гуна-гуна вновь самым жёстким образом вмешиваются в его жизнь.

* * *

Как мы уже отмечали, в целом Третчиков спокойно расставался со своими картинами. И хотя портрет Ленки под названием «Красный Пиджак» много лет провисел в его доме, на него тоже однажды нашёлся покупатель. Немного поразмыслив, Третчиков решил расстаться с портретом – уж больно настойчиво его просили, да и предложенная цена была весьма значительной. Но стоило сторонам заключить соглашение, а картине – уехать из дома, как художник на ровной дороге, без каких-либо видимых причин попадает в страшную аварию.

Последствия могли стоить ему жизни. Когда Владимира в бессознательном состоянии доставили в ближайший госпиталь, шансы на спасение были невысоки. Пять сломанных рёбер, серьёзно повреждённые лёгкие, грудная клетка и руки, раздробленный череп, сломанное плечо и запястья оставляли мало шансов на успешный исход. Журналисты уже начали готовить некрологи.

Художник стойко выдержал несколько операций и переливаний крови. Несмотря на серьёзные последствия, Владимир старался относиться ко всему с самоиронией и в дальнейшем не раз повторял, что в его тело влили столько крови местных жителей, что ему впору поменять имя на ван дер Третчи. В общей сложности он провёл в госпитале два месяца и к немалому удивлению врачей не только выжил, но и смог восстановить свои поломанные руки.

Выставку в Харродс пришлось отложить, но только на год. В 1962 г. Третчиков вновь был готов завоёвывать Лондон, а за ним – и всю Англию. И словно в качестве компенсации за подорванное здоровье, английские СМИ и публика оказались к нему благосклонны. Лондон буквально закружил его в водовороте событий: не успел художник обустроиться в гостинице, как его уже звали в программу «Вечерние новости» на Би-Би-Си. Публика вновь была готова отстаивать длинные очереди в выставочные залы, и в общей сложности за четыре недели выставку посетили более 205 000 человек. Спрос на постеры взмыл до небывалой высоты, и теперь картины русского эмигранта заняли почётное место в консервативных английских домах, потеснив над камином даже традиционные классические пейзажи Джона Констебля!

Мало того, на этот раз официальные лица ЮАР, наконец, поняли, что Третчи может стать неплохой рекламой для их страны. Когда выставка была в самом разгаре, Владимира неожиданно посетил глава представительства ЮАР в Лондоне и предложил оригинальную идею – выставить несколько картин Третчикова в окнах представительства, чтобы весь город мог узнать, откуда он. Художник не возражал – предложение казалось взаимовыгодным, способствующим продвижению как его самого, так и его страны.

Для многих произошедшее может показаться всего лишь незначительным эпизодом, однако несколькими годами позже это ноу-хау подхватят многие современные художники. Признанный критиками король поп-арта Энди Уорхол тоже будет выставлять свои работы в окнах, а газеты назовут этот приём чуть ли не революционным. Как ни странно, этих двух абсолютно разных художников в дальнейшем будут сравнивать, говоря, что «Третчиков достиг всего, чего хотел достичь Уорхол, но не смог из-за своей холодности». Однако их судьбы в мире критиков так и останутся диаметрально противоположными: Уорхол будет признан чуть ли не гением, тогда как Третчиков надолго останется в когорте «плохих парней», занимающихся исключительно коммерческим искусством «на потребу публике».

Поездка в Англию принесла Третчикову ещё одно неожиданное известие. Когда в его номере зазвонил телефон, Владимир был готов услышать кого угодно, но не Ленку. Нельзя сказать, что связь между ними окончательно прервалась после того, как Владимир покинул Индонезию, но всё-таки общение сводилось в основном к редкому обмену письмами. Оба были рады услышать друг друга и начали предаваться воспоминаниям, пока Ленка вдруг не спросила о судьбе своего портрета.

Не чувствуя подвоха, Третчиков честно признался, что продал его больше года назад.

«Как ты мог? Разве ты не знаешь, что это – дурной знак? Разве я не говорила тебе, что в этом портрете живёт гуна-гуна?» – после этих слов Ленка рассерженно кинула трубку.

Поначалу Третчиков не придал этим словам большого значения. Конечно, он и сам верил знакам свыше, но всё-таки суеверность Ленки даже ему казалась излишне экзальтированной. Однако в 1969 г., уже после второй аварии, он всё-таки поспешил выкупить «Красный Пиджак» и не успокоился, пока не повесил его на прежнее место. Ведь кто знает, на что способны эти гуна-гуна? Что, если третья авария станет для него последней?

* * *

Шли годы, бунтарские 1960-е закономерно сменились 1970-ми, вкусы людей менялись, а вместе с ними уходили в прошлое ещё недавно модные вещи, уступая место новым трендам. Имя Третчикова постепенно начинает отходить на второй план, а интерес к его творчеству заметно угасает. Более того, старания многочисленных критиков также не прошли бесследно: уже к концу 1960-х картины художника начинают постепенно восприниматься как признак избитого, примитивного вкуса. Некоторые режиссёры даже использовали его «Зелёную леди» в своих фильмах, чтобы подчеркнуть мещанское мировоззрение обитателей дома. Наконец, газеты придумывают новое прозвище для Третчи, которое, кажется, закрепилось за ним уже навсегда – «Король китча». Хотя сам Третчиков так и не полюбил этого прозвища – пожалуй, репортёры тогда действительно смогли его обидеть.

К середине 1970-х на весь китч и, следовательно, на Третчикова было наложено своего рода табу, а его имя стало во многом нарицательным. Как писала одна из английских газет, призывая новое творческое поколение не допустить возврата пошлости в дома горожан: «… просыпайтесь, местные художники, пока Третчиковы вновь не заняли гостиные комнаты!»

Признаваться в любви к китчу стало чем-то почти что неприличным. Высоколобые эстеты радостно потирали руки и праздновали победу: им казалось, что китч полностью побеждён и окончательно похоронен. Феномен же Третчикова объясняли просто: ну что вы хотите от полуголодного послевоенного поколения? Люди того времени грезили об экзотических странах, но глубоко в душе понимали, что денег на путешествия им за всю свою жизнь не наскрести. Вот и появился спрос на псевдоориентальных недосягаемых красавиц с кожей странного цвета.

* * *

Впрочем, выставки Третчикова по-прежнему продолжали привлекать внимание, хотя в воздухе над его картинами буквально висела надпись: «неактуальны». И всё же во время его очередного тура по Великобритании в 1972 г. 124 000 человек посетили его выставку в Бирмингеме и 180 000 – в Манчестере. Быть может, этими посетителями были всё те же представители послевоенного поколения мечтателей о далёких странах, но, согласитесь, цифры неплохи. Би-Би-Си даже снял небольшой фильм-интервью с участием Третчикова. Цитата из него до сих пор кочует из одной статьи о жизни художника в другую. Обращаясь к зрителям, ведущий спросил:

«Какую картину вы считаете самой знаменитой в мире? „Мона Лиза“ Леонардо да Винчи? „Рождение Венеры“ Боттичелли? „Мальчик в голубом“ Гейнсборо? До того как вы дадите ответ, я уже могу сказать, что вы ошибаетесь. Самая известная картина – это зелёнолицая „Китайская девушка“ Третчикова».

Конечно, сказанное звучало весьма претенциозно, но имело под собой определённую основу. Будучи на пике славы, постер «Зелёной леди» действительно опередил Мону Лизу по количеству продаж.

Последней же по-настоящему коммерчески успешной работой Третчикова стали «Свистуны» («Penny whistles») – небольшая жанровая зарисовка из жизни чёрных кварталов Кейптауна, где среди молодёжи того времени быстро распространялась мода сколачивать небольшие музыкальные группы и играть прямо на улице. Ей удалось войти в топ-10 картин, чьи репродукции охотно покупались в 1970-е. А дальше, казалось, в жизни Третчикова наступила тишина…

* * *

Своеобразный «заговор молчания» вокруг китча в целом и его «короля» в частности продолжался примерно до начала 1990-х годов, когда американский и английский андеграунд начал заново открывать для себя поп-арт тридцатилетней давности. Да и отношение к китчу постепенно менялось. Неформальная молодёжь была готова яростно защищать всё, что не нравилось родителям, поэтому многие стали хвалить китч из чувства противоречия. Мол, вот вы все говорите, что это дурно, а мне нравится! Затем вполне ожидаемо пришла волна новых художников, не спешивших ставить знак табу на всём, что хорошо продаётся. Возможно, свою роль сыграла и постепенная коммерциализация искусства. Как видим, в «беге на длинные дистанции» прагматичный подход Третчи оказался не таким уж и ошибочным.

Своеобразным побочным эффектом увлечения ретро стало и то, что люди начали фактически заново открывать для себя творчество Третчикова. Если раньше на слуху был с десяток его картин, то теперь любители старины скупали буквально все его пожелтевшие постеры, даже те, что в своё время не пользовались большой популярностью. Сам Владимир, которого судьба одарила не только славой, но и завидным долголетием, с любопытством наблюдал за этим явлением из своего особняка в Кейптауне. Только вот с прозвищем «Король китча» он по-прежнему не соглашался – и не спешил принимать протянутую ему корону.

* * *

В 2002 г. наш уже немолодой герой пережил тяжёлый инсульт и, спустя некоторое время, был вынужден отправиться в дом престарелых. Дальнейшие воспоминания друзей, преданно навещавших его до последнего дня, несколько разнятся. Одни вспоминают, что он по-прежнему оставался бодр и даже изъявил желание специально причесаться перед тем, как сделать совместное фото, – настолько важным для него оставался опрятный внешний вид. Другие же, напротив, вспоминают, что в самом конце жизни Третчиков стал часто впадать в забытьё и у него появились проблемы с речью. Он подолгу сидел в кресле, уставившись в одну точку, и лишь случайное появление в окне голубя могло оживить его затуманенное сознание.

Третчиков скончался 26 августа 2006 г. в окружении своих любимых женщин, ради которых он жил и усердно трудился – жены, дочери и четырёх замечательных внучек. И пусть вас не смущает эта дата, которая, на первый взгляд, не вписывается в мистическую легенду о Третчикове. Если считать по старому стилю (а Владимир родился ещё в то время, когда в России летоисчисление велось по юлианскому календарю), то получится, что его смерть пришлась на 13-е число. Совпадение? А может, просто судьба.

* * *

И словно по мановению волшебной палочки спрос и цена на оригиналы его картин взмыли до астрономических высот. Так, в 2008 г. на аукционе Стефан Вельц и Ко картина «Фрукты Бали» была продана за 480 000 долларов; в 2012 г. Сотбис продал «Красный Пиджак» за 337 250 фунтов, а годом позже – прославившую Третчикова «Зелёную леди» почти за миллион. Как это ни грустно звучит, но лучшая реклама для картины – это её покойный создатель.

Страсти по Третчикову продолжают кипеть – теперь уже в интернете. Плох он или хорош? Можно ли считать его настоящим художником или же только коммерческим? Все эти вопросы обсуждаются уже не первое десятилетие. И всё-таки отношение к Третчикову становится значительно теплее. После долгого перерыва в ЮАР вновь открываются его выставки, где люди XXI века могут составить собственное представление о его работах и найти для себя ответ на вечный вопрос – каковы же критерии искусства? И можно ли пренебрежительно отталкивать то, на что с восхищением смотрели миллионы людей в середине прошлого столетия?

После незаслуженного замалчивания имя Третчикова наконец вошло в «Энциклопедию южноафриканских художников». Однако для него самого наверняка было бы гораздо важнее услышать другое: его картины стали частью массовой культуры и по-прежнему не оставляют зрителей равнодушными. В англоязычном сегменте интернета можно увидеть сотни шаржей на «Зелёную леди», где в её образе предстаёт то Маргарет Тэтчер, то Эми Уайнхаус. Рестораны азиатской кухни называют в её честь коктейли, а южноафриканские магазины продают сувенирную продукцию с принтами картин Третчикова.

Время постепенно всё расставляет на свои места, словно пытаясь сказать: людей не обмануть, и народное признание важнее любых официальных наград и премий. И если даже после смерти и периода забвения художника интерес к нему вновь начинает возрастать, значит, есть в нём нечто не подвластное времени.

А разве не это зовётся настоящим творчеством?

* * *

Чем глубже знакомишься с обстоятельствами жизни Владимира Третчикова, тем чаще приходишь к мысли, что история Третчикова-художника и его картин – это лишь часть неимоверно увлекательной биографии человека, который был незауряден буквально во всём. В некотором роде сама его жизнь – уже шедевр, в котором отразились многие из самых важных событий ХХ века, происходившие на разных континентах.

Для тех, кто хорошо владеет английским языком, я искренне рекомендую прочесть автобиографию Третчикова «Голубиная удача», написанную легко и с изрядной долей самоиронии и оптимистическим взглядом на вещи. В качестве же эпитафии к этой главе, на мой взгляд, лучше всего подходят короткие, но ёмкие слова из газеты «Coventry Evening Telegraph»:

«Нет ничего обыденного или горестного в жизни этого художника. В своей автобиографии он предстаёт таким же ярким и поразительным, как и его картины».

Что ещё можно почитать о Владимире Третчикове?

На данный момент основные источники информации о жизни Третчикова существуют на английском языке.

Во-первых, это замечательная книга Бориса Горелика «Великолепный Третчиков» – главного биографа художника, которому удалось собрать воедино не только факты из жизни Третчикова, но и подробно проанализировать все события и контекст той эпохи, на которую пришлись активные годы его творчества. Во-вторых – автобиография самого Третчикова, написанная им в соавторстве с Энтони Хокингом в 1973 г. под названием «Голубиная удача». Обе книги без особого труда можно приобрести в интернете, и я уверена, что они не оставят равнодушным любого, кто заинтересовался биографией этого знакового, но почти совсем неизвестного у нас художника.

Источники:

Книга Бориса Горелика «Великолепный Третчиков» («Incredible Tretchikoff»).

Книга Владимира Третчикова и Энтони Хокинга «Голубиная удача» (“Pigeon’s Luck”).

Статья на сайте Махала (Mahala) «Абсолютно серьёзно» («Deadly Serious») (http://www.mahala.co.za/art/deadly-serious/).

В.В. Федоуленко «Жизнь русских эмигрантов в Шанхае» («Russian emigre life in Shanghai»).

Статья «Великолепный Третчиков. Жизнь художника и искателя приключений» («Incredible Tretchikoff. Life of an Artist and Adventurer») (http://www.artbookspublishing.co.uk/incredible-tretchikoff/).

Материалы с сайта http://www.vladimirtretchikoff.com/

Статья «Лицом к лицу с женщиной, позировавшей для картины Третчикова „Китайская девушка“» («Face to face with the woman who is Tretchi's Chinese Girl») из газеты Mail and Guardian.

Статья «Взгляд Зелёной леди» («Gaze of the Green Lady») новостной службы BBC News.

Статья «Я была „Китайской девушкой“ с картины Третчикова» («I was the Chinese Girl in Tretchikoff's painting») новостной службы BBC News.

Статья газеты «Вашингтон пост» (Washington Post) «Популярный художник Владимир Третчиков скончался в 92 года» («Popular Painter Vladimir Tretchikoff, 92»).

Статья «Китайская девушка: Мона Лиза китча» («Chinese Girl': The Mona Lisa of kitsch») в газете «Индепендент» (Independent).

Статья «Аукционный дом Бонхамс собирается продать оригинал самой растиражированной в мире картины – „Китайской девушки“ Третчикова» («Bonhams To Sell Original Painting Of World's Most Reproduced Fine Art Print – Chinese Girl By Tretchikoff») (https://www.bonhams.com/press_release/12681/).

Блог о Третчикове http://tretchikoff-central.blogspot.ru/ – https://www.graffdiamonds.com/archives/tretchikoffs-chinesegirl-unveiled-at-delaire-graff-estate/

Статья «Презентация „Китайской девушки“ Третчикова в поместье Деларе Графф» («Tretchikoff’s Chinese Girl Unveiled at Delaire Graff Estate») (сайт https://www.graffdiamonds.com/).

Статья «Владимир Третчиков» («Vladimir Tretchikoff») на сайте http://www.telegraph.co.uk

Книга У. Черчилля «Поворот судьбы // Вторая мировая война».

Книга К. Хэк «Был ли Сингапур обречён на поражение? Черчилль и неуязвимая крепость» (Hack, K. «Did Singapore Have to Fall? Churchill and the Impregnable Fortress»).

Альбом В. Жиганова «Русские в Шанхае».

Заключение

Надеюсь, эта книга помогла читателю увидеть русскую эмиграцию в новом свете и открыть для себя ранее неизвестные имена. Как видим, мир русской эмиграции несколько шире привычных нам временных рамок и наши соотечественники оседали за рубежом не только после революции 1917 г., но и раньше. Но самое интересное, о чём свидетельствуют собранные здесь биографии, – это то, что признание настоящего таланта возможно в любых обстоятельствах, а предвзятое отношение, даже если оно и есть, преодолимо.

Мир русской эмиграции – это не только тернистый путь лишений и тоска по былому, но и истории невероятных взлётов. Многим незаурядным людям удалось раскрыть свой талант и вынести его за пределы диаспоры, вписав своё имя не только в анналы русского зарубежья, но и в историю тех стран, где им довелось проживать. Поэтому неудивительно, что по крайней мере у части иностранцев русские могут вызывать совсем не те ассоциации, которые мы ожидаем.

Для многих парагвайцев русские – это братья по оружию, пришедшие на помощь в самый критический момент их истории, а ещё – талантливые математики и инженеры; для корейцев – основатели кофейной традиции и преобразователи архитектурного стиля; а миллионы французов, даже став взрослыми, с теплотой вспоминают сказки русской бабушки Софии Ростопчиной.

Здесь намеренно не приводятся истории таких известных эмигрантов, как Рахманинов, Шаляпин или Дягилев, дабы максимально расширить наше представление о тех, с кем могут ассоциироваться русские у иностранцев. И не случайно в книге представлены люди абсолютно разных профессий – от писательницы до архитектора, – чтобы показать всю многогранность этого пока малоизученного мира под названием «русское зарубежье».

«Истории успеха» задумывались не только как просветительский проект, но и как призыв по-новому посмотреть на себя со стороны. Многим кажется, что наша страна живёт обособленно и мало соприкасается с внешним миром, однако миллионы людей, выплеснувшихся мощным потоком за границы русского государства в последние сто лет, как никогда тесно связали Россию с другими странами. Мы привыкли считать, что везде нас недолюбливают и боятся, а при виде русских особо впечатлительные выбрасываются в окно с криком «русские идут!».

Удивительно, но этот исторический анекдот, якобы произошедший с министром обороны США Джеймсом Форрестолом, широко известен только в России. Часто мы сами себе придумываем нелицеприятный образ, считаем, что именно так нас видят окружающие, и заранее на них обижаемся. Однако благодаря русской эмиграции мир знает нас и с другой, созидательной стороны – и это, в том числе, заслуга тех, чьи биографии вошли в эту книгу.

Незнание судеб наших бывших соотечественников, отсутствие информации об их значимости и вкладе в историю мешает нам посмотреть на себя другими глазами. Изучение же их биографий открывает перед нами мир поразительно талантливых, предприимчивых, способных людей, вызывающих глубокое уважение. Думаю, именно уважение – как к себе, так и к другим – и понимание того, как тесно переплетены истории людей из разных стран, могут стать объединяющим звеном в мире, где на сегодняшний день так сильны центробежные силы.

Примечания

1

Императорская Академия художеств – высшее учебное заведение в области изобразительных искусств, существовавшее в Российской империи с 1757 до 1918 г.

2

«Сеттльмент» (англ.) – поселение.

3

Статья Т.М. Симбирцевой «Сеульский строитель», журнал «Восточная коллекция» за осень 2009 г.

4

Не до конца ясно, о каком именно двухэтажном доме идёт речь. Таким домом мог бы быть дворец для малых приёмов Тондокчон, однако он был построен позже здания дипмиссии. Информацию о каких-либо иных дворцовых постройках, возведённых Сабатиным ещё до работы над проектом дипмиссии, мне, к сожалению, найти не удалось.

5

Статья «Архитектор его величества Кореи» Т.М. Симбирцевой, С.С. Левошко. Вестник Центра корейского языка и культуры. Выпуск 12.

6

Статья Т.М. Симбирцевой «Сеульский строитель», журнал «Восточная коллекция» за осень 2009 г.

7

Ханок – дом, построенный в традиционном корейском стиле. При постройке такого дома учитываются рельеф местности и её сезонные особенности.

8

Павел Андреевич Дмитревский (1851–1899), российский востоковед, в течение многих лет находился на дипломатической службе в Китае, а затем дважды по несколько лет в Корее. Был очень отзывчивым человеком, всегда оказывал помощь соотечественникам, попавшим в беду. Также курировал строительство миссии. Известно письмо К.И. Вебера, который 17 апреля 1891 г. писал ему: «Получивши на днях ‹…› отпуск в Россию, я весьма рад был узнать, что Вы назначены заступить моё место ‹…›. Дел здесь, разумеется, немного; общество небольшое, но есть очень приятные люди, а климат – прелестный, какого на Востоке другого нет. Больше всего Вы будете заняты постройками. Вам, вероятно, известно, что в начале прошлого года была ассигнована сумма на постройку зданий здешней миссии. Мы строили весь год, но на Вашу долю ещё останется немало. Место у нас великолепное, самое лучшее в Сеуле и очень большое, но пока порядка нет…»

9

Статья «Убийство во дворце Кёнбоккун» Т.М. Симбирцевой.

10

Имеются в виду солдаты, инструкторами которых были японские офицеры.

11

Киримон – синоним кимоно.

12

6 футов равняется 1,83 м, что, в целом, не слишком высоко.

13

Статья «Убийство во дворце Кёнбоккун» Т.М. Симбирцевой.

14

Статья «Убийство во дворце Кёнбоккун» Т.М. Симбирцевой.

15

«(Хаотические) заметки корееведа» А. Ланькова.

16

«Владыки старой Кореи», Т.М. Симбирцева, издательство: РГГУ, 2012 г., серия: Orientalia et Classica.

17

Статья «Убийство во дворце Кёнбоккун» Т.М. Симбирцевой.

18

В переводе с немецкого языка слово «Sontag» означает «Воскресенье», которое по христианской традиции считается днём отдыха.

19

Терминологический словарь одежды. Орленко Л.В., 1996.

20

Северо-Шотладское нагорье, или Шотландское высокогорье, также Хайленд (англ.Highlands of Scotland, гэльск. Gàidhealtachd) – горная северо-западная часть Шотландии, занимающая большую часть её территории.

21

Внешние Гебридские или Западные острова (англ. Outer Hebrides, гэльск. Na h-Eileanan Siar) – северо-западная часть архипелага Гебридских островов.

22

Лендлорд (англ. landlord, буквально – земельный лорд) в Великобритании – крупный землевладелец, получатель земельной ренты.

23

Перевод Аиды Арье.

24

Dundee Courier – Saturday 06 August 1898, «Harris Tweed-making» (Газета «Данди курьер» за 06 августа 1898 г., статья «Создание твида Харрис»).

25

Греко-буддизм существовал и развивался с IV века до н. э. по V век н. э.

26

Ли – название двух китайских единиц измерения расстояния.

27

Морозовы – старообрядческий род купцов и крупных промышленников России. Список богатейших предпринимателей России (1914), составленный журналом «Форбс» в начале ХХ века, поместил их на пятую позицию.

28

Как вспоминали современники: «Харбин был исключительным явлением в то время. Построенный русскими на китайской территории, он оставался типичным русским провинциальным городом в течение ещё 25 лет после революции. ‹…› Харбин на четверть века продолжил нормальную дореволюционную русскую жизнь» (Архиепископ Нафанаил (Львов)).

29

Книга «Русская Япония», глава «В Кобе», А.А. Хисамутдинов.

30

Сильное землетрясение 1 сентября 1923 г. в Японии. Название получило по региону Канто, которому был нанесён наибольший ущерб. На Западе его именуют также Токийским или Йокогамским. Землетрясение стало причиной гибели нескольких сотен тысяч человек и причинило значительный материальный ущерб.

31

Название берилла восходит через латинское beryllus к греческому βήρυλλος, что означает «драгоценный сине-зелёный (цвета морской воды) камень».

32

По-французски а ла рюсс (à la russe) означает: в русском духе; по-русски.

33

Кондитерские изделия (англ.).

34

Бонбоньерка (фр. bonbonnière – «конфетница», от bonbon – конфета) – красиво оформленная коробка для конфет. Первоначально были двух видов: высокие в форме куба (или сундучка) для хранения рассыпных конфет (их изготавливали из дерева или металла – серебра, меди, латуни, жести); плоские из картона (в которых переносили конфеты из кондитерской): в них в один ряд укладывали хрупкие конфеты (в том числе с ликёрной начинкой).

35

А вот пытаться переплюнуть дарителя по части дороговизны сувенира крайне не рекомендуется: ведь получив более дорогое подношение, японец сочтёт необходимым не ударить в грязь лицом и в следующий раз подарит вам нечто ещё более затратное. Таким образом, обе стороны будут вовлечены в многолетний поединок «у кого дороже», пока финансовые ресурсы не будут окончательно исчерпаны.

36

Книга «Русская Япония», глава «В Кобе», А.А. Хисамутдинов.

37

Статья «Русский шоколатье, овеянный традициями» (“Russian chocolatier steeped in tradition”, The Japan Times).

38

Префектуру Нара часто называют «колыбелью Японии». Считается, что первый император прибыл в Нару с небес на божественном олене. Также этот город – центр буддистской культуры.

39

Шаллив – устаревший синоним к слову «шаловливый».

40

Российские самодержцы неоднократно издавали манифесты, в которых их подданным строго запрещалось переходить в католическую или протестантскую веру. Позднее в «Своде законов Российской империи» было записано, что «как рождённым в православной вере, так и обратившимся к ней из других вер запрещается отступить от нея и принять иную веру, хотя бы то и христианскую».

41

Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, графиня де Жанлис (1746–1830), – французская писательница, автор сентиментальных романов, пользовавшихся широкой популярностью во всей Европе, в том числе в России: «Адель и Теодор, или Письма о воспитании», «Вечера в замке, или Уроки морали применительно к детскому возрасту» и др. Среди переведённых на русский язык – книга «Маленькие эмигранты, или Переписка детей» (М., 1811).

42

Жорж Санд (1804–1876), урождённая Аврора Дюпен, по мужу Дюдеван, – автор нашумевших в своё время женских романов. Громкая, даже скандальная слава была связана с настойчивой пропагандой идеи «освобождения женщины от власти вековых предрассудков» и её борьбой «против оков, налагаемых обществом на свободное проявление любви». Однако закончила она свою литературную карьеру… сборником «Бабушкины сказки» (1876), возможно, не без влияния уже покойной графини де Сегюр.

43

К сожалению, усадьба до наших дней не сохранилась; осталась только прилегавшая к ней одноимённая деревня, находящаяся ныне в Сланцевском районе Ленинградской области.

44

Источники расходятся в том, какая именно книга повлияла на интерес Беляева к Парагваю. К примеру, в документальном фильме из цикла «Русскiе безъ России» в качестве отправной точки такого интереса упоминается многотомное издание на немецком языке – «Путешествие одного генерала».

45

Сергей Фёдорович Ольденбург (14 (26) сентября 1863, село Бянкино, ныне Нерчинского района Забайкальского края, – 28 февраля 1934, Ленинград) – русский и советский востоковед, один из основателей русской индологической школы, академик Российской академии наук (1903) и Академии наук СССР, секретарь Академии наук в 1904–1929 годах, член Русского библиографического общества.

46

Тройственный союз – военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1882 г. Ему противостоял союз стран Антанты – Великобритании, Франции и России. В дальнейшем Италия присоединилась к Антанте, а Болгария и Турция – к Германии и Австро-Венгрии. Так Тройственный союз стал Четверным.

47

Фронтовая наступательная операция Юго-Западного фронта Русской армии под командованием генерала А.А. Брусилова во время Первой мировой войны, проведённая 22 мая – 7 сентября (по старому стилю) 1916 г., в ходе которой было нанесено тяжёлое поражение армиям Австро-Венгрии и Германии и заняты Буковина и Восточная Галиция. Крупнейшее сражение Первой мировой войны по суммарным потерям.

48

30 августа 1918 г. в Петрограде эсером Канегиссером был убит Моисей Урицкий, председатель Петроградской ЧК, а в Москве в тот же день ранен Ленин. Убийство Урицкого было использовано большевиками как повод для начала кампании «беспощадного красного террора».

49

Аргентину называют «Серебряная страна», от латинского слова argentum.

50

На самом деле точное количество экспедиций остаётся под вопросом. Многие источники сообщают о 13, однако сам И.Т. Беляев писал о 14 экспедициях.

51

Квебрахо, или квебрачо, или кебрачо (исп. quebracho), – собирательное название трёх субтропических видов деревьев из Южной Америки, их древесины и коры. Слово «квебрахо» происходит от исп. quiebra-hacha – «ломать топор» – и объясняется высокой твёрдостью их древесины.

52

Марселино Ноуц – известный в Парагвае поэт, автор песен. Родился во Франции в 1882 году, в 1917 году стал священником и отправился в Парагвай, где преподавал в Колледже Сан-Хосе-Асунсьон. Является автором знаменитых в Парагвае песен и стихов, таких как «Любимая Родина», «Питиантута», «Сбор золота», сочинённых им во время Чакской войны.

53

Перевод Аиды Арье.

54

Standard Oil – знаменитая американская нефтяная корпорация: монополия, осуществлявшая добычу, транспортировку, переработку нефти и маркетинг нефтепродуктов. Была основана в 1870 г.

55

Мачете (исп. machete) – длинный (часто более 50 см), обычно тонкий (до 3 мм) и широкий нож. Клинок с односторонней заточкой, выпуклым лезвием, иногда с загнутым к лезвию остриём. Распространён в Латинской Америке.

56

Кибуц – сельскохозяйственная коммуна в Израиле, характеризующаяся общностью имущества и равенством в труде и потреблении.

57

Франсиско Писарро-и-Гонсалес (исп. Francisco Pizarro y González, ок. 1471 или 1476 – 1541) – испанский конкистадор, завоеватель империи инков, основатель города Лима в Перу.

58

Пирамида Маслоу – иерархическая модель потребностей человека, представляющая собой упрощённое изложение идей американского психолога Абрахама Маслоу. Согласно данной схеме, человек не может испытывать потребности высокого уровня (например, самореализация), пока нуждается в более примитивных вещах (к примеру, голод, жажда).

59

Бартоломе де лас Касас (исп. Bartolomé de las Casas) (1484–1566) – испанский доминиканский монах, первый епископ Чьяпаса, богослов, правовед, историк Америки, борец против зверств в отношении индейцев.

60

Айседора Дункан (1877–1927) – знаменитая американская танцовщица-новатор, основоположница свободного танца: ей принадлежала разработка целой системы пластики, связанной с древнегреческими танцами. Неоднократно (по результатам опросов) признавалась величайшей танцовщицей мира. Айседора известна также тем, что была женой великого русского поэта Сергея Есенина.

61

Пеплос, пеплон или пеплум в Древней Греции и, впоследствии, в Древнем Риме (с VIII по II в. до н. э.) – женская верхняя одежда из лёгкой ткани.

62

Сергей Павлович Дягилев (1872–1929) – русский театральный и художественный деятель, один из основоположников группы «Мир Искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева», антрепренёр.

63

Бенито Муссолини (1883–1945) – итальянский политический и государственный деятель, публицист, лидер Национальной фашистской партии, диктатор, вождь («дуче»), возглавлявший Италию как премьер-министр в 1922–1943 гг. Союзник Гитлера во Второй мировой войне.

64

Карл Павлович Брюллов (1799–1852) – великий русский художник. Наиболее известна его картина на итальянскую тему – «Последний день Помпеи».

65

Галина Сергеевна Уланова (1909[1910]–1998) – советская артистка балета, балетмейстер и педагог. Прима-балерина Ленинградского академического театра оперы и балета и Государственного академического Большого театра СССР. Балетмейстер-репетитор Большого театра России.

66

Великий Сибирский путь (историческое название Транссибирской магистрали) – железная дорога, соединяющая европейскую часть России с её срединными (Сибирь) и восточными (Дальний Восток) регионами. Фактическая протяжённость Транссибирской магистрали (от Москвы до Владивостока) составляет 9288,2 км: она является самой длинной на планете.

67

Теологическое и тайное мистическое общество, по легенде основанное в период позднего Средневековья в Германии Христианом Розенкрейцем.

68

КВЖД – железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах, как южная ветка Транссибирской магистрали (de facto). КВЖД принадлежала Российской империи и обслуживалась её подданными. Строительство дороги было шагом по увеличению влияния Российской империи на Дальнем Востоке, укреплению российского военного присутствия на берегах Жёлтого моря.

69

Сунь Ятсен (1866–1925) – лидер революционного движения в Китае. Его имя почитаемо в народе наравне с именами Конфуция и Мэн-цзы, а официально ему даже был присвоен титул «Отца нации».

70

Здесь аллюзия с ответом командующего гарнизоном крепости Измаила на ультиматум Александра Суворова во время русско-турецкой войны: «Скорее Дунай потечёт вспять и небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил». Штурм Измаила стал апофеозом русско-турецкой войны 1787-1791 гг. Война вспыхнула с подачи Турции, пытавшейся взять реванш за предыдущие поражения. 22 декабря 1790 г. русские войска одержали одну из самых ярких побед в истории, взяв турецкую крепость Измаил, которая считалась неприступной.

71

На острове Лусон находится столица Филиппин – город Манила. Филиппинские острова имели большое стратегическое значение, их захват Японией ставил под угрозу положение США в тихоокеанском регионе. К октябрю 1941 года на Филиппинах были сосредоточены значительные силы – 227 самолётов и 135 000 солдат американо-филиппинской армии. Несмотря на это, Лусон, крупнейший остров Филиппинского архипелага, был захвачен Японской империей в 1942 году в ходе Филиппинской операции.

72

Международный документ, который удостоверял личность: впервые начал выдаваться Лигой Наций для беженцев без гражданства. Этот документ был разработан в 1922 г. под руководством норвежца Фритьофа Нансена, комиссара Лиги Наций по делам беженцев. Обладателями нансеновских паспортов стали около шестисот тысяч человек (в том числе – балерина Анна Павлова и композитор Сергей Рахманинов). Многие эмигранты сохраняли их долгие десятилетия: более 70 лет с таким паспортом прожила Анастасия Ширинская-Манштейн, представительница русской общины в Тунисе. В 1997 г. она приняла российское гражданство.

73

Лидер индонезийского национально-освободительного движения и первый президент Республики Индонезия в 1945-1967 гг.

74

Строго говоря, на тот момент ЮАР ещё не была отдельной страной, а являлась доминионом Британского содружества и называлась ЮАС – Южно-Африканский Союз. Под сегодняшним названием страна станет известна только в 1961 г.

75

Саутгемптон – крупный незамерзающий порт, расположенный на южном побережье Великобритании.

76

Лилиан Элис Маркс (Lilian Alice Marks; 1 декабря 1910, Лондон – 2 декабря 2004, Бат) – британская артистка балета и педагог, артистка Русского балета Дягилева. Дама Британской империи, доктор музыки; первая английская балерина, удостоенная титула Prima Ballerina Assoluta. В соответствии с веяниями того времени Дягилев дал танцовщице русский сценический псевдоним – Алисия Маркова.

Content

Аида Арье
Русские эмигранты и их потомки. Истории успеха

Предисловие

«Мы по свету её разнесли…»

Глава 1. Придворный архитектор Императора. Афанасий Иванович Середин-Сабатин (Корея)

Что ещё можно почитать о Середине-Сабатине?

Источники и литература:

Глава 2. Твид, крест и держава. Леди Кэтрин Мюррей, графиня Данмор (Великобритания)

Что ещё можно почитать о графине Данмор?

Источники и литература:

Глава 3. Святой Валентин из России. Фёдор Дмитриевич и Валентин Фёдорович Морозовы (Япония)

Что ещё можно почитать о Морозовых?

Источники:

Глава 4. Французские сказки русской бабушки. Софья Фёдоровна Ростопчина, графиня де Сегюр (Франция)

Что ещё можно почитать о графине де Сегюр?

Источники и литература:

Глава 5. Белокожий друг индейцев Чако. Иван Тимофеевич Беляев (Парагвай)

Индейская предсмертная песня

Что ещё можно почитать о генерале Беляеве?

Источники:

Глава 6. Танец как способ бытия: Jia Ruskaja / Я Русская. Евгения Фёдоровна Борисенко (Италия)

Что ещё можно почитать о Я Русской?

Источники:

Глава 7. Король китча. Владимир Григорьевич Третчиков (ЮАР)

Что ещё можно почитать о Владимире Третчикове?

Источники:

Заключение

Примечания