Алма Катсу

Голод

Alma Katsu

The Hunger

© Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2021

* * *

Моему мужу, Брюсу.

Пролог

Апрель 1847 г.

Такой скверной зимы, одной из худших зим в этих краях, из местных не мог припомнить никто. Зима согнала с гор часть индейских племен, пайютов и мивоков. В горах не стало дичи, и, подгоняемые неотступным голодом, краснокожие оставляли за собой по пути голые плеши стоянок, испещренные ничем не пахнущими, черными, будто пустые глазницы, пятнами угасших костров.

Двое-трое из этих пайютов принесли весть о попавшемся им на глаза обезумевшем белом, ухитрившемся пережить эту богопротивную зиму и, будто призрак, скользившем по льду замерзшего озера.

Сомнений быть не могло: это один из них, малый по имени Льюис Кезеберг, последний из поселенцев, переживших невзгоды, постигшие партию Доннера. На поиски Кезеберга, дабы, по возможности, вывести его из глуши живым, выслали отряд спасателей.

Была середина апреля, однако лошади вязли в снегу по грудь. Пришлось отряду оставить их на ближайшем ранчо и двигаться дальше пешком.

Достигнув холодного, пустынного, продуваемого всеми ветрами горного гребня, спасатели еще три дня шли вниз, к озеру. Обычно весна приносит с собою топкую грязь, уйму грязи, однако здесь, наверху, еще не миновала зима, укрывшая землю плотным белым покровом. Доверия он, этот покров, не заслуживал: снег прятал от человеческих глаз расселины, крутые обрывы, хранил множество тайн. Думаешь, будто ступаешь по твердому, но подожди чуток – и уступ под ногами подастся, рассыплется, рухнет вниз.

Спуск оказался куда труднее, чем ожидалось: скользкий, пропитанный влагой снег то и дело проседал, исполненный некоего потустороннего стремления похоронить в себе весь отряд.

Чем ближе спасатели подходили к озеру, тем темней становилось вокруг. Кроны высоких деревьев заслоняли пики гор, преграждали путь лучам солнца. Судя по отметинам на деревьях – обломленным веткам, ободранной на высоте тридцати, а то и сорока футов коре, снега за зиму навалило – страсть. В окрестностях озера царила жутковатая тишина. Ни звука: ни птичьих трелей, ни плеска садящихся на воду уток – ничего, кроме собственных шагов, тяжелого дыхания да хруста тающего снега под сапогами.

Первое, что они заметили при виде тумана над озером, оказалась вонь: все вокруг провоняло падалью. Стоило отряду подойти к берегу, густой дух тления, разложившейся плоти, смешанный с ароматами сосновой хвои, превратил воздух во что-то тяжелое, вязкое, липкое. Казалось, отовсюду: с небес, от воды, из-под земли – веет резким, железистым запахом крови.

Спасателям рассказывали, что уцелевшие жили в заброшенной лесной избушке и двух шалашах, один из которых соорудили под боком огромного валуна. Избушку, пройдясь вдоль берегов озера, покрытого легкой рябью, затянутого полупрозрачной, ленивой пеленой тумана, отыскали довольно быстро. Избушка стояла чуть на отшибе, посреди небольшой прогалинки. С виду внутри, определенно, не было никого, однако спасатели никак не могли избавиться от ощущения, будто они не одни, будто в избушке их кто-то ждет, совсем как в сказках.

Дурные предчувствия охватили всех до единого. Противоестественный запах вгонял в дрожь, заставлял боязливо ежиться. Не торопясь, подняв ружья, спасатели подошли к избушке поближе.

В снегу у крыльца обнаружилось кое-что неожиданное.

Карманный молитвенник с закладкой-ленточкой, трепещущей на ветру.

Россыпь зубов.

Нечто вроде обглоданного дочиста человеческого позвонка.

Дурные предчувствия прихлынули к самому горлу, подступили к глазам изнутри. Кое-кто из спасателей наотрез отказался сделать еще хоть шаг. Прочие остановились прямо напротив двери. Рядом с дверью, прислоненный к наружной стене, стоял топор.

Вдруг дверь сама собой отворилась.

Июнь 1846 г.

Глава первая

С добрым чистым бритьем для Чарльза Стэнтона не могло сравниться ничто на свете. В то утро он брился напротив большого зеркала, привязанного ремнями к борту фургона Джеймса Рида. Вокруг во все стороны рябящим под дуновением ветерка одеялом простиралась прерия, многие мили нетронутой бизоновой травы – только красноватый пик Чимнирок, высившийся вдали, торчал над нею, будто солдат на часах. Если сощуриться, обоз поселенцев выглядел, словно игрушечные тележки, разбросанные каким-нибудь малышом по огромному, бескрайнему ворсистому половику – по истертому, изветшавшему, тянущемуся в никуда.

Повернувшись к зеркалу, Стэнтон приставил лезвие к шее под подбородком и вспомнил одну из любимых присказок деда: «Злодей да хитрец, подобно Люциферу, прячется за бородой». Многие из знакомых Стэнтона с радостью довольствовались как следует отточенными ножами, а кое-кто соскребал щетину со щек даже топориком, но сам он ничего, кроме настоящей бритвы, не признавал. И прикосновения холодного металла к горлу ничуть не страшился – наоборот, Стэнтону оно вроде как даже нравилось.

– Тщеславия я за тобой, Чарльз Стэнтон, прежде не замечал, – раздалось позади, – но если б знал тебя малость похуже, непременно задумался бы: уж не любуешься ли ты самим собой?

К Стэнтону с жестяной кружкой кофе в руке подошел Эдвин Брайант. Однако улыбка его тут же угасла.

– Э-э, да ты порезался.

Стэнтон бросил взгляд на лезвие бритвы. На стали алел мазок крови. Взглянув в зеркало, он обнаружил на горле алую черточку, трехдюймовый порез, зияющий там, где кончик лезвия коснулся кожи. Бритва была так остра, что он не почувствовал боли.

Сорвав с плеча полотенце, Стэнтон прижал его к ранке.

– Должно быть, рука дрогнула, – пояснил он.

– Сядь, дайка взглянуть, – велел Брайант. – Я, если помнишь, в медицине кое-что смыслю.

Но Стэнтон уклонился от протянутой к нему руки.

– Все в порядке, ничего страшного. Мелочь.

По сути своей, из подобных «мелочей» состояло все это дьявольское путешествие: одна неприятная неожиданность за другой.

– Как угодно, – пожав плечами, сказал Брайант. – Но гляди, волки кровь за две мили могут учуять.

– С чем пожаловал? – спросил Стэнтон.

Он знал: Брайант шел к нему вдоль обоза не ради пустой болтовни – тем более что давно пора запрягать да в путь отправляться.

Вокруг кипела, бурлила обычная утренняя неразбериха. Возницы собирали волов; земля дрожала под тяжкой воловьей поступью, мужчины сворачивали шатры, грузили их по фургонам либо засыпали песком догорающие костры. Воздух звенел от гомона детишек, отправленных по воду для дневного питья и умывания.

Стэнтон с Брайантом знали друг друга не так уж давно, однако быстро успели сдружиться. Недавно, за Индепенденсом, штат Миссури, к партии, с которой шел Стэнтон, небольшому обозу из Иллинойса, состоявшему в основном из семейств Доннера с Ридом, примкнула еще одна, куда большая группа поселенцев под началом отставного военного Уильяма Рассела. Эдвин Брайант одним из первых участников партии Рассела подошел познакомиться и вообще потянулся к Стэнтону – вероятно, потому, что оба оказались холостяками, одиночками среди кучи семей.

А вот внешностью Эдвин Брайант отличался от Стэнтона во всем. Миловидностью рослого, от природы сильного Стэнтона окружающие восторгались всю жизнь, с самого детства. Насколько он мог судить, красота – и густые, волнистые темные волосы, и томный, проникновенный взгляд – досталась ему в наследство от матери.

– Глазищи твои – дар от дьявола, парень, чтобы легче было добрых людей на грех подбивать.

Еще одна из дедовых сентенций… Как-то раз дед хлестнул Стэнтона по лицу пряжкой поясного ремня – возможно, надеясь изгнать дьявола, которого видел в его глазах, однако не тут-то было. Все зубы Стэнтона остались целы, и нос вскоре зажил. И шрам на лбу сгладился, выровнялся. И дьявол, по всему судя, даже не думал бежать.

Годами этак десятью старше Стэнтона, Брайант много лет проработал газетчиком, а потому здорово уступал в выносливости и силе большинству поселенцев: фермеров, плотников, кузнецов – одним словом, людям, всю жизнь занимавшимся нелегким физическим трудом. Вдобавок он был слабоват зрением, отчего почти никогда не снимал очков, да и вообще, неизменно ершистый, взъерошенный, вечно казался слегка не от мира сего. Однако никто не мог отрицать, что малый он башковитый – пожалуй, самый толковый, сообразительный во всей партии. По собственным же словам, зеленым юнцом он несколько лет провел в подмастерьях у доктора, однако впрягаться в ярмо полевого врача на время перехода не пожелал.

– Вот, полюбуйся, – сказал Брайант, поддев сапогом пучок травы под ногами. В воздухе заклубилась пыль. – Заметил? Июнь на дворе, а трава для июня уже суховата.

Обоз их который уж день двигался по плоской равнине. Высокие степные травы и жесткий кустарник тянулись к самому горизонту. По обе стороны от тропы, вдалеке, волнами высились вереницы золотистых, кораллово-розовых песчаных холмов; некоторые – отвесные, островерхие – казались огромными пальцами, указующими прямо в небо. Присев на корточки, Стэнтон сорвал несколько стебельков травы. Короткие, от силы девяти-десяти дюймов в длину, травинки заметно побурели, поблекли.

– Похоже, сильная засуха тут недавно была, – сказал Стэнтон, поднявшись, отряхнув от пыли ладони и взглянув вдаль, к затянутому туманным пурпурным маревом горизонту.

Казалось, прерии нет и не будет конца.

– А ведь мы едва переступили границу равнины, – напомнил Брайант.

К чему он клонит, было яснее ясного: возможно, обозным волам и прочей живности не хватит травы для прокорма. Трава, вода, пища – три вещи, без которых обозу никак.

– Дела обстоят хуже, чем ожидалось, а путь предстоит еще долгий. Видишь тот горный хребет вдали? – продолжал Брайант. – Так это, Чарльз, только начало. За теми горами нас поджидают другие, и пустыни, и прерии, и реки куда глубже, шире любой из тех, через которые мы уже переправились. И все это – между нами и берегом Тихого океана.

Эти жалобные песни Стэнтон слышал не в первый раз. С тех пор как обоз двое суток назад набрел на охотничью заимку в окрестностях Аш-Холлоу, Брайант только об этом и твердил. Заброшенная хижина стала для поселенцев, идущих через равнину, чем-то вроде пограничной заставы: там оставляли письма, чтоб следующий путник, направляющийся на восток, прихватил их и довез до настоящего почтового отделения, а уж там письма обычным порядком отправятся дальше. Многие из этих писем оказались попросту свернутыми вчетверо клочками бумаги, оставленными под камнем в надежде, что весточка в конце концов доберется до адресатов – до тех, кто остался дома.

При виде всех этих писем у Стэнтона отчего-то сделалось спокойнее на душе. Они казались свидетельством свободолюбия поселенцев, стремящихся к новой, лучшей жизни, невзирая на риск. Однако Брайант не на шутку встревожился.

– Взгляни сколько их здесь. Многие дюжины, а может быть, целая сотня. А поселенцы, все это написавшие, там, на тропе, впереди нас. Мы этим летом тронулись в путь среди последних, а ты ведь понимаешь, что это значит? – толковал он Стэнтону. – Возможно, мы опоздали. С приходом зимы снег перекроет горные перевалы, а зимы там, на большой высоте, начинаются рано.

На сей раз Стэнтон ответил:

– Терпение, Эдвин. Мы Индепенденс едва-едва миновали…

– А на дворе уже середина июня. Слишком мы медленно движемся.

Перекинув через плечо полотенце, Стэнтон огляделся вокруг. Солнце уж несколько часов как взошло, однако обоз все еще не снялся с лагеря. Семейства поселенцев заканчивали завтрак у догоравших бивачных костров. Мамаши сплетничали, качая на руках малышей. Какой-то мальчишка резвился, играя с псом вместо того, чтоб пригнать родительских волов с выпаса.

После многих недель пути начинать новый день никто не спешил. Половина мужчин из обоза вообще торопились только в тех случаях, когда наступало время распить кувшинчик браги.

– Можно ли осуждать их в такое чудесное утро? – беспечно откликнулся Стэнтон.

Брайан помрачнел пуще прежнего.

– Да и в любом случае об этом не со мной, с Расселом говорить нужно, – почесав в затылке, напомнил Стэнтон.

Брайан, поморщившись, наклонился и поднял с земли кружку с кофе.

– С Расселом я уже толковал, и он совершенно согласен, да только дела от него не добьешься. Он же никому «нет» не может сказать! В начале недели – помнишь, наверное – отпустил тех типов на охоту за буйволами, и весь обоз двое суток сидел на месте, мясо коптил и вялил!

– Может, дальше по пути еще порадуемся этому мясу.

– Ручаюсь: буйволов нам еще попадется немало, а этих двух дней уже не вернешь ни за что.

Правоту Брайанта Стэнтон понимал, и спорить с ним совсем не хотел.

– Ладно. Сегодня вечером пойдем, потолкуем с Расселом вместе. Пусть видит: дело серьезное.

Но Брайант покачал головой.

– Надоело мне ждать. Я вот что сказать пришел: ухожу я. Оставляю этот обоз. Мы, несколько человек, решили ехать вперед верхом. Фургоны тащатся слишком медленно. Семейным, понятно, без фургонов никак. У них дети малые, старики, хворые, забот с ними полон рот. О пожитках тоже подумать надо. Нет, я на них зла не держу, но и заложником их не останусь.

Тут Стэнтон вспомнил о собственном фургоне и паре волов. Все это хозяйство съело деньги, вырученные после продажи лавки, почти без остатка.

– Понятно.

Глаза Брайанта заблестели под стеклами очков.

– Тот всадник, что нагнал нас вечером накануне, сказал: уашо все еще держатся южнее своих обычных пастбищных территорий, в двух неделях пути впереди. Останусь с обозом – рискую их упустить.

Воображавший себя чуточку антропологом, пусть и любителем, Брайант якобы писал книгу о религиозных верованиях различных индейских племен. Об индейских преданиях – о говорящих животных, о плутоватых богах, о духах, будто бы обитающих в земле, и в воде, и в ветрах, – он мог говорить часами, да с такой увлеченностью, что некоторые из поселенцев начали поглядывать на него косо. Сам Стэнтон слушал рассказы Брайанта с интересом, но чувствовал: христианам, выросшим исключительно на библейских сказаниях, не понимающим, как белый может увлечься туземными верованиями, эти истории вполне могут внушать неподдельный ужас.

– Знаю, эти люди тебе друзья, – продолжал Брайант. Уж если он что-либо принимал близко к сердцу, повернуть разговор в другую сторону не стоило даже надеяться. – Но скажи, господа ради, с чего, с чего им взбрело в голову тащить с собой в Калифорнию все имущество?

Стэнтон невольно заулыбался. Разумеется, он понимал, о чем речь – об огромной, сооруженной по особому заказу «шхуне прерий» Джорджа Доннера. Об этом фургоне немало судачили в Спрингфилде еще во время постройки, а после он превратился в излюбленный предмет пересудов для всего обоза. Рама фургона была увеличена на несколько футов против обычного, отчего внутри хватило места и для верстака, и для выгородки под кладовую, и даже для небольшой печурки с трубой, выведенной наружу сквозь парусину навеса.

Брайант кивнул в сторону костерка Доннеров.

– То есть как они собираются свой фургон через горы тащить? Этакую махину! На крутой склон его четырьмя парами волов не поднимешь. И для какой, спрашивается, надобности? Чтоб эта царица Савская ехала со всеми удобствами?

В короткое время, минувшее с тех пор, как к обозу из Спрингфилда примкнула куда более многолюдная партия Рассела, Эдвин Брайант успел проникнуться стойкой неприязнью к Тамсен Доннер, это было вполне очевидно.

– Ты туда, внутрь, заглядывал? Чисто прогулочная ладья самой Клеопатры: шелка, перина пуховая! – продолжал он. – Я думал, Джордж Доннер – малый разумный, но, видимо, ошибался.

Стэнтон усмехнулся. Не то чтобы Доннеры часто спали внутри: их фургон, как и всякий другой, был битком набит всевозможной хозяйственной утварью, включая постели, однако Брайант в праведном возмущении был склонен малость преувеличивать.

– Стоит ли ставить ему в вину желание жену порадовать? – возразил Стэнтон.

Да, он хотел бы считать Джорджа Доннера другом, но не мог. Зная о связях Доннера, не мог. Никак.

А сейчас, что еще хуже, с трудом находил в себе силы отвести взгляд от Доннеровой жены. На добрых двадцать лет моложе супруга, Тамсен Доннер была чарующе красива – возможно, женщин красивее Стэнтон еще не встречал. Казалось, перед ним одна из фарфоровых кукол, миниатюрных изображений последних веяний французской моды, которые можно найти в мастерской любой из модных портних. Лукавые искорки в ее глазах неодолимо влекли к себе; тончайшую талию могли охватить кольцом сомкнутые пальцы пары мужских ладоней, и Стэнтону не раз приходилось гнать прочь мысли о том, как легли бы на эту талию его ладони. Каким образом Джорджу Доннеру удалось завоевать подобную женщину, для него оставалось неразрешимой загадкой. Должно быть, дело без денег Доннера не обошлось.

– Завтра наш отряд отправляется в путь, – понизив голос, сообщил Брайант. – Отчего бы тебе не присоединиться к нам? Ты – парень сам по себе, ни семьи, ни забот. С нами ты… куда бы ни направлялся, доберешься гораздо быстрее.

Очевидно, Брайант вновь закидывал удочку, пытаясь разузнать, какая причина подтолкнула Стэнтона к переезду на запад. Большинство поселенцев рассказывали об этом даже слишком охотно. Брайант знал, что в Спрингфилде у Стэнтона имелась бакалейная торговля и собственный дом – так отчего же он вдруг решил все бросить? Ну, для начала, партнер, соображавший в торговле, неожиданно умер, оставив лавку на Стэнтона. Конечно, Стэнтон в торговых делах тоже кое-что понимал, вот только душа к ним совсем не лежала – пережидать бесконечный поток покупателей, торговаться с теми, кому не по нраву его цены, стараться набить полки товарами, привлекающими спрингфилдских жителей, соседей, которых он едва знал и уж точно не понимал их нужд (экзотические одеколоны? яркие шелковые ленты?). В то время ему было очень одиноко, и это, определенно, послужило одним из резонов, побудивших его оставить Спрингфилд.

Одним из… но не единственным.

Поразмыслив, от ответа Стэнтон решил уклониться.

– А что делать с волами и фургоном? Не могу же я бросить их на тропе.

– И не нужно. Уверен, в партии найдется на них покупатель. Или найми одного из возчиков приглядеть за фургоном, а сам встретишь его в Калифорнии.

– Даже не знаю, – протянул Стэнтон.

В отличие от Брайанта, он против путешествия с семейными, против детского гомона и громкой, на высоких нотках, болтовни женщин в дороге, вовсе не возражал. Однако дело было не только в этом.

– Дай подумать, – сказал он.

В эту минуту к обоим галопом, подняв в воздух немало пыли, подскакал верховой. Джордж Доннер. Одной из его обязанностей было распоряжаться отправкой обоза в путь по утрам. Как правило, он вполне дружелюбно поторапливал отцов семейств: грузитесь-де поскорей, поскорей запрягайте волов, огромному каравану снова в дорогу пора… однако сегодня утром Джордж Доннер выглядел мрачнее тучи.

Стэнтон приветствовал Доннера взмахом руки. Ну что ж, пора наконец-то трогаться.

– Как раз, – начал он, – собирался волов…

Но Доннер его оборвал.

– Мы еще не выступаем, – угрюмо сообщил он. – Снова несчастье стряслось.

Охваченный дурными предчувствиями, Стэнтон затрепетал, однако сумел совладать с собой.

Брайант сощурился, подняв на Доннера взгляд.

– За аптечкой сходить?

Джордж Доннер заерзал в седле.

– Нет, другого рода несчастье. Один из мальчишек куда-то пропал. С утра родители отправились будить его, глядь – а в шатре никого.

У Стэнтона сразу же сделалось легче на сердце.

– Ребятишек то и дело куда-нибудь да унесет…

– В дороге – да, но не по ночам. Родители остаются здесь, искать сына. Кое-кто из остальных тоже останется, помогать им.

– Им еще добровольцы нужны? – спросил Стэнтон.

Доннер вновь отрицательно покачал головой.

– Добровольцев уже хоть отбавляй. Как только они оттащат фургоны с тропы, остальные тронутся дальше. Смотрите в оба, не заметите ли где следов парнишки. Даст бог, он вскоре объявится.

Волоча за собой пыльный смерч, Доннер поскакал дальше. Если ребенок убрел от лагеря в темноте, родители вряд ли когда-нибудь увидят его снова. Мальчишку необъятные просторы прерии, безжалостные, тянущиеся во все стороны пустые пространства, что подчиняют себе даже само солнце, проглотят и не заметят.

Стэнтон задумался. Может, все-таки следом отправиться? Лишняя помощь в поисках не повредит. Собравшись вскочить на коня, он коснулся ладонью горла. На пальцах осталась алая клякса. Опять порез кровоточит…

Глава вторая

Тамсен Доннер смотрела вперед. Вереница фургонов тянулась через равнину, насколько хватало глаз. Кому бы первому ни пришло в голову окрестить эти повозки «шхунами прерий», умом и талантом природа его не обделила: навесы действительно выглядели, словно паруса кораблей, сверкали белизной под слепящим утренним солнцем. Густые клубы пыли из-под колес фургонов вполне можно было принять за гребни волн, несущих миниатюрные корабли через пустынное море.

Большинство пионеров предпочитали езде ходьбу, чтобы избавить волов от лишней тяжести, и шли по полям о бок от тропы, где пыль клубилась не так густо. Прочую живность – мясных и дойных коров, коз, овец – тоже гнали по травке, под присмотром вооруженных хлыстами мальчишек с девчонками и пастушеских псов, не позволявших норовистой скотине отбиться от стада.

Идти Тамсен нравилось. На ходу у нее появлялось время для поисков травок, необходимых для снадобий: тысячелистник – от горячки, ивовая кора – от головной боли. Найденные растения она заносила в дневник, помещая между страниц образчики незнакомых, для опытов и изучения.

Кроме того, ходьба позволяла мужчинам восхищаться ее сложением. Что толку выглядеть как она, если вся красота пропадает впустую?

Однако и это было еще не все. Просидевшую целый день в заточении, под навесом фургона, Тамсен начинал терзать изнутри все тот же зуд, неуемное, тревожное недовольство, рвущееся наружу, будто зверек из клетки, совсем как дома. Снаружи этот зверек, безрадостность, по крайней мере, мог побродить по окрестностям, а ей позволял передохнуть, поразмыслить.

Правда, в то утро она очень скоро пожалела, что не осталась в фургоне. В ее сторону грузно неслась Бетси Доннер, вышедшая замуж за младшего брата Джорджа. Нет, строго говоря, неприязни к Бетси она не питала, однако и симпатий, определенно, тоже. Несмышленая, простодушная, будто девчонка четырнадцати лет, Бетси нисколько не походила на тех, с кем Тамсен дружила в Каролине, до того, как вышла за Джорджа – на прочих школьных учительниц, особенно Исабель Топп, и на служанку Исабель, Хетти, научившую Тамсен разбираться в лекарственных травах, и на супругу местного пастора, умевшую читать по-латински… Как же Тамсен их теперь не хватало!

В этом и заключалась главная ее проблема. Обоз шел вперед уже полтора месяца, и Тамсен раздражало буквально все вокруг. Ей представлялось, будто, чем дальше они уйдут на запад, тем свободнее она себя почувствует, а ощущения ловушки, из которой не вырвешься, Тамсен вовсе не ожидала. Да, в первые пару недель развлечений хватало: новизна жизни в фургоне, ночевки под звездным небом, необходимость с утра до вечера, каждый день бесконечного странствия, занимать детей, придумывая для них игры, превращая игры в уроки… Одним словом, начиналось все как приключение, но теперь все мысли Тамсен были заняты только непроходимой дорожной скукой да тем, сколь многое они оставили в прошлом.

Сколь многое она оставила в прошлом.

Как мрачная, неотвязная тоска по утраченному не унимается с пройденным расстоянием, а только крепнет.

Против переезда на запад Тамсен возражала с самого начала. Однако Джордж ясно дал ей понять: решения относительно средств к существованию всей семьи принимает он, и только он. К Тамсен он явился владельцем крупного сельскохозяйственного концерна, сотен акров возделываемых земель и огромного стада коров.

– Я рожден, чтобы преуспеть. Предоставь управление семейным бизнесом мне, и нужды никогда знать не будешь, – посулил он.

Его уверенность в себе казалась весьма заманчивой: одинокая, Тамсен изрядно устала полагаться только на собственные силы после того, как умер от оспы ее первый муж. Потому и сказала себе, что полюбит Джорджа со временем. Придется. Должна полюбить.

Иного избавления от вечного непокоя, от чувства собственного бессилия она не видела.

Кроме того, что бы она еще ни чувствовала, а Джори уж точно могла доверять. Брат счел Джорджа парой как раз для нее, и Тамсен склонна была в это поверить. Склонила себя в это поверить.

И вот Джордж пришел к ней с идеей переезда в Калифорнию.

– Калифорния – край великих возможностей, – сказал он, почитав книги поселенцев, проделавших этот путь. – Разбогатеем, как не смели мечтать. Там мы можем скупить тысячи акров земли, гораздо больше, чем когда-либо сумеем приобрести в Иллинойсе. Там мы положим начало собственной империи, а после передадим ее детям.

Соблазненный столь колоссальным размахом, на уговоры Джорджа поддался и его брат, Джейкоб. Когда же Тамсен завела речь о дошедших до нее слухах о неурядицах в Калифорнии:

– Разве там уже не живут мексиканцы? Не согласятся же они взять да отдать землю поселенцам. А все эти толки насчет грядущей войны с Мексикой на манер той, что случилась в Техасе? – Джордж попросту отмахнулся.

– Американцы в Калифорнию толпами валят, – возразил он. – Будь это опасно, правительство бы не позволило.

С этими словами он даже вынул из кармана любимую книгу, «Наставление эмигрирующим в Орегон и Калифорнию» за авторством Лэнсфорда Уоррена Гастингса, адвоката, проделавшего тот же путь в доказательство собственной правоты. И, хотя вопросов у Тамсен еще оставалось великое множество, в глубине души ей хотелось обрести ту же надежду, что и супруг… надежду на то, что в Калифорнии ее действительно ждет лучшая жизнь.

Однако пока она просто увязла в бесконечном путешествии, окруженная только людьми, совершенно ей безразличными. Родней мужа.

– Доброго утра, Бетси, – заговорила Тамсен, едва невестка приблизилась, и кое-как изобразила улыбку на лице.

Женщины вечно вынуждены улыбаться. Тамсен овладела этим искусством так хорошо, что порой сама себя побаивалась.

– Доброго утра, Тамсен, – откликнулась Бетси, невысокая, широкоплечая, широкобедрая, грудь и живот – что квашня, никакой корсет не удержит. – Новости слышала? Впереди, в голове обоза, мальчишка пропал.

Новостям Тамсен нисколько не удивилась. Обоз уже постигла целая череда неудач. Беда за бедой, беда за бедой, и все они – знаки, приметы, если умеешь их истолковать. Только на прошлой неделе, откупорив бочонок с мукой, Тамсен нашла в муке множество долгоносиков. Бочонок, конечно же, пришлось выбросить, и обошлась утрата отнюдь не дешево. На следующую ночь одна женщина, Филиппина Кезеберг, молодая жена одного из самых малоприятных субъектов в обозе, разродилась мертвым младенцем. Вспомнив, как мрак прерии словно бы окутывал причитания роженицы, не выпуская ее голоса за пределы света костров, Тамсен невольно поморщилась.

А после следом за ними увязалась стая волков, без остатка сожравших весь запас вяленого мяса одной из семей и даже ухитрившихся утащить жалобно верещавшего новорожденного теленка.

Ну а теперь – пропажа мальчишки.

– Волки, – предположила Тамсен.

Связывать меж собой оба эти несчастья ей совсем не хотелось, но что поделаешь, если само на ум пришло?

Ладонь Бетси вспорхнула к губам (одно из множества проявлений свойственного ей жеманства).

– Но ведь с ним в шатре другие детишки спали, – возразила она. – Разве они не проснулись бы, если…

– Как знать?

Бетси задумчиво покачала головой.

– Конечно, это индейцы могли быть. Я слышала, краснокожие после набегов на поселения не раз забирали белых детишек с собой…

– О боже, Бетси, ты за последние двадцать миль хоть одного краснокожего видела?

– Тогда что же с мальчишкой стряслось?

Тамсен только пожала плечами. Всевозможные ужасы случаются с детьми – и с женщинами – что ни день, под крышей родных домов, причем творят злодеяния те, кто им прекрасно знаком, кому вроде бы можно довериться. Мало этого, здесь поселенцы вынуждены жить бок о бок с сотнями незнакомых, чужих людей. Может статься, ужасающий грех – на совести одного из них.

Однако сама Тамсен жертвой трагедии не падет. По крайней мере, постарается. Какие-никакие чары да талисманы, помогающие отвести зло от собственного порога, в ее распоряжении есть.

Одна беда: против зла, затаившегося внутри, эти чары бессильны.

Неподалеку погонял кнутом стадо коров человек ей знакомый, Чарльз Стэнтон. Заметно моложе Джорджа, Стэнтон выглядел так, будто с детства тяжко трудился в поле, а не торчал за прилавком. Подняв глаза, он увидел устремленный на него взгляд, и Тамсен поспешила отвернуться.

– Сдается мне, правда намного хуже, чем мы способны вообразить, – сказала Тамсен, слегка порадовавшись испугу, мелькнувшему в глазах Бетси.

– А где сейчас твои девочки? – внезапно встревожилась невестка. – Я вижу только трех.

Обычно Тамсен велела дочерям первую половину дня идти пешком, надеясь, что прогулки помогут им сохранить силы и стройность. Порой красота дается девицам нелегко, но арсенал взрослой женщины настолько скуден, что этим оружием пренебрегать нельзя, и Тамсен хотелось, чтоб дочери – если получится – как можно дольше хранили его при себе. За младшими девочками, за Фрэнсис, Джорджией и Элизой, присматривали старшие, Элита с Лиэнн, дочери Джорджа от второй жены. Однако сегодня впереди шли только подростки, а Фрэнсис вилась вокруг них игривой коровкой, полная сил, радуясь, что все внимание обеих принадлежит только ей. В отдалении, перед девочками, опустив головы, кучкой, бездумно, будто волы в упряжке, топали вперед семеро сыновей и дочерей Бетси.

– Тут волноваться не о чем. Джорджия с Элизой в фургоне, – ответила Тамсен. – С утра они проснулись в горячке, расхныкались, и я решила позволить им отдохнуть.

– Да, вот это правильно. Малышки так быстро устают.

Порой мысли о том, что она – мать, приводили Тамсен в неподдельное изумление. Казалось, они с Джорджем женаты вовсе не так долго, чтоб породить на свет трех дочерей. Благодарение небесам, малышки оказались очаровательны, вылитая Тамсен в детстве, а вот Элита с Лиэнн, ширококостные, со слегка лошадиными лицами, наоборот, удались в отца.

Однако о материнстве Тамсен – в отличие от множества иных обстоятельств – не сожалела. Сказать откровенно, своими девочками она гордилась, в младенчестве (как еще маленькой научилась от индианки, прислуживавшей в доме отца) мазала их язычки медом, чтоб росли сладкими, вшивала в детские одеяльца свитые из свежих ветвей бальзамической пихты шнурки, чтоб дочери росли сильными.

У них всегда будет выбор: уж их-то никто, ничто не погонит силком под венец, как ее – и не однажды, а дважды.

Но ничего. У Тамсен есть способ, как сказали бы некоторые, поквитаться.

Стэнтон вновь встретился с Тамсен взглядом. Бетси ушла вперед, догонять сыновей с дочерьми, и на этот раз Тамсен не отворачивалась, пока он не отвел глаз сам.

Стоило ей опустить руку пониже, пальцы ее заплясали по чашечкам луговых цветов. Тут Тамсен на миг вспомнились лепестки золотых шаров, усеивавших огромные пшеничные поля брата, Джори, – неукротимые, изобильные. Да, она понимала, что дом ее впереди, а не позади, что воспоминания о ферме Джори – и обо всей прежней жизни – нужно гнать прочь, выбросить из головы… но сейчас это было ей не по силам.

Цветы покачивались, склоняясь под прикосновением, такие нежные, хрупкие, что ладоням щекотно.

Глава третья

Опустившись в траву, на колени, Мэри Грейвс придвинула жестяное корыто поближе к кромке воды. Река – тихий, спокойный отрезок Норт-Платт – текла мягко, неторопливо, но, может быть, лишь потому, что лето успело попробовать на ней остроту зубов. Повсюду вокруг виднелись приметы надвигавшейся засухи.

Обстирывать многолюдное семейство Грейвсов… Эта работа, в числе множества прочих хозяйственных дел, возлагалась на Мэри. Двенадцать человек: мать, отец, пять сестер, трое братьев, не говоря уж о муже старшей сестры, Сары, – столько народу означало уйму грязной одежды и простыней, а потому Мэри предпочитала стирать каждый вечер, но понемножку, не накапливая стирку грудами. Стирка… одна из немногих возможностей побыть одной. Почти весь день Мэри проводила в обществе родных: присматривала за младшими братьями и сестрами, помогала матери готовить еду, а по вечерам сидела со старшей сестрой у костра за штопкой одежды. С той самой минуты, как она просыпалась поутру, и до того, как наступало время развернуть скатку походной постели, ее окружал людской гам, со всех сторон атаковали голоса – просьбы, рассказы, жалобы. Порой Мэри начинало казаться, будто ее неотвязно преследует крепкий ветер, дующий разом со всех сторон: громогласный хохот и крики доносились из лагеря даже сюда, в этакую-то даль!

Обычно Мэри бежала из лагеря просто ради того, чтоб порадоваться тишине, не слышать ничего, кроме негромкого шороха высоких трав на ветру. Однако сегодня вечером напоминания о веренице фургонов неподалеку раздражали не слишком. Пропажа одного из мальчишек напугала всех, даже ее. Бедный Виллем Нюстрем… Его семья принадлежала к костяку обоза, а знакомиться с недавним пополнением «старички» не спешили, и потому Мэри видела мальчика только издали. Ребенком он казался замечательным: шести лет, постоянно играет, смеется, волосы – светлые чуть не до белизны… Братья Мэри, Джонатан и Франклин-младший, были ему ровесниками, и при мысли о том, что один из них вдруг исчезнет куда-то прямо посреди лагеря, сердце тревожно сжималось, трепетало у самого горла. Надо же: все – будто в одной из сказок о детях, похищенных злыми духами и унесенных в какой-то потусторонний мир…

По счастью, свет походных костров в отдалении хоть немного, да успокаивал. Мужчины гнали скот в высокие травы, на выпас, стреноживали лошадей, чтоб не забрели далеко, осматривали колеса и оси фургонов – не износились ли, проверяли упряжь, готовясь наутро продолжить путь. Детишки тащили к лагерю охапки хвороста для костров; младшим братишкам Мэри, отправляясь к реке, велела вычертить на земле колесо для игры в «Волки и овцы» – словом, все, насколько возможно, были при деле.

Едва начав отстирывать первую из одежек – заскорузлую от засохшего пота рубашку брата, Уильяма, Мэри увидела пару девиц, Гарриет Пайк и Элиту Доннер, идущих к ней сквозь высокие травы с корытами в руках. Дивясь охватившему ее облегчению, Мэри замахала обеим рукой.

– Доброго вечера, Мэри, – сухо сказала Гарриет.

Ровесницы, с Гарриет они, однако ж, были едва знакомы. Держалась двадцатилетняя Гарриет не по годам чопорно – наверное, оттого, что уже вышла замуж и даже детишками обзавелась. Тем более странно было видеть ее в компании Элиты Доннер, не только семью-восемью годами младше, но и, как многие говорили, державшей себя, будто совсем девчонка.

– Вы как раз вовремя, – старательно сохраняя бодрый, приветливый тон, заговорила Мэри. – Темнеет тут быстро.

Гарриет, разбирая стирку, смерила Элиту долгим косым взглядом.

– Ну, моя бы воля… Я стирки сегодня затевать не собиралась, но Элита упросила пойти с ней. Одна она, понимаешь ли, к реке спускаться боится.

Элита, ни слова не говоря, взялась стирать белье на мелководье, но голову в плечи втянула едва не по самые уши. Действительно, держалась Элита Доннер беспокойно, точно пугливая лошадь.

– Что это ты вдруг, Элита? – спросила Мэри. – Из-за пропавшего мальчика? Тогда стесняться тут нечего. Думаю, этот случай всех напугал.

Однако Элита отрицательно покачала головой, и Мэри прибегла к новой догадке:

– Стало быть, из-за индейцев?

Сказать по правде, сама Мэри встречи с индейцами дожидалась давно, только они все никак не объявлялись. В первый день после пересечения границ Индейской территории поселенцы видели издали небольшой отряд пауни, верховых, хладнокровно провожавших взглядами вереницу фургонов, змеей тянувшуюся через долину, однако к обозу пауни приближаться не пожелали.

В большинстве своем поселенцы индейцев боялись, вечно рассказывали истории о набегах краснокожих, похищающих скот и белых детишек, но Мэри во все эти байки не верила. Одна из поселенок с реки Литл-Блю рассказывала, будто у пауни всем заправляют женщины. Мужчины охотятся, мужчины воюют, однако решения принимают их жены.

Рассказ поселенки потряс Мэри до глубины души.

– Нет, я не индейцев боюсь, – отвечала Элита.

Работала она быстро, не отводя глаз от собственных рук. Очевидно, ей ничуть не хотелось задерживаться у реки хоть на секунду дольше, чем нужно.

– Призраков она боится, – вздохнув, пояснила Гарриет. – Думает, будто нечисто в этих краях.

– Неправда! Я вовсе не говорила, что это призраки, – огрызнулась Элита, но тут же умолкла, задумалась, перевела взгляд на Мэри. – Мистер Брайант рассказывал…

– Так вот что покоя тебе не дает? – фыркнула Гарриет. – Сказки мистера Брайанта? Откровенно скажу: поменьше бы ты его слушала.

– Это ты зря, – возразила Элита. – Он умный, ты сама так сказала. А сюда приехал, чтоб книгу об индейцах писать. И вот он говорит, индейцы ему рассказали, что здесь всюду духи – духи лесов, холмов, рек…

– Ох, Элита, выкинь из головы мистера Брайанта с его разговорами, – посоветовала Мэри.

Собственного отношения к мистеру Брайанту она толком не понимала. Да, человек он сведущий, это очевидно, и сломанную ногу Билли Мерфи, когда тот вылетел из седла, вон как умело сложил. Однако его манера рассеянно бродить по лагерю, будто бы постоянно вслушиваясь в голос, слышный ему одному, не на шутку сбивала с толку.

Элита нахмурила брови.

– Но я же их слышала! По ночам слышала, как они зовут меня. А ты не слышала разве?

– «Зовут»? – переспросила Мэри.

– Доверчива она больно. Мачеха ей романы позволяет читать, представляешь? Вот все эти сказки ей голову и вскружили, – проворчала Гарриет, взглянув на Мэри поверх макушки Элиты.

В сердце Мэри всколыхнулось нешуточное раздражение. Таких, как Гарриет, выглядевших, будто лица их медленно, день за днем, заостряются, истончаются, сжимаемые между страницами Библии, она за свои двадцать лет повидала в избытке.

– Уверена, пустяки это все, – сказала она, ободряюще потрепав Элиту по тыльной стороне ладони. – Наверное, ты просто разговоры в соседнем шатре услышала.

– Нет, на разговор двух человек это не походило, нисколько не походило, – прикусив нижнюю губу, воз разила Элита. – Скорее, будто… будто бы кто-то шепчет, резко так, повелительно, только голос уж очень тих, точно принесен ветром откуда-то издалека. Странный голос, печальный, чужой… я в жизни ничего страшнее не слышала.

По спине Мэри пробежала дрожь. Да, с тех пор как обоз двинулся вдоль берега Норт-Платт, она тоже слышала по ночам немало странного, но всякий раз убеждала себя, что все это ей только чудится. Что это лишь крик какого-то незнакомого прежде зверя, или свист ветра в гулких стенах каньона. Среди таких просторов даже знакомые звуки кажутся совсем иными.

– Ну, это у тебя просто воображение разыгралось, – объявила Гарриет. – По-моему, не стоит тебе на людях о духах, индейцах и о прочем подобном болтать. А то подумают люди, будто тебя к язычеству тянет, как мистера Брайанта.

– Ох, Гарриет, брось, – с упреком сказала Мэри.

Но Гарриет не унималась:

– А что? Может статься, кто-нибудь из мужчин в обозе уже глаз на тебя положил, а покажешься ему дурочкой боязливой – он, глядишь, жениться и передумает!

Представив, что это шея Гарриет, Мэри с силой, едва не до треска скрутила в жгут последнюю из простыней и бросила ее в корыто, чтоб отнести выстиранное назад, к фургону.

– Ей всего-то тринадцать, – как можно беспечнее сказала она. – Не рановато ли о замужестве думать?

Гарриет приняла оскорбленный вид.

– По-моему, самое время. Я вот в четырнадцать замуж вышла, – буркнула она и холодно улыбнулась Мэри. – А как же насчет тебя? У тебя милый когда-нибудь был? Мне, например, странным кажется, что ты до сих пор незамужняя.

– Была я недавно обручена, – коротко ответила Мэри, ополоснув ладони в речной воде. – Но он погиб так внезапно, что обвенчать нас не успели.

– Вот горе-то, – пробормотала Элита.

– Судьба изменчива, – со всей возможной жизнерадостностью сказала Мэри. – Как знать, что тебе жизнь приготовила?

Гарриет вновь выпрямилась, расправила плечи, воззрилась на обеих свысока, поверх длинного носа.

– Удивляюсь я тебе, Мэри. Ты ведь добрая христианка! Жизнями нашими распоряжается только Господь Бог; что б ни случилось, причиной всему – замысел Божий. Должно быть, нашел Господь причину отнять у тебя жениха.

На это Мэри и ухом не повела, однако Элита ахнула.

– Гарриет, ты что говоришь? Не мог Господь так жестоко обойтись с Мэри!

– Я вовсе не говорю, будто Мэри в чем-либо виновата, – ответила Гарриет, хотя, судя по тону, именно это и имела в виду. – Я говорю, что такие вещи не происходят случайно. Господь просто сказал Мэри: нет, дескать, этот брак Ему не угоден.

Мэри прикусила язык. Да, Гарриет откровенно наслаждалась собственной беспощадностью, но в одном отношении была совершенно права. Мэри ни за что не призналась бы в этом никому (родителям – уж точно), однако в душе понимала: к замужеству она пока не готова. Ее сестра, Сара, в девятнадцать с радостью вышла за Джея Фосдика, но Мэри – совсем не то, что старшая сестра, и это с каждым минувшим днем становилось все очевиднее. Когда отец объявил, что им предстоит переезд в Калифорнию, она втайне от всех возликовала. Крохотный городишко, где Мэри жила с рождения, где все до единого знали о скромном происхождении ее семьи, и даже о том, что им приходилось топить печи коровьим навозом, а дрова продавать, пока посевы не прижились и урожаи не стали богаче, до смерти ей надоел. Здесь от нее всегда ожидали точного соответствия ожиданиям окружающих и стать чем-то большим не позволили бы ни за что, а далеко ли уйдешь вперед, если ярмо на шее не пускает?

Узнав о гибели жениха, она первым делом почувствовала невероятное облегчение, хотя стыдно ей сделалось – словами не передать. Мэри знала: выгодно выдав ее замуж, отец рассчитывал, надеялся изменить к лучшему положение всей семьи.

Сестру тоже выдали замуж по расчету, однако и без любви дело не обошлось. А вот насчет Мэри (и она о том знала) у Франклина Грейвса с самого начала имелись иные планы. Именно у нее, согласно его представлениям, имелись все шансы на выгодное замужество, которое спасет всех. Сколько раз отец говорил, что она – единственная его надежда… о-о, даже не сосчитаешь.

Впрочем, решив сосчитать, сколько раз пожалела, что самой красивой родилась не Сара, а она – та, на чьи плечи возложено благополучие близких, – Мэри тоже наверняка сбилась бы со счета.

Гарриет поднялась, прижимая корыто к бедру.

– У Господа для каждого из нас приготовлен особый замысел, и не нам сомневаться в мудрости Божией. Нам надлежит только слушать и повиноваться. Я возвращаюсь в лагерь. Элита, ты со мной?

– Я еще не закончила, – покачав головой, отвечала Элита.

Мэри успокаивающе коснулась ее плеча.

– Не волнуйся, я тебя подожду. Вместе вернемся.

– Вот и ладно, – едва оглянувшись, бросила Гарриет. – А то ужин сам себя не приготовит.

– Мэри, ты ведь не против, если я тебе обо всем расскажу? – заговорила Элита, подождав, пока Гарриет не уйдет подальше. Глаза ее округлились, сделались невероятно огромными, и она снова украдкой оглянулась назад. – Я просто должна хоть кому-нибудь, да рассказать. На самом деле меня пугают вовсе не голоса. К голосам я давно привыкла. Тамсен говорит, будто у меня особый дар, способность чувствовать мир духов. Она всем этим давно интересуется. К той женщине в Спрингфилде ходила – по ладони гадать, и на картах тоже, на будущее. Эта женщина ей и сказала, что духи меня любят. Что им легко со мной говорить.

Поколебавшись, Мэри взяла ее за руку. Ладонь Элиты оказалась холодна от речной воды.

– Окей, рассказывай. Что же стряслось?

Элита неторопливо кивнула.

– Два дня назад, когда мы наткнулись на ту заброшенную охотничью заимку…

– Возле Аш-Холлоу? – уточнила Мэри.

Крохотную, на скорую руку сооруженную хижину, дощатые стены, добела, словно кость, выгоревшие под беспощадным солнцем прерии, она помнила до сих пор. Печальное, безлюдное место, вроде заброшенного фермерского домика, мимо которого ее семья каждое воскресенье ездила в церковь. Источенные непогодой стены и крыша, темные окна, словно пустые глазницы древнего черепа – все это живо напоминало о крахе другого, чужого семейства.

– Пусть это станет тебе уроком, – однажды, не так уж много лет спустя после того, как они сами едва не переступили грань разорения, сказал ей отец, придержав лошадей, неспешно тащивших повозку мимо. – Если б не милосердие Господа, на их месте могли бы оказаться мы.

Что говорить, мир так хрупок… сегодня – всходы, а завтра – труха.

Элита на миг зажмурилась.

– Да. Возле Аш-Холлоу. Ты внутрь заходила?

Мэри отрицательно покачала головой.

– Письма. Сотни писем повсюду. На столе ворохом, камешками прижаты. Мистер Брайант сказал, их оставили пионеры, первопроходцы, чтоб первый же путник, направляющийся на восток, довез письма до ближайшего почтового отделения. И я… – Во взгляде Элиты мелькнуло сомнение. – Как, по-твоему, Мэри, очень ли плохо я поступила, прочитав некоторые?

– Элита, но ведь писали-то не тебе!

Щеки Элиты вспыхнули румянцем.

– Я решила, что никого не обижу. Это ведь – будто рассказы читать. Многие письма не были запечатаны, просто свернуты да оставлены на столе, а, стало быть, писавшие понимали, что их может прочесть любой, кто угодно. Только они оказались не письмами.

Глядя в лицо сидящей перед нею на корточках Элиты, бледное, словно восходящая луна, Мэри недоуменно моргнула.

– Это как же?

– Адресов получателей не было ни на одном, – пояснила Элита, понизив голос до шепота. – И никаких новостей в них не нашлось… я разворачивала одно за другим, и во всех говорилось одно и то же, снова и снова.

– Все равно не понимаю, – созналась Мэри. Казалось, по спине ее, вдоль позвоночника, беспокойно семенит вверх-вниз паучок. – Если это не письма, то что?

Элита неловко сунула руку в карман передника и подала Мэри небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги.

– Я сохранила одно из них. Подумала, что это нужно кому-нибудь показать, но еще не показывала. Просто не знаю кому. Мне же никто не поверит. Может, подумают, будто я это сама написала, чтобы внимание к себе привлечь, но это не я, Мэри, честное слово, не я.

Мэри взяла листок. Пролежавшая много дней на жаре, бумага оказалась хрусткой и ломкой – как бы в руках не рассыпалась, прежде чем развернешь. Чернила выцвели, словно писали давным-давно, но разобрать написанное удалось без труда.

«Назад, – гласила паутинно-тонкая вязь букв. – Поверните назад, не то все вы погибнете».

Глава четвертая

Мальчишку Нюстремов – вернее, то, что от него осталось, – нашли тем же вечером, чуть позже.

Леденея от ужаса, комком застрявшего в горле, Стэнтон двинулся следом за Джорджем Доннером. За пределами круга фургонов их встретил мрак безлюдной равнины.

Пропажу считаные минуты назад обнаружили двое возниц, гнавших коров на выпас. Увидели в меркнущих лучах заката брешь среди высокой травы и решили взглянуть, что там. Оба – малые тертые, не из робких… однако при виде находки одного из них вывернуло наизнанку.

Впереди, в темноте, маячил рой огоньков. Поначалу Стэнтон принял их за какой-то морок, но, стоило подойти ближе, огоньки превратились в пламя – в пламя горящих факелов. Находку обступили со всех сторон около дюжины человек. Отсветы факелов мерцали над их головами огненным ореолом. Большинство собравшихся Стэнтон знал – и Уильяма Эдди, и Льюиса Кезеберга, и Якоба Вольфингера, и, разумеется, Эдвина Брайанта, однако среди них обнаружилось несколько «старичков» из изначальной партии, друзей семьи мальчика, а этих он прежде видел разве что мимоходом. Откуда-то издали, волною накрыв безлюдную равнину, донесся странный звук, нечто среднее между плачем и воем.

– Клятые волки, – пробормотал кто-то.

Протиснувшись в круг, Стэнтон прежде всего увидел внутри Эдвина Брайанта на коленях. Алое, влажно блестящее пятно в траве перед Брайантом оказалось телом. Опустив взгляд, Стэнтон невольно зажмурился. В жизни он всякой мерзости повидал, но чего-либо настолько чудовищного припомнить не мог. С этой мыслью он открыл глаза снова.

Нетронутой осталась одна голова. Сказать откровенно, глядя только в лицо, даже не заподозришь, будто здесь что-то неладно. Глаза закрыты, пушистые ресницы на фоне кожи, белой, как мел, кажутся почти черными, необычайно светлые волосы прилипли ко лбу, крохотные губы сомкнуты… казалось, мальчишка попросту мирно спит.

А вот от шеи и ниже…

Джордж Доннер, остановившийся рядом, тоненько заскулил.

– Что ж с ним такое стряслось? – проговорил Льюис Кезеберг, ткнув в землю близ мертвого тела прикладом ружья, будто это поможет найти ответ.

Кезеберг с Доннером были друзьями, хотя в чем заключается основа их дружбы, Стэнтон себе даже не представлял. Кезеберг – тип мрачный, буйного нрава, неуступчивый до твердолобости: вот-де, твоя сторона, а вот моя. Трудно было поверить, что ему хватает терпения растить малышку-дочь.

– Волки, наверное: вон как тело изодрано.

Уильям Эдди беспокойно поскреб в бороде. Нервничает… Плотник не из последних, Эдди умело чинил треснувшие оси и разбитые колеса, отчего пользовался популярностью среди шедших с обозом семейств, однако Стэнтон ему, дерганому, раздражительному, доверять не спешил.

– А вы что скажете, док? – с мягким немецким акцентом спросил Якоб Вольфингер.

Брайант, не поднимаясь с колен, выпрямился, уселся на пятки.

– Я вовсе не доктор, – напомнил он, – и ничего толком сказать тут не могу. Однако, хотите верьте, хотите нет, а по-моему это не волки. Слишком уж… аккуратно сработано.

Стэнтон невольно передернулся. Строго говоря, от мальчишки даже тела-то не осталось. Почти ничего не осталось, кроме скелета. Кроме ошметков плоти да россыпи костей на вытоптанной, залитой кровью проплешине среди травы, да груды внутренностей, дочерна облепленных мухами. Не давало покоя еще и то, что мальчишка пропал не здесь – в шести милях отсюда. Волки не станут тащить труп так далеко, прежде чем сожрать.

– Волки или не волки, а явно кто-то здорово изголодавшийся, – заметил Доннер, бледный как полотно. – Останки нужно захоронить. Женщинам и детишкам совсем ни к чему это видеть.

Эдди сплюнул под ноги.

– А как же родители? Должен же кто-то взглянуть и сказать, тот это мальчишка или не тот…

– Вокруг глушь несусветная. До ближайшего поселения белых не один день пути, – напомнил Вольфингер. – Кто это еще может быть?

Вольфингер мало-помалу сделался главой немецких иммигрантов, шедших с обозом, служа переводчиком тем, кто не успел освоить английского. Как правило, немцы держались особняком и часто, по вечерам, сгрудившись у своих костров, о чем-то тараторили по-немецки, однако миловидной юной жены Вольфингера, Дорис, чьи руки казались созданными скорее для игры на рояле, чем для таскания дров или, скажем, возни с лошадьми, Стэнтон из виду не упустил.

В конце концов двое отправились за лопатами, а остальные разошлись кто куда, проверить, как там родные, разбудить уснувших детишек или просто взглянуть на них, убедиться, что с ними все благополучно.

Дождавшись очереди, Стэнтон засучил рукава и принялся копать.

Большой ямы под останки не требовалось – осталось от мальчугана не так уж много, однако закопать их следовало поглубже, чтоб ни один зверь не добрался до костей. Кроме этого, тяжелый труд сейчас был как раз кстати: перед сном Стэнтону очень хотелось бы посильнее устать.

Настолько, чтобы уснуть без сновидений.

Как и следовало ожидать, Джордж Доннер, оставшийся возле находки, всего-навсего бросил в могилу пару лопат земли, а когда с захоронением было покончено, запинаясь, произнес над свежим холмиком короткую молитву. В ночной темноте древние фразы звучали жидковато, беспомощно.

К фургонам Доннер и Стэнтон отправились вместе, в компании Джеймса Рида и Брайанта. Рида Стэнтон толком не знал и к близкому знакомству с ним не стремился. В кругу крупнейших спрингфилдских предпринимателей этого человека знали прекрасно, однако не слишком любили.

Рид поднял догорающий факел повыше, но с окружавшей их темнотой пламя факела справлялось неважно. И он, и Доннер то и дело выпадали из освещенного круга; бледные лица их маячили на периферии, будто призрачные. Земля под ногами была неровна, коварна, сплошь в норах луговых собачек[1] да кочках, поросших высокой травой. С наступлением ночи гнетущая жаркая духота спала, однако в воздухе по-прежнему веяло сухостью, пылью.

– В жизни с подобным не сталкивался, – нарушив долгое молчание, заговорил Рид. – А с вашим мнением, мистер Брайант, я согласен вполне. Напади на мальчика зверь, тело выглядело бы куда безобразнее. Ответ очевиден: индейцы. Кроме индейцев, некому, – объявил он и вскинул кверху ладонь, заранее отвергая всякие возражения. – Знаю: вы, мистер Брайант, слывете вроде как знатоком индейцев, живете среди них, разговоры с ними ведете, в книжечку эту свою записываете разные разности. Однако вы никогда не дрались против них, никогда не видали их в ярости, а я видел. Уж я-то знаю, на что они способны.

Об участии в Войне Черного Ястреба[2] Рид рассказывал всякому, кто согласится слушать, – возможно, затем, чтобы старые, тертые «волки прерий» не считали его городским белоручкой.

– Так и есть, мистер Рид, – мягко ответил Брайант. – Все известное мне об индейцах я узнал из разговоров с ними, а отнюдь не стреляя в них издали. Однако спорами ничего не решишь. Даже вы не можете не согласиться: внушив людям, будто в убийстве ребенка виновны индейцы, мы очень скоро окажемся в крайне скверном положении. Обоз идет через Индейскую территорию. Паника среди поселенцев нам совсем ни к чему. А кроме этого, – продолжал он, прежде чем Рид успел возразить, – об индейском обычае таким вот образом разделывать и потрошить тела я лично никогда прежде не слышал.

Доннер резко повернулся к нему.

– Разделывать и потрошить? По-вашему получается, мальчишку пустили под нож, как теленка?

На это Брайант не ответил ни слова. К чему? Ответ и без того ясен.

– Разделан и выпотрошен – значит, убит умышленно, – заговорил Стэнтон. Даже слова эти казались омерзительными на вкус. – Но если не индейцами, то кем?

Брайант мрачно поджал губы.

– Нельзя забывать вот о чем: убийцей мальчика вполне может оказаться один из идущих с обозом. Тот, кто уже среди нас.

Все, разом насторожившись, умолкли.

– Вздор, – пробормотал Рид.

Рука его, как обычно, когда Риду становилось не по себе, скользнула в карман, за носовым платком. Красноречивый знак.

– Но ведь такой человек, конечно же, выделялся бы среди остальных, разве нет? – сказал и Доннер, теребя пуговицы сюртука. – Повадки его мигом выдадут.

Однако Стэнтон знал: это далеко не всегда так. Вид убитого мальчика напомнил ему о прошлом – о массачусетских временах, о том, как на его глазах вытащили из-подо льда, уложили на снег любимую девушку. Лидия… пятнадцать лет миновало, а вспоминать до сих пор невыносимо больно. Выглядела она, будто только-только уснула: лицо так же спокойно, как и лицо мальчишки, и все это спокойствие – сплошной обман. Особенно живо ему запомнились веера темных ресниц, прилипших к коже, до синевы побледневшей от долгого пребывания в ледяной воде, и губы, пурпурные, точно кровоподтек. В тот зимний день ее выгнало на тонкий, ненадежный лед, укрывший реку, нечто ужасное, зло, обитавшее по соседству, но он, Стэнтон, не сумел его разглядеть. По крайней мере, в этом дед оказался прав: зло незримо, зло таится повсюду.

– Бывает, помешанные, когда нужно, могут вести себя, будто нормальные, – пояснил Брайант. – Возможно, ему по силам таиться от нас еще долгое время. Возможно, ему по силам прятать свою истинную натуру до бесконечности.

Рид утер пот со лба.

– Мне одно ясно, – сказал он. – Хорошо, что полковник Рассел вовремя отошел от дел. Пора выбирать нового капитана.

Стэнтон покосился на Доннера. Казалось, в пляшущих отсветах факела Рида его обычная важность слегка потускнела. Один из помощников Рассела, Доннер явно весьма дорожил и высотой своего положения, и сопутствующими ей необременительными обязанностями. Ему нравилось иметь право голоса в управлении походной жизнью, и уж точно нравилось, что на него глядят снизу вверх. Из-за этой жажды всеобщего обожания Стэнтон уважал его куда меньше.

– Не собираетесь ли вы обвинить в этом Рассела? – спросил Брайант.

– Прежде всего, его вообще выбирать в капитаны не следовало. Будь на его месте кто посильнее духом, ничего этого не случилось бы, – откашлявшись, отвечал Рид, и Стэнтон сразу же понял, что последует дальше. – Ну а моя репутация, полагаю, говорит сама за себя.

– Я бы на вашем месте собственного положения не переоценивал, – вмешался Доннер. Повернутое к свету, округлое, щекастое лицо его масляно заблестело. – Возможно, бизнесмен вы хороший, но вряд ли это многого стоит здесь, на тропе.

– Я в партии уже один из главных – если не по званию, то на деле. Отрицать этого вы не можете, – сухо ответил Рид.

Тут Стэнтон вынужден был с ним согласиться: когда б ни возникла нужда принять важное решение, люди невольно оглядывались на Джеймса Рида.

– Вы втравите нас в убийство первого встречного индейца, – зашипел Доннер. – Втравите нас в войну, хотя о причинах гибели мальчика мы ровным счетом ничего достоверно не знаем.

– Понятно. Полагаю, вы думаете, что из вас выйдет лучший капитан партии, чем из меня? – язвительно осведомился Рид.

Факел чадил, догорал, однако румянец на щеках Доннера Стэнтон без труда разглядел даже в его скудном свете.

– Сказать откровенно, да. Опыт руководства обозом у меня есть. Меня люди знают… и любят. Людские симпатии, Джеймс, дело важное. Не стоит их недооценивать.

В глазах Рида вспыхнули злобные искорки.

– Я лично предпочитаю любви уважение.

Доннер одарил его фальшивой улыбкой.

– Вот потому-то вас в капитаны и не изберут. Попросту выйти вперед да начать распоряжаться направо-налево – нет, в жизни так не бывает. Уважение людей нужно заслужить, а вы его пока что не заслужили.

Рид замер на месте как вкопанный. Казалось, его голова так переполнилась яростью, что вот-вот лопнет.

– А вас в обозе, думаете, уважают? Всем известно: вы даже собственную жену приструнить не способны!

Тут и все прочие остановились, подняв в воздух клубы густой пыли. Зябко поежившись, Стэнтон перевел взгляд на Джорджа Доннера. Обрамленное мраком, лицо Доннера побледнело, словно в нем не осталось ни единой кровинки. Не шевелясь, опустив книзу руки (кулачищи – что палицы), Доннер грозно навис над тщедушным Ридом, однако Джеймс Рид не дрогнул. В эту минуту он казался сильнее.

Воцарившуюся тишину нарушил втиснувшийся между спорщиками Брайант.

– Джентльмены. Час уже поздний… Все мы сегодня переволновались…

Только тут Стэнтон заметил, что затаил дух, хотя драки между Ридом и Доннером вовсе не ожидал. Да, Джеймс Рид не из робких, однако слишком спесив, чтоб опускаться до потасовки. Стэнтон давно замечал, как он заботится о собственной внешности, с какой маниакальной одержимостью чистит ногти и подстригает бородку, а одежду без конца очищает от пыли, хотя четверти часа не пройдет, и сюртук опять станет грязным. Что же до Доннера – этот, конечно, задирист, но внутри, в сердцевине, слишком уж мягок, мягок, как губка, слишком зависим от окружающих в суждениях и поступках. Этот сам марать рук не станет, предпочтет грязную работу другим поручить.

И все же повисшая в воздухе напряженность Стэнтону крайне не нравилась, пусть даже Рид, ни слова больше не говоря, направился прочь.

– Бред какой-то, – пробормотал Доннер, покачав головой, пожелал остальным доброй ночи и тоже двинулся к лагерю.

Глядя, как он шаг за шагом удаляется в темноту, Стэнтон на миг позавидовал Доннеру: его ожидала семья, общество прекрасной жены и детишки, сладко посапывающие во сне…

Брайант шумно перевел дух.

– Дай бог, чтоб нас смог возглавить кто-то еще.

Стэнтон кивнул вслед ушедшим, полностью скрывшимся во мраке прерии.

– А ты бы кого из них выбрал, если другого выбора нет?

– Я бы охотней за Ридом пошел, чем за Доннером. Этот на роль вожака больше подходит. Хотя, если уж хочешь знать правду, я всем другим предпочел бы тебя.

– Меня? – Стэнтон едва не расхохотался. – В этом тебя вряд ли хоть кто-то поддержит. Семейные мне, холостому-бездетному, не доверяют, да и зачем мне лишняя головная боль? Мне своих забот хватит. Если уж тебе так интересно, кто станет главным, отчего сам не вызовешься?

Брайант криво улыбнулся.

– Нет, так просто меня от ухода не отговоришь.

– То есть ты твердо решил отколоться и ехать вперед? – уточнил Стэнтон. – Путешествовать небольшим отрядом, пока погубивший мальчишку, кем он ни окажись, рыщет на воле… рисковая это затея.

Брайант склонил голову на сторону, будто прислушиваясь к чему-то вдали.

– Верно, рисковая. Знаешь, все это мне кое-что напоминает. А именно – старую, многолетней давности сказку.

– Из тех, что индейцы рассказывают?

Улыбка Брайанта сделалась куда больше похожей на прищур.

– Нет. Одну странность, случившуюся со мной во времена учебы на доктора. Невероятную, будто сказка. Если когда-нибудь разберусь в этой дичи, непременно тебе расскажу, – пообещал он, поворачиваясь к лагерю и помахав Стэнтону на прощание. – Удачи, Стэнтон. Счастливо оставаться. Будет возможность – пришлю весточку.

«Невероятную, будто сказка»… Эти слова отчего-то засели в памяти Стэнтона – крепче некуда.

На ночлег Стэнтон, как обычно, расположился в стороне от соседей: по вечерам он предпочитал одиночество. Сквозь частокол деревьев виднелись фургоны, шатры для сна, костерки, догорающие в ночной темноте; в воздухе веяло пищей, приготовленной к ужину, но куда ни взгляни – вокруг костерков было пусто. Отцы семейств разогнали домашних по шатрам. Все как всегда: приходит несчастье, и круги сужаются, люди в первую очередь стремятся уберечь от беды своих.

Стэнтон заранее знал, что истерзанное тело мальчишки в покое его не оставит… и, конечно же, оказался прав, но это было еще не все. К этой напасти прибавилась новая – назойливое, неотвязное, точно резкая вонь крови над прерией, ощущение подспудной близости чего-то жизненно важного, начала какой-то незримой нити событий. Отроду не любивший ссор, намек Доннера он понял прекрасно, и ничего хорошего этот намек не сулил. «Не стоит недооценивать людских симпатий»… Сам Стэнтон ради всеобщей любви никогда вон из кожи не лез, а значит, союзником мог считать только Брайанта, а Брайант собрался покинуть обоз, и мысли о том, что убийца мальчишки может оказаться одним из партии, здорово действовали на нервы. Склонных к жестокости, и даже к жестокости извращенной, в обозе хватало с избытком. Кроме того, Брайант, помнится, говорил, что опасные склонности вполне можно скрывать. По слухам, тот же Кезеберг тайком от окружающих бил молодую жену, и Стэнтон этим слухам вполне доверял. Шулер-самоучка да вдобавок злопамятный – с такого станется, заимев на кого-либо зуб, при случае поквитаться.

А, скажем, Джон Снайдер, нанятый в батраки семьей Грейвсов? Тиранит возниц помоложе немилосердно, частенько отнимает у них вечернюю порцию пива или заставляет вместо себя нести караул… Что говорить, малоприятных типов в обозе полно, но все они, если вдуматься, подонки обычные, заурядные. На запад таких едут сотни, если не тысячи, и в роли чудовища, способного зверски погубить шестилетнего мальчишку, Стэнтон ни одного из них представить не мог. Тут нужна кровожадность особая, ни на что не похожая, а потому вопрос, оставшийся без ответа, вызывал невольную дрожь.

Дело ясное: заснуть не удастся.

От брошенного без присмотра костра осталась разве что пара тлеющих углей. Возиться с ужином было поздно, однако голода Стэнтон не чувствовал – особенно после того, что видел в прерии. Уж лучше заползти под одеяло, прихватив с собою остатки виски, и попытаться стереть из памяти неотступно маячащую перед глазами картину – вспомнить бы только, куда бутылку запрятал…

Однако стоило ему подойти к фургону, невдалеке послышался шорох шагов. Стало быть, он не один.

Рука сама собой скользнула к бедру, за револьвером, однако из темноты, сдвинув со лба платок, выступила Тамсен Доннер. Ее появление поразило Стэнтона, точно нож в сердце. Слишком уж Тамсен Доннер красива. Не к добру такая красота.

Ни для кого не к добру.

Стэнтон убрал ладонь с кобуры.

– Чем могу служить, миссис Доннер?

Ее фамилию он произнес с особой, подчеркнутой внятностью.

Обычно зачесанные к затылку, волосы Тамсен Доннер рассыпались по плечам. Когда он в последний раз касался женских волос? Еще в Спрингфилде. Была там одна молодая вдовица, работавшая у шляпника на той же улице… Тихая, будто мышка, она дважды в неделю прокрадывалась по черной лестнице в его спальню над бакалейной лавкой. Копну мелких кудряшек вдовица неизменно укрощала при помощи множества шпилек, словно стесняясь их жесткости, их необузданности, а темные волосы Тамсен Доннер падали книзу, совсем как вода.

– Последние новости разлетелись по всему лагерю, – сказала она, глядя ему в лицо. – Муж ушел, исчез неизвестно куда. Возможно, у меня в голове помутилось, но… понимаете, все мысли об одном: мне нужна чья-то помощь… и я вспомнила о вас.

Стэнтон прекрасно знал, что мужчин в семействе Доннеров хватает: взять хоть родного брата Джорджа, Джейкоба, не говоря уж о наемных погонщиках волов. Для защиты женщин и детей вполне достаточно… однако она, оставив дочерей без присмотра, явилась за помощью к нему, к практически чужому человеку?

Тамсен придвинулась ближе, сдвинув платок так, что Стэнтон смог разглядеть ее ключицы и верхнюю часть белых, безупречно округлых грудей, туго стянутых вырезом платья.

– Надеюсь, вы не против моего прихода?

У Стэнтона пересохло в горле. Отвести взгляд от гостьи удалось не без труда.

– Ваш муж вернется с минуты на минуту.

Губы Тамсен дрогнули, сложившись в кривую усмешку.

– Муж? – беспечно, точно речь шла о скатившемся с холма валуне, переспросила она. – Вы же знаете Джорджа. Успокаивать окружающих ему удается прекрасно. Им он сейчас нужнее, чем мне.

Казалось, с ее стороны появление здесь – нечто вроде жертвоприношения. Коснувшиеся щеки Стэнтона пальцы оказались прохладны, а пахли какими-то незнакомыми, причудливыми духами, вроде сока цветочных лепестков пополам с веющим над прерией ветром. Тамсен Доннер собирала травы и вроде как составляла из них какие-то зелья, и в обозе шептались, будто она – ведьма, умеющая становиться неотразимой в глазах мужчин. Возможно, так оно и было.

Стэнтон поцеловал ее.

Вовсе не из святых, даже не из добропорядочных, телом он был крепок, силен, однако давно подозревал, что в глубине души слаб. Нежный изгиб ее губ. Слабость. Легкое прикосновение ее локонов к подбородку. Слабость. Ее запах. Опять слабость.

Прохладные пальцы скользнули под куртку, отыскали грудь, и Стэнтона жаром опалила догадка: да ведь Тамсен Доннер пришла к нему не случайно. Она все серьезно обдумала. Она знает, что делает.

Собрав волю в кулак, он кое-как сумел отвернуться.

– Стоит ли так дразнить холостого мужчину, миссис Доннер?

Ее губы приблизились к самому уху, слова защекотали шею:

– Вы правы. Мне вовсе не хочется неприятностей.

Незримая нить начала разматываться.

В фургоне они оказались прежде, чем Стэнтон успел осознать, каким образом – по всему судя, как-то перебрались через задний борт, скользнули под полог и укрылись в его темных недрах. Места в повозке, груженной доверху, – не разгуляешься, и потому Тамсен пришлось уложить на комод, притянутый к борту веревками, а стоило ощупью, почти ничего не видя во мраке, взять ее, пол под ногами закачался, точно палуба корабля.

Когда Стэнтон кончил, она пронзительно вскрикнула (пожалуй, то был единственный изданный ею звук), а Стэнтон в тот миг почувствовал не свободу, не облегчение – казалось, он падает, падает навзничь. Чтоб устоять на ногах, пришлось, взъерошив пятерней волосы, перевести дух, а Тамсен Доннер тем временем немедля привела себя в прежний вид, упрятала груди в темницу корсета и лифа, оправила юбки, прибрала растрепавшиеся волосы… и снова стала прекрасной. Прекрасной и неприступной, куда более чужой, чем прежде.

Стэнтон покачал головой.

– Не стоило этого делать.

Только сейчас осознал он всю серьезность содеянного. Жена Доннера…

Мелькнувшее на лице Тамсен Доннер выражение сильнее всего походило на страх, однако исчезло так быстро, что вполне могло просто почудиться ему в сумерках.

– На свете много того, чего не стоит делать, мистер Стэнтон, – моргнув, откликнулась Тамсен Доннер.

Вспомнив слова деда: «Не искушай дьявола, парень», – Стэнтон вскинулся, вздрогнул, как будто снова почувствовал тот самый удар пряжкой поясного ремня по лицу, полученный после того, как он, девятилетний, был пойман целующимся с соседской дочерью в церковном дворе. Каким же несчастным, горемычным оказалось его детство в дедовом доме! Как злился он на отца, оставившего их с матерью на дедовом попечении…

Едва в голове прояснилось, Стэнтон почувствовал жгучую, острую боль чуть ниже затылка, а, подняв руку, нащупал на шее кровь.

– Ты меня оцарапала?

Тамсен Доннер подняла взгляд. Глаза ее оказались темны до непроницаемости. Бесстрастны. Холодны.

– Надеюсь, все обойдется без неприятностей.

На сей раз в ее голосе звучали совершенно иные нотки.

– Это угроза?

Однако она не ответила – попросту ловким, изящным прыжком перемахнула через задний борт и скрылась. Вскоре ее негромкие шаги утихли, а Стэнтон (жаль, слишком поздно) осознал, какого свалял дурака. Как же он раньше не разглядел: ведь эта женщина – один из соблазнов, которых лучше не испытывать на себе, вроде виски такой крепости, что к утру ослепнешь.

Может, с ней удастся договориться добром?

Перекинув ногу через борт фургона, Стэнтон спрыгнул на землю и, к немалому своему потрясению, увидел в кустах, совсем рядом, девчонку лет этак двенадцати – растерянную, перепуганную. Вот тут ему стало страшно всерьез. Давно ли она здесь торчит?

– Погоди! – окликнул он девчонку, пока та не пустилась наутек. – Погоди, девочка… ты чья такая? Не Бринов ли дочь?

Детишек с обозом шло столько, что всех не упомнишь.

Девчонка оцепенела, замерла на месте, словно вдруг разучившись бегать.

– Нет, сэр. Я – Элита Доннер.

Только этого не хватало!

– Что ты здесь делаешь? – спросил Стэнтон.

– Я… меня послали за хворостом, и я просто к своим возвращалась, чем угодно клянусь.

Щеки ее раскраснелись, глаза блестели, поджатые губы придавали девчонке изрядно упрямый вид… и, мало этого, никакого хвороста у нее при себе не имелось.

– Скажи, Элита, что ты здесь видела? – спросил Стэнтон, шагнув к девчонке. – Выкладывай, да не лги.

Угрожать ей он даже не думал, однако Элита развернулась и вспугнутым олененком метнулась в заросли. Стэнтон бросился было следом, но тут же взял себя в руки. Не стоило взрослому гоняться по лесу за девочкой, особенно после недавней находки.

Твердо решив отыскать спрятанную бутылку виски, он повернул к фургону. Он знал: ночью его ждет новый визит Лидии. Вначале мальчишка, потом Тамсен… да, встречи с Лидией тоже не миновать. Бедная Лидия снова явится к нему во сне, в промокшем до нитки платье, облепившем иссиня-бледное тело, и будет просить спасти ее. «Чарльз, я без тебя не могу»… этих слов он ни разу не слышал от нее при жизни, однако они отражались в ее взгляде всякий раз, как Лидия являлась к нему в сновидениях. Как мог он, прекрасно зная ее, не заметить ужасной правды?

«Помоги, Лидия, – подумал Стэнтон, возвращаясь назад, к курящемуся дымком костру. – Помоги хоть на этот раз, хоть сейчас разглядеть чудовищ, пока они не натворили бед».

Глава пятая

ИНДЕЙСКАЯ ТЕРРИТОРИЯ, ФОРТ ЛАРАМИ

Дорогая Марджи!

Вот мы наконец и в форте Ларами, в самом сердце Индейской территории. Полтора месяца ночевавший под открытым небом, питаясь из седельных сумок, приезду сюда я обрадовался несказанно: во-первых, форт Ларами сулил возможность побриться и принять самую настоящую горячую ванну, а во-вторых, здесь меня вполне могло поджидать твое письмо.

Возможно, ты будешь довольна, узнав, что целую неделю после отъезда из Индепенденса я только и думал, не совершил ли ужаснейшую ошибку всей моей жизни. Как мог я, женившись сорока двух лет от роду, по собственной воле уехать от той, с кем решил провести остаток жизни? Однако, едва смятение унялось, я задался целью познакомиться поближе с партией, примкнувшей к обозу сразу же за Индепенденсом. Новички, общим счетом около шести семейств, причем некоторые – люди весьма обеспеченные (судя по целым фургонам мебели, слугам и даже слухам о крупных суммах в серебряной и золотой монете), следуют в Калифорнию из Спрингфилда, штат Иллинойс. Кроме них к нам присоединилась горстка холостяков, задумавших поискать счастья на Западе.

Самый видный в их партии, несомненно, Джордж Доннер, патриарх целого клана Доннеров, состоящего не только из собственной его семьи, но и из семьи его младшего брата, Джейкоба. На первый взгляд люди они простые, однако на деле, должно быть, куда искушеннее, чем кажутся: говорят, недвижимости в Иллинойсе им принадлежит немало. Доннер-старший обожает цитировать Библию, однако в библейских речениях неизменно путается. Хватит ли ему ума возглавить партию? Не знаю, не знаю, хотя, с другой стороны, все вокруг доверяют Доннеру безоговорочно, и именно благодаря его умению никого не обидеть. Самое примечательное в нем, помимо габаритов (весьма солидных) – его супруга, Тамсен. Большинство идущих с обозом мужчин в нее влюблены, однако я первым делом отметил в ней бесспорную жесткость, тесно граничащую с жестокостью. Сам не раз видел, как она доводит служанок до слез, да и с детьми, кроме собственных, держится крайне холодно. Женщин, уступающих ей в красоте, Тамсен Доннер откровенно чурается и, согласно общему мнению, балуется ведовством (однако сие, скорее всего, слух, порожденный женской завистью).

Кто тут у нас далее? Джеймс Рид, владелец крупного мебельного предприятия в Спрингфилде. Внешне – полная противоположность Доннеру: невысокий, худой, лицо узкое, щеки впалые, руки ежеминутно трет носовым платком, а я всякий раз, видя это, невольно вспоминаю о леди Макбет («Сойди, сойди, проклятое пятно![3])». Натура вздорная, малоприятная, гражданином он, однако ж, выглядит образцовым – тем более что сам не упускает ни единой возможности об этом напомнить. Женат он на женщине старше его годами, вдове с множеством детей от покойного первого мужа. По словам выходцев из Спрингфилда, их брак стал для Маргарет Рид сущим спасением. Болезненную, сухопарую, ее, положа руку на сердце, можно принять за Ридову матушку. Партия Рида более всего прочего напоминает бродячий цирк: три огромных фургона, доверху нагруженных шикарной мебелью (надо думать, собственного производства) и иными земными благами, немало слуг, включая сюда девицу, исполняющую обязанности стряпухи и прачки, и даже пони для детишек.

Ну а самого приятного из новых спрингфилдских знакомых я приберег напоследок. Чарльз Стэнтон, холост, на Запад едет один, в собственном конестогском фургоне[4], и разительно отличается от большинства идущих с обозом холостяков – либо наемных работников, либо бродяг почти без гроша за душой, отчего мы с ним, полагаю, так быстро и подружились. Вдобавок, оба мы росли в пасторских семьях (хотя его дед, в отличие от моего отца, простого окружного священника, маститый англиканский проповедник, настолько известный, что даже я о нем слыхивал) и сохранили на память о том схожие, так сказать, шрамы. Услышав, что он читал в «Вашингтон Глоб» мои статьи насчет этого шарлатана Урии Патни из ривайвелистов[5], я был крайне польщен.

Жизнь Стэнтон, человек скромный, мирный, прожил на удивление яркую: родился в Массачусетсе, подростком был отдан в учение к одному из вирджинских адвокатов, но вскоре сбежал от учебы «на войну» и дрался под началом генерала Сэма Хьюстона в битве при Сан-Хасинто[6]. Отправившийся воевать за независимость Техаса, хотя с этой территорией его ничто не связывает, он – либо романтик, либо идеалист. Я бы, на него глядя, сказал: и то и другое, серединка на половинку… и это, боюсь, означает, что он обречен на несчастную жизнь. Еще он несколько раз намекал на какое-то ужасное происшествие, заставившее его покинуть Массачусетс, однако рассказывать, что там стряслось, не желает решительно. И чем будет заниматься, добравшись до Калифорнии, пока не знает – еще один признак беспокойного духа, что гонит его с места на место.

Одним словом, обоз наш – весьма причудливая мешанина человеческих душ, и, хотя без интриг да политиканства среди поселенцев порой не обходится, завтра утром мне будет жаль расставаться с ними. Да, я окончательно решил прибегнуть к тому самому плану, о котором уже писал, и, присоединившись к небольшому отряду мужчин без семей, двинуться дальше верхом, на мулах и лошадях – так оно выйдет быстрее. Уговорить Стэнтона ехать с нами мне не удалось; подозреваю, он чувствует, что может весьма пригодиться той, большей партии, если она вдруг сделается неуправляемой. С одной стороны, от этого на сердце легче: по крайней мере, один разумный человек в обозе останется, но с другой стороны, лично мне очень хочется убраться подальше до того, как они покончат с выбором вожака.

Форт Ларами – настоящий, подлинный порубежный форт, в точности такой, как их описывают в газетах. Здесь сразу же чувствуешь себя на самом краю цивилизации: с первого взгляда ясно, что там, за глинобитными стенами форта, начинаются земли, куда почти не ступала нога белого человека, царство самой природы. Мне говорили, что только в нынешнем году этот рубеж пересекли несколько тысяч фургонов, а на будущий год число их, согласно всем ожиданиям, значительно возрастет – если, конечно, сему не помешает война с Мексикой или раздоры с индейцами. Пока что в форте налицо все признаки процветания: вдобавок к расквартированному здесь невеликому гарнизону, городок может похвастать довольно крупной факторией, кузнечной мастерской, платной конюшней и пекарней. Глинобитные стены окружают около полудюжины двухэтажных домов – вероятно, там проживают владельцы форта с семьями и прислугой.

Невзирая на то что наш обоз – один из последних в сезоне, во время нашего прибытия жизнь в форте кипела вовсю. Возле фактории разгружала вьючных лошадей горстка трапперов – грязных, нечесаных, неухоженных типов в потертой оленьей замше и шапках из шкурок енота. Рядом, визжа от смеха, носились детишки. По пыльным улицам неторопливо ехали с полдюжины индейцев верхом на фантастической масти аппалузах с пейнтхорсами[7], а еще несколько, в платье на западный манер, по-индейски украшенном перьями и бисером, вольготно расположились на солнышке возле конюшен.

Как и следовало ожидать, среди новоприбывших немедля разнеслась весть об устроенном при фактории баре, но меня в первую голову интересовал горячий обед, так как собственная стряпня надоела невероятно. Едва устроившись за одним из обшарпанных столов в обеденном зале, перед оловянной тарелкой, доверху полной жаркого в подливе, я заметил поблизости человека, одетого в ту же пресловутую оленью замшу, будто траппер, либо живущий в диких горах следопыт-маунтинмен. Длинные волосы его побелели от седины, морщинистое лицо потемнело на солнце, точно дубленая кожа. Назвался он Лайонелом Фарнсуортом, а направлялся, в отличие от всех прочих, не на запад, а на восток. И, мало этого, в одиночку, хотя странствовать одному по столь малонаселенным землям – затея крайне рискованная. По собственным словам, он уже однажды проделал путь в Орегон, два раза добирался до Калифорнии, и дорогу туда изучил едва ли не лучше всех.

О «Маршруте Гастингса» – пути, которым вознамерился вести обоз Доннер – Фарнсуорт отозвался крайне неодобрительно. По мнению Фарнсуорта, земли в тех краях труднопреодолимы для фургонов и слишком суровы для скота. Случившийся рядом Доннер, услышав, что Фарнсуорт считает избранный им маршрут пустой тратой времени, разумеется, ничуть не обрадовался и принялся убеждать Фарнсуорта в ошибочности его умозаключений: в форте Бриджера, дескать, обоз встретит сам Гастингс, обещавший лично довести их до самой Калифорнии. Однако старик на своем стоял твердо и без околичностей сказал Доннеру, что обоз нужно вести старым путем, но все же… Увы, с тем же успехом он мог бы упрашивать чайник арию спеть.

Дальше – больше: узнав, что я тоже думаю ехать тем же путем (только без фургонов и с куда меньшей партией), Фарнсуорт начал отговаривать от этого предприятия и меня. После множества расспросов да понуканий старик сознался, что труднопроходимая местность – отнюдь не единственная, и даже не главная причина его нелюбви к тем краям. Сознался и рассказал, что в странствиях, неподалеку от озера Траки, видел еще одну группу индейцев, анаваи, но мне настоятельно посоветовал встреч с ними не искать. Когда же я объяснил, что об анаваи прежде даже не слышал, он не нашел в сем ничего удивительного, так как племя их невелико и считается одним из самых замкнутых. По словам Фарнсуорта, анаваи отличаются особой кровожадностью – а именно, во исполнение некой жуткой традиции совершают человеческие жертвоприношения, что он якобы видел собственными глазами.

Я был ошеломлен. Человеческие жертвоприношения среди равнинных племен крайне редки. Вот древние культуры юга, ацтеки и майя, действительно славились ритуальными человеческими жертвоприношениями, но, если верить всему мною читанному, к северу от Рио-Гранде подобное практически не наблюдалось. По причинам вполне очевидным я рассудил, что он просто неверно истолковал увиденное, и, разумеется, попросил описать все подробно.

И Фарнсуорт рассказал, что видел он, как около дюжины воинов анаваи увели одного из своих в лес. Уводимый отчаянно сопротивлялся, однако держали его крепко. Отойдя подальше от стойбища, воины связали его по рукам и ногам, привязали к дереву, а после оставили на произвол судьбы, как он ни кричал им вслед. Фарнсуорт счел, что индеец молит освободить его.

Несомненно, картина весьма устрашающая. Вполне понимаю, отчего Фарнсуорт был перепуган. И все-таки на ритуальное жертвоприношение это, по-моему, не походило. Во всех прочитанных мною трудах на сию тему говорилось, что избранные для жертвоприношения обыкновенно почитали сие за честь и шли на алтарь добровольно.

Фарнсуорту я сказал, что описанное куда больше походит на казнь. Вполне вероятно, воин-анаваи совершил некий проступок, за каковой и был изгнан из племени. Однако Фарнсуорт оставался непоколебим: причина-де вовсе не в этом и якобы ему известна. Убоявшись «демона, что живет возле озера Траки», анаваи решили задобрить его жертвой, чтоб демон пощадил остальных.

Более Фарнсуорт об их фольклоре не знал ничего, однако за последний год слышал немало рассказов об исчезновении индейцев из деревень невдалеке от тех мест, где жили анаваи, – о хворых, стариках, детях, похищенных ночью, во сне, или ушедших в лес за хворостом либо по ягоды, а назад не вернувшихся. Разумеется, подобные сказания бытуют почти в каждой культуре, однако рассказ старика неожиданно запал мне в душу – возможно, из-за несчастного сынишки Нюстремов, ведь его тоже похитили среди ночи.

Рассказывал Фарнсуорт весьма неохотно, опасаясь, как бы я не подумал, будто он повредился в уме. Сдался старик лишь после моих уверений, что мне требуются именно знания – именно ради них я отправился в дебри Индейской территории, дабы исследовать причудливые, незнакомые индейские мифы и сопоставить их с явлениями, наблюдаемыми в реальности. Он понимал, что от путешествия к озеру Траки меня не удержит, но умолял отговорить от того же Доннера и остальных.

Боюсь, однако ж, что похвастать особым влиянием на Доннера я не могу, а в данном вопросе уж точно. Что до меня самого – признаться, предостережения Фарнсуорта возымели эффект прямо противоположный желаемому. С тех самых пор я думать не могу ни о чем, кроме возможности встретиться с сим самобытным племенем, да об упомянутом стариком духе – вернее, «демоне» – с озера Траки.

И, разумеется, о тебе, дорогая моя. И потому письмо на сем поспешу завершить, пока ты не пожалела о скоропалительном решении выйти замуж за этакого велеречивого старого балабола. Порой я просто диву даюсь: как только ты, женщина столь образованная, мудрая, прекрасная во всех отношениях, могла согласиться стать женой чудаковатого, упрямого дурня? Ведь, как ни люблю я тебя, как по тебе ни скучаю, как ни хочу вернуться к тебе, мне прекрасно известно: прослышав о чудище, якобы обитающем близ озера Траки, я не успокоюсь, пока не отправлюсь туда и не выясню досконально, что там такое творится. Тебе, вне всяких сомнений, весть о подобных намерениях радости не доставит, но ты же понимаешь, что эта загадка, если я не попробую ее разрешить, не даст мне покоя до конца моих дней. Так что ты, дорогая Марджи, обо мне не тревожься и знай: я твердо намерен вернуться к тебе как можно скорее.

Твой любящий муж,

Эдвин

Июль 1846 г.

Глава шестая

«Прощайте, прощайте»…

Эти слова до сих пор звенели в ушах, хотя остальной обоз, те, кто следовал в Орегон, уже который час, как укатили вдаль, оставив группу поменьше на берегу речушки Литл-Сэнди. Отъезжая, фургоны, общим числом больше сотни, подняли в воздух целую тучу густой, удушливой пыли. Мог ли Стэнтон представить себе, как им не терпится продолжить путь? Мог ли вообразить, как они рады оставить позади, в прошлом, все неудачи – особенно память о зверски зарезанном сынишке Нюстремов? Знал ли, насколько рады они расставанию со вздорной партией Доннера, как окрестили со временем группу переселяющихся в Калифорнию? С Эдвином Брайантом и небольшим отрядом из тех, кто предпочел ехать вперед, он распрощался несколькими днями раньше, еще в форте Ларами, и уже стосковался по единственному другу.

По небу, низко – подними только руку, и, ей-богу, дотянешься – неспешно плыли белые облака, пушистые, словно коробочки хлопка на стебле. Зеленое с золотом лоскутное одеяло тянущейся к горизонту равнины змейкой пересекала Литл-Сэнди – тиха, спокойна, и, верная названию[8], совсем не широка. Трудно было представить, будто здесь может случиться хоть что-то дурное…

Весь остальной обоз готовился к пиршеству, к чему-то вроде пикника церковной общины. Идея отпраздновать последний отрезок пути, конечно же, принадлежала Доннеру. Льстил Доннер всем им безбожно, только и говорил, что мужество выбравших Маршрут Гастингса не останется без награды: им-де, неустрашимым первопроходцам, предстоит проложить в дикой глуши новый путь, их имена навеки войдут в историю… Стэнтон подозревал, что и пикник затеян ради того, чтобы отвлечь людей от сомнений в разумности принятого решения. Вдоль каравана гуляли слухи о волчьих стаях, не дающих покоя индейскому населению на территории, что лежит впереди. Правда, породил эти слухи рассказ какого-то старателя сомнительной добросовестности, однако гибель сынишки Нюстремов до сих пор оставалась загадкой, и потому известия о волках нагнали на поселенцев страху.

– Не отправиться ли нам в путь поскорей, по примеру основной части обоза? – спросил Стэнтон Доннера, услышав о пикнике.

– День субботний – день отдохновения, – покровительственно ответил Доннер. – Господь нас не оставит.

– Если поднажмем, сможем добраться до форта Бриджера не больше, чем за неделю, – возразил Стэнтон. – Не стоит полагаться на то, что дальше в пути нас ничто не задержит.

– Возницы говорят, волам передышка нужна, – вставил Уильям Эдди, бросив на Стэнтона косой взгляд.

Но Стэнтон прекрасно знал: это ложь. Накануне обоз проделал от силы шесть миль.

– Знаешь, Стэнтон, в чем твоя беда? Слишком ты боязлив, – с недоброй усмешкой добавил Льюис Кезеберг, теребя поясной ремень в паре дюймов от кобуры с револьвером.

– Ага, – со смехом поддакнул Эдди. – Как старая грымза из деревенской школы.

Прежде, сам по себе, он насмехаться над Стэнтоном и не подумал бы, но после того как Брайант покинул обоз, а Доннер назначил себя капитаном, расстановка сил здорово изменилась. Эдди и Кезеберг, оба – из шайки тех, с кем Доннер постарался завести дружбу, теперь ходили при Доннере вроде как в заместителях, а Стэнтон был не из тех, кто клюнет на вызов ищущих драки, – тем более когда шансы явно не в его пользу.

Невдалеке запела скрипка Люка Хэллорана. Мелодия казалась жалобной, будто плач ребенка в беде. Все, все шло не так: отделение от основной части обоза, новый неведомый путь, остановка для пикника, точно нынче церковный праздник, хотя вперед двигаться нужно как можно скорее…

Вдобавок, Стэнтону до сих пор не удавалось избавиться от тошнотворных воспоминаний об истерзанном, ободранном до костей теле убитого мальчика, пусть даже останки его давным-давно захоронены. От этого затея с пикником казалась еще чудовищнее, однако Стэнтон, взяв себя в руки, двинулся через лагерь. Встречи с Тамсен он ждал с ужасом, но в то же время очень хотел ее видеть: издалека она казалась прекраснее прежнего, но и внушала страх, словно остро отточенный нож… и только во тьме, приходя к нему по ночам, точно дым, пропитывающий волосы, одежду, легкие, становилась податливой, мягкой на ощупь. Две ночи тому назад он спросил: быть может, она вправду ведьма, если сумела настолько заворожить его? Но Тамсен только расхохоталась.

Уложенные на бревна, накрытые клетчатым льняным полотном, задние борта фургонов превратились в импровизированные столы. Семейные, покопавшись в сундуках со съестными припасами, напекли пирогов и нарезали побольше ветчины. Позже одни начнут танцевать, другие усядутся рассказывать небылицы… Поразмыслив, Стэнтон принял у Левины Мерфи миску куриного жаркого (ветчина обрыдла ему до тошноты) и принялся макать в подливу лепешку.

– Едите, как будто неделю голодным ходили, – с усмешкой заметила Левина Мерфи. Вдова, из мормонов, она вела весь свой выводок – от замужних дочерей с зятьями до самых младших, детишек семи-восьми лет, – на запад, в поисках нового дома, новой жизни среди единоверцев. – А может, так оно и есть? Мужчина вы неженатый, вот стряпать для вас и некому. Не надоело ли вам, мистер Стэнтон, в холостяках ходить?

– Да вот, подходящей невесты все никак не сыскать, – ответил Стэнтон, с трудом смирив раздражение: иначе друзьями не обзавестись, а в одиночку, без поддержки, с Доннером не совладаешь.

Услышав его ответ, женщины только вновь рассмеялись.

– Что-то не верится, мистер Стэнтон! – подала голос Пегги Брин, прикрыв ладонью глаза от солнца.

За ее плечом, будто милый, пушистый утенок, во всем подражающий матери, стояла Дорис Вольфингер. Дородная, крепкая, как ломовая лошадь, Пегги родила на свет шестерых сыновей. Дорис, наоборот, едва вышла из девичьего возраста, почти не знала английского и непонимающе улыбалась всякий раз, когда кто-либо заговаривал с ней, так что Стэнтону, хочешь не хочешь, приходилось гадать, что у нее в действительности на уме.

– Сами знаете, мистер Стэнтон, что говорят о тех, кто слишком долго ходит в холостяках, – озорно блеснув глазами, продолжила Пегги Брин. – Говорят, они странно, не по-людски вести себя начинают.

– По-вашему, я – бирюк неуживчивый, миссис Брин? – откликнулся Стэнтон, притворившись обиженным до глубины души. – А я-то думал, будто со всеми приветлив.

– Я говорю, как бы вам со временем не превратиться в одного из этих старых брюзгливых холостяков. Предупреждаю на будущее, – пояснила Брин под смех остальных. – Не лучше ли с соседями ладить? Теснее дружить, а?

Тут Стэнтону показалось, что в голосе Пегги Брин зазвучали новые нотки, что это уже не просто замечание – предостережение, однако в разговор, словно бы не заметив намеков Брин, снова вмешалась Левина Мерфи.

– Вот я, – объявила она, – замужем трижды была. И всегда говорила: ну что за веселье – жить в одиночку? По жизни куда веселее идти вдвоем. Нет, мистер Стэнтон, Пегги кругом права. Жаль ведь смотреть: такой видный мужчина зря пропадает!

Вновь смех… и даже Дорис Вольфингер украдкой, застенчиво приглядывается к нему.

– Думаю, из женщин с таким, как я, мало кто уживется, – сказал Стэнтон, вроде бы в шутку… но сам-то он знал: это чистая правда. Хорошей жены он, после того, что сделал – а вернее, не смог сделать, – не заслуживал.

– А я, мистер Стэнтон, поручусь чем угодно: на свете, и даже в нашем невеликом обозе, найдутся девицы, считающие по-другому. Дайте им хоть полшанса – сами в том убедитесь, – возразила Левина Мерфи. – Вы только поменьше сидите один, а к нам приходите почаще.

Намеки, таящиеся в словах и в прищуре Левины, пристально изучавшей его из-под длинных ресниц, Стэнтону крайне не нравились. Он знал: у женщин имеется особая сила, особая власть. Довольно единственного обвинения – и все они скопом набросятся на него. Такое с ним уже случалось. Там, дома, в том, что наговорил о нем отец Лидии, не усомнился никто, пусть даже он – внук одного из известнейших проповедников Восточного побережья. С тех пор миновало более дюжины лет, однако сердце, как прежде, сжалось от страха.

– От женщин, которых мне заведомо не завоевать, я стараюсь держаться подальше.

Прекрасно понимая, как ханжески это звучит, и радуясь, что Тамсен его не слышит, он поднялся из-за стола.

– Так, может, в пути судьбу свою встретите, – сказала Левина Мерфи. – Господу милосердному угодно, чтоб люди парами жили.

– Скоро всех лучших девушек поразберут, – вторила ей одна из женщин возрастом помоложе, Сара Фосдик, только недавно вышедшая замуж сама и, очевидно, слегка под хмельком. – А вам достанется какая-нибудь старая вешалка! – со смехом пригрозила она.

– Простите мою сестру, мистер Стэнтон, – вдруг донеслось из-за спины. – По-моему, она самую малость перебрала.

Обернувшись, Стэнтон обнаружил позади девушку… как же ее? Да, Мэри Грейвс. Резкие черты лица, рост для девицы необычайно высок. Вблизи он ее раньше не видел. Глаза исключительные – серые, точно ранний рассвет…

– То есть вы – дочь Франклина Грейвса? – уточнил он, хотя прекрасно об этом знал. Конечно, он замечал ее прежде, однако она неизменно держалась с семьей, в окружении родителей или орды галдящих, требующих ее внимания ребятишек.

– Да, – отвечала она. – По крайней мере, одна из дочерей.

Трескотня женщин стихла. Оба, словно бы сами того не сознавая, неспешно двинулись прочь, к сосновой рощице на краю лагеря.

– Надеюсь, вы, мистер Стэнтон, не сочтете мой совет слишком бесцеремонным, но… не обращайте на них внимания.

Юбки ее трепетали на каждом шагу, пригибая к земле высокие степные травы. Шагала она широко, чуть вприпрыжку, отчего очень напоминала юную статную кобылку благородных кровей.

– Они вас просто поддразнивают. Замужним женщинам не нравится, когда мужчина сам по себе. По-моему, холостяки их раздражают.

– Чем же холостяки могут их раздражать?

– Наверное, это одна из неразрешимых тайн мироздания, – со смехом ответила Мэри.

– У Эдвина Брайанта – с Эдвином вы ведь знакомы? – имелась теория на этот счет. Он полагает, будто решение не жениться выглядит сродни упреку.

Мало-помалу оставшийся позади пикник превратился во что-то вроде миниатюрного цирка, в смутную рябь движения и красок, а затем от него остался лишь заунывный стон скрипки Хэллорана, доносившийся сзади с дуновением ветра, да звонкий, заливистый детский смех. Если уйти вдвоем слишком далеко, среди поселенцев наверняка пойдут слухи, но Стэнтона это не волновало ничуть – лишь бы убраться подальше от этих баб, пока не ляпнул того, о чем после будешь жалеть.

По-видимому, Мэри Грейвс возможные сплетни тоже не беспокоили.

– Упреку в адрес женщин или института брака? – спросила она, сдвинув брови.

Стэнтон задумался. Ее бойкая, непринужденная манера разговора пришлась ему по душе. Многие женщины мусолят слова во рту, точно кусок сахара, до тех пор, пока первоначальная мысль окончательно не утратит форму.

– Наверное, и того и другого.

– Некоторые женщины могли бы счесть это оскорбительным… но я так не думаю. Не всем же суждено жить в браке, – задумчиво проговорила Мэри. – Кстати, вы знаете, что Левина Мерфи выдала дочь четырнадцати лет замуж за человека, с которым была знакома всего четыре дня? В одном моя сводная сестрица права: достойных невест в обозе осталось не много.

Стэнтон покачал головой.

– То есть они говорили о вас, мисс Грейвс?

Сказано это было больше в шутку, однако девушка вмиг помрачнела, и шутка Стэнтона неожиданно для него самого исполнилась глубочайшей серьезности.

– Мой жених не так давно умер. Поэтому наша семья и едет на запад, – пояснила она.

Казалось, на лицо Мэри опустилась густая вуаль.

– Прошу прощения, – протянул Стэнтон. – Значит, оставляете дурные воспоминания позади?

– Что-то вроде. Наверное, то же самое можно сказать почти о каждом в обозе.

Говорила она по-прежнему как ни в чем не бывало, однако за безупречной маской нарочитой беззаботности скрывалось искреннее огорчение.

– Да, в этом вы правы… и все же прошу простить меня, – повторил Стэнтон, охваченный диким, против всяких приличий, желанием взять ее за руку.

– Ничего страшного. Я не слишком хорошо его знала.

Выходит, огорчена она чем-то другим?

Но, стоило Стэнтону подумать об этом, Мэри Грейвс поспешно прикрыла губы ладонью.

– Ужасную вещь я сказала, не так ли? Вечно говорю, чего не следует…

– В этом мы с вами схожи, – с улыбкой заверил ее Стэнтон. – Вот только придется вам теперь всю историю рассказать.

Девушка склонила голову, поднырнув под нижнюю ветку невысокой сосны.

– Боюсь, история не слишком-то хороша. И, правду сказать, ужасно обыкновенна. Уверена, вы ее слышали много раз: верная чувству долга, дочь согласилась на брак по расчету, пойти за богатого, чтобы отец смог расплатиться с долгами.

– Тогда вам, возможно, еще повезло, если все так обернулось, – сказал Стэнтон, но, вмиг осознав, что несет, поспешил продолжить: – Надеюсь, в мужья вам, по крайней мере, подыскали человека приятного.

– Со мной он держался довольно любезно. Все вокруг пророчили нам счастливую жизнь. Однако… кто знает?

Негромкий, мелодичный, ее голос внушал желание, чтоб она говорила, говорила, не умолкая.

– Что же случилось?

Мэри задумалась.

– Если вам не хочется рассказывать, то…

– Нет-нет, все в порядке, – заверила она, сорвав с ближайшей сосны веточку и рассеянно растирая меж пальцами хвою. В воздухе явственно повеяло сосновой смолой. – За две недели до венчания он с друзьями отправился охотиться на оленей и случайно попал под пулю. Друзья принесли его домой, однако помочь ему никто не сумел. На следующий день он скончался.

– Ужасно, – выдохнул Стэнтон.

Мэри повернулась к нему. Выражение ее лица оказалось знакомым: девушке не давало покоя чувство вины.

– А знаете, что в этой истории хуже всего? Друг, подстреливший его, был вне себя от горя. Просто с ума сходил. А я… да, смерть жениха потрясла меня, но я едва прослезилась. Хотите знать истинную правду, как на духу? Мне, мистер Стэнтон, сделалось легче. Будто камень свалился с плеч, – с горькой, кривой улыбкой призналась она. – Выходит, я – законченное чудовище, разве нет? Мне бы расстроиться, пожалеть… если не бедного Рэндольфа и его родных, то хоть отца. Без денег, ради которых устраивался этот брак, отец разорился дотла. Пришлось нам продать все, что имели. Начинать все сызнова на том же месте, вновь добиваться уважения тех же самых людей отец в себе сил не нашел, и я исподволь натолкнула его на мысль о переезде в Калифорнию. Теперь, что бы с нами ни произошло, что бы ни ожидало моих родных в Калифорнии – богатство ли, нищета, – за все это в ответе я, и только я.

– Вы – и чудовище? Вздор. По-моему, вы – особа исключительной откровенности, – сказал Стэнтон.

Девушка снова заулыбалась.

– Возможно. А может, мне просто потребовалось хоть кому-нибудь исповедаться в совершенных грехах.

Отвернувшись от Стэнтона, Мэри Грейвс направилась дальше.

– Вы всегда так откровенны с людьми малознакомыми? – спросил Стэнтон, двинувшись следом за ней.

Лагерь остался так далеко позади, что голоса и музыка сделались почти не слышны.

– Я все еще в трауре. А когда ты в трауре, люди позволяют говорить с ними о чем заблагорассудится, вы не замечали?

На миг оглянувшись, Мэри подняла бровь. Ее профиль оказался продолговатым, четким, словно вырезанный скальпелем.

– Ну а теперь ваша очередь, – объявила она. – Ведь вы, мистер Стэнтон, не просто так до сих пор не женаты. Расскажете отчего?

Стэнтон, поравнявшись с ней, пошел рядом.

– Моя история тоже, как вы выразились, ужасно обыкновенна. И вряд ли достойна повторения.

– Я же свою рассказала. Справедливость обязывает.

Однако Стэнтон весьма сомневался, что справится не хуже ее.

– Когда-то я был влюблен…

– И вы обручились?

Стоило вспомнить о Лидии, в груди, даже спустя столько лет, начинало болеть, словно от первого глубокого вдоха на зимнем морозе.

– Ее отцу я пришелся не по душе. А еще он, как выяснилось, не мог вынести мысли о расставании с ней.

Мэри Грейвс подняла брови, округлила глаза, серые, словно затянутое тучами небо или свинцовые волны Бостонской бухты.

– Неужто ему хотелось, чтоб она старой девой осталась?

– Не знаю, какую он ей прочил судьбу, – коротко ответил Стэнтон, слишком поздно сообразив, что ступил на зыбкую почву, слишком близко придвинулся к истине. – Однако выяснить этого шансов ни у кого не осталось: она умерла в девятнадцать, совсем молодой.

Мэри приглушенно ахнула.

– Простите…

Продолжить Стэнтону не позволяла совесть. Еще в молодости он дал слово хранить тайну Лидии до самой смерти. Каким бы бессмысленным ни казалось его обещание спустя целых пятнадцать лет, да к тому же данное умершей, нарушить его он не мог: язык не поворачивался. Вдобавок он натворил много такого, о чем горько жалел, все эти годы следом за ним тянулась длинная, путаная вереница обмана, и объяснить тут что-либо человеку стороннему, не показавшись при том законченным негодяем, не стоило даже надеяться.

Казалось, сердце в груди бьется впятеро быстрее обычного.

– Одним словом, это было ужасно, – подытожил он. – Боюсь, я до сих пор не в силах об этом рассказывать.

На лице Мэри отразилась тревога.

– Я вовсе не хотела причинить вам боль, – сказала она.

Ее рука коснулась его плеча – легонько, точно пролетевшая мимо птица.

– Ничего страшного, – ответил Стэнтон, но тут он кривил душой. Воспоминания словно бы комом застряли в горле, да так, что не сделать ни вдоха.

Мэри, подступив ближе, окинула его пристальным взглядом.

– Что это? – спросила она, и в то же время ее пальцы, оставив в покое плечо, коснулись шеи, тех самых царапин, новых отметин, оставленных Тамсен. – Вы ранены? Похоже, на вас напали, и…

На этот раз ее прикосновение не принесло никакой радости: шею словно огнем обожгло. Подстегнутый болью, Стэнтон невольно оттолкнул руку девушки.

– Пустяки, – сказал он. – Не троньте, прошу вас.

Мэри поспешно шагнула назад, словно между ними внезапно возникла стена. Прежде чем Стэнтон успел хотя бы раскрыть рот, произнести хоть слово, издали звонко, отчетливо донесся зов:

– Мэри!

Развернувшись туда, откуда слышался голос, Мэри в последний раз оглянулась на Стэнтона и стрелой помчалась назад, к лагерю. Бежала она с удивительной быстротой, мелькая среди деревьев, точно луч солнца, и вскоре исчезла из виду.

Глава седьмая

Четыре бочонка муки…

Поддев крышку с отпечатками пыльных ладоней, Джеймс Рид заглянул в бочонок. Наполовину пуст. Постучав по клепкам других трех бочонков, Рид убедился, что эти еще полны. Муки, стало быть, примерно пять сотен фунтов… Под ложечкой тревожно заныло: два месяца назад они тронулись в путь, имея без малого восемьсот.

Сделав пометку на клочке бумаги, Рид заглянул в следующий бочонок. Сахар… и тоже почти наполовину опустошен. Похоже, Элиза Уильямс, девчонка, нанятая в стряпухи, многовато печет пирогов да булочек для детишек.

Покончив с проверкой припасов, Рид перекинул ногу через задний борт, спрыгнул наземь, извлек из кармана платок, отер ладони от пыли, секунду помедлил, еще раз с силой вытер руки платком. Платок он, прежде чем спрятать в карман, понюхал и лишь после этого, с трудом преодолев дрожь в пальцах, сощурился, окинул взглядом листок, сплошь испещренный цифрами. Семейные запасы съестного Джеймс Рид с тех самых пор, как обоз вышел из Спрингфилда, проверял каждые несколько дней. Провизия убывала с устрашающей быстротой, однако тревогами делу не поможешь. Тут нужно действовать.

Итак, первым делом – поговорить с Элизой. Отныне и впредь никаких добавок, никому, даже детям, а уж возницам – тем более: эти, сколько ни дай, все сожрут, не задумываясь. Далее… Рид снова окинул взглядом бумагу. Что, если он ошибся, рассчитывая, сколько провизии требуется на семью из семи человек? Нет, нет, его расчеты спутали шестеро слуг: эти мужланы не знают меры в еде, набивают брюхо удовольствия ради, и плевать им, во что это обходится нанимателю.

И все-таки Рид сознавал: его семья в лучшем, в гораздо лучшем положении, чем многие прочие поселенцы. На людях все держались, как ни в чем не бывало, но он подозревал, что в глубине души кое-кто уже начинает паниковать. Даже пополнившие запасы в форте Ларами рассчитывали на дичь, добытую по пути, однако за фортом Ларами прерия словно вымерла: вся живность, от кроликов до луговых собачек, исчезла без следа. Сезон шел к концу, и, очевидно, опередившие их обоз поселенцы извели все живое в округе под корень.

Хотя, скорее спутники рассудили, что в случае истощения припасов могут положиться на человеколюбие товарищей по партии. Что ж, явившись за подаянием к Джеймсу Фрезеру Риду, они будут крайне разочарованы. Христианское милосердие, знаете ли, небезгранично.

Накануне вечером он пробовал уломать Доннера назначить его хранителем съестных припасов всей партии… но, разумеется, его и слушать никто не пожелал. Никто не понимает, какая опасность грозит им, если провизия кончится наверху, в пути через горные перевалы, а ведь к этому все и идет. Все признаки налицо, только потрудись приглядеться.

– Чтоб ты моими припасами распоряжался? – Уильям Эдди со смехом сплюнул табачную жвачку едва ли не на Ридов башмак. – Вот уж дудки! Позволь тебе решать, что нам можно есть, да когда, да по скольку, все отощаем вроде скелетов. Вроде тебя.

На Эдди Рид даже не взглянул, но как же ему захотелось развернуть тот самый листок бумаги и сунуть Доннеру под нос!

– Сейчас у нас на двадцать пять коров мясной породы меньше, чем в день отбытия из форта Ларами, а ведь с тех пор трех недель не прошло. Если не все они съедены, значит, их кто-то крадет. Продолжим в том же духе – до Калифорнии двух дюжин голов не доведем.

Забавы да сумасбродства – вот и все, чего хочется этому дурачью. Взять хоть громадную (не фургон – баржа!) повозку Доннера, битком набитую пуховыми перинами и прочей ненужной в дороге роскошью… А батраки, каждый вечер усаживающиеся к костру, резаться в карты, проигрывающие жалованье еще до того, как оно заработано? А пляски под скрипку Люка Хэллорана вокруг жарящихся на вертелах туш? А этот «пикник» – он-то понадобился для чего? Чтоб Джорджу Доннеру представился удобный случай взобраться на пень и, сказав речь, убедить поселенцев выбрать его в капитаны? Одно это обошлось в две коровы, забитых на мясо, дабы все убедились: тревожиться не о чем, вон сколько в обозе пищи, каждому хватит с избытком!

Вдобавок Рид полагал, что праздник должен был занять умы поселенцев чем-нибудь новеньким: в обозе шептались, будто Тамсен Доннер замечена расхаживающей по ночам там, где ей ошиваться вовсе не след. Кроме того, кое-кто из женщин считал ее ведьмой, умеющей исчезать и появляться где-нибудь в другом месте, летать по ветру, точно пух одуванчика, очаровать любого мужчину, всего лишь дохнув на него… В этакий вздор Рид, конечно, не верил, но понимал: Тамсен изменяет мужу, выставляет Джорджа на посмешище как раз в то время, когда ему необходима поддержка и уважение спутников.

Рид выпрямился, расправил плечи, разминая изрядно ноющую спину: как ни крути, ревизия припасов под невысоким навесом, в тесноте фургона, среди множества бочек и джутовых мешков, наполненных фасолью и отрубями, да хогсхедов[9] с уксусом и патокой, дело нелегкое. И тут мимо, размахивая в воздухе шляпой, привстав в седле, проскакал Доннер.

– Запрягай! – побагровев от натуги, орал он. – Запрягай! В дорогу пора!

Как же Рид ненавидел его зычный голос…

Однако, едва раскрыв рот для ответа, он увидел двоих сыновей Брина, выползающих на четвереньках из-под соседнего фургона. Оба были бледны, на ногах не держались, стонали, будто нещадно избитые.

Сердце в груди так и сжалось. Риду немедля вспомнился мальчишка, убитый месяц назад: бледное, без кровинки, неподвижное, словно во сне, лицо, жутко истерзанное тело… Что это с сыновьями Брина? Уж не захворали ли?

Внезапно сначала один, а затем и другой, перегнувшись едва ли не пополам, склонили головы книзу и принялись неудержимо блевать. Ударившую в ноздри вонь – медицинскую, нестерпимую вонь – Рид узнал безошибочно.

– Эй, вы! – подойдя к ним, пока не успели удрать, заговорил он. – Напились, стало быть? Отпираться не вздумайте: я все чую.

Мальчишки, оба не старше десяти, упрямо насупились.

– Не ваше дело, – огрызнулся один.

Блевотина пополам с перегаром… Воняло так омерзительно, что Риду отчаянно захотелось зажать ноздри платком. Вряд ли мальчишки получили выпивку от отца: Патрик Брин за такое с них бы всю шкуру спустил.

– Напились, стало быть, а виски украли, так? У кого? Выкладывайте да не врите.

В глазах мальчишек сверкнула злость.

– Еще чего, – откликнулся тот, что тщедушнее и грязнее.

Как ни велик был соблазн влепить обоим по оплеухе, пришлось сдержаться: вокруг начала собираться толпа зевак.

– Чего вы к детишкам пристали? – покачав головой, спросил Милт Эллиот, возница Доннеров.

– Не твоя забота, – отрезал Рид.

– Вы им вроде как не папаша, – поддержал Эллиота еще один из батраков Доннера, Сэмюэл Шумейкер.

– Папаша их, весьма вероятно, сам носом в канаве лежит, – не сдержавшись, прорычал Рид и тут же проклял свой острый язык.

При мысли о том, как примут его резкость зеваки, в большинстве сами мучающиеся с похмелья, проплясавши полночи, тревожно заныли, зазудели ладони. Казалось, грязь оседает в ушах, в ноздрях, под ногтями. Вымыться бы поскорей…

– Послушайте, я просто пытаюсь узнать, где мальчишки раздобыли виски.

Эллиот приподнял бровь.

– Хотите сказать, это мы виноваты, что мальцы набрались?

– Нет. Я просто говорю, что за всеми припасами лучше нужно следить, – покачав головой, объяснил Рид. Хочешь не хочешь, а нужно попробовать снова. – К примеру, спиртное под замок запереть…

Тут к нему сквозь толпу протолкался Льюис Кезеберг, рослый, угловатый, вечно нависающий над собеседником, словно зловещее пугало. Что ж, следовало ожидать: Кезеберг ссоры искал постоянно.

– Значит, тебе хотелось бы выпивку от нас спрятать? Дай тебе волю, ты бы небось, всю ее, до капельки, вылил в Литл-Сэнди, пока никто не видит? – зарычал он, чувствительно ткнув Рида в грудь. – Да если ты хоть пальцем хоть до одной из моих бутылок дотронешься, богом клянусь, я тебя…

Верхняя губа Рида покрылась бисером пота. Оглядевшись вокруг, ни жены, ни детей Кезеберга он рядом не обнаружил. Похоже, все человеческое в себе Кезеберг держит под надежным замком, напоминаниями о семье и благопристойности его не проймешь. Однако спустить Кезебергу прилюдное хамство Рид не мог, иначе прослывет трусом. С другой стороны, Кезеберг славился исключительной злопамятностью. За покер с ним давно уж никто не садился, так как он никогда не забывал, кто мухлюет, кто любит блефовать, а кто не меняет карт при любом раскладе. И при том, помня, какие карты в колоде уже разыграны, подсчитывал, на что может рассчитывать после сброса. Памятью он обладал острой, как бритва. А еще был на полфута выше ростом и фунтов на тридцать тяжелей.

И придвинулся так близко, что Рид не сомневался: Кезеберг вот-вот заметит в нем неладное.

Риду нередко казалось, будто его тайна – таящийся в нем порок – столь основательна, что ее можно увидеть или учуять, подобравшись поближе. Подобно мелкой, всепроникающей дорожной пыли, от которой никак не избавиться, следы его грехов покрывали лицо и ладони, проступали наружу из-под одежды, как их ни оттирай.

Рука невольно скользнула в карман, за платком.

– Уберите руки, – всем сердцем надеясь, что голос не дрогнет, не подведет, потребовал Рид. – Иначе…

Но Кезеберг только придвинулся к нему еще ближе.

– Иначе что?

«Остра, как бритва…»

Прежде, чем Рид нашелся с ответом, Кезеберга заслонила широченная спина втиснувшегося между спорщиками Джона Снайдера, наемного возницы Франклина Грейвса. Пожалуй, с этим любой разумный человек предпочтет не связываться.

Снайдер грозно сощурился, однако в его усмешке чувствовалось озорство.

– Что тут стряслось? Опять наш малыш всеми командует?

С некоторых пор Снайдер повадился звать Рида «малышом», напоминая, что он-то может хамить Риду, сколько захочет.

– Я думал, тебе еще вчера втолковали, что ты здесь никому не указ.

С этим Снайдер повернулся к нему, и Риду почудилось, что во взгляде здоровяка мелькнула искорка осведомленности. Джеймс Рид похолодел. Не заметил ли взгляда Снайдера еще кто-нибудь?

Но нет, никто ничего не заметил. Никто ничего не понял. Всех их по-прежнему волновало только одно.

– Это точно. Капитан здесь Джордж Доннер, не ты, – сказал Кезеберг.

– Да я же только о здравом смысле говорю, – не уступал Рид. В таком важном деле уступать было нельзя. Страх страхом, однако он все же попробует достучаться до них еще раз. – Форт Ларами – последнее поселение по пути в Калифорнию. Дальше нет ничего – ни факторий, ни лавок, ни хлебных складов, ни поселенцев, готовых продать хоть мешок кукурузной муки. У кого бы эти мальчишки, – Рид указал пальцем на злоумышленников, до сих пор валявшихся навзничь в пыли, – ни стащили виски, он уже через пару недель пути пожалеет о собственной беспечности, обнаружив, что от запасов не осталось ни капли.

Зеваки притихли, и Рид мысленно поздравил себя хоть с небольшой, но победой.

– Друзья, – продолжал он, – по всем свидетельствам, дальше нас ждет самая трудная часть пути. В форте Ларами я разговаривал с ходившими этим маршрутом. Все в один голос утверждали: путь впереди страшнее всего, что мы себе представляем. Потому я и призываю вас, пока не поздно, принять кое-какие нелегкие решения.

Никто не проронил ни слова. Все в нетерпении ждали, что скажет он. Даже Снайдер не сводил с него глаз, отливающих золотом в лучах солнца.

– Многие из нас обременены пожитками, тащат из дома то, с чем будто бы не в силах расстаться. Я призываю вас: выбросьте все это без промедления. Оставьте здесь, на лугу, иначе в горах там, впереди, своих же волов погубите.

Собравшиеся молчали, и Рид слишком поздно понял, что хватил через край, пусть даже все вокруг сознают (не могут не сознавать) его правоту. Сколько миль уже пройдено мимо вещей, брошенных прочими поселенцами возле тропы! Мебель, сундуки с платьем, детские игрушки, даже пианино, стоявшее в чистом поле, словно бы дожидаясь, когда же кто-нибудь подойдет к нему и сыграет хоть какой-нибудь пустячок. На глазах Рида юная немка, Дорис Вольфингер, с тоской пробежалась пальцами по твердым белым клавишам, и при виде этой картины у него отчего-то защемило в груди.

Но к этой истине, как и ко многим другим, прислушаться никто не пожелал.

– Кто бы говорил, – усмехнулся Кезеберг. – Ты на свой особый фургон погляди. Паре волов не под силу – две пары нужны, и это на ровном месте!

– Сам-то наверняка собственным поучениям не последуешь, а? – небрежно, вычищая грязь из-под ногтей и даже не глядя на Рида, поддержал его Снайдер. – Нечего тут лицемерам всяким нас жизни учить.

Тут Риду само собой бросилось в глаза, как огромны, сильны руки Снайдера. Что, если вот эти ручищи сомкнутся на его горле?

Прежде чем Рид успел хоть что-то ответить, сквозь толпу к нему, ведя под уздцы лошадь, протолкался Джордж Доннер.

– Соседи, время идет, дневной свет зря сгорает! За дело, за дело! Запрягаем – и в путь! Четверть часа – и чтобы фургоны тронулись!

Толпа вмиг поредела. Доннер вскочил в седло.

«Самодовольства-то сколько», – подумал Рид. Пожалуй, вмешательству Доннера следовало бы только радоваться, однако в эту минуту – пусть даже мрачные мысли о Джоне Снайдере, о его мощной челюсти, о жутких могучих ручищах, начали отступать – он не чувствовал ничего, кроме жгучей обиды. Когда собравшиеся разошлись, Рид заметил невдалеке жену, Маргарет, закутанную в вязаную шаль. Ветер играл длинной бахромой из разноцветных шнурков. Не ожидавший ее появления, Рид поразился: да ведь на вид она совсем старуха!

Маргарет отвернулась, но не так быстро, чтоб Рид не успел разглядеть выражение ее лица. Жалость… а может быть, отвращение?

Поспешив следом, Джеймс Рид придержал жену за локоть.

– В чем дело, Маргарет? Ты что-то хочешь сказать?

Жена лишь отрицательно покачала головой и потащилась дальше, к их костру, медленно, будто терзаемая нестерпимой болью. Похоже, страдала она (если такое возможно) еще сильнее, чем дома, в Спрингфилде. Возможно, со здоровьем у Маргарет действительно стало хуже, однако Рид был твердо уверен: «страдает» она напоказ, притворяется, чтоб он почувствовал за собою вину.

– Выкладывай, Маргарет. Облегчи душу, расскажи, что покоя тебе не дает. Чем я тебя настолько расстроил?

Маргарет задрожала, и тут ему сделалось ясно, каких усилий ей стоит сдерживать чувства… а именно – злость. Эх… какой же она была, когда они поженились! Вдова, искушенная в брачной жизни, понимающая, в чем состоит роль мужа, а в чем – роль жены, знающая, где пролегает граница их сфер ответственности… Поразившая Рида достоинством, исполнительностью и аккуратностью, Маргарет неизменно оставляла все решения в семейной жизни на его усмотрение, неизменно поддерживала его на глазах у детей, и у слуг, и у соседей.

– Не понимаю я тебя, Джеймс. Отчего ты во все эти споры с соседями ввязываешься?

– Я не стремлюсь ни к каким спорам. Эти мальчишки выползли из-под фургона и едва не заблевали мне башмаки, а…

– Зачем ты все это делаешь? – раздраженно оборвала его Маргарет. – Зачем ведешь себя, будто ты лучше всех, зачем превосходством перед людьми козыряешь? И меня превращаешь в посмешище для… – Осекшись, она зажмурилась что было сил. – Хоть убей, не пойму. Чего ради ты настоял на отъезде из Спрингфилда, продал прибыльный бизнес и прекрасный дом?

Тут Маргарет снова умолкла и шумно перевела дух. Казалось, она тонет – вот-вот захлебнется на сухом месте.

– Знай я обо всем заранее, Джеймс, трижды подумала бы, стоит ли за тебя выходить…

– Не говори так, Маргарет, – машинально сказал Рид.

Однако жена даже взгляда не подняла от земли. Насчет их союза ни он, ни она не питали никаких иллюзий: брак их был заключен не по любви. Обычный брак по уговору, куда больше похожий на отношения брата с сестрой… но многие ли могут похвастать чем-то иным?

– А о детях что скажешь? Ты хоть разок подумал, каково им придется, увозя их от друзей, от соседей, от всех знакомых? Делая предложение, ты обещал нам заботу.

– Обещал, и слово держу. Ради этого все и затеяно.

Обнаружив, что вновь, сам того не замечая, оттирает руки платком, Рид сунул платок в карман.

Сказать откровенно, правда была вовсе не так проста.

Сказать откровенно, он вправду не сделал всего возможного, чтобы обезопасить жену и детей. Он совершил ряд ошибок.

В частности эту.

Однажды жена, неожиданно заглянув на склад, повидать Рида, столкнулась с Эдвардом Макги. Вначале Риду подумалось, будто она, услышав кое-какие сплетни, явилась в центр города, чтоб убедиться во всем самой. Однако с Ридом Маргарет ни разу об этом не заговаривала, ни разу не намекнула на какие-либо подозрения, а Эдварду даже пожала руку. Странную, слегка насмешливую улыбку на губах Эдварда во время того рукопожатия Рид во всех подробностях помнил по сей день.

Но с этим было покончено. Прошлое следовало оставить позади. Вместе со страхами и чувством вины. Вместе с мыслями о лапищах этого возчика, Снайдера, сомкнутых на его горле либо запястьях. Главное – постараться. Главное – не раскисать. Вот только… как это ни неразумно, как это ни невероятно, в глубине души Рид верил: сынишка Нюстремов погиб из-за его греха. Из-за его греха, привлекшего к обозу внимание дьявола.

Но нет. Терять головы нельзя. Как только они окажутся в Калифорнии, вся жизнь их пойдет иначе.

Сощурившись, Рид взглянул в небо. Солнце поднялось еще чуточку выше. Скоро обоз снова двинется в путь.

Вытащив из кармана листок с результатами ревизии, он принялся пересчитывать все заново, но, сколько бы ни считал, результат оставался прежним. Провизии на дорогу не хватит.

И этого так оставлять нельзя.

Глава восьмая

ИНДЕЙСКАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Дорогой Чарльз!

Пишу это письмо, заплутав в дикой глуши за фортом Бриджера. Возможно, в горах Уосатч? Не могу сказать, не уверен… и даже не знаю, получишь ли ты когда-либо мою весточку. После мытарств, пережитых в течение первой пары недель, мне ясно одно: я должен, обязан записать все, что узнал и увидел. Но если это письмо найдет тебя, Чарльз, даже не думай отправиться следом за мной. Все, что я затеял, делается в интересах науки и истины.

Перед самым отъездом из форта Ларами я нанял проводника, семнадцатилетнего парнишку-пайюта по имени Томас. Обращенный в истинную веру миссионерами (от которых и получил христианское имя) шесть лет назад, он с тех самых пор жил среди белых. Он рассказал, что знаком с уашо, живущими возле озера Траки, которых я и ищу, и даже может общаться с ними, поскольку воспитавшие его миссионеры приютили сироту из этого племени. Об анаваи он тоже слыхал, хотя о них рассказывал неохотно.

Можешь вообразить себе, как я был рад заручиться услугами проводника, знающего и нужную местность, и нужное племя, и даже говорящего на их языке! Не прошло и пяти дней после отбытия из форта Ларами, как Томас с честью прошел первое испытание: в дороге наш небольшой отряд столкнулся с охотничьей партией пайютов. Держались индейские охотники вполне дружелюбно и в тот же вечер разделили с нами ужин у походного костра. И, мало этого, рассказали кое-что в ответ на расспросы об анаваи. Сказать откровенно, мой интерес привел их в немалое возбуждение. Пайюты в один голос принялись отговаривать меня от поисков встреч с анаваи: дескать, затея эта крайне опасна.

Насколько я мог судить по пересказам Томаса, анаваи отреклись от традиционных богов и ныне поклоняются духу волка, обитающему в долине, где живут они сами. Еще пайюты утверждали, будто анаваи порой внезапно впадают в ярость и тогда их кровожадность не знает границ, приписывали сему племени всевозможные злодеяния, но с этого момента я утратил нить объяснений, далеко превзошедших предел лингвистических способностей Томаса.

Так или иначе, все эти странные сведения на удивление точно совпадали с историей Фарнсуорта о человеческих жертвоприношениях, и сей факт лишь укрепил мою решимость продолжить поиски. Разумеется, спутники меня в этом не поддержали, хотя парней этих ты знаешь: Ньюэлл, Андерсон, братья Мэннинг – ребята здоровые, сильные, и в трусости их вовсе не упрекнуть. Мне удалось уломать их ехать со мною дальше до форта Бриджера, напомнив, что наш обоз будет там проходить и ничто не помешает им присоединиться к вам снова.

После того как я успокоил спутников, Томас отвел меня в сторону. С первого взгляда было ясно: он тоже изрядно напуган. И вправду, парнишка сказал, что хочет вернуться назад. Пришлось напомнить, что я плачу ему за услуги, а уговор наш гласит: «все или ничего», и если он хочет получить от меня хоть пенни, то должен остаться со мной до конца. Томас, как ты наверняка догадался сам, ничуть этому не обрадовался и попросил, раз уж дело так повернулось, дать ему ружье. Однако держался он столь боязливо, что я отказал – из опасений, как бы он с перепугу не подстрелил кого не след (к примеру, меня самого). Вдобавок, я, признаться честно, слышал такую уйму рассказов о краснокожих проводниках, ополчившихся на нанимателей, что… одним словом, Томас, конечно, казался парнишкой вполне порядочным, но ружья ему я почел за лучшее не доверять. Просто напомнил, что вокруг полно вооруженных людей, и о его безопасности мы позаботимся, однако успокоиться он не мог до самого форта Бриджера.

Форт Бриджера… Сроду я еще не был так рад прибытию в заштатную, на глазах приходящую в упадок дыру вроде этого городишки! Вскоре ты сам убедишься: на форт Ларами он ничуть не похож. Джим Бриджер, один из владельцев форта, откровенно признался, что их благосостояние изрядно подорвано популярностью Маршрута Гринвуда, открытого в позапрошлом году. Из-за него обозы, направляющиеся в Орегон, сюда больше не заезжают.

Форпост цивилизации превратился в город-призрак.

Насколько отчаянно их положение, я узнал следующим же вечером, в кабинете Бриджера, за бутылкой дрянного виски. В минуту пьяной откровенности он рассказал нам о шестилетней давности инциденте, о партии золотоискателей, заблудившихся по пути через те самые места, ныне известные как Маршрут Гастингса. Одни говорили, что они перемерли с голоду, другие – будто их перерезали непредсказуемые анаваи, и Бриджер, познакомившийся со старателями, когда те проходили через форт, организовал их поиски. Впрочем, дело с самого начала выглядело безнадежным: территория огромна, а ресурсы спасателей были весьма скудны. Однако едва они собрались сдаться, один из пропавших золотоискателей вышел прямо к лагерю спасательной партии. К несчастью, живший все это время в глуши, словно зверь, бедняга повредился умом и не сумел рассказать кому-либо, что стряслось с остальными.

Рассказ этот, странным образом перекликавшийся с историей Льюиса Кезеберга о его собственном дядюшке, бесследно сгинувшем в тех же местах многие годы назад, изрядно меня насторожил.

Как бы там ни было, мнение о Бриджере у меня складывалось хуже некуда. Цены у него возмутительно высоки, а качество припасов скверно (мука в катышках, солонина с душком, выпивка безбожно разбавлена). Гарнизон уж сколько месяцев, как перевели в куда более оживленный Форт Холл, и Бриджер с партнером, Луисом Васкесом, остались одни. По-моему, оба в отчаянии.

Под впечатлением от встречи с охотничьей партией пайютов и от рассказов Бриджера, на следующее утро, взяв с собой только Томаса, я двинулся дальше. Признаться, на сердце кошки скребли. Вскоре нам стало ясно: маршрут из рук вон плох. По словам Бриджера, Лэнсфорд Гастингс в форте действительно был, но уехал сопровождать идущий его маршрутом обоз. Опережали они нас примерно на неделю, и потому мы пробовали держаться их следа, однако путь вел сквозь леса с весьма густым подлеском. Время от времени мы натыкались на старые индейские тропы, но всякий раз обнаруживали, что тропа завершается тупиком, упираясь в каньон либо крутой обрыв. Проехать здесь и верхом трудновато, а уж с фургонами – практически невозможно. Ты должен, ты просто обязан отговорить попутчиков следовать этим маршрутом. Здесь вас ждут только неодолимые трудности и гибель.

Потратив целую неделю, мы с Томасом сумели преодолеть горы. Следы обоза, сопровождаемого Гастингсом, мы потеряли и ни минуты не знали покоя, надеясь отыскать хоть какой-нибудь знак, услышать человеческий голос – что угодно, только бы убедиться: рядом есть еще кто-то. Однако чем дальше мы углублялись в лес, тем острее чувствовали одиночество. Вдобавок, как это ни парадоксально, меня не оставляло странное, невероятной силы ощущение, будто за нами следят.

Томас к этому времени сделался пугливее зайца, и я начал всерьез беспокоиться о здравии его рассудка. Прошлым вечером, у костра, поддавшись на мои уговоры, парнишка признался, что, переводя рассказы пайютов, кое о чем умолчал. Да, это правда, пайюты советовали держаться подальше от племени анаваи с озера Траки, однако их кровожадность имеет причины. Чужаков анаваи похищают, чтоб приносить их в жертву тому самому духу волка.

Так вот, Томас очень жалел, что не рассказал об этом раньше: дескать, боялся, как бы мне не втемяшилось в голову убедиться во всем самому – ведь тогда нас обоих ждет смерть в руках анаваи. Меня он явно счел умалишенным и на разумные доводы не полагался. Напуган Томас был так, что мне сделалось совестно: ведь это я поставил его в подобное положение, а между тем он – всего лишь семнадцатилетний парнишка, опасающийся за свою жизнь.

Едва я собрался достать кошелек, расплатиться с Томасом и отпустить его восвояси, из зарослей донесся треск. Оба мы вскинулись, развернулись, точно ужаленные, я потянулся к ружью, а Томас выхватил из костра горящую ветку.

Кусты затрещали со всех сторон. Томас поднял ветку над головой, будто факел. Прямо перед нами треснуло так, будто кто-то изрядно грузный, наступив на упавший сук, переломил его надвое. Вскинув ружье, я направил дуло на звук.

– Покажись! – крикнул я в непроглядную тьму.

Топот. Кто-то, сорвавшись с места, бросился к нам. Я собрался было выстрелить, но в тот же миг Томас со всех ног бросился в лес. Мальчишка был безоружен (в панике он выронил наземь даже горящую ветку), и мне пришлось бежать следом, чтоб уберечь его от возможной беды. В погоне за Томасом, ломившимся сквозь кусты без оглядки, я слышал, как кто-то неотвязно следует за мною сзади. Еще пара минут, и Томас исчез в черной как смоль темноте, но топот и треск позади сделались громче, приблизились, и наконец подстегнутый инстинктом самосохранения, я обернулся и выстрелил в невидимого преследователя наугад. Вспышка выстрела осветила нечто живое среди деревьев. Я выстрелил снова. На сей раз из зарослей донесся жалобный вой – определенно, звериный, и я (глаза мои к темноте уже попривыкли) сумел разглядеть невдалеке отблески желтых глаз и клыков, однако, кто б это ни был, из виду он тут же исчез. Тогда я весь обратился в слух – не обходят ли меня кругом, чтоб напасть сбоку, но и все звуки вокруг разом стихли.

И звери, и Томас пропали бесследно. К костру мой проводник в ту ночь не вернулся. Что с ним случилось, так и осталось для меня загадкой.

Упрямство мое тебе, Чарльз, прекрасно известно, и посему ты наверняка нисколько не удивишься, узнав, что я продолжаю путь к озеру Траки. Слишком далеко я зашел, чтоб повернуть назад. Возможно, ты сочтешь мою затею безрассудной, смертельно опасной, и, разумеется, будешь прав. Однако в похожих положениях мне бывать уже доводилось, но я, как видишь, до сих пор жив и здоров. Отправляюсь на поиски Томаса, а также на поиски истины.

Благослови тебя Бог, и удачи в пути.

Твой друг,

Эдвин

Глава девятая

Одним из самых засушливых, самых жарких дней лета обоз наконец одолел Южный перевал и пересек границу северных окрестностей форта Бриджера. Здешние земли оказались куда суровее, чем ожидалось. Зеленые пастбища резко сменились бурыми гарями, трава стала ломкой, земля превратилась в пыль, а Биг-Сэнди высохла до ширины ручейка. Волы и коровы обнюхивали редкие травы без всякого интереса. Оставалось одно: пройти эти места поскорее и надеяться, что впереди вскоре отыщутся лучшие пастбища, так как в подобных условиях обозу долго не протянуть. Однако плоская, точно стол, равнина, простершаяся впереди, казалась бескрайней – казалось, истерзанная солнцем земля тянется вдаль на многие сотни миль.

Стэнтон невольно напрягся. Пот заливал глаза, струйкой стекал по спине. От усталости в голове гудело, будто у него жар. Последние пару ночей он вызывался караулить скотину, чтобы наверняка не оказаться в палатке, если к нему явится Тамсен. Выход, конечно, временный – ведь рано или, поздно, а столкновения с нею не избежать, да еще днем после бессонных ночей ничего не соображаешь… однако ее соблазны и перспективы ее немилости казались куда страшнее.

Он до сих пор не пришел в себя после трехдневной давности разговора, когда Доннер поведал, что ему известно о шашнях, заведенных Тамсен с кем-то на стороне… причем не в первый уж раз. Тамсен – баба ненадежная, признался он, вот кое-какие ее прошлые «шалости» и послужили одной из причин для отъезда на запад. Последний ее роман чудом не всплыл на поверхность, а подобный скандал превратил бы в посмешище для всего города и Доннера, и Тамсен. К тому времени, как оба двинулись «по домам», Доннер наклюкался настолько, что был вынужден опереться на Стэнтона, и клялся убить любого, к кому бы Тамсен ни бегала. Ярость, с которой Доннер защищал жену, несмотря ни на что, оказалась для Стэнтона полной неожиданностью. Правда, обычно человеком он казался довольно безобидным, но в эту минуту Стэнтон не сомневался: да, на сей раз Доннер как сказал, так и сделает.

Потому и выстоял в карауле две ночи кряду, хотя в течение долгого, знойного, пыльного дня глаза едва мог разлепить.

Впервые увидев форт Бриджера, он решил, что это мираж. Крыши нескольких бревенчатых домиков, ветхие – дунь, и рухнут… Пока обоз не приблизился к самому форту, Стэнтон даже не сознавал, с каким нетерпением ждал приезда сюда, надеясь хоть здесь ненадолго отвлечься от тягостных мыслей, и в эту минуту здорово удивился глубине собственного разочарования. Поселение вполне могло показаться заброшенным.

Тревога росла, крепла, ветром неслась над вереницей фургонов.

– Не может быть, – толковали меж собой поселенцы. – Какой же это форт Бриджера? Где же бревенчатый частокол, где прочные ворота, где пушки?

В отдалении робко жались друг к дружке немногочисленные сарайчики да флигельки. Двое индейцев, коловших дрова посреди пыльного дворика, подняли головы, окинули взглядами катящий мимо обоз и тут же вернулись к работе.

Джим Бриджер, владелец, обнаружился в одном из обветшавших бревенчатых домиков. Внутри оказалось сумрачно, дымно – хоть топор вешай. Избушка была приземиста, длинна, с отдушинами вместо окон, хотя сквозь щели между бревнами изрядно дуло и без того. Утоптанные земляные полы там и сям устилали облезлые шкуры. В углу, сгорбившись над корзинами, словно не замечая дыма из очага, сидели две индианки. У ног их, ради забавы ковыряя пол пальцем, копошился ребенок.

О скверном характере Бриджера Стэнтон слышал немало: в форте Ларами все сходились на том, что многие годы, прожитые в дикой глуши, в одиночестве, сделали его человеком крайне вспыльчивым и своенравным. Около десяти лет бродил он по здешним краям, вел жизнь охотника и следопыта, а затем, на паях с непоседливым мексиканцем, Луисом Васкесом, выстроил этот форт. «Недоверчив сверх всякой меры, сам себе суд и закон», – так отзывался о нем один человек из форта Ларами.

Пожалуй, когда-то Бриджер был очень силен, даже грозен, но с годами усох, осунулся, съежился – казалось, жизнь высосала его, точно паук муху. Одеждой хозяину форта служили засаленные, рваные штаны и куртка оленьей замши, длинные жидкие волосы здорово поседели. Стоило ему поднять взгляд, глаза его блеснули так странно, что ошибки тут быть не могло: Джим Бриджер давно не в своем уме.

Доннер в сравнении с Бриджером был так высок, что, протянув хозяину руку, едва не угодил ему в нос.

– Мне нужно видеть владельца этого предприятия, – уверенно, веско сказал он, но Стэнтон-то знал: вся его уверенность – сплошное притворство.

– Он перед вами, – откликнулся Бриджер, снова уткнувшись в бумаги.

Рядом с ним, за прилавком, стоял невысокий человек возрастом помоложе – кожа цвета карамели, вокруг пояса повязан грязный передник. Очевидно, оба затеяли очередную ревизию.

– Мы остановимся здесь на пару дней, чтобы дать отдых лошадям и волам, – сообщил Доннер после того, как все представились друг другу.

– Прекрасно. Если в чем нуждаетесь, дайте знать. Выбор припасов у нас богатый, – сказал Васкес, утирая ладони передником сплошь в рыжевато-бурых кляксах, будто в нем разделывали коровьи туши. – В какую сторону дальше направитесь? На север или на запад?

Этот вопрос явно интересовал обоих хозяев прежде всего.

– На запад, конечно же, – ответил Доннер. – А прибыли мы для встречи с Лэнсфордом Гастингсом. Он обещал ждать здесь и указать поселенцам новый маршрут.

Тут Бриджер с Васкесом переглянулись, однако значение их взглядов для Стэнтона осталось загадкой.

– Да, Гастингс здесь был, но уехал, – сказал Васкес. – Двинулся дальше с обозом, пришедшим две недели назад.

– Две недели назад?! – переспросил Доннер. – Но ведь он обещал ждать!

Стэнтон с трудом подавил желание напомнить Доннеру, что его предупреждали, и не однажды. Именно Доннер убедил партию идти в Калифорнию Маршрутом Гастингса, именно он утверждал, будто Гастингс их непременно дождется. Теперь все увидят, что ввязались в рискованную игру… и, вполне может быть, проиграли.

– Да вы не волнуйтесь, – сощурившись (что, надо думать, означало улыбку) заговорил Бриджер. – Гастингс оставил инструкции. Велел передать: пусть приходящие обозы едут по их следам. Тропу они обозначат, так что не промахнетесь.

Доннер нахмурил брови.

– А вы об этом маршруте какого мнения? Удобен он или как? У нас в обозе девяносто человек, по большей части женщины и дети.

К чему эти вопросы, Стэнтон не понимал. От популярности нового маршрута зависело благосостояние Форт-Бриджера. Да, он надеялся, что христианская добропорядочность удержит этих людей от откровенного вранья, однако уже не раз жестоко разочаровывался в христианских добродетелях. Немногие христиане ценят жизнь незнакомцев превыше выгоды.

Бриджер с Васкесом призадумались.

– Ну, как вам сказать… маршрут все-таки совсем новый, – наконец ответил Васкес.

– Верно, новый, – куда бодрее партнера подхватил Бриджер, – однако Гастингс от него без ума. Он сам проделал этот путь на пару с Биллом Клайменом – слышали о таком? Старина Билл Клаймен – пожалуй, самый известный следопыт в наших краях, и он этот маршрут одобрил.

Лицо Доннера озарилось идиотской улыбкой. Несомненно, заверения Бриджера он перескажет всему обозу, не упустив никого.

– Что ж, лично мне этого довольно.

– И вот еще что: я сам сяду в седло и провожу вас до начала тропы, – посулил Бриджер. – Но прежде вам надо бы несколько дней отдохнуть: пускай скотина подкормится как следует и наберется сил. Фураж имеется – и овес есть, и кукурузы малость. Между нами и фортом Джона Саттера в Калифорнии ничего больше нет. Тут ваш последний шанс скот откормить, прежде чем горы начнутся.

– И мы, сэр, не преминем им воспользоваться, будьте уверены.

Одарив каждого лучезарной улыбкой, Доннер удалился, но Стэнтон предоставил ему идти одному и повернулся к Васкесу.

– Нет ли у вас для меня письма от Эдвина Брайанта? Он должен был проезжать здесь около недели назад.

Казалось, в темных глазах Васкеса вспыхнула искорка, однако он промолчал.

– Как-как? От кого? – переспросил Бриджер.

– От Эдвина Брайанта. Несколько старше меня, очки носит почти постоянно. Газетчик.

Бриджер покачал головой.

– Нет, такого я среди проезжавших не помню. Да и писем для вас никто тут не оставлял.

На миг Стэнтона охватил ужас.

– Он ехал на запад тем же путем, что и мы, слегка впереди.

Но Бриджер молчал.

– И собирался остановиться здесь, – продолжил Стэнтон. – Я слышал это от него самого.

Что могло задержать Брайанта? Ранен, убит, умирает? Об этом не хотелось даже думать.

– Нет, нет, вы правы, – проговорил Васкес. – Был здесь такой, теперь припоминаю.

Услышав, что Брайант все-таки проезжал через форт, Стэнтон вздохнул с облегчением… вот только в поведении Бриджера с Васкесом чувствовалась какая-то фальшь.

– Так вот, Брайант собирался оставить для меня письмо. У вас его точно нет?

– Точно, сэр, – ответил Васкес, и Стэнтон понял: он лжет.

– Ну что ж… Доннер вам все сказал. Мы пробудем здесь еще пару дней. Я еще загляну – вдруг что-нибудь обнаружится, – сказал он, прежде чем повернуться к двери.

Однако Бриджер лишь улыбнулся – безмятежно, бесстрастно, во все тридцать два зуба.

Следующие два дня над фортом, не прекращаясь, лил серый, унылый дождь. С сушью он живо покончил, и потому на ненастье никто не сетовал, но тоску нагонял нестерпимую. Костры шипели, дымили, семейные жались по походным шатрам, вечера проводили, дрожа, в заляпанной грязью одежде и обуви, почесываясь от укусов вшей, блох и прочих паразитов, угнездившихся в постелях и в платье половины обоза. Тяжелее всего приходилось старикам вроде Матиса Хардкопа, пожилого бельгийца, путешествовавшего в одиночку. Не слишком-то разбиравшийся в людях, Хардкоп (в силу каких-то совершенно, на взгляд Стэнтона, необъяснимых причин) привык полагаться на помощь Кезеберга, но вскоре Кезебергу надоел, и тот – вопреки просьбам тихой, спокойной жены, Филиппины – вышвырнул старика из фургона. Ослабленного тяготами путешествия, Хардкопа быстро одолел скверный кашель. Теперь старик только и делал, что тихонько бродил по форту с постелью и почти опустевшей котомкой, в поисках сухого места, где мог бы поспать.

Пара семейств, спасаясь от непогоды и грязи, арендовала у Бриджера с Васкесом комнаты. Джеймс Рид с многочисленными чадами и домочадцами поселился в казармах, пустовавших с прошлого года – с тех пор, как из форта вывели гарнизон. Братья Доннеры устроились и того лучше, предложив Васкесу столько денег, что мексиканец со всей семьей перебрался из собственной избушки в сарай. Таким образом, кланы Доннеров не только укрылись от дождя, но и могли наслаждаться горячей пищей, и даже горячими ваннами, согревая воду в имевшемся у Васкеса огромном медном котле. Стэнтон же, до сих пор не утративший духа янки, рассудил, что тратить солидные суммы, имея в хозяйстве надежный, прочный шатер, попросту неразумно.

К третьему утру остановки в Форт-Бриджере дождь наконец унялся. Раздевшись до пояса, сложив одежду поблизости, Стэнтон опустился на колени у самого берега реки. Вода оказалась такой холодной, что дух захватывало, немилосердно холодной… однако умывание – несомненно, благодаря деду – доставляло некое извращенное удовольствие. Вымылся он быстро, только торс и ополоснул. Все вокруг суетились, спеша покончить с насущными делами: Доннер обещал, что сегодняшний день в форте будет последним, а дел у Стэнтона накопилось порядком. Проверить колеса и оси фургона – не износилось ли что, не даст ли слабину; почистить заскорузлую от пота упряжь; осмотреть копыта волов и верховых лошадей… Тягловый скот без копыт годен только на мясо, а потерять хоть одного вола, хоть одну лошадь не мог себе позволить никто.

Вопль он не столько услышал, сколько почувствовал. Узнанный сразу же, ее голос отдался во всем теле, как будто зов обращен именно к нему. Схватив револьвер, оставленный поверх груды одежды, и более ни секунды не мешкая, Стэнтон стремглав бросился на крик.

Мэри Грейвс…

Лежа в грязи, на спине, она безуспешно пыталась отползти назад. Однако эта картина не шла ни в какое сравнение с видом того, кто возвышался над ней. Невероятно грязный, запаршивевший, словно прокаженный, глаза покраснели, слезятся… а уж несло от него так, что Стэнтон чудом не задохнулся.

Все эти мысли промелькнули в его голове в один миг. Позже Стэнтон не сумеет вспомнить ничего, кроме грубых, мозолистых пальцев, вцепившихся в плечи Мэри. Взяв чужака на прицел, он дважды нажал на спуск.

Пули угодили странному человеку (если, конечно, его можно было назвать человеком) в спину. Выпустив Мэри, он покачнулся и ничком рухнул вперед. Пришлось Мэри, собрав все силы, оттолкнуть нападавшего в сторону. Затем она попыталась подняться, но снова осела в грязь. Лицо ее побледнело, как полотно, и Стэнтон явственно видел, чего ей стоило сдерживать слезы.

К его удивлению, нападавший остался жив, хотя Стэнтон был вполне уверен, что всадил в него обе пули. Присев рядом, он присмотрелся к поверженному. Чем тут можно помочь?

– Не дергайся: только крови больше вытечет, – велел он.

Но, как только Стэнтон протянул к незнакомцу руку, чтоб придержать его, тот кошкой метнулся вперед, лязгнул бурыми, точно ржавчина, зубами, едва не отхватив Стэнтону пальцы. В ответ Стэнтон с силой врезал ему в подбородок. На ощупь челюсть противника показалась рыхлой, губчатой, словно гнилая.

Незнакомец рухнул спиною в грязь. С трудом сдержав желание пристрелить его, Стэнтон повернулся к Мэри, по-прежнему покоившейся на земле.

– Вы как, окей? Не ранены?

Мэри Грейвс покачала головой. Лицо ее так побледнело, что из-под кожи щек проступали прожилки вен.

– Сейчас… сейчас все будет в порядке.

Ее плечо пересекал ярко-алый рубец.

– Что это? – спросил Стэнтон.

Дрожащие пальцы Мэри коснулись раны.

– Пустяки. Царапина, – заверила она, указав подбородком в сторону незнакомца. – Я шла посмотреть, куда подевались братья – мы их послали ведро воды принести, и тут он выскочил навстречу из леса. Выскочил, схватил меня, и…

Осекшись, она шумно перевела дух, и Стэнтон снова заметил, что Мэри с трудом сдерживает слезы.

– Ничего, больше он вас не тронет. Попробует хоть подняться, я ему пулю меж глаз всажу.

Тем временем лежащий снова зашевелился. Значит, сознания не потерял.

Однако Мэри, даже не взглянув в его сторону, вновь попыталась подняться.

– Братья… вы братьев моих не видели?

– Спокойствие. Я поищу их, как только в лагерь вас отведу.

Поднимая Мэри с земли, он услышал крик. В следующую же минуту из зарослей с треском выломились около полудюжины поселенцев.

– Что тут происходит?

Первым к Стэнтону с Мэри, придерживая шляпу, чтоб ветром не сдуло, подбежал Джордж Доннер. Следом за ним прибыли Уильям Эдди с Джимом Бриджером. Бриджер держал на поводке свирепого вида пса. Учуяв кровь на земле, пес глухо зарычал.

– Кто стрелял? – Увидев лежавшего на земле, Доннер остановился как вкопанный. – Боже правый, а это еще кто?..

Бриджер с трудом оттащил пса, рванувшегося к незнакомцу. «Занятно, – подумалось Стэнтону, – старик всем этим нисколько не удивлен».

– Я услышал крик Мэри, – пояснил Стэнтон, – и поспешил сюда. Этот человек напал на нее.

Мэри всем весом оперлась на его локоть. Во взгляде Эдди мелькнула неприкрытая злость.

Доннер, в отвращении отступив назад, покачал головой.

– Ну и лицо… что это с ним?

– Спокойствие. Ничего страшного, – небрежно, вполне дружелюбно откликнулся Бриджер.

Вручив поводок Эдди, он присел над лежащим и связал ему руки обрывком веревки. Тут Стэнтон заметил, что запястья незнакомца ободраны едва не до крови. Усаженный Бриджером наземь, он даже не думал сопротивляться. Стэнтон ясно видел, что он изрядно боится пса Бриджера, однако Бриджер не спешил ослаблять бдительность.

– Человек этот, – пояснил один из хозяев форта, – тот самый, о ком я рассказывал. Тот самый, что под замком у меня сидит. Должно быть, сумел как-то выбраться.

– Под замком? Что же он натворил?

Очевидно, Доннер понятия не имел, что Бриджер дождливыми вечерами рассказывал новым гостям форта. Стэнтон и сам слышал об этом разве что краем уха.

– Ничего не натворил, – пожав плечами, ответил Бриджер. – По крайней мере, такого, о чем вы думаете. Это один из тех самых старателей, уж сколько лет, как сгинувших в наших лесах. Мозг у него воспалился, вот он и не в себе, сами же видите. Приходится, ради его же пользы, держать беднягу взаперти, чтоб в беду невзначай не угодил, – пояснил он, с презрением покосившись на Стэнтона. – И делаю я это только по доброте душевной, а мог бы, понимаете, его попросту в лес прогнать.

– Не сомневаюсь, ваше христианское милосердие – великолепный пример для всех нас, – заметил Стэнтон, не трудясь скрыть сарказм.

Ссадины на запястьях пленника уж точно оставлены не добротой души Джима Бриджера. Вдобавок, зачем ему упорно держать взаперти опасного безумца, когда вокруг женщины и дети, причем не неделями, не месяцами – годами? Подумав об этом, Стэнтон похолодел. Выходит, чудовищный пленник живет при Бриджере вроде домашнего пса?

Тем временем Доннер с Эдди предложили помочь Мэри Грейвс вернуться в лагерь, а Бриджер поднял на ноги пленника. Стэнтон, оставшись на месте, с необъяснимой тревогой провожал взглядом Мэри, неловко шагающую меж двух провожатых. Казалось, ее крик засел в памяти намертво. Прежде чем скрыться из виду, она обернулась, бросила взгляд на него. Глаза ее были такими же бледно-серыми, как небо над головой.

Со сборами Стэнтон покончил лишь к ночи. Теперь он был готов оставить форт Бриджера и всех местных безумцев со всеми их тайнами позади. Скорей бы запрячь фургон – и в путь…

Но вдруг в шатер, не спросясь, не предупредив, сунул голову Льюис Кезеберг.

– Идем. Доннер тебя зовет.

Еще недавно Доннер, желая поговорить, пришел бы к Стэнтону сам. Возможно, даже бутылку виски с собой прихватив. Когда отношения их изменились, с чего бы? Поди разбери…

Точивший нож, Стэнтон оторвал взгляд от точильного камня, уложенного на колено.

– До завтра это не терпит?

Кезеберг влажно блеснул в полумраке гнилыми зубами.

– Сначала послушай зачем, а после сам рассуди. Он там расспрашивает мальчишку-индейца, только что выбравшегося из леса, а краснокожий говорит, будто состоял проводником при Эдвине Брайанте.

Стэнтон вмиг вскочил на ноги и вышел наружу. В амбаре, указанном Кезебергом, он обнаружил горстку людей, кольцом окруживших тощего, смуглолицего парнишку, сидевшего на тюке сена, закутавшись в засаленную попону так, что на виду оставалась одна только голова. Глянцевито-черные волосы мальчугана грязными, слипшимися прядями ниспадали на плечи. Должно быть, это и есть тот самый индеец, нанятый Брайантом в проводники перед отъездом из форта Ларами. Пайют-христианин, сирота, воспитанный миссионерами… да, Стэнтон о нем слыхал, но прежде его ни разу не видел. Казалось, он слишком юн, чтобы водить путников по неизведанным землям.

– Где Эдвин?

Эти слова сорвались с языка сами собой. В ответ мальчишка лишь покачал головой, и Стэнтон едва не бросился на него с кулаками.

– Он рассказал нам, что Брайант решил идти дальше один, а от его услуг отказался, – пояснил Доннер.

Глубоко засунув руки в карманы, он беспокойно расхаживал по амбару, от стены к стене. Очевидно, Доннеру в эту историю тоже не верилось.

Рид, подступив к мальчишке вплотную, крепко сжал в пальцах его подбородок.

– Брайант не отпустил бы тебя просто так. Чем ты, парень, ему насолил? Обокрасть пытался? Отвечай, да не лги.

Краснокожий откинул со лба прядь волос.

– Я ничего не крал, клянусь.

– Но он тебя не отпускал. Тут ты соврал, верно? Ты просто сбежал. Струсил.

Мальчишка снова поник головой, пробормотав что-то нечленораздельное. Рид оглянулся на остальных.

– Ну что ж, осталось только решить, что делать с ним будем.

– Здесь оставим, что же еще? – откликнулся Доннер, остановившись перед Ридом. – С собой взять его мы не можем.

Стэнтону снова вспомнились стертые едва не до мяса запястья одичавшего старателя, заключенного Бриджером в импровизированную тюрьму. Неужто им хватит совести так запросто оставить мальчишку в руках Джима Бриджера?

– А отчего бы не взять? – возразил Кезеберг. – Трус или нет, здешние земли он знает, а проводник нам не повредит. Пускай-ка он к Гастингсу нас ведет! Вот и будет ему наказание за то, что бросил белого человека в глуши.

Пожалуй, мысли разумнее Стэнтон от Кезеберга еще не слышал.

– Работать на вас вы меня не заставите, – отрезал мальчишка.

– Не бойся, у нас все без обмана, – сказал Рид. Да, друг друга они с Кезебергом терпеть не могли, но предложение Кезеберга ему, очевидно, пришлось по душе. – И еще ты сам слышал: здесь тебе оставаться нельзя, а податься особо некуда. Либо с нами пойдешь, либо ступай пешком в форт Ларами.

Мальчишка оглядел пленителей одного за другим. На миг Стэнтону показалось, что он сейчас вскочит и бросится наутек.

– Нет, идти с вами вы меня не заставите. Этот путь… там, впереди, нечисто. Там вас ждут злые духи. Вам не пройти. Сгинете.

«Злые духи»… Стэнтону разом вспомнились вещие сны и талисманы из веточек да шнурков, которые таскала при себе Тамсен, думая, что никто этого не видит. Тайком от всех. Тайком от него.

Неделю назад, после последней их встречи, он обнаружил под подушкой мешочек сушеных трав. Сгорая, травы испускали удушливый дым – сладковатый, кружащий голову.

Присев на корточки, Стэнтон взглянул парнишке в глаза.

– Послушай-ка. Как тебя звать?

Во взгляде парнишки мелькнула настороженность.

– Томас.

Имя казалось знакомым: вероятно, Стэнтон слышал его в форте Ларами.

– Томас… Значит, так: с утра ты первым делом отведешь меня туда, где оставил Эдвина Брайанта.

Мальчишка оцепенел от ужаса.

– Не выйдет, сэр. Туда не один день добираться. Я даже не знаю, где он сейчас.

Очевидно, обратно в глушь его на аркане теперь не затащишь…

На плечо легла рука Доннера.

– Не стоит впустую волноваться о Брайанте. Кто-кто, а он-то не пропадет. В индейцах и их обычаях он разбирается – будь здоров, и в горах тамошних вернее нашего останется цел.

Поднявшись, Стэнтон стряхнул ладонь Доннера с плеча.

– Эдвин там сам по себе, и с пути, скорее всего, сбился. Не вправе мы его бросить.

– Но вспомни: он же оставил нас, отправившись вперед верхом? – парировал Доннер. – По-моему, Брайант свой выбор сделал давно. А у меня, Стэнтон, забот без него достаточно. Он один, а здесь, в обозе, восемьдесят восемь живых душ, и за всех я в ответе. Нет, если хочешь, езжай, ищи Брайанта, однако индеец останется с нами.

В глубине души Стэнтон понимал: да, Доннер кругом прав. Даже если удастся сколотить поисковую партию, обоз ждать не может: и без того вон сколько дней зря потеряно.

К тому же писем от Брайанта нет. Ни писем, ни хоть каких-либо известий.

Тут Стэнтону вспомнилась Мэри Грейвс, неловко, спиной вперед, отползающая от обидчика, вспомнилось, как подпрыгнул в руке револьвер, когда он выпустил пулю в безумца… а чем обернулось бы дело, не случись его рядом?

Вспомнил он и о Тамсен – об изящном изгибе ее губ.

Вспомнил и о громогласной Пегги Брин, всю дорогу поддразнивавшей его, и о бледных, тоненьких пальцах крошки Дорис Вольфингер.

Вспомнил о бессчетном множестве ребятишек, чьи имена не успели отложиться в памяти даже за столь долгий срок.

Да, теперь ему сделалось яснее ясного: ехать за Брайантом он не вправе. Как знать, что может случиться с другими, если он не вернется?

Глава десятая

СПРИНГФИЛД, ШТАТ ИЛЛИНОЙС, МАРТ 1846 Г.

– Vertraust du mir? Ты веришь мне? – спросил Якоб Вольфингер молодую жену, Дорис, лежа бок о бок с нею на узкой кровати в ночь накануне отъезда.

Уезжать из родной Германии в такую даль, к жениху, которого в жизни не видела, а общалась с ним только по почте, разумеется, было страшно. Однако, оказавшись в Америке, Дорис с облегчением обнаружила, что Якоб Вольфингер, хоть возрастом и много старше, на вид вполне симпатичен, а, служа всего-навсего приказчиком у местного богача, помогая хозяину управлять множеством предприятий, стал еще состоятельнее, чем писал в письмах… а самое главное, самое поразительное – у Якоба была мечта.

Да, Калифорния находилась страшно далеко от тех американских городов, о которых Дорис доводилось слышать – от Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии, – но именно поэтому казалась землей невероятно диковинной, чуть ли не сказочной, и долгое путешествие не пугало Дорис ничуть. Ей только недавно исполнилось девятнадцать – можно сказать, вся жизнь впереди.

– Ja, – отвечала она, взяв Якоба за руку и неторопливо, сама зарумянившись от этакой смелости, потянув ее книзу, к подолу ночной рубашки, так, чтоб его пальцы легонько коснулись ее колена.

После венчания преодолеть робость ей удалось не сразу, но к этому времени привязанность мужа начала доставлять Дорис немалое удовольствие. Казалось, сваты, посредники, устроившие их брак, все знали заранее и вообще разбирались в вопросах любви гораздо, гораздо лучше ее. От прикосновения мужа по бедрам, по животу побежали мурашки, в желудке сладостно затрепетало. Доверившись будущему, Дорис отдалась неизвестности, позволила волнам океана унести ее к западу, связала жизнь с этим человеком, и ее вера была вознаграждена.

Однако в ту ночь, после того, как пальцы мужа заблудились в прядях ее волос, а негромкий шепот защекотал ухо, обоим сделалось совсем не до сна.

Якоб повернулся на бок, лицом к ней.

– Du solltest dies über mich wissen. Я должен кое-что тебе рассказать.

Дорис оцепенела. Внезапные, вроде этого, напоминания о том, сколь мало она про него знает, не нравились ей вообще, а уж сейчас, перед самым отъездом в неизведанные края – особенно.

Якоб уже пустил их сбережения на постройку фургона с большим парусиновым тентом, на покупку двух пар волов и двух комплектов затейливой упряжи. И уже отослал в универсальный магазин список необходимых в дороге припасов. Деньги потрачены. Назад пути нет.

Однако Якоб упорно твердил, что не может взять Дорис с собой, не исповедавшись ей во всех грехах. Сев, он извлек из прикроватной тумбочки бутылку местного obstwasser[10] и, запинаясь, начал рассказ о Райнере. Признание давалось ему нелегко.

– Райнер?

Ни о каком Райнере Якоб при Дорис прежде не упоминал.

Случилось все это, по словам Якоба, шесть лет назад, почти день в день. Шесть лет назад он познакомился с соотечественником, немецким иммигрантом, недавно приехавшим в город. Человек тот, по имени Райнер, завернувший в Спрингфилд навестить племянника, с которым долгое время не виделся, сказал Якобу, что знает толк в приготовлении народных снадобий по древним немецким народным рецептам. Все это несколько отдавало шарлатанством, однако есть возможность заработать. Райнеру требовались только ингредиенты… и если Якоб с этим поможет, Райнер готов был щедро поделиться с ним барышом.

Ничего сложного, по словам Якоба, в этом не было: наниматель доверил ему ключи от всех своих заведений, включая аптекарское.

– Так ты обокрал нанимателя? – догадалась Дорис.

Теперь-то все стало ясно как день. Вот в чем состоит грех ее мужа… отсюда, наверное, и неожиданное богатство.

– Мы взяли лишь самую малость, – заверил он. – Пару пакетов каких-то порошков да несколько дюжин аптекарских склянок. Их даже никто не хватился.

– Так в чем же тогда твой грех? – удивилась Дорис.

Якоб умолк, отвел взгляд в сторону.

– Райнер распродал снадобья жителям Спрингфилда, – пояснил он, – а после исчез. Поговаривали, будто уехал на запад, мыть золото. Однако люди, принимавшие снадобья, начали хворать. А одна из покупательниц умерла совсем молодой.

– Но ведь она, – с дрожью в голосе заметила Дорис, – хворала еще до этого? Может, ее погубила болезнь, а вовсе не снадобье?

– Может, и так. Может, и так, – согласился Якоб. – Только вот покойная девушка… ее родные пришли в ярость. Пытались разыскать шарлатана, продавшего ей пагубное зелье, но безуспешно. О том, что к этому причастен я, разумеется, никто не знал.

– И не узнает, – сказала Дорис, крепко сжав руку мужа.

– Одно мне покоя не дает, – негромко продолжил Якоб. – По-моему… по-моему, умершая состояла в родстве с одной из семей, едущих с нами на запад. Вот я и живу, постоянно боясь, как бы меня не разоблачили в дороге.

– Состояла в родстве?

– Да. Возможно, Джордж Доннер покойной не знал, но его жена, Тамсен, ей родственница, я в этом не сомневаюсь.

Дорис взглянула на сидящего рядом по-новому. Какое внезапное, какое жестокое разочарование! Вдобавок, им предстояло долгое путешествие вместе с семьей, которой он причинил зло… дурной знак, дурной – хуже некуда!

– Не волнуйся, Якоб, – сказала она, успокаивая не столько мужа, сколько саму себя. – Выкинь все это из головы.

Однако самой Дорис последовать собственному совету не удавалось никак. Ей с детства втолковывали, что кара за прегрешения может оказаться совершенно неожиданной. Что иногда даже самые незначительные проступки влекут за собой роковые, непредсказуемые последствия. Обман – и смерть ни в чем не повинной девушки – нависли над головой мужа зловещей тенью, разрастающейся с каждой минутой. Действительно, дурной знак, крайне дурной.

Однако ее безоглядная вера в будущее уже не раз была вознаграждена, а ведь жизнь еще в самом начале! Вот потому-то, лежа в постели без сна, в последний раз глядя на звезды за окном их квартирки, Дорис твердо решила положиться на волю судьбы и сейчас.

В конце концов, что ей еще остается?

Август 1846 г.

Глава одиннадцатая

Печенье. Печенье ему понравится наверняка. Кто же не любит печенья?

Протянув руку к остывшему чугунку, служившему дорожной кухонной печью, Элита Доннер задумалась. Сколько бы взять, чтоб никто не заметил пропажи недоеденного? Две штуки, три? Отец неизменно обвинял в пропаже еды батраков (сколько раз «желудками ходячими» их обзывал), а значит, ей, скорее всего, беспокоиться не о чем. Решив, что двух штук вполне хватит, Элита уложила печенье посреди ситцевого платка, а затем добавила к нему оставшееся от завтрака крутое яйцо и обрезки ветчины. Ветчина чуточку заплесневела, но, если проголодаешься как следует, есть вполне можно, а бедный Томас, вне всяких сомнений, проголодался.

Платок Элита свернула узелком, ровным и аккуратным. Неплохо бы ему и попить, и чего-нибудь хорошего отнести, но сидр уже сколько недель, как кончился… Взгляд Элиты скользнул по хогсхеду с пивом. Интересно, удастся ли донести кружку до сарая, где его держат?

Но тут у дверей забубнили на три голоса. Слов было не разобрать, однако Элита узнала говорящих по тону: отец снова ругался с Тамсен, а тетушка Бетси, как обычно, пыталась их помирить.

Выскользнув за дверь, Элита оказалась в гостиной. Как же странно было жить в чужом доме! Каждый держался так, будто сидеть в креслах Васкесов, спать на их простынях под их одеялами, есть-пить из их жестяных тарелок и кружек – дело вполне обычное. Каждый вел себя так, словно все это принадлежит им, хотя настоящие хозяева здесь, совсем рядом, на другом краю форта. Элита слышала, что мистер Васкес с семьей переселился в один из пустых сараев. Выходит, пока они тут роскошествуют, куча малых детишек в курятнике спит?

Казалось, обоз торчит в форте Бриджера уже которую неделю, хотя провели они здесь всего-то несколько дней. Однако за эти дни июль сменился августом, и вечера стали жаркими, как никогда. Оба семейства Доннеров ютились под одной крышей: вечно на кого-нибудь натыкаешься, в двери протискиваешься бочком, спишь по четверо в одной кровати и просыпаешься взмокшей от пота. Вздохнуть свободно – и то негде. Хуже, чем по пути, на тропе. Если ночуешь в шатре, то, по крайней мере, места вокруг полно, а по вечерам сухо и веет прохладой.

Ну и, конечно же, голоса. Да, голоса Элита слышала постоянно, однако в последнее время – в форте Ларами, а теперь и здесь – они сделались назойливей прежнего. Нет, речь шла не о голосах постоянно спорящих да хохочущих спутников. Этих голосов, кроме Элиты, не слышал никто другой. Это они велели ей прочесть те самые письма в Аш-Холлоу. Это они велели держаться подальше от одичавшего человека в курятнике, сидевшего на цепи будто пес, – того, что напал на Мэри Грейвс.

Однако его Элита слышала тоже, даже издалека. Он обладал таким же никому больше не слышным голосом, как и неведомые невидимки, доносившимся до нее в минуты покоя, пугающим до глубины души.

– Нежная, мяконькая, – шептал его голос издали, прямо в ее голове. – Поди сюда, – нашептывал он.

Охваченная любопытством, Элита, однако ж, держалась от него подальше. Может, домашние и считают ее глупышкой, но нет, она вовсе не дура.

Ухода Элиты не заметил никто. Чем заняты падчерицы (так называл их с Лиэнн даже отец), не интересовалась ни одна живая душа. Главное, не срамить отца с Тамсен перед окружающими да вовремя управляться с хозяйственными делами, а там – делай, чего душа пожелает. Как будто обе они – невидимки.

В самом деле, держаться так, чтоб ее не замечали, Элита умела прекрасно. Словно невидимая, бродила она между фургонами, ускользала в леса, а по вечерам даже гуляла среди коров, выпущенных попастись, гладя их мокрые носы и глянцевитую шерстку. Потому и об идущих с обозом, наверное, знала больше любого другого. Знала, что Патрик Брин почти каждый вечер, напившись, дерется с женой, а вдовая Левина Мерфи уделяет ужасно много внимания зятьям, да так, что смотреть неловко. Знала, кто из батраков больше всех проиграл в карты, а кто по утрам, прежде чем обоз снимется со стоянки, тайком от других уходит в лес, помолиться перед дорогой.

А еще видела мачеху, выбиравшуюся из фургона Стэнтона в одиночку, когда отца нигде поблизости не было.

Отцу Элита об этом пока не рассказывала. Отец вполне мог счесть за лучшее не поверить ей, а мачеху она не на шутку боялась – ничего поделать с собой не могла. Кроме того, что за важность? Любому недоумку ясно: мистер Стэнтон влюблен в Мэри Грейвс.

Вечер выдался ясным. Луна заливала двор иссиня-серебристым светом. Мысли щекотали невнятные шепотки, доносящиеся со всех сторон, но Элита знала: на самом деле все это – вновь голоса. Отбросив прочь посторонние мысли, она прислушалась, сосредоточилась. Из домов доносились приглушенные голоса – не те голоса, настоящие; порой то в одном, то другом голосе слышалась злость. Ссорятся. Наверное, опять Эдди с Ридами что-то не поделили.

Ускорив шаг, Элита прошла к амбарам, где, укрываясь от дождя, расположилась большая часть поселенцев. Сквозь щели меж досками пробивались наружу отсветы фонарей, тишину то и дело тревожили взрывы хохота… Сведи вместе любых двух молодых парней, и в скором времени они непременно начнут, если не состязаться в остроумии, так мериться успехами у девиц или длиной пиписек.

Это Элита тоже примечала не раз и не два.

Индейца по имени Томас держали в соседней постройке, по сути – в сарайчике, темном и одиноком на вид. Засадил его туда Джим Бриджер, хозяин форта. Следовало бы ожидать, что мистер Бриджер пожалеет краснокожего мальчика, увидев, что он перенес, возвращаясь назад сам по себе, но нет, мистер Бриджер разозлился так, будто поймал Томаса за попыткой спалить весь свой форт. И даже отвесил ему пару затрещин, и бил бы дальше, не заступись за Томаса мистер Стэнтон. Выглядел мальчик тощим, тщедушным, только глаза блестят из-под длинных темных волос, но когда он поднял голову и встретился взглядом с Элитой, ей сразу же сделалось ясно: нет, он вовсе не тщедушен, не слаб. Огонек в глазах, упрямо сжатые зубы, пружинная гибкость мускулов поразили Элиту, будто удар нанесен не ему, а ей.

Индеец очень напоминал летнюю грозу, и хотя всякий другой назвал бы подобный поступок дурацким, ей захотелось помчаться навстречу этой грозе, чтоб капли дождя нежно (в этом она отчего-то не сомневалась) коснулись щек.

Подойдя ближе, Элита заглянула за угол. Сарай стерегли Уильям и Джордж, двое из сыновей дядюшки Джейкоба. Мальчишкам велели всего-навсего поднять тревогу, если Томас вздумает сбежать, однако двенадцатилетний Уильям и восьмилетний Джордж отнеслись к поручению предельно серьезно, вооружились палками и хлыстами. Но уж Элита-то знала, что избавиться от них легче легкого: в последнее время Уильям начал проявлять интерес к девчонкам – даже к собственным же кузинам, а Джордж увяжется за братцем, куда бы тот ни пошел.

Выходя из-за угла, Элита даже не потрудилась спрятать за спину узелок.

– Привет, – сказала она. – А там, у поилки для лошадей, Мэри Грейвс мыться затеяла. Разделась до панталон.

Этого оказалось достаточно. Мальчишки, забыв обо всем, умчались. Элита осталась с индейцем наедине. При мысли об этом кровь застучала в ушах. Толкнув узкую дверь, она постояла у порога, пока глаза не привыкли к темноте. Внутри пахло лежалым сеном и куриным пером.

– Эй?

Темнота оставалась ровной, недвижной, будто гладь озера.

– Я тут… я тут поесть тебе принесла.

В дальнем углу сарайчика что-то шевельнулось. Элита, не торопясь, моргнула, и из темноты навстречу ей выступил Томас. Близко он не подошел, остановился в потемках, глядя на нее с любопытством, но в то же время холодно. В груди у Элиты затрепетало.

– Меня зовут Элита Доннер, – сказала она, протягивая мальчику узелок. – Ты, наверное, проголодался?

Томас не шелохнулся. Положив узелок на тюк сена, Элита отступила назад. Долгую-долгую минуту спустя, Томас шагнул к узелку. Нет, не прыгнул, и красться, будто зверь дикий, не стал – с достоинством подошел ближе и аккуратно, ловко развязал платок. Держался он прямо, не хуже домашней учительницы.

– Печенье я сама испекла. Прихватила бы к нему и меду, но не сумела придумать, в чем принести…

Мальчишка принялся есть – неторопливо, вдумчиво, только дрожь пальцев и выдавала, насколько он голоден. При виде такой воспитанности Элите захотелось смущенно поежиться. Может быть, как-нибудь пригласить его на семейный ужин? На еде экономить ни отец, ни дядюшка Джейкоб не любят (со слугами – дело другое). Дома, на ферме, к воскресному ужину подавали куриное жаркое, оладьи, томленную в масле зеленую фасоль, свежий кукурузный хлеб, молоко со льда и ягоды со сливками на десерт.

Однако Элита знала: все это – пустые фантазии. Тамсен назвала Томаса грязным язычником. Одним из них ему не стать ни за что.

Но в эту минуту, глядя на него, Элита думала совсем иначе. Прервав еду, он поднял взгляд на нее. Глаза его оказались темны, словно два озерца. Но вот в них что-то блеснуло, и Элита разом смутилась, застеснявшись собственной бесцеремонности. Она настолько привыкла наблюдать за людьми, в то время как те ее не замечают, что устремленный на нее чужой взгляд не на шутку пугал.

Пугал… и в то же время казался просто чудесным.

Покраснев, Элита улыбнулась. Томас ответил на это легким кивком. Допив пиво (от заходившего ходуном кадыка Элита взгляд отвела), он вернул ей кружку и – в этом она была твердо уверена – едва заметно улыбнулся.

Этой награды ей оказалось вполне довольно.

Тем более что голоса в голове, пускай всего на минуту-другую, утихли.

Глава двенадцатая

Записка, прижатая камнем к верхушке огромного валуна, трепетала на ветру, словно белый флаг над сдающейся крепостью. Увидев ее, Стэнтон почувствовал, как и в его груди что-то трепещет в такт.

– «Путь впереди, – вслух прочел Доннер, – труднее, чем ожидалось. В каньон Уибер за нами не ходите. Лэнсфорд Гастингс, эсквайр».

Ветер трепал листок в руке Доннера, точно призрак, стремящийся выхватить, унести записку.

– Какого дьявола? Это еще как понимать? Я думал, он маршрут знает, – выпалил Кезеберг. – Как-никак собственным именем его назвал!

После отдыха в форте Бриджера умами партии овладели странные, непривычные настроения. Да, спутников вполне можно было понять: дикий инцидент с пленником Бриджера, рассказы мальчишки-пайюта по имени Томас… однако Стэнтона не оставляла тревога. Обоз балансировал на лезвии ножа. Что, если, оставшись без помощи Гастингса, поселенцы вскоре перегрызутся друг с другом? Казалось, общее раздражение сгущается, точно туман. Теперь-то каждому сделалось ясно: в этой гонке против них – само время.

Погода изменится, и очень скоро, хотя в эту минуту жара так изнурительна, что даже не верится, будто ей когда-нибудь настанет конец.

Взгляд Стэнтона скользнул по земле.

– Их след довольно отчетлив. Что бы он ни писал, ехать за ними проще простого.

Пробитые предшественниками колеи вывели обоз на тропу сквозь непроглядно густой, темный, непроходимый лес. Дальше тропа терялась из виду за стеною деревьев. Вдали, над уходящим в стороны лесом, возвышалась стена величавых, увенчанных белыми шапками гор. В большинстве своем прожившие всю жизнь на равнинах, подобных гор поселенцы не видали еще никогда.

– Должно быть, там, за горами, уже и Калифорния, – вполголоса выдохнул Патрик Брин, не в силах представить себе, что подобные земли могут тянуться к западу намного дальше.

Стэнтон знал: согласно нескольким существующим картам, как они ни приблизительны, Брин ошибается, но говорить об этом вслух вовсе не собирался.

– Может, и проще простого, только разумно ли? – проговорил Франклин Грейвс.

Все без раздумий обернулись на его голос: к Грейвсу в обозе прислушивались. Возможно, причиной тому был его внушительный вид: от природы высокого роста, Грейвс, долгое время проработавший в поле, возделывая свою ферму, изрядно раздался в плечах.

– Нет, вряд ли, если уж сам Гастингс пишет, что впереди опасно, – продолжал он. – Не стал бы он нас отговаривать, не имея резона.

– Но не можем же мы штаны здесь просиживать, дожидаясь его позволения! – подал голос Снайдер, наемный возница семейства Грейвсов.

Услышав его, Рид отчего-то вздрогнул, втянул голову в плечи. Странно.

Доннер беспокойно перевел взгляд с Кезеберга на Эдди, покосился на колеи, оставленные в пыли колесами фургонов.

– У нас есть краснокожий мальчишка, знающий эти места. Значит, можно двигаться дальше, – рассудил он, явно проверяя, как отнесутся к этой идее спутники.

Выглядел Доннер, будто невзначай сунул в рот камешек, но скорее подавится, чем выплюнет его, у всех на виду расписавшись в оплошности, однако Стэнтона это нисколько не трогало. Доннер из кожи вон лез, лишь бы его выбрали капитаном, а о нелегких решениях, сопутствующих этой должности, видимо, не подумал.

– У меня и так с осью одного из фургонов неладно, – возразил Грейвс. – Я рисковать не могу.

– Нужно послать пару человек вперед. Пусть найдут Гастингса и привезут сюда, – заговорил Рид. – Он нас втравил в беду, так пусть теперь выручает. Я сам поехать могу.

С этим Рид приосанился, расправил плечи. По лбу его градом катился пот. Стэнтон давно удивлялся, отчего он постоянно одет так, будто в суд собирается?

– Ты? Да с чего ты взял, что он тебя слушать станет? – выкрикнул Кезеберг. – Дьявол, тебя же вовсе никто не слушает!

В толпе захохотали. Стэнтону Кезеберг напоминал одного из школьных задир, ради забавы отрывающих крылья стрекозам или топчущих муравьев.

– Я заставлю его прислушаться, – изо всех сил сохраняя уверенность в себе, отвечал Рид. – Однако хотел бы взять с собой еще кого-нибудь. Как говорится, вместе оно надежнее.

Отчего, объяснять никому не пришлось.

Тишина. Только ветер шуршит в палых листьях. Прошлый вечер многие провели за покером, выпивкой да побасенками, и как знать, что творилось под парусиной шатров. Кому охота оставлять этакие удобства, отправившись наугад в неизведанные земли?

Трусы. Только рады взвалить весь риск на Ридовы плечи…

Нет, отпустить Рида за Гастингсом в одиночку, самого по себе, Стэнтон не мог.

– Я готов, – сказал он, шагнув вперед и нарочито не замечая Кезеберга (что думает о нем Кезеберг, Стэнтон знал прекрасно). – Я с Ридом поеду.

В тот же вечер Стэнтон привязал верховую лошадь там, где встал на ночлег, развел костер, распряг волов и выгнал их попастись вместе с прочей скотиной, кивнув тем, кто заступал в ночной караул. Невдалеке гнал волов через луг Франклин Грейвс с одним из сыновей. Увидев Стэнтона, он изменился в лице, и это немедля напомнило Стэнтону слухи, дошедшие до него в форте Бриджера, нелестные домыслы касательно его персоны. Всю правду ему выложил Кезеберг (уж если правда неприятна, Кезеберг, будьте уверены, нипочем не солжет). Кое-кто в обозе принялся гадать: быть может, Стэнтон-то – малость того? Малость умом повредился от одиночества? А если да, не опасен ли для остальных? Услышав от Брайанта, что убийцей сынишки Нюстремов мог оказаться какой-нибудь скорбный разумом тип, затесавшийся в партию, Стэнтон даже не думал примерять роль подозреваемого на себя. Да, до прямых обвинений в его адрес дело пока не дошло: похоже, заходить так далеко никому не хотелось, однако… Как известно, человеческий разум весьма подвержен пагубному влиянию слухов, особенно когда люди напуганы, устали и голодны. Он помнил, с какой готовностью соседи поверили самым худшим сплетням о нем после того, как умерла Лидия. Быть может, те, кто был знаком с ним по Спрингфилду, узнали ее историю? И если да, как скоро они на него ополчатся?

Получив от Эдвина Брайанта добрый совет, Стэнтон его не послушал. Пока был шанс, следовало обзаводиться союзниками, а он… Все прочие одиночки, вроде хворого Люка Хэллорана или старика-бельгийца Хардкопа, прибились к тому или иному хозяйству, нашли себе место у костров и в фургонах людей семейных. В глуши одному оставаться нельзя.

Не стоило сбрасывать со счетов и другую загвоздку – Тамсен. При встречах ее легкая улыбка леденила кровь в жилах, а незримая власть над ним давала знать о себе еще долгое время после ее ухода.

К лугу примыкала вплотную рощица хилых трехгранных топольков, передовой рубеж темного леса, в котором скрылся предыдущий обоз. Нетрудно было вообразить, что лес попросту проглотил фургоны, без остатка, как густая листва поглощает солнечный свет. Вспомнив о хворосте для костра (неплохо бы, чтоб огонь до утра не угас), Стэнтон углубился в чахлую рощицу.

Однако, сделав лишь пару шагов, он вздрогнул от неожиданности: среди деревьев, очевидно, осененная той же самой идеей, расхаживала Мэри Грейвс. Увидев ее, Стэнтон был так удивлен, так рад, что с трудом верил собственным глазам. Уж не чудится ли ему? Но нет: как только под сапогом его треснула ветка, Мэри Грейвс обернулась. Выражения ее лица он в полумраке не разглядел, однако девушка едва не выронила собранный хворост.

– Мисс Грейвс? – заговорил Стэнтон, переведя дух. – Как же я рад этой случайной встрече! Надеюсь, я вас не напугал?

Сказать откровенно, осознав, как часто в последние дни вспоминает о Мэри Грейвс, будто все прочие мысли – сухая листва, разлетающаяся от малейшего ветерка, сам он не на шутку встревожился.

С того самого дня в форте Бриджера Мэри ни разу с ним не заговаривала, но Стэнтон не раз ловил на себе ее взгляд.

– Разве что совсем немного, – призналась она. – Боюсь, после того, что случилось в…

– Я так рад видеть, что с вами все в порядке, – поспешил сказать Стэнтон. Лицо девушки побледнело, и он очень жалел, что напомнил ей о чудовищном безумце, пленнике форта Бриджера. – Сожалею, что до сих пор не нашел времени нанести вам визит.

Еще бы: отец таскается за ней по пятам день и ночь.

Улыбка Мэри выглядела слегка натянутой, но вполне искренней.

– К чему извинения? Я все понимаю.

– Но вам уже лучше? – спросил Стэнтон, вспомнив о царапине на ее плече.

Казалось бы, царапина пустяковая, однако нападавший был невероятно грязен, и ранка легко могла воспалиться, загнить.

– Да, благодарю вас. Царапина оказалась невелика, а мать, едва увидев, что представляет собой этот жуткий тип, заставила меня вымыться уксусом и поташом с головы до ног! Казалось, с меня вся кожа слезет, – со смехом сказала Мэри, машинально поглаживая ладонями плечи. – На самом деле, я рада видеть вас, мистер Стэнтон. Ведь это мне следует просить вас о прощении. Я пришла бы к вам раньше, но отец…

Тут она осеклась, умолкла, и к горлу Стэнтона подступил комок горечи. Значит, все, как он и подозревал…

– Спасибо вам за все, что вы для меня сделали, – закончила Мэри. – Без раздумий на помощь бросились… по-моему, это очень храбрый поступок.

Сколько дней вспоминал он ее глаза… а сейчас с трудом мог взглянуть в них.

– Пустяки. Честно говоря, мне его даже жаль. Как Бриджер с ним обращался, как говорил о нем… будто о звере в зверинце. Мне сразу же вспомнилось…

Кровь в жилах потекла, запульсировала чуть быстрее. В эту минуту ему живо вспомнился тот давний вечер, когда отец Лидии, перебрав виски, отпустил шутку насчет подглядываний сквозь замочную скважину за дочерью, чтоб посмотреть, как та раздевается перед сном. Что могло бы напомнить об этом сейчас, сию минуту, Стэнтон даже не подозревал. Может, все дело в Бриджере, явно наслаждавшемся властью над пленником, глядя, как тот сидит на цепи в темном сарае и мало-помалу сходит с ума?

Мысль оказалась настолько мерзкой, настолько неотвязной, что Стэнтон на миг испугался, как бы она, точно зараза, не передалась и Мэри.

– Что стряслось? Что с вами? – спросила девушка.

Но прежде чем он успел придумать подходящий ответ, неподалеку раздался крик. Обернувшись, оба увидели Франклина Грейвса, бегущего к ним сквозь кусты, напролом. Первым делом он бросил взгляд на Стэнтона, однако тут же обратился к дочери:

– Я же велел не разговаривать с ним.

Под взглядом грозно нависшего над нею отца Мэри даже не дрогнула.

– А я тебе говорила, что он не сделал ничего дурного, – спокойно отвечала она. – Кроме того, его следует поблагодарить. Он ведь меня, позволь напомнить, от нападения спас.

Лицо Грейвса потемнело от гнева.

– Поверь мне, Мэри, от этого человека спасения лучше не принимать. А теперь неси хворост матери, она давно тебя ждет. Ступай, – добавил он, вскинув руку, будто собирается ударить дочь, но вместо этого грубо толкнул Мэри в сторону лагеря. – Живее!

Казалось, злость Стэнтона течет вниз тонкой струйкой, словно по лезвию ножа. Снова… снова отец, проникшийся к нему презрением, ненавистью – и, может быть, даже завистью!

– Не понимаю, чем мог заслужить подобную неприязнь к себе…

Но Грейвс оборвал его на полуслове:

– Чтоб я тебя радом с дочерью больше не видел, слышишь? Мне о тебе все известно. Я знаю, что ты натворил в Массачусетсе.

Массачусетс… это слово прозвучало подобно первому шипению пламени, готового вспыхнуть и поглотить Стэнтона в любую минуту.

Одно хорошо: Мэри уже далеко и ничего не услышит.

Грейвс зло улыбнулся.

– Вижу, ты понимаешь, о чем я. И врать да оправдываться даже не думай: со мной этот номер у тебя не пройдет. Джордж Доннер, видишь ли, знал отца той девушки. Той самой, которую ты обрюхатил и бросил. Доннер мне все рассказал: та девушка с собою покончила, а ты от позора сбежал.

Стэнтона словно ударили по лицу. Этой минуты он и боялся, и, может быть, ждал с тех самых пор, как обоз вышел из Спрингфилда. Иногда ему думалось, что мерзкие слухи последуют за ним хоть на край света. Возможно, эта жуткая в своей извращенности ложь будет тенью, тяжелым бременем тянуться за ним до скончания дней.

А впрочем… сам виноват. Знал ведь, что Доннер с Ноксом приятельствовали, однако по собственной воле бросился в бесконечный водоворот, словно бы задавшийся целью сберечь, сохранить его прошлое. Просто не ожидал, что Джордж Доннер расскажет кому-либо о Лидии. Ну а всей истории Доннер, конечно, не знал – знал только то, что услышал от Нокса, в чем и заключалось самое скверное.

Ободренный молчанием Стэнтона, Грейвс подступил к нему ближе. В ноздри ударила жаркая, влажная вонь гнили из его рта.

– И сколько же лет было той девочке, когда ты с ней так обошелся?

Как ни хотелось дать Грейвсу в морду, Стэнтон сдержался. Говорить он не мог. Застрявшие в горле, слова разрастались, пухли, грозя задушить. Дав Лидии тот самый обет, он давным-давно привык держать правду под спудом. Смолчал, когда все это произошло, и после молчал, какие бы мерзости ни сочиняли о нем массачусетские соседи.

– Выходит, даже отпираться не станешь? – На долю секунды Стэнтону показалось, будто рвущийся в драку Грейвс несколько разочарован. – Так вот: к Мэри близко больше не суйся. Нечего ей ломать себе жизнь ради мерзавца вроде тебя. Еще раз заговоришь с ней, я все, что о тебе знаю, ей расскажу.

Значит, еще не рассказал. И на том спасибо.

Похоже, милосердия иного рода в этом мире с каждым днем меньше и меньше.

Проложенный Гастингсом путь оказался сквернее некуда: один фургон меж деревьев с трудом пройдет. Следуя его тропой вдвоем с Ридом, мимо поваленных стволов да расщепленных пней, покачиваясь в седле в такт мерному шагу лошади, Стэнтон усердно старался выкинуть из головы все мысли о Мэри, о ссоре с Франклином Грейвсом и о покойной Лидии. А что? Может быть, Грейвс насчет него кругом прав. До идеального поклонника ему далеко. Много ли он смыслит в ухаживании за девицами? После Лидии он не мог пропустить ни одной молодой вдовицы или несчастной в браке жены и сам не понимал, сумеет ли когда-нибудь остановиться. Казалось, едва прекратишь снова и снова хоронить горе в новых романах, тут-то тебе и конец.

Вдобавок, богатства и процветания, угодного отцу Мэри, он ей, определенно, не обеспечит…

Как там подшучивала Левина Мерфи на пикнике насчет его одиночества? «Не надоело ли вам, мистер Стэнтон, в холостяках ходить?»

Она представить себе не могла, о чем говорит. Холостая жизнь выгрызла в сердце дыру. Порой Стэнтон всерьез опасался, как бы одиночество не опустошило его изнутри целиком, без остатка.

На первый ночлег остановились, как только солнце ушло за холмы. К удивлению Стэнтона, Рид вернулся из лесу с кроликом. Маленьким кроликом, тощим, однако – все-таки мясо.

– Где вы его отыскали? – спросил Стэнтон, пораженный тем, что Риду удалось хоть что-то добыть, да еще так быстро.

После форта Ларами дичь возле тропы сделалась редкостью. Даже здесь, среди густых лесов, почти не слышалось пения птиц. Вся эта пышная растительность казалась размалеванной декорацией, правдоподобным изображением жизни, созданным из опилок и краски.

Двумя рывками содрав с кролика шкурку, Рид блекло улыбнулся.

– Наверное, повезло. А вон за теми валунами нашелся также родник. Сейчас пристрою кролика над огнем и принесу воды лошадям.

Подозревавший, что у Рида имелись свои причины на время оставить обоз, Стэнтон поехал с ним не без опаски. Кто-кто, а он людей с двойным дном узнавал сразу, однако теперь, вдали от склок, сумел немного расслабиться.

Партию Гастингса они нагнали на следующий же день, держась петлявшей сквозь заросли просеки. Казалось, тропу прокладывали в изрядном подпитии: путь раз за разом упирался в пропасть. Стоя на краю очередного обрыва, Стэнтон увидел далеко внизу каньон, открывающий дорогу сквозь горы, однако спуститься вниз возможности не нашел.

Обоз предшественников застрял в зарослях намертво. Повсюду кипела работа: одни, орудуя топорами, расчищали путь, другие погоняли волов, оттаскивавших с дороги поваленные деревья. Вереница фургонов закупорила просеку, точно пробка бутылку. Тут новоприбывшим бросилась в глаза кое-какая странность: отчего вокруг так мало женщин и вовсе не видно детей? Отчего не горят костры, отчего никто не занят стряпней или стиркой? Отчего вон там, на скальных выступах, стоят двое караульных с ружьями на локте? «Возможно, – подумал Стэнтон, – индейцы их по пути беспокоили».

Стоило Стэнтону с Ридом выехать на просеку, огромный, краснолицый, голый до пояса поселенец замер с занесенным над головой топором. Караульные вскинули ружья к плечу, и это Стэнтону не понравилось вовсе.

– Мы ищем Лэнсфорда Гастингса, – крикнул он, остановившись в достаточном отдалении, чтоб не подставляться под выстрел. – Он с вами?

Все трое встревоженно переглянулись и не ответили.

Молчание нарушил Рид.

– Наш обоз в двух днях пути позади. Мы, как и вы, выбрали этот маршрут, но нашли только записку от Гастингса с советом повернуть назад.

Один из караульных откликнулся мрачным смехом.

– Так, значит, он вам, приятель, оказал немалую любезность. Считайте, что вам повезло, и поворачивайте оглобли.

– В начале тропы нас ждет почти сто человек, – пояснил Стэнтон. – Нам требуются его указания.

– Послушайте-ка, – заговорил краснолицый, качнув топором, – он мало на что пригоден, но мы нуждаемся в нем, чтобы выбраться из этого клятого леса, и вам его не отдадим.

Новая странность. Стэнтон с Ридом озадаченно переглянулись.

– Да ведь мы хотим только поговорить с ним, – сказал Рид.

Тут краснолицый наконец махнул им рукой, подзывая к себе, а караульные опустили ружья. Оба, один за другим, двинулись вдоль длинной вереницы фургонов. За прорехами в пологах виднелись крохотные испуганные лица, детишки жались друг к другу, провожая взглядами чужаков. Ясно как день: здесь что-то случилось, но что?

– А зачем же вам караул? – по-приятельски спросил Рид. – С краснокожими нелады?

Краснолицый утер лоб головным платком.

– Нелады, это точно, да только не с краснокожими. За нами идет какой-то зверь, а может, и не один. От самого форта Бриджера следом тащится.

– Не станет же он среди бела дня нападать, – возразил Стэнтон, однако тут же понял, что из-за густой листвы все вокруг будто в потемках.

– Чаще всего эти твари скотину по ночам резали, а позволить себе пропажи скота мы не можем, – объяснил краснолицый. – Но теперь и собаки начали пропадать… хотя, может, сами сбежали, кто их разберет.

Встревоженный, Стэнтон окинул взглядом подступавшие вплотную деревья.

– А что вы имели в виду, говоря, будто Гастингс «мало на что пригоден»? – кашлянув, спросил Рид.

– Храбрость он всю как есть растерял, – ответил человек с топором. – Сами увидите.

С этим он кивнул на фургон, стоявший чуть в стороне от остальных. Полог навеса был туго стянут кожаными ремнями. Казалось, Гастингс зашил его изнутри. В жизни подобного не видавший, Стэнтон бросил вопросительный взгляд на Рида, но Рид только пожал плечами. Между тем провожатые подходить ближе явно не собирались. Краснолицый, опершись на топор, наблюдал за происходящим с легкой усмешкой.

Не в силах избавиться от ощущения, будто за ними следят – нет, не окружающие, сам лес – Стэнтон шагнул вперед.

– Лэнсфорд Гастингс? – окликнул он, поднявшись на подножку.

Из фургона послышалось шарканье ног.

– Не стреляйте. Мы с другом приехали с вами поговорить. Нам нужна всего пара минут вашего времени.

Ответа не последовало, однако и нового шарканья ног – тоже, и Стэнтон решил принять молчание за знак согласия. Расшнуровав ремни, он влез под полог. Следом за ним в фургон поднялся Рид.

Первым делом Стэнтон отметил, что под пологом пахнет дымом, но не обычным, не дровяным. Казалось, Гастингс жжет травы или цветы, и их запах явственно напоминал о Тамсен, о запахе ее волос в пальцах, о привкусе ее кожи… С деревянных колышков свисали дюжины индейских амулетов из перьев, шнурков и прутиков.

В фургоне царил сущий разгром: пол был сплошь загроможден бочонками, ящиками и хогсхедами. Как только глаза привыкли к сумраку, Стэнтон заметил в углу грузную фигуру хозяина, укрывшегося за обитым кожей дорожным сундуком. В полумраке блеснул ствол ружья. При иных обстоятельствах, в другое время, Лэнсфорд Гастингс мог показаться красавцем: квадратный подбородок, высокий лоб, глаза темные, взгляд проницателен… Сейчас его лицо покрывал слой дорожной пыли, а грязные волосы слиплись в косицы.

Ни на миг не забывая о направленном на него ружье, Стэнтон с опаской двинулся в глубину фургона.

– Лэнсфорд Гастингс? Мы – представители обоза, идущего следом. Мы читали ваши объявления и полагали, что вы дожидаетесь нас в форте Бриджера, чтоб провести по маршруту. Однако, достигнув начала тропы, мы обнаружили вашу записку.

В устремленном на Стэнфорда взгляде мелькнула искорка жизни.

– Так отчего же вы не послушались? Зачем за нами пошли?

– Послушайте, Гастингс, мы прибыли сюда после того, как прочли вашу книгу, – внезапно заговорил Рид, словно бы не заметив предостерегающего взгляда Стэнтона. – Сказать откровенно, добравшись до форта Бриджера и обнаружив, что вас там нет, я был весьма удивлен. Да еще эта записка… Подозреваю, вы – всего-навсего шарлатан. Как вы могли написать все это, когда маршрут…

– Не в маршруте загвоздка, – коротко бросил Гастингс. – Да, маршрут нелегок, но вполне преодолим. Я сам прошел им, – добавил он, покачав головой. – Дело совсем в другом. Нас кто-то преследует.

Амулеты на стенах еле заметно всколыхнулись, будто от прикосновения незримой руки.

Стэнтон нахмурился.

– Да, об этом нам уже сообщили. Дикие звери…

Едва Гастингс поднялся во весь рост, Стэнтон сразу почуял, как от него веет слабостью, страхом, точно от раненого оленя.

– «Сообщили»! Они ничего не понимают. Это не звери – по крайней мере, из тех зверей, что мне известны, – заговорил он. Голос его звучал все выше и выше. – В этих лесах нет дичи, а почему? Потому, что ее не осталось. Потому, что кто-то пожирает все живое вокруг.

– Стая волков, – предположил Рид, но в его голосе чувствовалась тревога. – О волках мы тоже слышали, еще в форте Ларами.

– Нет, – возразил Гастингс, – волки и все их повадки мне прекрасно известны. Это не волки, кто-то другой. Индейцы о них тоже знают, – с отрывистым, сдавленным, точно одышка, смешком добавил он. – Они взяли мальчишку – готов поклясться, не старше двенадцати, и оставили его привязанным меж двух деревьев там, в лесах, за гребнем. Попросту ускакали, а его оставили. Оставили на прокорм неведомой твари. До сих пор его вопли в ушах…

Стэнтону доводилось слыхать о людях, повредившихся разумом в дикой глуши, не выдержавших многолетнего натиска мрачных природных стихий. На миг ему показалось, что Гастингс просто помешан, но нет: несмотря на грязь и дрожь в пальцах, помешанным он не выглядел.

Напуганным – да… но отнюдь не безумцем.

– Сразу же после того, как мы покинули Форт-Бриджер, в обозе пропала одна из девочек, – продолжал Гастингс. Голос его снова зазвучал совсем тихо, понизился едва не до шепота. – Все мужчины в партии отправились искать ее, но без толку. А потом, углубившись в лес еще на пару миль, мы нашли ее тело, разорванное в клочья. Кроме костей, от нее ничего не осталось.

Стэнтону тут же вспомнился мальчишка Нюстремов – его жутко истерзанный труп, и лицо, повернутое на сторону, будто он просто прилег среди травы отдохнуть. Девочку тоже нашли в нескольких милях перед обозом, как и Нюстрема-младшего… При этой мысли у Стэнтона волосы поднялись дыбом. Амулеты на стенах вновь всколыхнулись, хотя под пологом не чувствовалось ни ветерка. Пот заливал глаза. Обвешанные безделками Гастингса, стены фургона навевали тревогу, напоминая о Тамсен.

«Нет, этот хлам тебя не спасет. Их ничему на свете уже не спасти».

Откуда взялась эта мысль, Стэнтон не знал, но в ее верности не усомнился ни на минуту.

– Вы должны передать своим: пусть возвращаются. Езжайте в форт Холл, к северному пути, и как можно скорее. Мне эти люди уйти ни за что не позволят, иначе я умолял бы и меня с собой прихватить. Спасайтесь, пока не поздно!

Заговорил Рид только после того, как застрявший в лесу обоз остался далеко позади.

– Черт побери этого Лэнсфорда Гастингса! В жизни ни одному адвокату больше не поверю, – сплюнув, сказал он. – Как полагаете, он в своем ли уме?

– В своем, – не спеша проговорил Стэнтон. – Полагаю, в своем.

Рид изумленно уставился на него.

– Значит, вы верите в эти россказни о чудовищах в здешних лесах?

– Нет, – отвечал Стэнтон, – в чудовищ не верю. Верю только в людей, ведущих себя как чудовища.

Глава тринадцатая

Через три дня после разговора с Гастингсом они наткнулись на останки мальчишки, о котором он рассказал, двенадцатилетнего краснокожего, привязанного к деревьям.

Руки Рид стер до волдырей, и с терпением дела обстояли не лучше. Поездка ни к чему хорошему не привела. После того как они со Стэнтоном вернулись к обозу и пересказали предостережения Гастингса остальным, партия решила двигаться дальше, несмотря ни на что. Однако Патрик Брин и Франклин Грейвс, не одобрявшие этот маршрут с самого начала, жаловались на трудности всякому, кто согласится их слушать, а вскоре ту же песню подхватили Вольфингер, Шпитцер и остальные немцы. Следовало полагать, им просто не нравился Рид в должности капитана.

Тем не менее деваться Риду было некуда. Услышав новости о Лэнсфорде Гастингсе, Джордж Доннер разом забыл о былом бахвальстве. Попросту тупо глазел на Рида со Стэнтоном, слушая их рассказ, как будто не понимал в нем ни слова.

– Мы совершили страшную ошибку, – без обиняков сказал Рид. – Мы положились на этого человека, а он бросил нас. Обманул. Там, впереди, нас ждет гибель…

Но Доннер лишь покачал головой.

– Дорога отсюда к реке Гумбольдт ни мне, ни еще кому-либо из нас не известна. Наверное, надо бы повернуть назад, северным маршрутом пойти…

– Времени нет: осень скоро, – возразил Рид. – Если сейчас северным маршрутом пойдем, зиму придется пережидать в форте Холл.

Зимовка в форте Холл разорит большинство семейств окончательно и бесповоротно. Немногим из них хватит денег на жизнь до следующего сезона, когда цены в факториях задраны до небес. Фунт муки – полтора доллара, а семья запросто съест этот фунт в один день! При таких ценах половина обоза вымрет от голода, не дотянув до весны.

Дрожащий, вспотевший, Доннер отвернулся от них, наотрез отказываясь что-либо решать. И с тех пор, кроме родных, даже словом ни с кем не перемолвился. Убежденный, что Доннер дал слабину лишь временно, Рид уломал Стэнтона держать язык за зубами, а Джейкоб Доннер согласился держать братца подальше от посторонних глаз, и среди партии пошел слух, будто он захворал.

Поэтому-то возглавить обоз и пришлось ему, Риду. Дня не прошло, как лес обступил их так же, как группу Гастингса, а затем путь круто пошел на подъем. Поутру, на второй день его капитанства, одного из волов в упряжке угораздило захромать, и это окончательно вывело Рида из равновесия. В итоге он, не сдержавшись, сказал Кезебергу какую-то резкость, а подобному субъекту только дай повод, и дело вылилось в шумный скандал, завершившийся лишь после того, как Кезеберга, взявшегося за нож, утащили прочь силой.

Атмосфера в обозе час от часу накалялась: у каждого на душе кошки скребли. Охваченный ужасом при мысли, что их обоз застрянет в зарослях так же, как обоз Гастингса, Рид отправил вперед, на разведку, Уильяма Фостера с Уильямом Пайком, доводившихся друг другу свояками, а остальным велел валить лес. Еще предложил каждому сдать в общий котел все съестные припасы и впредь раздавать их по норме, но тут его живо заставили заткнуться, а кое-кто пригрозил вздернуть Рида на первом же суку, если он еще хоть раз заведет об этом речь.

После того как обоз остановился на ночь, в лес, пользуясь временем, оставшимся до темноты, пока охотиться не стало слишком опасно, одна за другой выдвинулись небольшие охотничьи партии. Свежего мяса осталось совсем немного, а забивать скот никто не желал, и потому все физически крепкие (и даже не слишком физически крепкие, вроде Люка Хэллорана) обладатели ружей отправились на поиски дичи.

Рид плелся в хвосте одного из отрядов, с Милтом Эллиотом и Джоном Снайдером во главе. Ружье оттягивало плечо, руки мучительно ныли, натруженные топором, а сам Рид до сих пор ломал голову над тем, что услышал накануне от Снайдера, специально ради этого последовавшего за ним в лес.

– Знаешь, Рид, что с тобой не так? Людей ты не понимаешь вообще.

– За тобой послушно пойдут только овцы. Остальные считают, что обойдутся и без тебя.

– Эти тебя слушать не будут, если заставить не сможешь.

Бродяга, без определенных занятий, двадцати пяти лет, Снайдер всю жизнь только и делал, что хулиганил да за коровами бегал с кнутом. Рид на пустом месте, из ничего, создал мебельный бизнес, а во время Войны Черного Ястреба водил роту в бой с сауками и кикапу.

И все-таки Снайдер был совершенно прав: людей Рид не понимал.

Солнце почти зашло, а охотникам до сих пор не попалось никакой живности, даже суслика или хоть одной куропатки, однако никто не осмеливался повысить голос, опасаясь спугнуть удачу. Со страхом вслушиваясь в праздную болтовню идущих впереди, Рид беспокоился все сильней и сильней: разговоры Снайдера с Эллиотом с каждой минутой внушали все меньше доверия. Зная, что Рид все слышит, Снайдер нарочно, жестокой забавы ради, дразнил его. Однако чего же он намеревался достичь вечером накануне? Предостеречь Рида? Припугнуть?

– Люди делятся на два сорта. На овец и тех, кто их режет. Гляди, не забудь, из каких я.

Да, если Снайдер что-либо и умел, так это заставлять людей делать, что ему требуется. Всего-то один взгляд из-под тяжелых век, одно движение могучей руки – и дело в шляпе.

Если б Рид мог повернуть время вспять, ни за что бы с ним связываться не стал. Тут он дал промах и теперь никак не мог выкинуть из головы руки Снайдера, и страх перед ними – огромными, грубыми, сильными – каким-то непостижимым образом превратился в неодолимое, болезненное влечение.

Глупо все это. И, хуже того, – смертельно опасно.

Скажи не то слово не тому человеку, и запросто можешь оказаться в тюремной камере, дожидаясь окружного судьи. О таких случаях Риду рассказывал Эдвард Макги. Приходится ухо держать востро и действовать по возможности…

– Бог ты мой! – зло, во весь голос вскричал Снайдер и разразился замысловатой руганью.

Собачонка Хэллорана жалобно заскулила, и Рид ускорил шаг. Может, им наконец дичь подвернулась?

Однако за поворотом Рида ожидало такое зрелище, что желудок чудом не вывернуло наизнанку. Меж двух деревьев висели останки мертвого тела: запястья туго стянуты веревками, плечи развернуты в стороны орлиными крыльями, шея обмякла, голова безжизненно склонена книзу… и это практически все. Конец спинного хребта болтался в воздухе так, что позвонки казались бусинами на шнурке. Мяса на позвонках почти не осталось. Внизу, на земле, белели продолговатые кости ног пополам с осколками ребер, буйно истоптанная трава почернела от запекшейся крови.

– Это еще что за дьявольщина? – выдохнул Милт Эллиот, едва не споткнувшись о крохотного терьера Хэллорана, принюхивающегося к костям.

Рид никак не мог отвести взгляда от головы мертвого, превращенной мухами в кровавое месиво. Какие-то твари (птицы?) добрались и до глаз. Страшная, должно быть, смерть… хотя поди знай – может, умирать от голода и жажды еще того хуже. Однако молчать нельзя. Надо бы высказаться, пока Снайдер, Эллиот и Хэллоран не принесли новости в лагерь и там все черти с цепи не сорвались.

– Гастингс об этом рассказывал, – сказал он. – Это все краснокожие. Какой-то индейский обряд.

– Обряд? – прорычал Снайдер. – Что за обряды такие, мать их?..

Обнажив огромный охотничий нож, он принялся пилить одну из веревок, пока та не поддалась. Труп маятником качнулся влево, освобожденная рука мертвого чиркнула по земле.

Рид не сказал ничего. О страхах Гастингса они со Стэнтоном договорились никому не рассказывать. «Какая-то тварь идет по следу обоза»… да это только сильнее всех перепугает! Впрочем, ответа Снайдер явно не ожидал: подобно многим другим, индейцев он боялся и разобраться в каких-либо их поступках даже не пробовал.

– А не похоже ли все это на парнишку, что мы нашли в прерии еще перед фортом Ларами? – спросил Снайдер, пинком отшвырнув прочь терьера Люка Хэллорана, примерившегося погрызть одну из пястных костей. – А ну брось! Так не годится. Нельзя пса приучать к человечине, не то, глядишь, во вкус войдет!

– Куинси, к ноге!

Хэллоран позеленел с лица. Чахотка иссушила его до костей. Чудо, если протянет еще хоть месяц…

Снайдер нагнулся, чтоб отнять кость у его пса, но пес вдруг огрызнулся и тяпнул Снайдера за руку. На месте укуса немедля набухли алые капли крови.

– Вот же скотина безмозглая…

Невольно припав ртом к прокушенному запястью, Снайдер снова отвесил терьеру пинка, но промахнулся, а пес прыгнул к его ноге. Тогда Снайдер без лишних слов направил на пса ствол ружья и спустил курок. Ружейная пуля угодила псу прямо в брюхо. Пожалуй, ничего жутче воя подстреленной собачонки Рид в жизни еще не слыхал: пронзительный, исполненный муки и удивления, он казался почти человеческим.

Хэллоран был человеком робким – в терминах Снайдера, «овцой», да еще изрядно ослаб от болезни, однако гнев придал ему сил. Бросившись к Снайдеру, Хэллоран сгреб здоровяка за грудки, но тот без труда оттолкнул его прочь.

– Какого дьявола? Какого дьявола ты пса моего убил?

В поисках поддержки Хэллоран оглядел остальных, но Рид отвел глаза в сторону. Бросить Снайдеру вызов не рискнул бы никто, а уж он, Рид, – особенно. Уж он-то знал, на что Снайдер способен, знал, как сильны его руки, и в доказательство осведомленности мог предъявить синяки.

– Твоя шавка на меня бросилась, – заявил Снайдер, – так что я в своем праве. Во всякого пса, что на меня бросится, я всажу пулю без разговоров.

– Да он тебе кожу едва прокусил, – возразил Хэллоран. По подбородку его текла кровь: очередной приступ кашля не прошел даром. – Может, мне тебя теперь пристрелить?

Сбитый с ног хлесткой пощечиной, Люк Хэллоран плашмя рухнул на землю. Рид невольно втянул голову в плечи. Снайдер только захохотал.

– Кончай скулить, – сказал он. – Только беды себе наживешь.

Что там еще говорил Снайдер вечером накануне? «По-твоему, ты знаешь, как жизнь устроена. Так вот: ни хрена ты о жизни не знаешь. Бесят меня подобные типы. Ты, мать твою, так бестолков, что сам собственной бестолковости не понимаешь».

Хэллоран перевернулся со спины на живот, поднялся на четвереньки, все тело его затряслось от нового приступа жестокого кашля, изо рта потянулись к земле нити вязкой кровавой мокроты. Охваченный отвращением, Рид отвернулся. В эту минуту он был противен самому себе. Он должен был заступиться за Хэллорана, но страх не позволил.

Снайдер с Эллиотом двинулись к лагерю. Рид остался на месте, глядя, как Хэллоран, весь в грязи, ползет к своему псу.

– Идем, Люк. Оставь его.

Вокруг почти стемнело, и Риду отчаянно не хотелось отстать от остальных.

Но Хэллоран даже не поднял взгляда.

– Его надо похоронить. Не могу же я так его здесь и бросить. Поможешь? Хоть с этим-то ты мне поможешь?

Отвращение Рида сменилось злостью. Земля тверда, как камень, лопаты у них с собой нет. Уж не рассчитывает ли Хэллоран руками могилу псу выкопать? Вдобавок, пора бы подумать о завтрашнем дне, еще одном дне тяжких трудов, расчистки тропы… и как знать, сколько подобных дней им предстоит пережить?

– Оставь этого чертова пса, – сказал Рид, поправив ружье на плече. – Или сам оставайся здесь, в темноте, поглядеть, вправду ли за нами следует какая-то тварь.

К немалому его облегчению, Хэллоран поднялся на ноги. Злость уступила место неудержимому стыду, стыду такой силы, что тошнота подступила к горлу.

Возвращаясь в лагерь, Рид старательно делал вид, будто не слышит негромкого плача Хэллорана.

Глава четырнадцатая

Все говорили, что это чудо. Чудо, милость Господня, верный знак того, что Бог не оставил их в трудный час.

Нет, спутников Тамсен ни в чем не винила – ведь милости, милосердия им не хватало в той же мере, как и всего остального. Вдобавок, чем еще объяснить случившееся с Хэллораном? Будь она вправду ведьмой, как все говорят, возможно, нашла бы ответ. Приметы, знамения, отпугивающие дьявола амулеты, умение прозревать будущее в движении облаков… все, чем она занималась, не давало ей никакой тайной силы – лишь привлекало внимание, причем все более нежеланного сорта.

Однако какая-то сила, коснувшись Хэллорана, исцелила его.

С того самого вечера, как подстрелили его песика, он целую неделю не мог поднять головы. Да, песика жаль, но Хэллоран позволил себе привязаться к собаке сверх всякой меры. Даже позволял псу кусать, грызть его ради забавы, будто родитель, не знающий, как приструнить ребенка. Кровью Хэллоран теперь харкал постоянно, хотя всеми силами старался это скрыть, задыхался по нескольку часов кряду.

Тамсен о нем заботилась и даже брала в их фургон, когда он был слишком слаб, чтобы держаться в седле. Откуда взялась эта жалость к нему, она не понимала сама: возможно, причина заключалась лишь в том, что он, подобно самой Тамсен, для всех чужой, одинок, всеми вокруг презираем. Тамсен кормила его с ложечки похлебкой из грибов, что удавалось собрать дочерям – другой пищи его желудок больше не принимал. Девочек она с ранних лет обучила отличать желтое кружево лисичек от смертоносных грибов-зонтиков, а прежде чем пробовать что-либо незнакомое, показывать находку ей. (Ядовитые грибы Тамсен, когда требовалось, собирала сама, и губительных зонтиков, тщательно вычищенных, высушенных, готовых к смешению с домашней настойкой опия, у нее имелась добрая пригоршня, но все припасы она держала под надежным замком, подальше от спутников.)

Отчего Хэллоран отправился на запад, Тамсен даже не догадывалась. Перед отправкой хворь ему пришлось скрыть, иначе его, одиночку, не имеющего ни волов, ни фургона, ни родственников, что могли бы о нем позаботиться, в обоз бы просто не взяли. С другой стороны, никто не думал, что путь окажется так тяжел. Одно из двух: либо их партии с самого начала исключительно не везет, либо все, кто ходил этим маршрутом до них, лгали – лгали в газетах и даже с книжных страниц, как тот же Лэнсфорд Гастингс (подлый, низкий субъект, и вдобавок, как выяснилось, помешанный – еще один повод для обиды на мужа, поверившего каждому написанному Гастингсом слову). Вот и Хэллорана заманили на запад только затем, чтоб он встретил смерть в диких дебрях…

Но как-то поутру дыхание Хэллорана выровнялось, пот на лбу высох. К концу первого дня выздоровления он уже мог гулять по лагерю без посторонней помощи, хотя не слишком-то долго, и больше не кашлял. А вечером следующего дня, после ужина, больше часа играл на скрипке. Прежде, в благополучные для него времена, игра Хэллорана нравилась каждому. Стоило ему взяться за смычок, вокруг собиралась толпа, и все хоть на время, хоть ненадолго, забывали раздоры и распри. Никто не лез в драку, никто не грызся друг с другом. Большинство поселенцев предпочитали мотивы задорные, бойкие, джиги и рилы, под которые порой могли от души поплясать, но Тамсен куда больше нравились печальные песни: на ее взгляд, окрестным землям гораздо лучше шла меланхолия.

Но в тот вечер он играл рилы с такой быстротой, что смычка не углядишь, и пытавшиеся угнаться за ним танцоры без сил попадали наземь.

– Если дело так и дальше пойдет, я смогу забрать вещи из вашего фургона и снова ехать дальше на муле, – сказал Хэллоран. – И семью вашу больше не стану обременять.

– Только не торопите события, – предупредила Тамсен.

Разумеется, его выздоровлению она была рада, а как же иначе? Рада… но и напугана происшедшим, сама не зная отчего. Казалось, Хэллоран не просто вернулся к жизни, но начал жить заново: стал разговорчивее, лучился небывалой радостью, с новообретенным оптимизмом смотрел в будущее.

– Вначале надо бы убедиться, что вы в порядке и полны сил, – объяснила она.

Сказать откровенно, Тамсен привыкла к постоянному присутствию Хэллорана в фургоне у заднего борта или у их костра, где он, обложенный одеялами, присматривал за стряпней. Когда она настояла на том, чтоб уделить ему место в фургоне, Джордж решил, что супруга повредилась умом, однако заботы о Хэллоране доставляли необычайно мало хлопот. На всякое проявление милосердия он откликался целым потоком шумных, затейливых благодарностей, играл с малышами, пока хватало бодрости, а, выбившись из сил, слушал рассказы Тамсен о молодости – о том, как ей довелось учительствовать в Каролине. Не самые радостные времена: в те дни она была бездетной юной вдовой на собственном попечении… однако та, прошлая жизнь, так отличалась от жизни с Джорджем, что Тамсен порой сомневалась: уж не приснилось ли ей это все?

Двадцати пяти лет, Хэллоран слегка напоминал ей Джори, а Джори всю жизнь служил Тамсен чем-то наподобие компаса. Брата она не видела уже много лет и порой думала, что ее разум непроизвольно ищет сходство с Джори во всех окружающих без разбору.

Случалось даже, что Хэллоран казался учтивейшим из влюбленных: застенчивая улыбка, любезность во всем… хотя это ей, следовало полагать, тоже только мерещилось.

Руки его были тонки, изящны – по-видимому, благодаря игре на скрипке. Порой… порой, дав волю воображению, Тамсен представляла себе, как эти руки касаются ее тела.

Искала ли она их или они, эти мрачные, задумчивые люди с их тайнами, отыскивали ее сами? Надолго ни один не задерживался, однако воздействие их оставалось при ней, заставляя желать большего, наподобие кое-каких вызывающих привыкание трав, слишком быстрый отказ от коих чреват неуемной дрожью и головокружениями.

Любезность Хэллорана только усиливала эту тягу, возобновляла ненависть к Джорджу. Казалось, под взглядом законного мужа все тело зудит, цепенеет, а в сердце рождается знакомое, привычное желание выкинуть что-нибудь безрассудное, взбрыкнуть, освободиться.

Однако Хэллоран, как только ему полегчало, забрал пожитки из фургона Доннеров. Чего только не говорили вокруг о его чудесном исцелении! Впрочем, этого и следовало ожидать. Тамсен его околдовала, Тамсен чары на него наложила… Слухи ей пересказывала Бетти Доннер, делая вид, будто стесняется их, но в душе радуясь возможности покуражиться над Тамсен.

Но ничего. Нестрашно. Бывало, о Тамсен сочиняли гораздо худшее.

Чахотку, дошедшую до такой степени, как у Хэллорана, переживали немногие, однако Хэллоран нередко первым откликался на призыв запрягать, а вечером укладывался спать последним. Позаботившись о собственных нуждах, он ходил по воду и по дрова для соседей, как будто затем, чтоб спалить в работе лишние силы.

Тамсен бы радоваться, но нет: все это, скорее, внушало страх.

Хэллоран стал другим. Как, Тамсен понять не могла, но знала: он изменился.

В то утро, когда он, твердо решив вернуться к самостоятельной жизни, начал увязывать вьюки и грузить их на спину мула, она посоветовала выждать еще день-другой, и Хэллоран довольно резко ответил: он, дескать, знает, что делает. А ведь раньше он никогда не рычал на нее, не огрызался, как бы скверно себя ни чувствовал… Изумленная Тамсен не заговаривала с ним до самого вечера – лишь наблюдала, с какой безумной энергией он суетится вокруг. В эти минуты Хэллоран напоминал муху в склянке, отчаянно бьющуюся о стекло в поисках выхода.

Дальше все сделалось только хуже. Ведя мула по узкой тропке перед огромным фургоном Ридов, Хэллоран заспорил с одним из Ридовых возчиков, убеждая его, что сверх меры громоздкая повозка увязнет в мягкой земле (однако тут он оказался совершенно прав: чтоб вытащить застрявший фургон, понадобилось удвоить число волов в упряжке).

А самое скверное, на следующий вечер, когда Хэллорана попросили поиграть чуток после ужина, он разбил скрипку о камень. До смерти, сказал, надоели докучные просьбы сыграть.

Все вокруг, пораженные, смолкли, а на глаза Тамсен, непонятно, отчего, навернулись жгучие слезы. Люк Хэллоран любил свою скрипку, точно родную дочь, и Тамсен снова подумалось: нет, это не он, Люк Хэллоран мертв, а его место занял кто-то другой.

Бред, очевидный бред. Скорей уж, его изменили недели болезни, а может, он отроду был таков, только хворь все это заслоняла.

Думая о предстоящем путешествии, Тамсен вполне представляла себе ожидающие ее дорожные тяготы, и голод, и вездесущую несмываемую грязь, липнущую к телу, точно вторая кожа. Не думала лишь об одном – о людях. О том, что будет окружена множеством посторонних людей, неспособных совладать ни со странными, необъяснимыми предрассудками, ни с внезапными буйными переменами настроения.

Обоз шел в тени хребта Уосатч уже неделю. С наступлением темноты прохладнее не становилось, и Тамсен отчаянно хотелось вымыться, хоть ненадолго почувствовать себя чистой, пусть даже к утру все тело снова покроется коркой грязи.

С мытьем пришлось подождать, пока домашние не устроятся у шатров, иначе ни о каком уединении и разговора быть не могло. Джейкоб начал читать детям вслух, а Джордж, прикрыв глаза, принялся попыхивать трубкой, совсем как дома, по вечерам, устроившись в любимом кресле. Но здесь, в пыли, под сводом неласкового неба, его ежевечерний ритуал казался нелепым, неуместным, едва ли не жестом отчаяния, как будто, закрыв глаза, Джордж пытается вообразить, что вернулся домой, или уже в самой Калифорнии.

Укрывшись от остальных за одним из фургонов, Тамсен наполнила водой самый большой котел и поставила его греться над угасающими углями. Ветерок доносил до нее голоса соседей, но соседи расположились на ночлег в отдалении. Нет, в обозе Доннеров не чурались, однако положение самой видной, самой влиятельной семьи в партии они утратили. Впрочем, что бы о ней ни думали спутники, Тамсен знала одно: поднять настроение ей может только мытье. Стоит вымыться – на душе сразу же станет легче. Отложив в сторону блузу, чулки и юбку, она осталась в корсете и нижней юбке, обмакнула в согретую воду мочалку из ветоши и принялась, не спеша, смывать с тела пыль пополам с потом. Горло, затылок… а затем, приподняв подол нижней юбки, заняться длинными, стройными ногами… Да, мокрая ветошь способна творить истинные чудеса! Стоило легкому бризу коснуться лодыжек и бедер, Тамсен едва не застонала от наслаждения, однако, начав распускать шнуровку корсета, вдруг замерла.

Что-то переменилось.

Кто это движется там, в темноте?

Волосы на затылке встали торчком. Что б ни насторожило ее – шум ли, движение, Тамсен твердо знала одно: за ней наблюдают.

Взгляд Тамсен скользнул по кустам, по мрачной, косматой тени деревьев… Нет, никого.

Тамсен несколько успокоилась. Похоже, небылицы о чудищах в темноте, о волках величиной с лошадь подействовали и на нее. Неловко, путаясь в шнуровке, она вновь принялась за корсет. Как тихо вокруг… а ведь Джейкоб, разумеется, еще не закончил чтение. И остальные, разумеется, еще не отправились спать.

Конечно, она не одна. Солнце всего час как село, и спутники еще на ногах, заняты делом, гонят скотину на выпас, стирают, моют посуду после ужина.

Справившись со шнуровкой, Тамсен распахнула корсет, обнажила грудь, но на сей раз вечерний бриз ожег тело прохладой до дрожи. Тут-то она и увидела силуэт, мелькнувший в тени деревьев. Двигался он проворно, и при том – на двух ногах.

Рука сама собой потянулась к блузе, к чему угодно, лишь бы прикрыть наготу, однако другой рукой Тамсен подхватила фонарь, подняла его вверх, направив луч на деревья, на частое кружево ветвей в вышине. Незваный гость поспешил скрыться в зарослях, но свет фонаря на миг выхватил из мрака его лицо – бледное, узкое, алчущее.

Хэллоран. Подглядывал…

Не успела Тамсен закричать, как он скрылся из виду.

Превозмогая дрожь в пальцах, она принялась одеваться. Этот взгляд… нет, нет, не вожделеющий: в нем чувствовалось нечто гораздо глубже, нечто звериное, дикое. Где же она в последний раз видела дочерей, невинных доверчивых девочек, полюбивших Люка Хэллорана, подружившихся с ним? Помнится, Лиэнн сидела с маленькими, сосала леденец и слушала дядюшку Джейкоба. А Элита? Элита с ними была?

Подбежав к костру, Тамсен не на шутку перепугала родных, собравшихся вокруг Джейкоба. Джордж заморгал, словно не понимая, откуда она появилась.

– Как, вымыться удалось? – спросил он.

Тамсен не ответила. Элиты среди остальных не оказалось.

Да, глупость все это. Мнительность. Пустые страхи. Скорее всего, Элита просто потеряла счет времени, как обычно, задумалась, загулялась, ловит в ручье головастиков или лазает по деревьям в поисках брошенных птицами гнезд. Как-то на днях Тамсен застала дочь что-то шепчущей себе под нос, а, стоило ей спросить, во что Элита играет, та побледнела и разозлилась.

– Это не игры, – огрызнулась она.

От подобных привычек дочь следует отучить – ради ее же блага.

А уж гулять сегодня по лесу одной Элите не следовало тем более.

Первым делом Тамсен устремилась в заросли у ручья. Именно такие места нравились Элите больше других: дикие заросли камыша и осоки, воздух сладок от птичьих трелей…

– Элита Доннер! Ты здесь?

Отклика не последовало. Вокруг было тихо, как в церкви. Слишком тихо, по словам остальных, и Тамсен с этим вполне соглашалась. Казалось, все живое, даже птицы, поспешило сбежать отсюда подальше.

– Элита! Отзовись сию же минуту!

В камышах зашуршало. Сердце с силой застучало о ребра.

– Элита?

На этот раз сдержать дрожь в голосе не удалось.

– Боюсь, это всего-навсего я.

Да, то была всего-навсего Мэри Грейвс, широким шагом (ноги – что камышинки) вышедшая из зарослей ей навстречу.

– Элита пропала? – спросила она.

– Вовсе нет, – резко ответила Тамсен. Сама она думала именно так, однако, услышав те же слова от Мэри, прониклась к ней искренней неприязнью. – Просто пошла погулять, я уверена.

Обе уставились друг на дружку. Разглядеть Мэри вблизи Тамсен удалось только сейчас. Возможно, вполне привлекательна, вот только подбородок слишком квадратен, а глаза для такого лица, определенно, великоваты… и, может быть, до сих пор девица, хотя всего несколькими годами младше Тамсен.

Не это ли и привлекло к ней Стэнтона? Его внимание к Мэри от Тамсен отнюдь не укрылось. Наверное, дело в том, что на женщину неопытную легче произвести впечатление. Забавно: как охотно мужчины заводят интрижки с женщиной опытной (на их взгляд, шлюхой), однако вполне согласны довольствоваться теми, кто покорится им, будто вол под ярмом!

– Я вовсе не хотела вас напугать, – сказала Мэри. – Просто увидела, что вы идете сюда, а мне… а мне нужно поговорить с вами наедине.

– Мне сейчас не до этого.

Пускаться в объяснения Тамсен не стала. Объяснений Мэри Грейвс не заслуживала.

Однако, стоило двинуться дальше, Мэри заступила ей путь.

– Прошу вас. Разговор – всего на минуту, – сказала она, будто собравшись придержать Тамсен за плечо, но вовремя передумав. – Я только хотела спросить, отчего вы меня невзлюбили.

Тамсен на миг онемела. Еще немного, и ей стало бы жаль эту девчонку! Казалось, Мэри растеряна, будто ребенок, увидевший яблоко, взлетевшее в небо вместо того, чтоб упасть. В то же время Тамсен охватила нешуточная злость: Мэри явно считала, будто Тамсен непременно должна ей ответить, а между тем девица не столь наивная вмиг догадалась бы обо всем сама.

В ином расположении духа Тамсен, пожалуй, расхохоталась бы. Пожалуй, даже объяснила бы, что к чему. Чарльз Стэнтон остановил выбор на Мэри, но это не значит, что все остальные непременно должны ее полюбить! Мэри увела у нее Стэнтона походя, не приложив к этому ни малейших усилий. Возможно, даже сама того не желая.

И Тамсен имела полное право ее невзлюбить.

Но, разумеется, вслух она ничего подобного не сказала. Просто подобрала подол юбки и, переступив через поросшую травой кочку, обошла Мэри Грейвс стороной.

– Не понимаю, о чем вы, – безмятежно ответила она. – А еще, полагаю, у нас обеих хватает куда более важных забот.

Но Мэри не отступалась. Двинувшись следом, она без труда поравнялась с Тамсен, пристроилась рядом, в ногу.

– Я вам не нравлюсь, – упорно продолжала она. – Вы меня избегаете, я же вижу. Мне только хотелось узнать отчего. Может быть… – Мэри закусила губу. – Может быть, из-за мистера Стэнтона?

Услышав его имя, произнесенное Мэри, Тамсен невольно вздрогнула.

– При чем здесь мистер Стэнтон? – спросила она, отметив как холодно, глухо, будто сквозь толстый слой льда звучит ее собственный голос.

Мэри задумалась. На миг Тамсен показалось, что ей не хватит духу продолжить, но наконец Мэри Грейвс откашлялась и…

– Люди разное говорят, – просто сказала она.

«Разное»… еще одно слово, означающее дикие небылицы, лживые слухи вроде тех, что распускали о ней в Северной Каролине, пока она не уехала в Спрингфилд.

– Если вы твердо уверены, что я – ведьма, – ответила как-то Тамсен той жене проповедника, не один год оскорбительно, беспощадно над ней издевавшейся, – разумно ли с вашей стороны меня раздражать?

Страх на лице склочной бабы доставил ей пусть недолгое, по-ребячески глупое, но явное удовольствие. В этом и состояла беда женщин вроде Пегги Брин с Элеонорой Эдди: боятся, вечно боятся, то одного, то другого, и всякий раз – не того, чего следует.

Соблазн выложить Мэри всю правду казался неодолимым. Может, и впрямь рассказать ей о Стэнтоне то, чего она вовсе не ожидает, чтоб в голове прояснилось? Да, он силен и умом не обижен, но в отношении чувств – хоть собственных, хоть чувств окружающих – безалаберен и безответственен. Созданный для одиночества, в душу он никого не впустит дальше порога.

«Нет, девочка, таким, как он, сердца лучше не отдавать».

Однако Тамсен понимала: что она ни говори, беда Мэри так ли, иначе, стороною не обойдет. При этой мысли в глубине души затеплилась крохотная искорка злорадства.

– Меньше сплетников слушайте, – только и сказала она.

Прежде чем Мэри Грейвс успела хоть что-то ответить, невдалеке закричали, окликнув Тамсен по имени.

Решив, что это Джордж, Тамсен обернулась на крик, однако голос принадлежал вовсе не Джорджу. Из-за кустов нетвердым шагом, согнувшись, держась за живот, будто подстреленный, выступил Люк Хэллоран.

Все его новообретенные силы, энергия и здоровье исчезли, как не бывало. Потрясенная его видом, Тамсен оцепенела от ужаса. Он явно был при смерти: глаза устрашающе выпучены, губы растянуты в жуткой улыбке, обнажившей воспаленные десны и два ряда гнилых зубов, жилы на шее, на плечах, на ладонях вздулись канатами…

– Миссис Доннер, – повторил он, потянувшись к Тамсен.

Тамсен невольно сделала шаг назад, хотя обоих разделял неширокий ручей. Споткнувшись о кочку, Люк Хэллоран с плеском рухнул на колени, в воду, но вместо того, чтоб подняться, пополз к ней.

– Помогите. Прошу, помогите.

Вмиг позабыв о том, кто подглядывал за нею из зарослей, Тамсен ответила тому, о ком заботилась, кого приютила у собственного костра. Устыдившись неосознанного желания не приближаться к нему, она бросилась прямо в ручей, зачерпнула горстью воды и поднесла сложенные ладони к его губам.

– Ступайте за помощью, – велела она Мэри. – Сам он до лагеря не дойдет, придется нести.

К чести Мэри, та не завизжала, не рухнула наземь без чувств, не стала затевать споров, а, развернувшись, со всех ног бросилась к лагерю.

Пить Хэллоран отказывался наотрез – только стонал от боли, а ее мольбы открыть глаза будто не слышал вовсе. Вблизи Тамсен чудом не поперхнулась: пахло от него так, словно он давно мертв.

Однако, как только Мэри скрылась из виду, Хэллоран открыл глаза и с неожиданной силой вцепился Тамсен в запястье.

– Миссис Доннер… Тамсен, – заговорил он, притянув ее к себе, да так близко, что его дыхание обдало жаром щеку. – Вы ведь мне по-прежнему друг? Вы были так добры ко мне, только вы и помогли мне, когда я захворал…

– Тс-с-с. Успокойтесь. Конечно, я вам по-прежнему друг, – заверила его Тамсен.

Округлившиеся глаза его ярко блеснули, словно бы замерцали во мраке внутренним светом, и Тамсен вновь пришли в голову мысли об одержимости, о ком-то другом, вселившемся в его тело, отчего Хэллоран и изменился до неузнаваемости.

Попытка высвободить руку оказалась бесплодной: его хватка была слишком сильна. Откуда у умирающего столько сил?

Вдоль спины зябкой волной пробежала дрожь.

– Те, остальные – они, не задумываясь, бросят человека с голоду умирать, даже если еды у них предостаточно. Только о себе и пекутся. Их бы воля, я бы умер давным-давно.

– Прошу вас, мистер Хэллоран…

Пульс страха обрел постоянный, единый ритм. Дрожь охватила все тело. От вони мертвечины трудно было дышать. Что с ним стряслось? Да, Тамсен знала: хворь может возобновляться, но не с такой же быстротой, чтобы за час лишить человека всех сил!

– Прошу вас, мистер Хэллоран. Вам нездоровится. Успокойтесь. Я позову на помощь.

– Никто другой помочь мне не может, – сказал он. Его улыбка сменилась гримасой боли. – Я умираю, Тамсен. Потому и пришел к тебе. Однажды ты спасла меня… спасешь ли и в другой раз?

Дышал он с великим трудом. Пришлось подождать, пока ему не удастся снова набрать в грудь воздуха.

– Выполнишь ли… мою просьбу?

– Разумеется, – заверила его Тамсен, но голос ее прозвучал не слишком твердо.

Зачем она только оставила фонарь на берегу? Тьма сделалась так непроглядна, будто вокруг Тамсен сомкнулся огромный кулак.

Хэллоран снова прикрыл глаза. Пальцы, сжимавшие запястье Тамсен, ослабли, однако он все еще пытался что-то сказать – шептал, шептал едва слышно, ни слова не разберешь, снова и снова, снова и снова… Сомнений быть не могло: эти отрывистые слова стоят ему всех оставшихся сил.

Прекрасные руки, и нежные карие глаза, и мягкий, приветливый нрав – все это сгинуло, поглощенное пожиравшей его неведомой хворью. Глядя на Хэллорана, Тамсен с удивлением осознала, что вот-вот расплачется, а он все говорил, говорил.

– Я вас не слышу, – негромко сказала Тамсен. – Успокойтесь, Люк, помолчите.

Однако Хэллоран упорно старался ей что-то сказать.

Тамсен наклонилась ниже – так низко, что его губы, вновь шевельнувшись, коснулись щеки. Теперь она наконец расслышала его слова.

– Я голоден, – снова и снова твердил он исполненным муки шепотом. – Я голоден, Тамсен.

Тут Хэллоран вновь поднял веки, и Тамсен не увидела в его глазах ничего, кроме глубоких ям… а еще отметила, что он улыбается.

С улыбкой он сбил ее с ног, опрокинул на спину, а сам легко, упруго вскочил, прижал ее к земле, и Тамсен поняла: все прочее было ловушкой, наживкой, предназначенной лишь для того, чтоб подманить ее ближе, застать врасплох.

Навалившись на нее сверху, Хэллоран поднял нож. Откуда он его вытащил?

– О многом я не прошу.

– Пожалуйста…

Голос Тамсен дал слабину. Мысли смешались. Все это сон, не что иное, как сон, ночной кошмар, от которого пробуждаешься с криком, застрявшим в горле. Этот безумец – не Хэллоран.

– Пожалуйста, позвольте мне встать.

Но он только крепче сжал хватку.

– Тебе и невдомек, каково это – голодать. Что это за мука. Голод опустошает. Голод – все, о чем я способен думать. Даже кровь моя голодна.

Нагнувшись, он уткнулся лицом в ее шею, вдохнул полной грудью запах ее тела, точно пес, принялся слизывать с ее кожи пот, и это надломило Тамсен, лишило воли. Казалось, в этот миг непоправимо рухнула некая незримая преграда, казалось, одним движением он свел на нет все труды Господа, превратив Тамсен из женщины в тряский ком неразумной плоти.

– Я мог бы отнять то, что нужно, у тебя или у одного из других. Ты ведь видишь, прекрасно видишь, как это для меня просто?

Он сделался вездесущ, окружал Тамсен со всех сторон. Его тяжести, его вони, его голоду не видно было конца.

– Мог бы, но так поступать не хочу. Куда лучше, если ты поделишься со мною сама, по дружбе.

Сосредоточиться помогла боль в стиснутых запястьях. Мэри отправилась за помощью. Помощь она приведет, приведет обязательно. Нужно только одурачить его, подыграть, потянуть время, пока кто-нибудь их не отыщет.

– Разумеется, – ответила Тамсен. – Разумеется. По дружбе.

Да слышит ли он ее?

– Я ведь всегда заботилась о вас, помните?

Говорить становилось трудней и трудней: он был куда тяжелее, куда сильнее, чем следовало. Говорят, сумасшедшие обладают невероятной силой…

От ужаса потемнело в глазах. Удастся ли, сумев освободиться, убежать от него? Рискованно: что, если догонит?

Безумец по-прежнему всем весом прижимал Тамсен к земле, однако руку с шеи убрал.

– Ты обещаешь помочь? – наконец сказал он. – Обещаешь не позволить мне проголодаться?

Тамсен едва-едва сумела кивнуть. Чуть поразмыслив, он приподнялся… и Тамсен, освободившись от его тяжести, сумела выхватить у него нож.

Как только пальцы ее сомкнулись на рукояти, за спиной послышался шум – топот, шуршание камышей, треск сухих веток и голоса.

– Сюда, сюда! Вон там! – крикнула Мэри Грейвс.

Тамсен едва не всхлипнула от облегчения. Спасена. Спасена.

Однако Хэллоран в тот же миг разительно изменился – по крайней мере, так уж ей показалось. Все существо его на глазах, в один миг исказилось, вывернулось наизнанку, будто где-то внутри него пришли в движение шестерни какого-то дьявольского механизма, приводной ремень коего тянется прямиком в ад. Распалось на части и превратилось в нечто совершенно иное. Теперь перед нею стоял не Хэллоран – и даже не человек. Глаза его почернели от края до края, остекленели, утратили всякое выражение, словно пара глубоких колодцев, лицо сузилось, из пасти пахнуло кровью. Казалось, долгое время таившийся в нем зверь вырвался на свободу, разорвав в клочья человеческий облик.

Стоящий напротив оскалился.

– Дай же мне нужное, не то силой возьму… Я голоден. Голоден…

В лице его не осталось ничего человеческого.

Тут на прогалину с топотом выбежала Мэри, а он, обнажив клыки, слегка подался назад, и Тамсен, со странным спокойствием осознав, что ее ждет гибель, вогнала острие ножа в его шею, под подбородок, рванула лезвие из стороны в сторону, рассекая упругие, неподатливые жилы и хрящ гортани. Миг, и ладонь залила струя крови – теплой, почти горячей.

Глава пятнадцатая

КЕМБРИДЖ, ШТАТ МАССАЧУСЕТС

Дорогой Эдвин!

Надеясь, что это письмо догонит тебя в самом конце великой Орегонской Тропы, пишу тебе, как ты и советовал, прямо в форт Саттера. Твоим участием в сей грандиозной всеамериканской авантюре я, друг мой, ни в коей мере не удивлен, поскольку все это весьма под стать твоей безоглядно храброй, пытливой натуре. Завидую, весьма сожалею о том, что не могу составить тебе компанию, однако я реалист и слишком привычен к комфорту цивилизованной жизни, чтобы принять этакий вызов. Вдобавок, моя новая должность здесь, в Гарвардском университете, сама по себе сулит множество приключений самого авантюрного толка, и этого мне, пожалуй, для счастья вполне довольно.

Мы уж два месяца, как переехали из Кентукки в Кембридж. Тилли подыскала нам меблированные комнаты в весьма милом домике на Принс-стрит, успела сдружиться с целой компанией профессорских жен и полагает, что слишком скучать по кентуккийской глухомани ей не придется. В последнем своем письмеце ты сообщил о помолвке, чему оба мы очень рады. Я твердо держусь мнения, что человеку куда лучше жить в браке, чем одному на всем белом свете.

Однако позволь перейти к главной причине, в силу коей я тебе и пишу, к событию, которое ты можешь найти весьма интересным – как раз в духе разработанных и столь целеустремленно развиваемых тобою гипотез. Недавно случилось мне свести знакомство с английским врачом, приехавшим в Гарвард ради обмена опытом. Зовется он Джоном Сноу, нравом спокоен, впечатляюще высоколоб, глаза просто-таки лучатся интеллектом. Познакомились мы на факультетском чаепитии, и после беседы о недавней вспышке черной оспы далеко к западу от Бостона он признался, что сомневается в верности общепринятого мнения, относящего распространение болезней на счет скверного воздуха. Усомнившись в оном, Сноу исследует иные возможные причины зарождения хворей и полагает, что теория миазм[11] слишком уж изобилует несообразностями, а в зарождении миазматических болезней виновен совсем другой, пока неизвестный медицинской науке возбудитель. Результаты исследований заставили Сноу по-новому взглянуть и на саму природу заболеваний, и на способы, коими самые специфические, самые разнообразные заболевания распространяются среди нас, никем не замечаемые, пока вдруг не пробудятся к жизни и иногда – в случае, скажем, тифа либо холеры – принимают масштаб эпидемий. Среди возможных разносчиков незримого болезнетворного начала он упоминал даже людей или животных, совершенно здоровых на вид.

Спору нет, разговор оказался безумно интересным. Сноу полон идей – идей новых, однако ж настолько близких к некоторым мыслям, высказанным тобой во время наших бесед, что мне подумалось: да, если я когда-либо отважусь рассказать кому-либо о том, что мы с тобой наблюдали в Смитборо, то только ему. Риск тут, конечно, немал: вряд ли подобные разговоры разумны с точки зрения политической, но кому как, а мне Смитборо который год не дает покоя – жжет изнутри, всеми силами рвется на волю.

Посему я пригласил Сноу к приватному разговору и описал тот экстраординарный случай подробно, не упустив ни одной детали, вплоть до самых причудливых. К концу рассказа он просто остолбенел. Когда я спросил, не доводилось ли ему когда-либо слышать о подобных казусах, он промямлил, что никогда в жизни не слыхал ни о чем похожем. Тогда я поинтересовался, чем, на его взгляд, можно объяснить явление, коему мы с тобой стали свидетелями. В ответ он воззрился на меня – угрюмее некуда.

– Описанное вами – всего лишь языческие суеверия, неужто вы сами этого не сознаете? – спросил он с тем самым странным акцентом, что свойственен уроженцам Англии. – Между тем мы, позвольте напомнить, люди науки, и посему мой вам совет: ищите объяснения в мире естественном. Апелляции к сверхъестественным сферам бессмысленны.

Боюсь, я совершил прискорбную ошибку: перескажи он нашу беседу на факультете, меня сочтут ужасающе суеверным, что, несомненно, на пользу моей репутации не пойдет.

И все-таки его отповедь помогла мне узреть свет истины. Советую тебе, Эдвин, немедля бросить эту затею с поисками сказаний об индейских богах, меняющих облик, днем становящихся людьми, а по ночам обращающихся в зверей. Отыщется ли разгадка сей тайны в сфере естественного (на чем настаивает Сноу), я, Эдвин, судить не могу. Все красоты, все разочарования мира природы состоят в бесконечности ее разнообразия. Не обольщайся ложной надеждой: может статься, ответов нам не найти никогда.

Впрочем, довольно слов. Если ты не послушаешь моего совета – а кому, как не мне, знать, сколь это вероятно, – бога ради, не рискуй понапрасну. Прошу тебя, прислушайся хоть к другому совету старого друга, всем сердцем желающего хоть когда-нибудь встретиться с тобой вновь: купи лучшую лошадь, какую только можешь себе позволить, не разъезжай по неизведанным землям один, аптечку пополняй регулярно, а, главное, всегда, всегда носи при себе заряженный револьвер.

Твой верный друг,

Уолтон Гау

Глава шестнадцатая

– Это не я, Элита. Передай мачехе: я не виноват.

Тело Хэллорана еще не перенесли в лагерь, а Элита его уже слышала – поначалу неясно, урывками, будто голос, доносящийся издалека, с порывами призрачного ветра. Но вскоре слова зазвучали куда громче, настойчивее:

– Прошу тебя. Скажи ей. Скажи. Мне очень жаль.

Элита (плевать, видит ли ее кто) зажимала ладонями уши. Оставаясь одна, она пробовала урезонить Хэллорана, но он ее, похоже, не слышал.

– Прошу тебя. Чудовище, боровшееся с Тамсен на земле… это был не я. Помешать я ничем не мог, но… это не я, не я…

С тех пор как обоз миновал форт Бриджера, голоса совсем распоясались. Единственным знакомым среди них был голос Люка Хэллорана, неделю истлевавшего в их фургоне, застряв между жизнью и смертью. Теперь Элите сделалось ясно, что остальные тоже мертвы, да и несли они, по большей части, какую-то околесицу: редко-редко, когда хоть словцо разберешь. Иногда разговоры их вообще начинались с середины, как будто это она, Элита – незваная гостья в собственной голове, а не наоборот.

Конечно, поведать обо всем этом Тамсен Элита попробовала. Мачеха верила во множество странных, потусторонних вещей. Элита сама видела, как тщательно Тамсен плетет обереги из стебельков розмарина, как мажет за ушами дочерей смесью борца с лавандой, чтоб демоны их не тронули…

Однако, услышав имя Хэллорана, Тамсен окаменела лицом и схватила Элиту за плечи.

– Об этом – ни единой живой душе, – сказала она. – И я чтоб таких разговоров больше не слышала. Поклянись.

Конечно, Элита послушалась, так как очень перепугалась: Тамсен стиснула ее плечи до синяков. Сама Тамсен была испугана тоже – и происшествием с Хэллораном, в лесу, и тем, что о ней говорили теперь в обозе. До смерти Хэллорана Тамсен и даже Элиту повсюду сопровождало шипение да перешептывание, а теперь перешептывания, совсем как голоса в голове, переросли в настоящий гомон. Говорили, будто Тамсен опоила беднягу колдовскими снадобьями, превратила в демона, сделала любовником, свела с ума. Будто убила его, чтобы напиться крови, выцеженной из мертвого тела.

Теперь никто из спутников с Тамсен не разговаривал. Тяжесть всеобщей неприязни чувствовала даже Элита. Завидев ее приближение, люди бочком-бочком расходились в стороны. Никто из девушек, кроме Мэри Грейвс, не ходил стирать, пока Тамсен на берегу, а если вместо нее стирать шла Элита, ей приходилось выслушивать уйму насмешек и ругани.

Какое бы несчастье ни постигло обоз, во всем винили Тамсен. Да, Тамсен прекрасно удавалось делать вид, будто ее это вовсе не задевает, но по ночам Элита нет-нет да слышала ее плач.

Самой ей притворство никак не давалось. Казалось, Элита вот-вот сгорит от стыда. Однако голоса по-прежнему толпились, гудели в голове, нашептывали ужасные вещи, оставляя внутри глубочайший туннель одиночества, как будто слова их – острые, вполне осязаемые – опустошают душу. Как же хотелось ей мира, покоя, тишины…

Но голос Хэллорана – негромкий, размеренный гул, увлекающий в царство ужаса пополам со стыдом – не умолкал ни на миг. Хэллоран во всех подробностях толковал о том, чего ей совсем не хотелось бы слышать. Рассказывал о голоде, гнездящемся не в желудке, а в самой крови, всепоглощающем, отравляющем тело, словно нечистая рана. Рассказывал о сладком запахе человеческой кожи, о ни с чем другим не сравнимой сытности человеческой крови, о влечении к крови, овладевшем всем его существом. Он утверждал, будто стыдится этого, однако о теле Тамсен поминал с вожделением, а в самом мрачном, злом настроении нашептывал Элите такие извращенные гадости, что вовек не забудешь.

– Интересно, какова ты на вкус?

– Интересно, каково будет тобой угоститься?

– Начну с чего-нибудь маленького – с мизинца ноги, или с мягкого, нежного ушка…

Элите все чаще и чаще хотелось зайти подальше в реку и утонуть. Холодное, темное безмолвие речных волн, смыкающихся над головой, начало сниться ей по ночам.

Вскоре она так и сделала.

Тамсен отправила ее к реке со стиркой, пока родные распрягали волов и разбивали лагерь, устраиваясь на ночлег. Топиться в тот самый вечер Элита вовсе не думала, но, остановившись в тени высокого берега, глядя, как на воде играют отблески заходящего солнца, стараясь не замечать назойливого гула призрачных голосов в голове, вдруг поняла: выход только один, и этот выход – вот, прямо перед ней. Река манила, будто кровать, застланная свежим бельем. Звала к себе, будто дом родной.

Тут Элита на минутку задумалась, не оставить ли на берегу башмачки: обувь – вещь дорогая, какой смысл губить их, когда еще сестренкам вполне пригодятся… но нет. Нет. Вдруг, задержавшись, она передумает? Сойдя с камней, Элита ступила в нежно журчащую воду. Вода оказалась холоднее, чем она думала, но Элита, не останавливаясь, двинулась дальше, и вскоре вошла в реку по пояс. А, кстати, не набить ли карманы камнями? Однако юбки и без того отяжелели настолько, что трудно было идти. Течение тянуло вбок. Чуть дальше, впереди, белели буруны: там река обретала полную силу. Если повезет, на стрежне ее собьет с ног и понесет вниз.

Тогда выйдет так, будто ее вины тут нет. Будто тонет она не по собственной воле. Жизнь и смерть ее окажется в руках Господа, и она не утратит надежды на его милость. Об одном только Бога попросит: пусть все закончится поскорей.

Вода достигла груди. Элита невольно ахнула. Держаться на ногах становилось все тяжелее: течение трепало юбки, увлекало за собой. Вдруг голоса в голове стихли, сменившись приливом страха. Перед глазами мелькнуло лицо младшей сестренки и лицо Томаса, однако сожалеть о сделанном было поздно: слишком здесь глубоко. В намокших юбках, в корсете, сдавившем грудь так, что духа не перевести, обратно на берег не выбраться. Решившись позвать на помощь, Элита повернулась к берегу, но поскользнулась на камне, споткнулась, и студеная, точно лед, вода хлынула в ноздри, в рот, ослепила.

Как она ни брыкалась, выпутаться из юбок не удалось. Вдобавок, Элита уже не понимала, в какой стороне поверхность. Течение несло, швыряло ее из стороны в сторону, не позволяя вдохнуть. Все вышло вовсе не так, как ей представлялось, – ничуть не похоже на мирный, покойный сон. Легкие заныли, требуя воздуха, но вместо воздуха в раскрытый рот, в горло, хлынула речная вода. Жаждущее жизни тело взорвалось нестерпимой болью.

И тут голоса зазвучали вновь, загомонили яростней, злее прежнего, пока Элите не сделалось ясно: это они, они тянут ее за ноги, вертят ей как хотят, волокут в глубину, под пенные буруны.

Здесь, под водой, с ней не осталось никого – никого, кроме них, голосов.

– Ну вот, девочка, ты и моя…

Этот голос ей был незнаком.

– Ко мне, Элита, ко мне, – едва ли не со слезами взмолился Хэллоран. – Нежная, сладенькая Элита…

Вдруг чьи-то руки схватили ее, потащили наверх. Вынырнув из воды, хватая ртом воздух, Элита увидела перед собой Томаса. Течение отнесло Элиту ярдов на сто, а Томас, вскарабкавшийся на упавшее дерево, перехватил ее и, кряхтя от натуги, втянул к себе. В глазах помутнело от слез, из горла хлынула вода с привкусом рвоты.

Пока оба осторожно, дюйм за дюймом, не перебрались на берег, пока дрожь и кашель не унялись, Томас не сказал ей ни слова, не прикоснулся к ней, не смотрел в ее сторону, когда она плакала. Но вот Элита наконец успокоилась, принялась искать носовой платок, и Томас подал ей тряпку – мокрый, но чистый лоскут от нижней рубашки.

– Зачем? – коротко спросил он.

Элита совсем выбилась из сил. Ноги подкашивались, в горле першило. Казалось, укутанная курткой Томаса, она уснет у него на руках… однако иного ответа, кроме правдивого, ей в голову не пришло.

– Я слышу голоса мертвых, – сказала она. – Они говорят со мной… ужас, что говорят. Мне так захотелось покоя…

Стоило Томасу вскинуть голову, длинные пряди черных волос упали ему на глаза. «Подстричь бы его», – невольно подумала Элита, хотя, казалось бы до стрижки ли тут, когда кругом такое творится?

– Еще мальчишкой, – так Томас говорил всякий раз, вспоминая о жизни в племени и никогда не говоря «до того, как меня заставили жить среди белых», – я слышал, что духи могут разговаривать с людьми. Голосом ветра, воды и даже деревьев.

Элита, покачав головой, перевела дух. Долгий, прерывистый вдох рассек, отворил легкие, словно острая бритва.

– Нет, я не о том. Я о… о тех, кто действительно мертв. Ты, наверное, думаешь, будто я умом повредилась.

Томас задумался.

– Когда убили моих родителей, – помолчав, сказал он, – я, кажется, несколько раз видел их, приглядывающими за мной. Но они ни слова мне не сказали.

Элите вспомнилось, как к ней однажды пришла настоящая, родная мать. Приходила она только раз, в тот самый день, когда отец снова женился и Тамсен перебралась в их дом. Выглядела она всего-навсего тенью в изножье кровати, однако Элита сразу же поняла, кто это.

– Не печалься, – сказала ей мать. – Твой отец в ней очень нуждается.

Томас пожал плечами.

– Священник, – продолжал он, – сказал, будто я видел их только потому, что очень хотел этого. Сказал, все дело только в моей голове. После этого я их больше не видел.

– Так, по-твоему, все дело – в моей голове?

Выходит, она в самом деле повредилась умом?

– Нет, – покачав головой, ответил Томас. – По-моему, священник ошибся. Я думаю, родители больше не приходили, потому что убедились: со мной все окей. И потому что знали: дальше я должен жить сам по себе.

Когда отец взял в жены Тамсен, Элита жалела себя – словами не передать. Казалось, весь мир перевернулся с ног на голову, казалось, отец предал покойную мать. Каково же тогда пришлось Томасу, потерявшему и родителей, и свое племя, и вообще все, что знал? Этого ей даже представить не удалось. Откуда же в нем взялось столько сил?

– Значит, ты веришь в духов и другие такие же мрачные штуки? – спросила она.

Но Томаса ее мысль ничуть не смутила и не испугала.

– Да, верю.

– Я тоже.

Томас придвинулся немного ближе, коснулся коленом ее колена, и Элита невольно вздрогнула.

– Я расскажу тебе об одной вещи. До сих пор я не рассказывал о ней никому.

Тут он ненадолго умолк. Элита, затаив дух, ждала продолжения.

– В лесах мы с мистером Брайантом встретили охотников из племени уашо. Мистер Брайант не знал их языка, а я знал.

Голос его звучал хрипло. Сидел он совсем рядом, и Элита, случайно дотрагиваясь до него, чувствовала, как холодна его кожа. Как будто ему тоже страшно.

– Уашо рассказали мне о демоне – о неугомонном, вечно голодном духе. Таких расплодилось много. Они надевают кожу тех, кого сожрут.

Духи, рыщущие по лесам в облике человека… «Легион имя мне, потому что нас много». От Марка святое благовествование, глава пятая, стих девятый…

Томас покачал головой.

– Думаю, ты права. Думаю, мертвые говорят, когда разозлены или чем-то обеспокоены. Думаю, без духов тут не обошлось. Думаю, нам есть, чего бояться. Наверное, мертвые предостерегают тебя. Предупреждают: там нас кто-то ждет, – сказал он, кивнув в темноту.

В памяти сразу же всплыл тот мальчишка, сын Нюстремов. Поглядеть на него Элите не разрешили, да не очень-то и хотелось, но от людей она слышала многое. И голод, о котором твердил голос Люка Хэллорана… Однако не мог же Хэллоран оказаться злым духом индейцев уашо! Это же просто вздор.

– Потому ты и сбежал? – спросила Элита.

Томас, поколебавшись, кивнул.

– Очень уж испугался, – пояснил он.

С глубоким вздохом высвободив руку из-под куртки, Элита коснулась его плеча. На ощупь плечо Томаса холодным уже не казалось – наоборот, от его тела повеяло жаром.

– И я не виню тебя в этом, – сказала она.

Томас повернулся к ней. В темноте оба придвинулись друг к другу еще ближе.

– А тебе страшно? – шепнул он, коснувшись кончиком пальца ее запястья.

На сей раз Элита вздрогнула совсем по другой причине. Дыхание Томаса защекотало щеку, длинные ресницы выглядели мягкими, будто птичьи перышки.

Его губы на губах… Забавно как-то. Ничего плохого, просто неожиданно. Чуть влажные, слегка прохладные, нежные. Первый в жизни поцелуй… При этой мысли сердце сжалось в груди. Пожалуй, вещь вполне безобидная – отчего только родители и проповедники такой шум поднимают вокруг поцелуев? А Томас, как будто знал, чего ей хочется, поцеловал ее снова. Второй поцелуй оказался куда увереннее, и в груди что-то затрепетало. Казалось, душа ее – птенчик малиновки, маленький, едва оперившийся, пытающийся взлететь.

Обнявшись, они посидели рядом еще минуту-другую. Все это время Элита грелась в лучах тайной радости (ах, если б она не кончилась никогда… но этому, конечно же, не бывать), но в конце концов отстранилась от Томаса.

Если задержаться сверх меры, отец или мачеха отправятся ее искать.

* * *

Все еще мокрые от речной воды, юбки по пути к лагерю, через лес, липли к ногам, хлопали по лодыжкам, но это Элиту нисколько не волновало. Пусть даже Тамсен накричит на нее, отругает за то, что изгваздалась… а, ладно. Плевать.

Выйдя на очередную прогалину, она нос к носу столкнулась с Джоном Снайдером и Льюисом Кезебергом, двумя самыми несимпатичными ей типами на весь обоз. Вся радость, все хорошее настроение мигом угасло, точно пламя свечи, задутой крепким порывом ветра.

Оба несли с собою лопаты. Прежде чем Элита успела, развернувшись, шмыгнуть обратно в заросли, ее заметили, и Снайдер направился прямиком к ней. Крепкий, как буйвол, он обладал точно таким же диким, буйволиным взглядом, то и дело закатывал глаза так, что видны одни только белки.

– Кто это тут у нас? Уж не девчонка ли Доннеров почем зря вокруг лагеря шастает?

Кезеберг смерил Элиту взглядом, от которого ей сразу же стало не по себе.

– Ты что тут делаешь совсем одна?

«Берегись», – неожиданно громко прозвучал в голове голос Хэллорана. На сей раз он казался скорее другом, чем незваным гостем.

Элите вмиг вспомнились слова Томаса. «Наверное, мертвые предостерегают тебя»…

На вопрос Кезеберга она решила не отвечать. Нравится им считать ее обычной дурочкой, значит, она так себя и поведет.

– А вы двое что здесь с лопатами делаете? – спросила она.

– Только что закончили Хэллорана закапывать, – пояснил Снайдер. – Не бросать же так: ведь все вокруг провоняет.

Кезеберг снял шляпу. С лицом его что-то было не так, только Элите никак не удавалось понять, что именно. Казалось, перед ней изваяние из твердого, цельного камня, однако если свет падает под нужным углом, в камне видна уйма трещин.

– О-о, а я как раз шла за него помолиться, – сказала она.

– Чтоб мамкин грех замолить? – В улыбке Кезеберга мелькнуло что-то омерзительное. – А, ладно. Все равно опоздала.

– Помолиться никогда не поздно, – напомнила Элита, шагнув в сторону, чтоб обойти обоих, но Кезеберг ухватил ее за предплечье.

– Брось, не выдумывай. Твоя мама спасибо не скажет, если я отпущу тебя бродить одну по лесу в такой поздний час, – сказал он.

Пальцы его были сильны, влажны, необычайно горячи.

– Пустите!

Элита рванулась прочь, но Кезеберг отпускать ее не спешил – наоборот, чуть вывернул руку так, что Элита негромко вскрикнула. Снайдеру выходка Кезеберга пришлась по вкусу: оба захохотали.

– Ты, знаешь ли, уже не ребенок. Ты – все равно что женщина, а значит, одна из лагеря лучше не уходи. А то еще кто-нибудь из парней неверно это поймет. Подумают, будто кровь у тебя разыгралась.

Элита всерьез собралась звать на помощь. Может, жена Кезеберга недалеко и услышит… хотя что в этом толку: ей бы самой кто помог. Однако Кезеберг выпустил руку Элиты и подтолкнул ее на прощание так, что она едва не споткнулась.

– Захочется погулять среди ночи, зови меня, я о тебе позабочусь, – сказал он.

Снайдер снова загоготал, а Кезеберг присоединился к нему, и Элита со всех ног бросилась к лагерю. Смех, доносящийся сзади, жег уши огнем.

Глава семнадцатая

СПРИНГФИЛД, ШТАТ ИЛЛИНОЙС, АПРЕЛЬ 1846 г.

Сок из вишневого пирога багровой струйкой потек по подбородку, и Левина Мерфи поспешно потянулась за салфеткой. Недопечен… начинка не загустела и слишком красна. Сама она испекла бы пирог куда лучше, но говорить об этом Мейбл Франклин прямо в глаза даже не подумала. В конце концов прощальный пикник устроен не ради кого-нибудь – ради нее.

Семью Левина перевезла в Спрингфилд всего год с месяцем тому назад, сразу же после смерти мужа, и весь этот год жила здесь как на иголках.

Франклины ее понимали. Франклины тоже все чувствовали. Даже здесь, в Спрингфилде, где народ, говорят, к чужим относится снисходительнее, во взглядах людей на рынке нет-нет да и мелькал страх, не говоря уж о всяческих перешептываниях. Да, сколько бы люди ни делали вид, будто эта страна может стать домом любому, кто пожелает сам пробивать себе путь в жизни, неправда все это. Неправда. Не разделяешь их веры – и отношение к тебе уже совсем другое. Господь тот же, только книга не та, однако все вокруг смотрят на тебя косо, не доверяют.

Ну что ж, Левина им тоже доверять не спешит.

– Еще кусочек, миссис Мерфи?

Отрицательно покачав головой, Левина опустила взгляд, увидела, что ее руки тоже испачканы пирогом, и обмерла. На миг ей почудилось, будто пальцы не в вишневой начинке – в крови. В крови мужа.

– Должно быть, очень вам неспокойно перед отъездом? – продолжила Мейбл. – Даже не знаю, как это вы решились! Это какая же храбрость нужна!

Левина понимала: речь вовсе не только о подготовке к отъезду. Речь обо всем.

Женщина, в одиночку поднявшая, вырастившая такую большую семью, в городке вроде Спрингфилда казалась дивом, но оставаться в Нову после всего случившегося она со спокойной душой не могла. Сколько мужчин убито, сколько семей выгнано из дому! А злодейское убийство самого Джозефа Смита? Похоже, где бы мормоны вместе ни поселились, кому-нибудь их соседство непременно придется не по душе.

– По-моему, просто кошмар, – не унималась Мейбл. – Разлука со своими…

Она что же, вправду не понимает? Так безопаснее. Чем больше рядом мормонов, тем верней жди беды.

– Со мной семья, – ответила Левина, – и мне этого довольно.

Как только позволили приличия, она молчком отправилась восвояси. Нет, обид Левина ни на кого не держала, но прекрасно понимала, что некоторые о ней думают. Будто она отступилась от Господа, только бы шкуру спасти.

Шагая через пастбище, она с улыбкой оглянулась на двор Франклинов, оставшийся позади. На пикник собрались все ее подруги, и открывшееся зрелище исполнило сердце радости пополам со щемящей тоской. Золотые поля, бледно-синее небо; юбки женщин, вздувшиеся на предвечернем ветру, точно паруса кораблей у самого горизонта; детишки – в том числе пятеро ее собственных и трое внучат – играют в прятки среди кукурузного поля… Чудесный городок этот Спрингфилд. Спокойный, мирный, в скором времени он стал ей словно родным. Вот только как знать, надолго ли весь этот покой?

Нужда погнала ее к дальней границе покоса, прочь от веселья и шума. За холмиком показался крестьянский дом – обветшавший, осевший, посеревший от непогоды. Семья, что жила здесь, отбывала на запад в среду, с тем же обозом. Отца семейства Левина видела раз или два. Неприветливый, только недавно женился, фамилия забавная… как его, Кляйнберг? Нет, Кезеберг, вот как.

Вспомнив постоянную злость на его лице, взгляд, от которого кровь стынет в жилах, Левина вздрогнула, плотнее закуталась в шаль. О старике-дядюшке этого типа, многие годы тому назад жившего у племянника, она тоже многое слышала. В городе старика боялись. По рассказам местных, был он просто чудовищем. Поговаривали, будто он был замешан в какой-то загадочной трагедии на море, и даже каким-то образом приложил руку к смерти несчастной чахоточной девушки, одураченной неким жуликом, торговцем «целебными снадобьями». Еще говорили, что от старика постоянно слегка пахло кровью, точно в сарайчике, где недавно закололи свинью.

Склонив голову, Левина направилась домой, продолжать сборы в дорогу: среда на носу. Путь предстоял неблизкий, однако в конце путешествия ее ожидала свобода вроде той, о которой писали, о которой мечтали отцы-основатели. Свобода от страха. От предчувствий беды.

Сентябрь 1846 г.

Глава восемнадцатая

Джеймс Рид готов был подумать, что худшее позади. К тому времени, как обоз (наконец-то!) перевалил хребет Уосатч, миновал череду заросших трехгранными тополями каньонов, все стерли ладони до кровавых мозолей, до ломоты натрудили спины. Наградой за труд оказался долгий, пологий спуск – пустячная прогулка для изнуренных волов и людей. Поселенцы вмиг воспрянули духом, заговорили между собой: да, худшее позади…

Так говорили до тех самых пор, пока впереди не показалась первая полоса иссохшей белой земли.

Сияющая белизной, без единой травинки, земля впереди казалась снегами, простершимися от горизонта до горизонта. Навстречу повеяло вонью. Посреди высохшей, растрескавшейся пустыни, точно открытые раны, зияли лужи белой стоялой воды. Для питья вода не годилась – это сделалось ясно после того, как одна из коров, напившись ее, захворала.

С невиданной, небывалой жарой Рид столкнулся в первый же год жизни на американской земле. Ему было всего десять, однако то лето он до сих пор помнил во всех подробностях. Жил он на табачной плантации, куда мать нанялась в прачки, и сам зарабатывал кое-что, трудясь в поле, вместе с рабами, по весне обрезая вершки табачных кустов, а летом убирая созревшие листья.

Работа на табачной плантации вообще тяжела, а тем летом казалась просто невыносимой. Выросший в холоде, в сырости ирландской деревни, такой жары Джеймс в жизни еще не видал. Поля слепили глаза. Ряды зелени мерно колыхались в призрачном мареве. По крайней мере, один из рабов умер, не дотянув до перемены погоды. Мать Рида упросила надсмотрщика приглядеть за сыном, и потому его каждый день после обеда отсылали в дом. Отдыхая в прохладе людской, под крышей огромного особняка, он сгорал со стыда: ведь рабам предстояло трудиться, пока солнце не скроется за горизонтом.

Теперь, спустя не один десяток лет, он всей душой тосковал о холодных каменных плитах, устилавших полы тенистых коридоров того самого дома. О воде, льющейся из глиняных кувшинов. О тени, фарфоре и кубиках льда.

Здесь спрятаться от жары было негде.

Согласно газетным статьям и рассказам нескольких путешественников, ходивших на запад через Траки, пустыню обоз должен был пересечь за день.

Однако за первым днем последовал второй, за вторым – третий, а пустыня все не кончалась. Изголодавшееся, обезумевшее от жажды стадо Мерфи куда-то ушло среди ночи, а гоняться за коровами ни у кого в партии не было сил. Вперед двигались молча, словно похоронная процессия невероятной длины. Даже споров никто не затевал.

На четвертый день ветер усилился, над землей заплясали, закружились столбики смерчей – пыль пополам с соляной крошкой. Детишки впервые за много дней оживились, захлопали в ладоши. Однако ветер крепчал, смерчики разрослись, превратились в нечто вроде огромных змееподобных тварей, осыпали фургоны градом камней, пробивших насквозь парусину, и тучами пыли, слепящей глаза, обжигающей щеки. Не ожидавшие дурного, малыши захныкали.

Запасов воды у большинства едва хватало для людей. Скот охватила паника. Волы и коровы ревели, теряя разум. Ничего более жуткого Рид в жизни еще не слышал.

На пятый день Ноэ Джеймс, один из возниц Рида, явился к нему с известием, что его волы гибнут. Согнувшись едва ли не вдвое, оба двинулись навстречу буйному ветру, прошли около полумили и оказались возле фургонов семейства Ридов. Две-три пары волов барахтались, бились в песке. По крайней мере, один уже пал. Остальные испуганно перебирали копытами, приплясывали в упряжке.

– Вода у нас есть? – спросил Рид, хотя ответ знал заранее.

Джеймс покачал головой.

– Есть чуток, но это ничему не поможет.

– Раз так, выпрягай вон того и того, – велел Рид, указав бичом на еще одного издыхающего вола, но тут заметил, как дрожит в руке кончик бича, и поспешил опустить его. – Придется оставшимся и за них поработать.

– При всем к вам почтении, мистер Рид, так вы только остальных быстрее загоните, – возразил Джеймс. – Так они у вас дня не протянут.

– Что же вы предлагаете?

Рот Рита был полон пыли. Пыль скрежетала на зубах, пыль запорошила глаза. Рид понимал, что Джеймс прав, но не мог с этим примириться, не мог вынести даже мысли о том, чтоб бросить фургон. Бросив фургон, он больше не сможет делать вид, будто…

А впрочем, до того ли сейчас? Речь уже не о Калифорнии. Не о том, куда они следуют. Речь о том, чтобы просто остаться в живых.

Тут к ним подкатил фургон Джорджа Доннера. После предательства Гастингса Доннер сделался сам на себя не похож, и Рид был этому только рад: без его похвальбы и склонности отмахиваться от предостережений Рида дела в обозе пошли много лучше.

Взглянув на Рида, Доннер отвел глаза в сторону.

– Можете погрузить часть вещей ко мне, – сказал он. – И благодарить меня вовсе нет надобности.

Вот тут сердце Рида исполнилось искренней благодарности к Доннеру: сказать «спасибо» у него просто язык не повернулся бы, и Доннер, кажется, это понимал. Еще оба они понимали, что Доннер в немалом долгу перед Ридом, сменившим его в роли капитана после инцидента с Гастингсом.

Во время разгрузки фургонов и сортировки вещей (оставить при себе надлежало только самое ценное) Маргарет не удержалась от слез. Притихшие дети без жалоб, послушно сложили наземь игрушки. На самом дне кучи оказалось седло, изготовленное самим Ридом для Вирджинии, когда та получила в подарок первого пони. Кромки дубленой кожи украшал узор из цветов и виноградных лоз, на подпругах блестели никелем кончо[12] – совсем как у настоящих, взрослых седел лучшей работы. Когда-то Рид гордился этим седлом, видя в нем наглядное свидетельство тому, что он – хороший отец, способный доставлять детям радость.

Теперь, тупо взирая на него, Рид с трудом понимал, какой в нем смысл… да и жизнь, к которой оно принадлежало, вспоминал разве что смутно.

– И даже Адди? – спросила Патти Рид, подняв куклу повыше, чтоб показать отцу.

Тряпичная кукла с фарфоровой головой, в лоскутном платьице, перепоясанном обрывком шнурка… Весу в той кукле – жалкие унции, но ведь унция к унции, унция к унции – глядишь, вот он и фунт. Восемь унций кукурузной муки против восьми унций ситцевых лоскутков и фарфора… Все эти унции – что песчинки, секунды, текущие в нижнюю склянку песочных часов, а жизнь ни одной не упустит, каждому счет подобьет без поблажек.

– Боюсь, что да, – ответил Рид, удивляясь внезапной тяжести в груди: дочь уложила куклу на землю бережно, словно в могилу.

С перегрузкой управились всего-то за час, а брошенные фургоны уже превратились всего-навсего в призраки, тени минувшего. Издыхающих волов Рид пристрелил, чтоб не мучились зря. Особой фантазией он не отличался сроду, но в эти минуты ему почудилось, будто перед смертью во взглядах животных мелькнула искренняя благодарность.

Глава девятнадцатая

Начало песчаной бури выглядело довольно-таки безобидным. На взгляд Стэнтона, изящно кружащие в воздухе белые хлопья казались даже красивыми. Однако к вечеру шестого дня в пустыне обозу, хочешь не хочешь, пришлось остановиться. Переход через бескрайние соляные пустоши и в ясную погоду был делом нелегким, а идти дальше сквозь непроглядную песчаную вьюгу означало бы верную гибель.

Тучи песка пополам с солью раскачивали фургоны, словно волны бурного моря. Ставить шатры, разводить огонь никто даже не думал – все до единого забились поглубже в повозки. Закутавшись в одеяло, Стэнтон угнездился среди бочонков. Лечь в тесном фургоне, битком набитом припасами и всяческой домашней утварью, было негде; на сей раз придется спать сидя. Фонаря зажигать он не стал: на что тут любоваться? Снаружи свистел, кнутом хлестал по парусине песок. Минувший день с головы до ног покрыл Стэнтона тонкой корочкой соли. Соль была всюду – на коже, на губах, даже на ресницах, даже в носу, а горло изъела так, что больно глотать.

Вдруг Стэнтон услышал треск выстрела, и в тот же миг доска рядом с ним вздрогнула, ощетинилась щепками в паре дюймов левей головы. Кое-как (в этакой-то тесноте!) распластавшись по полу, Стэнтон попытался прикинуть, откуда стреляли, с передней или с задней стороны фургона. Да, точно, сзади. Прислушавшись к шорохам, Стэнтон понял: стрелявший все еще здесь, в темноте, прячется возле левого заднего колеса.

Надеясь, что буря заглушит звук шагов, Стэнтон осторожно пробрался в переднюю часть фургона, скользнул через борт и спрыгнул вниз, в путаницу воловьей упряжи на земле.

Поднятый в воздух ветром, песок поглощал лунный свет. Различить удалось только силуэт, направившийся к нему. Да, множеством друзей в партии Стэнтон похвастать не мог, но тут дело явно было не в одной неприязни. Все это голод. Владелец собственного фургона, без жены, без детей – чем не добыча для предприимчивого охотника? Вот кто-то и вознамерился поживиться оставшимися у него припасами, пусть даже обрекая самого Стэнтона на смерть. В разгаре песчаной бури его уж точно не хватятся.

Не успел Стэнтон выхватить из кобуры револьвер, как неизвестный налетел на него, навалился, сбил с ног. Песок, круживший в воздухе, не позволял разглядеть подробности, отчего Стэнтону показалось, будто он борется с безликим фантомом – от которого, впрочем, здорово несло виски. В последний миг уклонившись от удара, нацеленного в лицо, Стэнтон услышал скрежет ножа, воткнувшегося в рыхлый песок совсем рядом.

Сцепившись, оба покатились кубарем. Каждый старался подмять противника под себя и в то же время одолеть натиск ветра, трепавшего борющихся, будто ладонь великана. Противник оказался безумно силен, но выпитое лишило его проворства, и Стэнтон на каждый полученный удар успевал ответить двумя – вот только бока уже ныли, и пыли он, кажется, проглотил добрый фунт. Однако вскоре ему удалось от души врезать напавшему по ребрам, отчего тот вскрикнул, и его голос Стэнтон узнал безошибочно. Льюис Кезеберг, стало быть…

Возможно, Кезеберг понял, что узнан, а может, решил, что с него довольно. Отпрянув назад, он покачнулся, но устоял на ногах и нетвердым шагом скрылся в песчаной завесе.

Очередной шквал сбил Стэнтона с ног. Изнемогший, он упал на колени и нащупал в песке что-то твердое. Находка оказалась револьвером, совсем маленьким, размером с ладонь – здоровяку вроде Кезеберга явно не по руке. С трудом поднявшись, Стэнтон ощупью, по следам волов, добрался до фургона и перелез через борт.

Оказавшись внутри, он первым делом засветил фонарь, зарядил ружье на случай, если Кезебергу вздумается вернуться, и только затем принялся рассматривать находку. Своеобразная перламутровая отделка оказалась знакомой. Пожалуй, другой такой к западу от Миссисипи не сыщешь.

Разочарованный Стэнтон смотрел на оружие, не веря глазам. Револьвер принадлежал Тамсен Доннер.

Наутро Стэнтон оседлал лошадь и отправился к Джеймсу Риду. Рид выглядел так, будто ни на минуту не сомкнул глаз. Одежда его была сплошь запорошена солью, светлая кожа уроженца Ирландии покраснела, точно обваренная кипятком.

Увидев его, Рид кивнул с одобрением.

– Похоже, вы песчаную бурю пережили без потерь.

– Разве что чудом, – ответил Стэнтон, старательно сдерживая дрожь в голосе. – Ночью меня пытались убить.

Проводив Рида к своему фургону, он показал ему пробитую пулей дыру.

Рид, присев пониже, оглядел пробоину со всем вниманием.

– Кто это сделал, вы видели?

Стэнтон задумался. Резонов обнародовать причастность ко всему этому Тамсен и Кезеберга у него не имелось. Куда лучше сохранить подробности в тайне, пока он не разберется, что эти двое задумали.

– Нет. Темно было слишком.

– Значит, дело уже до стрельбы друг по другу дошло? Что предпринять думаете?

Сняв шляпу, Рид пригладил взмокшие от пота волосы. Стэнтону вспомнилось, как выглядел Рид в самом начале пути – просто-таки столичным тузом. Крахмальные воротнички, ботинки до блеска начищены…

– Я бы вызвался ехать вперед. К ранчо Джонсона. Нам не хватает провизии, и у большинства семей дела совсем плохи. Некоторые уже подъели все, что запасли в дорогу, а те, кто еще не бедствует, делиться с нуждающимися не захотят.

Сощурившись, Рид устремил взгляд вдаль, к головным фургонам обоза. Среди бескрайней равнины повозки казались крохотными, не больше жуков.

– Как только минуем пустыню, можно устроить привал на день-другой, забить часть коров, а мясо завялить. Какое-то время протянем на нем.

– Никто из тех, у кого еще есть коровы, не расстанется с ними ни за какие коврижки, – возразил Стэнтон. – В пустыне немало скота полегло, а нет, так сбежало. Ближе всех к голодной смерти те, кто выступил в путь, не имея почти ничего – Эдди, Маккатчены, Вольфингеры и Кезеберги. И не забудьте о холостяках. Об одиночках при оружии. Скоро здесь жуть что начнется.

Согласно кивнув, Рид вновь покосился на брешь в борту Стэнтонова фургона.

– Уже началось, – со вздохом сказал он. – Что ж, может быть, со временем тот, кто стрелял в вас, успеет поостыть.

Да. А еще он, Стэнтон, рискует отдалиться от остальных сильней прежнего.

Однако это, пожалуй, меньшее из двух зол. Сейчас от обоза лучше убраться подальше.

– Стало быть, решено.

Рид кивнул.

В который уж раз Стэнтон задумался, где-то сейчас обретается Брайант… Нет, нет, отсутствие писем наверняка ничего дурного не значит. Будем надеяться, Брайант почти добрался до Йерба-Буэна и вовсю наслаждается тамошним сказочным солнцем.

– Я бы хотел взять с собою напарника, – неспешно проговорил он, глядя, как это воспримет Рид. Добровольцев в такую поездку вряд ли отыщется много: по пути к ранчо Джонсона гибель ждет путника на каждом шагу.

– Уилл Маккатчен, – подсказал Рид. – Думаю, он вам в напарники вполне подойдет.

Стэнтон понимающе покивал. Все имущество семьи Маккатченов умещалось во вьюках на спине единственного мула.

– Ваших волов можно оставить на Бейлиса, а миссис Маккатчен приглядит за фургоном.

Стэнтон снова согласно кивнул.

– Мы многим обязаны вам, мистер Стэнтон. Очень и очень многим, – объявил Рид, отряхнув ладони от пыли, прежде чем протянуть ему руку.

Тамсен шла пешком, в тени, отбрасываемой высокими навесами фургонов Доннера, а голову укрыла от солнца белым платком. Спешившись, Стэнтон пошел с нею рядом.

– Мистер Стэнтон? – безо всякого удивления сказала она, увидев его. Подобным самообладанием оставалось лишь восхищаться. – Что вы здесь делаете?

Стэнтон сунул руку в седельную сумку.

– По-моему, это ваш.

При виде собственного револьвера Тамсен замерла. Замерла… и вроде бы изменилась, сделалась не менее прекрасной, но как-то странно уменьшилась, словно пламя свечи, съежившееся от нехватки воздуха.

– Возьмите, – продолжал Стэнтон. – Я ведь знаю, чей он.

Оружие Тамсен приняла с отвращением, точно змею или огромное кусачее насекомое. Не сводя глаз с ее рук, Стэнтон на миг задумался, не направит ли Тамсен револьвер на него, и в глубине души обрадовался неопределенности положения, но тут же возненавидел себя самого. Подобное влечение к вещам скверным – к опасности, к ней – сулило гибель, и он это прекрасно знал, однако последнее обстоятельство отчего-то лишь придавало влечению силы. Плотно сжатые, губы Тамсен раскраснелись, и Стэнтон, неизвестно отчего разозленный их краснотой, отвел взгляд в сторону. Хоть бы приличия ради сделала вид, будто ей стыдно!

– А знаете, как он ко мне попал? – продолжил он гнуть свою линию.

Тамсен смерила его непонимающим взглядом.

– Я отнял его у Льюиса Кезеберга.

– У Льюиса Кезеберга? – Тамсен, невозмутимо пожав плечами, сунула ему револьвер. – Что бы он ни натворил, я его о том не просила. И оружия ему не давала. Должно быть, Кезеберг взял его тайком.

– А когда же ему могла представиться такая возможность? Похоже, вы, миссис Доннер, не тратите время зря. Должен заметить, я рад, что вы подыскали себе другую игрушку.

От подобных намеков следовало бы воздержаться, но зверь, все эти месяцы сидевший внутри, на цепи, поднял голову, встал на дыбы, и Стэнтон мало-помалу терял самообладание… а может, уже потерял, причем давным-давно?

Лицо Тамсен исказилось в гримасе ненависти.

– Так говорить со мной вы не вправе, – сказала она. – После того, что между нами было…

– Не думайте, я ни о чем не забыл, – ответил Стэнтон, всей душой ненавидя рычащие нотки в собственном голосе, всей душой ненавидя ее власть над собой, но не в силах противиться этой власти. – Забудешь тут, когда половина обоза шепчется за спиной, а другая половина меня сторонится, и слухи расползаются, будто зараза. Забудешь тут, когда Франклин Грейвс грозит мне повешеньем, если…

Тут он осекся. Упоминать о Мэри ему уж точно не следовало.

Но Тамсен лишь покачала головой.

– Я никому ни о чем не рассказывала.

– Простите, но на слово поверить вам не могу.

Подобрав узду, Стэнтон приготовился вскочить в седло, однако Тамсен быстро, будто раскаленного железа, коснулась его плеча и тут же отдернула руку.

– Прости, Чарльз, – негромко сказала она. – Послушай меня, хорошо? Я вовсе не так скверна, как ты можешь подумать.

Стэнтон, сощурившись, отвернулся прочь. Горы, маячившие вдали, словно затейливые иероглифы, словно потеки слез на глянцевитой глади лазурного неба, в эту минуту казались гораздо ближе. Вон они, снежные шапки пиков, вон и долины, скованные вечным льдом… Надо спешить.

– Да, – не глядя на нее, сказал он.

Вспомнив горячий, густой перегар изо рта Льюиса Кезеберга, вспомнив, как тот безоглядно, почти как зверь, бросился на него, Стэнтон вздохнул. Нет, подобного типа Тамсен не пустит в постель ни за что и, стоит надеяться, даже сговариваться ни о чем с ним не станет.

– Да, – повторил Стэнтон. – Наверное, так и есть.

Он знал, Тамсен – сама все равно что револьвер: сильна, даже смертельно опасна… но только если попадет не в те руки.

Взглянув на собственные ладони, он крепко стиснул поводья, вскочил в седло и пришпорил лошадь так, что та с места взяла в галоп.

Глава двадцатая

ИНДЕЙСКАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Драгоценная моя Марджи!

Я заплутал. Сбился с пути, и уже сам не знаю, давно ли. Счет дням потерял тоже. Пишу тебе, дабы отвлечься, дабы воспрянуть духом. Повезет ли мне встретиться с кем-либо другим, с человеком, который сумеет переслать тебе это письмо? Не уверен. Если не повезет, оставлю письмо на речном берегу или в ином месте, где его с течением времени смогут найти.

Провизия у меня кончилась. Дичи вокруг не сыскать. Жив я только благодаря познаниям, несколько лет назад почерпнутым от индейцев-мивоков, «копателей», вынужденных жить, в буквальном смысле этого слова, на подножном корму. Экспериментирую со всем, что выглядит пригодным в пищу, даже с горькими желудями и сорными травами, но из-за засухи даже сорняки попадаются не так уж часто. Пожалуй, я, кабы не сомневался, что выберусь из глуши пешком, прирезал и съел бы лошадь. Возможно, если положение в скором времени не переменится к лучшему, мне это еще предстоит, хотя о таком повороте и думать-то отвратительно.

И вот недавно, в этаком-то полубреду, наткнулся я на следы чьей-то давней стоянки. Прогалинка, а посредине – старое, обложенное камнями кострище. Единственная постройка, хижина из неошкуренных бревнышек, под действием времени и непогоды развалилась на части, крыша просела внутрь. Покопавшись в земле вокруг кострища, я нашел ряд вещиц, свидетельствовавших, что здесь побывали белые – скорее всего, партия золотоискателей: жестяную кофейную кружку, полуистлевший сборник псалмов с множеством вырванных (несомненно, на растопку) страниц, пару серебряных монет и две порожние бутылки – разумеется, из-под виски. Однако среди всех этих предметов обнаружилось множество-множество осколков костей. «Должно быть, – подумалось мне, – еще недавно дичь здесь была, хотя сейчас вокруг не найти ничего живого».

Все бы ничего, но кости оказались какими-то странными: для кроличьих слишком крупны, а на оленьи не похожи по форме. Сие первоначальное замешательство я отношу на счет вызванного недоеданием помутнения разума… а может быть, разум мой просто отказывался признать ужасную истину, сколь она ни очевидна.

Только в хижине я и понял: здесь произошло нечто страшное. На полу россыпью белели человеческие черепа – каждый надколот, словно проломлен булыжником. Найденные мною там же крупные кости также оказались однозначно человеческими, судя по более тонкой надкостнице. Головки крупных костей, те самые, что находятся в местах сочленений – в суставах плечевых, бедренных и так далее – не отличались целостью (как вышло бы, если бы тело было разорвано на части или распалось под действием тления); напротив, на них имелись отчетливые надрубы. Вдобавок, рядом валялся ржавый топорик, так что сомневаться в постигшей несчастных участи не приходилось.

Спотыкаясь, я поспешил выйти наружу. В голове помутилось от ужаса. Чья же это стоянка? От Бриджера с Васкесом я слышал о старателях, бесследно пропавших несколько лет назад, и, видимо, мне «посчастливилось» наткнуться на их лагерь. Невдалеке, под кустами, нашлись изъеденные ржавчиной кирки, лопаты и прочий старательский инструмент.

Я принялся вспоминать, сколько человек, по словам Бриджера, шло в этой партии. Что за беда их постигла? Кто погубил их? Может быть, анаваи? На это ни одна из улик не указывала, но и подозрений от них ни одна улика не отводила. С тем же успехом причиной мог быть раздор внутри партии, дошедший до кровопролития. Или чужой человек, безумец, вышедший к ним из леса. Или шайка грабителей, подвергших их пыткам, дабы старатели рассказали, где прячут намытое золото. Впрочем, к чему гадать? Думаю, возможных причин для вражды внутри группы людей на свете столько, что и не сосчитаешь.

Я – человек не из пугливых, однако ночь провести там не смог. Вскочил в седло и как можно скорей поскакал куда глаза глядят, лишь бы убраться оттуда подальше.

Так с тех пор и скачу.

Марджи! Возможно, гибель моя близка, и потому я, по всей справедливости, должен объяснить тебе, отчего не остался с тобой, в Индепенденсе, а двинулся дальше, на запад. В разговоре об этом – и воздай тебе Господь за то, что не пыталась отговорить меня! – я не сказал всей правды. Перед отъездом ты спрашивала, в чем причина моей увлеченности индейским фольклором, и данный мною ответ – будто все дело в интересе к индейским обычаям, в желании сравнить их верования с верованиями христиан и так далее – удовлетворил бы любого. Не думай, я вовсе не имел в виду вводить тебя в заблуждение или разговаривать с тобой свысока. Мне просто сделалось страшно: что, если полная откровенность отобьет у тебя всю охоту выходить за меня? Потерять тебя я боялся больше всего на свете. Здесь, среди безлюдных земель, я много думал о нас с тобой, о тебе, и теперь понимаю, что должен был рассказать об истинных своих побуждениях все. Прости меня за то, что поверяю тебе всю правду только сейчас.

Ну, не забавно ли: как крепко мы порой держимся за правду о самих себе, сколь велика, сколь прочна ее власть над нами! Расскажу-ка я кое-что, самую малость, о том, как рос. Отец мой был проповедником из теннессийского захолустья. Некоторые сочли бы его ривайвелистом вроде тех, кого я разоблачал в статьях, написанных для газет. Однако отец, в отличие от жуликов наподобие Урии Патни, никого не пытался обманывать. Он просто проповедовал и совершал богослужения, как мог, насколько позволяло скромное образование. Никому не давая поблажек, никому ничего не прощая, он считал себя слугой Господа, но его Господь был божеством безапелляционным, требовательным, гневного склада. Естественно, отец и себя вылепил по его образу и подобию.

Можешь себе представить, в каком аду прошло мое детство! Мальчишкой я был любопытным, а в этакой гнетущей атмосфере просто задыхался. Сомнений в вере либо в его толковании веры отец не допускал. Не допускал, и точка. И я еще в раннем детстве решил, что по стопам его не пойду. Что все и вся буду подвергать сомнению.

Таким образом, я решил стать служителем науки, а величайшая из современных наук – медицина. По счастью, мне удалось поступить в ученичество к местному доктору, Уолтону Гау. Возможно, доктор Гау и приехал к нам с теннессийских гор (а впоследствии заберет меня с собою в Кентукки), однако к сословию провинциальных коновалов он вовсе не принадлежал. Ученость и вдумчивый подход к медицине снискали Уолтону всеобщее уважение, а его наблюдательность заслуживала всяческой похвалы. В скором времени он составил себе репутацию медика, способного спасти пациента от смерти в самом отчаянном положении, но большинству был известен как доктор, излечивший самого Дэви Крокетта, успешно вырезав Крокетту, к тому времени – члену палаты представителей штата Теннесси, воспаленный аппендикс на стадии разрыва. Уолтон тогда был еще молод и волею случая оказался одним из немногих хирургов поблизости.

Будучи медицинской сестрой, ты, дорогая Марджи, понимаешь: порой врачу доводится видеть то, что заставляет усомниться в достоверности его знаний о мире. Так с нами – со мной и Уолтоном Гау – однажды ночью, вскоре после переезда в Кентукки, и произошло.

Этой истории я тебе не рассказывал, опасаясь, как бы ты не сочла меня сумасшедшим. Но, дабы понять, в чем суть дела, тебе необходимо знать правду.

Объезжая по врачебным делам один из самых отдаленных уголков штата, мы услышали о весьма странном случае в Смитборо. Нас попросили заняться лечением местного жителя, подвергшегося нападению в лесу. Странность случая состояла в том, что его раны кое в чем отличались от нанесенных зверем. Нам он сказал, будто не разглядел, кто на него напал, но кое-что в его рассказе явственно отдавало фальшью. После того как доктор Гау объявил, что, не зная всей правды, мы не сумеем помочь ему, пострадавший обвинил в нападении демона, обитающего в лесах возле Смитборо. Местные об этом демоне знали, но, по причинам вполне очевидным, при посторонних на его счет не распространялись. Когда-то, объяснил пострадавший, их демон был человеком, но претерпел некую загадочную трансформацию (отчего, никто сказать не мог) и вдруг, ни с того ни с сего, ушел жить в леса, наподобие зверя, а, дабы не умереть с голоду, начал устраивать набеги на соседские стада, убивать то козу, то овцу, унося туши в чащу.

Тут мы решили, что горожан постигло нечто вроде коллективного умопомешательства. Все до единого уверяли, будто это чистая правда, а раны, нанесенные пострадавшему, действительно выглядели необычно – слишком уж жутко, чтоб приписать подобное зверство человеку!

Разумеется, мы с Гау в их сказки верить отказывались. Однако местные жители один за другим утверждали, что сами его видели, сами с ним сталкивались. Еще они рассказали немало историй об индейцах-оборотнях, наделенных способностью превращаться в зверей, как правило – с неблаговидными целями.

Как известно, в мифах любой из существующих в мире культур нередко встречаются нарративы, порожденные стремлением объяснить некий необычный естественный либо медицинский феномен, и вскоре мы с Гау невольно задумались: быть может, и здесь имеет место то же явление? В таком случае схожее заболевание (если это действительно заболевание) наверняка поражало людей в самых разных местах, в самое разное время, принимая вид локальных вспышек или же эпидемий.

Мало-помалу сей странный случай овладел всеми моими помыслами. Отчасти он-то и побудил меня, оставив медицину, сделаться репортером. Работа газетчика предоставляла возможность разъезжать по стране и расспрашивать о чем угодно самых разных людей. Уолтон откровенно не понимал, отчего неразгаданная загадка не дает мне спокойно жить, однако в последнем письме признался, что она и его преследует неотвязно.

В разъездах я то там, то сям натыкался на рассказы о людях, подвергшихся нападениям волков, а затем вроде бы оправившихся, но со временем становившихся на удивление кровожадными. Однажды мне даже довелось услышать о случае просто-таки потрясающем – об одном ирландском семействе, якобы превратившемся в создания вроде вервольфов из старых европейских преданий целиком, за исключением одной-единственной маленькой девочки. Подобно «демону» из Смитборо, вся семья исчезла в лесах, однако девочка осталась дома и, неизвестно отчего, никаких симптомов недуга не проявляла. Может ли это значить, что некоторые индивидуумы невосприимчивы к данной хвори? И если да, чем это объясняется?

Все, что я видел и слышал, в немалой мере совпадало с разнообразными верованиями и легендами краснокожих, так что истинная цель моего путешествия на запад – встретиться с представителями соответствующих племен и побеседовать непосредственно с ними. Не столько ради исследования их преданий, сколько затем, чтоб проверить, не послужили ли им общей основой истории вполне реальных заболеваний.

Однако… вот пишу я все это, в безлюдной глуши заблудившись, и не могу не задаться вопросом: какой прок от моих устремлений? Я полагал их погоней за истиной, за знанием, но сейчас опасаюсь, что всего-навсего пустил собственную жизнь по ветру.

Драгоценная моя Марджи! Надеюсь, ты сумеешь простить меня за сделанную глупость. Надеюсь, Господь благоволит моим поискам и сохранит мою жизнь, а с его помощью я непременно вернусь к тебе.

С сим остаюсь

твой любящий муж

Эдвин

Глава двадцать первая

Кто же мог знать, что рай находится среди холмов в предгорьях пика Пайлот? После перехода через богом забытую соляную пустыню этот иссохший, растрескавшийся клочок бурой земли казался самым прекрасным местом, какое Рид когда-либо видывал.

Похоже, преисподнюю обоз миновал.

Волы и коровы с жадностью набросились на жесткую траву, тесно сгрудились вокруг крохотного водопоя. Люди, попрыгав из покрывшихся коркой пыли фургонов прямо в ручей, питаемый родником, принялись горстями хлебать мутную, нечистую воду, а напившись, поливать ею головы. Левина Мерфи с семьей пали на колени, молитвенно сложили ладони, смежили веки, благодаря Господа за избавление.

Рид наблюдал за происходящим с удовлетворением, но и не без обиды. Он принял командование на себя, под его началом обоз одолел самую трудную часть пути, но разве ему хоть кто-то спасибо сказал? Нет, конечно! Мало этого, многие нашли, в чем его обвинить. Со временем ему сделалось ясно: симпатии партии не имеют никакого отношения к фактам, все дело в одних только чувствах. И тут Рид вновь вынужден был признать, что симпатии людям не внушал, не внушает и вряд ли с этим когда-нибудь что-то изменится. Похоже, многие просто не любят правды, хотя правда – штука действительно грязная, мерзкая, беспардонная, и при этом изрядно сложна. Им не хватает терпения, чтоб вникнуть во все эти числа, литры, рационы, доли, доводы разума. Большинство предпочитает простую сиюминутную радость – выслушать то, что хочется услышать. Этим их Доннер и брал… пока не замкнулся в себе, напрочь утратив былую веселость.

Однако ценят его или нет, а сюда поселенцы добрались без особых потерь только благодаря ему, Риду, его внимательному присмотру за расходом провизии, его призывам каждое утро выступать в путь раньше, чем накануне. Под началом болтуна Доннера всех их давным-давно постигла бы смерть.

И вот теперь Риду предстояло еще одно неприятное, однако необходимое дело. Настало время расспросить семьи, не умер ли кто из родных, и подсчитать их потери. Вздохнув, Рид подобрал поводья. В голове обоза шли семьи Брина и Грейвса, ненавидевших Рида сильнее всех остальных, против всякого здравого смысла винивших его в выборе нынешнего маршрута – просто потому, что именно он в то время был капитаном, а сами они из тех, кто вечно винит в собственных злоключениях кого-либо другого.

За ними следовали семьи, в симпатиях колеблющиеся, либо решившие не принимать ничьей стороны. К таковым относились Кезеберги, и хитрый, продувной немец Вольфингер со своей разношерстной бандой немецких иммигрантов, и обширный клан под предводительством Левины Мерфи. При них держались также Уилл Эдди с семьей и семейство Маккатченов.

Замыкали обоз семьи, на которые косо поглядывали все – семьи самых богатых, к каковым Рид с неким извращенным удовлетворением до сих пор причислял и себя самого. Оба семейства Доннеров окружала целая армия наемных работников, включая сюда около дюжины возчиков, и рядом с ними Рид чувствовал себя немного спокойнее: слишком уж часто Франклин Грейвс с Патриком Брином о чем-то шептались, приглядываясь к его припасам во время разгрузки.

Но нет, Рида им так же запросто, как Джорджа Доннера, не сломить. Рид у себя в фургоне не прятался, упорно разъезжал вдоль обоза, стойко терпел злобные взгляды и страха на радость недоброжелателям не проявлял. В те дни у них с Тамсен Доннер появилось нечто общее: оба сделались самыми непопулярными, самыми ненавидимыми особами на весь обоз.

В соляной пустыне осталось, общим счетом, около трети фургонов. Никто по пути не погиб, однако вещей бросили и скота потеряли целую уйму.

Но нет, оглядываться назад – дело гиблое, в этом Рид ни минуты не сомневался. Пути назад нет. Нет и не будет.

Едва миновав пик Пайлот, поселенцы наткнулись на трупы индейцев. Деревьев вокруг росло так мало, что пара хлипкого вида помостов бросалась в глаза издалека. Рид с несколькими спутниками подъехали к ним поближе. Высота помостов примерно равнялась росту обычного, среднего человека. Вокруг укутанных в погребальные пелены тел были разложены самые разные вещи – вероятно, дары умершим: старый нож с потускневшим лезвием и рукоятью, оплетенной кожаным ремешком; ожерелья из резной кости и птичьих перьев в черную, синюю, белую полоску; длинная рубаха из шкуры буйвола, изрядно выцветшей на солнце…

Уильям Эдди утер предплечьем лицо.

– Как полагаете… пайюты?

Рид покачал головой.

– Скорее, шошоны, – ответил он. – Мы идем по их землям.

Джон Снайдер нарочно встал к нему поближе. Казалось, Рид чувствует его близость, точно испарину на спине.

– Что-что? Ты у нас, я гляжу, вдруг знатоком индейцев заделался?

– Это я прочел в книге об Индейской территории.

В Спрингфилде, после того что случилось с Эдвардом Макги, чудом избежав позора, Рид одно время подумывал стать представителем федеральных властей среди индейских племен, да только получить должность оказалось невероятно трудно. Теперь это казалось глупостью, вроде упрямого стремления к какой-то детской мечте… а, собственно, если подумать, чем бегство в Калифорнию лучше? Урок Макги Рид затвердил на всю жизнь. Может, этот Снайдер и здоров, и гнусен, не в пример стройному, обаятельному Макги, однако оба они – актеры в неудавшемся представлении.

Вся жизнь Рида – сплошные осколки разбитых фантазий.

Кезеберг потянулся за одним из ожерелий.

– По-моему, жирно будет – столько добра покойникам оставлять.

Рид попытался вообразить себе бледнокожую жену Кезеберга в этаком украшении, но тут фантазия его подвела.

– Это же мертвым для жизни в загробном мире оставлено, – сказал он. – Наверное, лучше не трогать.

Вид мертвых тел настораживал: для взрослых – необычайно тщедушны, для детей – ростом слишком уж высоки…

– Индейцев рядом вроде бы нет, стало быть, и бояться некого, – возразил Кезеберг.

– С индейскими могилами лучше не связываться, – поддержал Рида Франклин Грейвс. – Краснокожие насчет этого очень обидчивы.

Но Кезеберг, будто не слыша его, шагнул вперед, отогнул угол оленьей шкуры, укрывавшей труп, и Рид понял, отчего тела так малы. Трупы сожгли. Под шкурами покоились лишь обугленные останки, кости в ошметках горелого мяса. Иссушенная огнем кожа туго обтягивала черепа, пустые глазницы взирали на чужаков с укоризной. Несколько человек живо подались назад, Эдди отвернулся, закашлялся, прикрыв рот рукавом.

– Дикий народ, – подытожил Кезеберг. – Что я вам говорил? Дикари они все.

Особой любви к индейцам как таковым Рид никогда не питал, но Кезеберга с его невежеством ненавидел гораздо сильнее.

Однако в эту минуту его больше всего на свете – словами не передать как – тревожили тела индейцев. Чушь какая-то! Во время Войны Черного Ястреба он слышал от одного из разведчиков, как краснокожие хоронят умерших, и…

– Тут что-то нечисто, – сказал он. В лучах палящего солнца оскал на закопченных лицах навевал жуть. – Не помню я племени, которое мертвых сжигает.

– Может, с ними какая хворь приключилась? – предположил Франклин Грейвс. – Вот и сожгли, чтоб с заразой покончить.

«Зараза»… Это слово отдалось в ушах долгим, шипящим эхом. Все смолкли, не сводя глаз с помостов. Рид понимал: каждому вспомнился Люк Хэллоран. А вдруг и он подхватил какую-нибудь заразу – ту самую, что погубила этих двух краснокожих?

– Что это?

Пока Мэри Грейвс не подала голос, никто и не замечал ее появления. Рядом с нею, за спинами остальных, остановилась Элита Доннер. Рид слышал, будто она храбра до бесшабашности, однако думал, что с нею что-то не так: порой он видел, как Элита бродит по лагерю в одиночестве и тихонько бормочет себе под нос, как бы споря с кем-то невидимым.

Лицо Франклина Грейвса потемнело от гнева.

– Ступай, – велел он дочери. – Ступай отсюда. Не для женских глаз это зрелище.

Казалось, Грейвс вот-вот схватит ее за плечо, но Мэри спокойно шагнула вбок. Следовало отдать ей должное: твердости духа девушке было не занимать.

– Здесь что-то вырезано, – сказала она, коснувшись ладонью коры ближайшего дерева.

Действительно, кору украшали резные квадраты в квадратах, штрихи вроде молний, примитивные человечки со странно огромными, лобастыми головами.

– Может, это рассказ о случившемся?

– Нет, не рассказ, – встрял в разговор Томас, мальчишка из форта Бриджера.

К этому времени Рид успел о нем позабыть. По вечерам Томас обычно прятался под одним из фургонов Джорджа Доннера, а днем исчезал неизвестно куда. При переходе через пустыню от него не было никакого толку, и Рид полагал, что он вот-вот сбежит, как сбежал от Эдвина Брайанта.

– Это обереги против злых духов, – пояснил Томас, будто расставаясь с каждым словом против собственной воли. – Защита от ненасытных.

Брин, сам того не сознавая, потянулся к ружью.

– Кого тут оберегать-то, черт побери? Мертвецов? Зачем бы?

Тут Риду вспомнилось, что сказал Гастингс, когда они со Стэнтоном отыскали его, укрывшегося в фургоне. «Кто-то пожирает все живое вокруг»…

– Так это, стало быть, духи всю дичь в здешних лесах извели? – с усмешкой спросил Снайдер. – Вот, стало быть, в чем тут дело?

Томас, стиснув зубы, отвел взгляд.

К немалому удивлению Рида, на вопрос Снайдера ответила Элита Доннер.

– Они не только зверей едят, – негромко, чуть нараспев проговорила она. В ее ясных синих глазах мелькнула тревога. – Они едят и людей.

По спине Рида волной пробежала дрожь.

– Это ты чепухи разной ей наговорил, – буркнул он Томасу.

– Он помочь нам старается, – огрызнулась Элита, отвернувшись от Рида. – Который уж день старается, а вы его все не слушаете.

Снайдер, презрительно усмехнувшись, шагнул к Элите, грозно навис над ней.

– Ты, девочка, не понимаешь: он – не один из нас. Он не помочь, он просто под юбку к тебе забраться нацелился.

– Тела сожгли, чтоб ненасытные их не сожрали.

Голос Томаса звучал ровно, но сохранять самообладание ему стоило немалых трудов. Устремив взгляд к горизонту, мальчишка указал на открывавшуюся впереди котловину и гору вдали.

– Мы вошли в земли, где живут злые духи, – сказал он, пристукнув кончиком пальца по символам, вырезанным в древесной коре, и махнув рукой в сторону мертвых тел. – Может, вам и не хочется в это верить, но доказательства – вот, прямо у вас под носом.

– Доказательства? – Патрик Брин поднял взгляд к небу. – Я лично не вижу тут никаких доказательств. Вижу только уйму каких-то языческих бредней. Я верую в Господа – слышь, парень: в Господа. Господь меня и защитит, и путь мне укажет.

Беспомощно подняв руки, юный индеец отступил на шаг от толпы, неторопливо покачал головой и скорбно улыбнулся.

– Похоже, Господь здорово недоволен вами, если завел вас в эту долину смерти. Примиритесь с Господом, пока не поздно: ненасытные скоро придут.

Глава двадцать вторая

Тамсен с каждым днем менялась, становилась грубее, жестче. Миновав простор белой пустыни, обоз двинулся по бесконечной, заросшей полынью равнине Большого Бассейна. Солнце подточило ее красоту, иссушило кожу и волосы, расплавило изящные контуры тела, сделавшегося костлявым и жилистым. Красота всю жизнь служила ей надежной броней. Без нее Тамсен овладел страх.

Отчего только она не велела Джорджу разжиться прядью волос сына Нюстремов, мальчишки, убитого в самом начале пути? Из них могли выйти превосходные талисманы, обереги для дочерей… однако Тамсен очень боялась, как бы об этом кто-нибудь не узнал. Над такими вещами она трудилась втайне от всех, так как ее «языческих штучек» не одобрял даже Джордж. Теперь она ничем не могла помочь девочкам и сама же дивилась собственным опасениям за их благополучие. Образцовой матерью Тамсен в жизни себя не считала, но, может статься, ошиблась.

Может статься, она ошиблась во всем.

* * *

Сентябрь шел к концу. Приближавшиеся горы белым пухом укрывали снега, изрытые колеями теней, но внизу, на равнинах, по-прежнему стояла жара. В тот вечер Тамсен особенно, необычайно обрадовалась остановке на ночлег. Чтоб поберечь волов, она весь день шла пешком и теперь с нетерпением ждала возможности снять башмаки, хотя за первыми минутами облегчения непременно последует невыносимая боль – боль, приводящая в ужас: вдруг ей никогда больше не встать?

Чувствуя себя совершенно разбитой, Тамсен опустилась на камень и проглотила толику истолченной ивовой коры, чтоб облегчить боль. Ужинать этим вечером она не собиралась. В последние пару недель она по возможности старалась обходиться без пищи: пусть лучше девочкам больше достанется. Оба семейства изобиловали мужчинами, и возчиков почти столько же, сколько родных, да еще подрастающие сыновья Бетси, рожденные в прошлом браке, и аппетит у всех – просто на зависть, и потому Тамсен опасалась, что девочек оттеснят в сторону, обделят. Впрочем, заботиться в первую очередь о своих девочках было даже проще. Иногда Тамсен казалось, что она слишком истощена голодом и если когда-нибудь снова наестся досыта, это ее погубит. Голод был так силен, что словно бы поглотил, уничтожил ее без остатка – Тамсен позабыла сама себя.

Бывало, даже не отзывалась на оклик по имени.

А тут еще Кезеберг… Кезеберга она всеми силами сторонилась: незадолго до отъезда Стэнтона он выкинул странную штуку. Отыскал Тамсен в одну из редких минут одиночества, улучил момент, когда она, не взяв с собой никого из дочерей, отошла от фургона, где Джордж проводил теперь большую часть времени, и подошел к ней.

– Я знаю: вам хочется избавиться от него, – прошептал он, имея в виду вовсе не Стэнтона, но ее законного мужа. Видимо, как-то да догадался, насколько ей надоела томительная неудовлетворенность браком. – А я могу это устроить, нам обоим на радость.

Охваченная отвращением – к его зловонному дыханию, к зловещей ухмылке, а особенно к пониманию в его взгляде – Тамсен отшатнулась.

– Вы меня совсем не знаете, – как можно спокойнее отвечала она. – И чего мне хочется, не знаете тоже. Иначе поняли бы: вашего общества я совсем не хочу.

Этого оказалось довольно, чтоб он, пошатываясь, двинулся прочь, бросив через плечо напоследок:

– На этом делу еще не конец.

Похоже, Тамсен, сама того не желая, нажила себе нового врага.

Наутро, обнаружив пропажу револьвера, она встревожилась до глубины души, а брошенное Стэнтоном обвинение в сговоре против него совсем сбило ее с толку. Только много позже Тамсен поняла: Кезеберг решил убить Стэнтона, а вину в его смерти возложить на нее – этакая мелкая месть за то, что пренебрегла им.

Временный отъезд Стэнтона ее огорчил, но вместе с тем принес немалое облегчение. Стэнтон, пусть на минуту, однако предположил, что она завела роман с Льюисом Кезебергом, а это возмущало по множеству причин. Прежде всего, Кезеберг внушал ей отвращение и физически, и морально – со всех вообразимых сторон. Ничуть не меньшим ударом для Тамсен оказалась готовность Стэнтона поверить в нечто подобное. Это только доказывало, что Стэнтон не понимает ее и никогда не поймет.

Те, прежние, тоже понять ее не могли – в этом Тамсен с каждым днем убеждалась все крепче и крепче, как будто голод, терзавший ее изнутри, попутно освобождал голову от хлама, помогая яснее, отчетливее видеть происходящее.

Проглотив еще щепоть ивовой коры, Тамсен прикрыла глаза, перевела дух, прислушалась к шуму лагеря. Вот Сэмюэл Шумейкер с Уолтом Эрроном распрягают волов и ведут их к реке, а Джордж с Джейкобом ставят шатры, а Бетси готовится стряпать ужин. Сквозь все это пробивались звонкие голоса дочерей. «Фрэнсис, Джорджия, Элиза, Лиэнн», – мысленно считала Тамсен говорящих… и вдруг открыла глаза.

Где же Элита?

Вскочив, едва не вскрикнув от боли в ногах, она поспешила к костру, туда, где играли дочери, а Бетси устанавливала над огнем треногу с крюком для котла. Доннеры, как обычно, расположились на ночь в стороне от остального обоза – достаточно далеко, чтоб делать вид, будто соседей поблизости нет, но не настолько, чтобы, случись беда, остаться без помощи. Четыре девочки увлеченно играли в «веревочку», а вот Элиты нигде поблизости не оказалось.

– Где ваша сестра? Почему не с вами? – спросила Тамсен, с трудом сдерживая ненависть к тревоге, червем вгрызшейся в сердце.

На крохотных, невинных личиках дочерей отразился испуг.

– Искать что-то пошла, – ответила Лиэнн, съежившись в предвкушении материнского гнева.

– Идемте со мной. Все вместе идем искать Элиту, слышите? Скорей.

Девочкам придется пойти с ней, другого выхода нет. Присмотр за дочерьми Тамсен не доверит никому, даже Бетси. Никто другой не понимает, что зло – будь то зверь, или дух, или же человек – совсем рядом, в каком-то шаге, только и дожидается удобного случая для нападения.

Так, впятером, они обыскали весь лагерь. Кого бы Тамсен ни спрашивала об Элите, все лишь пожимали плечами или смотрели на нее отсутствующими взглядами. Иметь с нею дело никто не хотел, а кроме того, всем не терпелось поскорей завершить этот жаркий, пыльный, утомительный день.

Кезеберг… Кезеберга Тамсен увидела издалека. Держался он, как всегда, важно, зловеще ухмыльнулся, неприязненно сощурился на нее. От внезапной догадки все внутри сжалось в комок: Кезеберг знает, где искать Элиту! Разве Тамсен раньше не видела, как он поглядывает на ее дочь? Вдобавок, самой ей он ничего хорошего не желал и не скрывал этого…

– Ступайте назад, к фургонам, – велела Тамсен дочерям. – Живее.

– Ты же велела не отходить от тебя ни на шаг, – напомнила Лиэнн.

– Не пререкайся. Делай, что сказано.

К фургонам Лиэнн пришлось подтолкнуть, но и после этого она попросту нырнула под днище повозки Бринов и спряталась там вместе с сестрами.

Кезеберг, как ни в чем не бывало, подошел к Тамсен, поддернул штаны, обнажил в улыбке длинные серые зубы. На шее его красовался цветастый платок. Платка этого Тамсен прежде никогда не видела, однако что-то в нем казалось смутно знакомым.

– Миссис Доннер! – заговорил Кезеберг, приподняв шляпу. В его устах его фамилия прозвучала, словно ругательство. – Какой сюрприз!

– Я ищу дочь, Элиту, – сказала Тамсен.

Кесеберг сплюнул наземь, едва повернув голову вбок.

– Выходит, сбежала девчонка? Боюсь, ничем не могу вам помочь. Я ее не видал. А ведь, поверьте… – Тут он опять ухмыльнулся от уха до уха. – А ведь, поверьте, поглядываю за ней в оба глаза.

Беспросветное отвращение захлестнуло Тамсен изнутри, расползлось по всем жилам упругими черными змеями, и ей вспомнилось, где она видела этот платок.

– А платок-то украден, – заметила она. – Из индейской могилы.

Но Кезеберг только пожал плечами.

– И что с того? Я беру, что хочу – точно так же, как ты. Тебя, Тамсен, послушать, ты будто из какого-то другого теста, а ведь на деле мы с тобой одно и то же. Два сапога пара.

Тут он внезапно схватил Тамсен за запястья и притянул к себе. Лиэнн с воплем бросилась к ним, но Тамсен заорала на дочь, веля ей держаться подальше.

Как ни старалась она забыть, насколько он мерзок, вблизи об этом, хочешь не хочешь, пришлось вспомнить вмиг. Разило от него, словно он в жизни не мылся и одежды с бельем не стирал. Шея под клочковатой бородой воспалилась, покрылась струпьями, нечищеные зубы посерели. Довольно тощий, он тем не менее был изрядно силен, да еще выше ростом – тоже, как ни крути, преимущество.

– Поразмысли, Тамсен, поразмысли. Человек вроде меня в жизни лишним не будет. У кого есть враги, тем без друзей никуда. Тебе нужен друг.

– Потому вы и ополчились на Чарльза Стэнтона? И в наказание мне решили устроить все так, будто он убит мной? – огрызнулась она, безуспешно пытаясь вырваться. – Пустите сейчас же!

– Не стоит, не стоит отказывать мне. Меня куда лучше числить среди друзей. А кроме того, я знаю, чем ты занималась со Стэнтоном, – процедил Кезеберг ей в лицо. – И про все твои спрингфилдские шашни тоже слыхал, так что не строй из себя оскорбленную невинность.

Должно быть, он говорил о докторе Уильямсе. О Джеффри. А Тамсен-то думала, что эта история наружу не выплывет, что Джорджу удалось замять ее. Ей было одиноко, а Джеффри Уильямс, пусть более чем в два раза старше ее годами, оказался человеком большого ума, гораздо культурнее Джорджа… Однако, подобно Чарльзу Стэнтону, с Джеффри Уильямсом она тоже ошиблась. Искала утешения, а находила во всех этих мужчинах лишь временную отдушину. Впрочем, людям вроде Кезеберга подобных вещей не понять.

Тамсен снова рванулась прочь, но Кезеберг ухватил ее за платье, дернул, разрывая ткань, и тогда она без раздумий, что было сил, ударила его коленом промеж ног. Кезеберг, сдавленно ахнув, согнулся вдвое. Дочери, разом выскочив из-под фургонов, вихрем завертелись вокруг ее разорванных юбок, принялись спрашивать, все ли с нею в порядке. Младшая, Элиза, расхныкалась.

– Идемте.

Большего Тамсен выговорить не удалось. Грудь сдавливало так, что дух не перевести, словно Кезеберг навалился на нее всей тяжестью.

Стоило им отвернуться, Кезеберг оправился от удара.

– Ладно. Ты для меня все равно старовата. Поизношена слишком, – просипел он. – А вот падчерицы твои в дело очень даже сгодятся. К примеру, Элита: не зря же она тут, что ни день, хвостом крутит.

Тамсен замерла. Казалось, кровь в жилах превратилась в ледяную кашу.

– Держитесь от нее подальше.

Кезеберг вымученно улыбнулся. Щербатая, словно вырезанная ножом его улыбка откровенно пугала.

– А я так думаю, ей нужен тот, кто женщиной ее сделает.

Страх набрал силу, обернулся паническим ужасом. Элита, Элита, Элита… куда же она подевалась?

Увлекая за собой дочерей, не обращая внимания на удивленные взгляды, Тамсен со всех ног помчалась через лагерь. В надежде отыскать Элиту у подруги, Вирджинии, она завернула к Ридам, но лишь наткнулась на неприветливый взгляд Маргарет и поспешила дальше, по утоптанной тропе, делившей лагерь напополам (вновь воркотня, мрачные взгляды, невнятная ругань вслед). Вот и последняя кучка фургонов: заходящее солнце просвечивает сквозь поредевшую парусину навесов… Сообразив, как далеко остались прочие члены семьи, перепуганные дочери захныкали, и Тамсен захотелось повернуть назад, но тут перед ее глазами снова возник зловещий оскал Кезеберга. Нет, возвращаться рано. Еще немного, совсем немного – вон туда, в заросли полыни, цепляющейся за юбку, будто детская ручка…

Издали, со стороны реки, донеслось мычание коров и волов, и тут Тамсен краем глаза заметила кого-то чуть в стороне. Едва ли не волоком таща за собой малышек, она выбежала на небольшую прогалинку и обнаружила там Элиту с палкой в руках, опустившуюся на колени рядом с поставленным на землю фонарем. Что она там откапывает, Тамсен разглядеть не смогла: солнце почти скрылось за горизонтом, и все вокруг окутали серые вечерние сумерки.

– Элита! – сердито, но и с облегчением окликнула она.

Элита вздрогнула, обернулась.

– Что ты здесь делаешь? Сколько раз я говорила…

Отпустив Фрэнсис с Элизой, Тамсен склонилась к падчерице, рывком подняла ее на ноги.

– Сколько раз я говорила: не отходи от меня, держись на виду!

Руки Элиты были черны от земли, платье тоже изрядно испачкано.

– Но я здесь овечьи ушки нашла. Тебе ведь овечьи ушки нужны, я помню.

«Овечьи ушки»… Действительно, чистец Тамсен добавляла в одно из снадобий, однако страх все еще сотрясал ее изнутри так, что ребра ходили ходуном.

Рука сама собой взвилась в воздух, звонко хлестнула Элиту по лицу. Прежде чем Тамсен осознала, что происходит, ладонь покраснела, заныла, а Элита, схватившись за щеку, во все глаза уставилась на нее… однако не в страхе – в ярости. Такой Тамсен не видела ее еще никогда: лицо сморщено, глаза сверкают… Захотелось и попросить прощения, и в то же время встряхнуть девчонку как следует в отместку за собственный страх – неуемный, цепкий, кружащий голову.

– Ты… ты… не смей обращаться со мной как с ребенком! – выпалила Элита. – Я – почти взрослая женщина!

«Взрослая женщина»… В голове эхом отдались слова Кезеберга. Элита даже не представляла себе, чем рискует женщина, отошедшая от обоза без провожатых.

– Элита, дело очень серьезное. Послушай меня, а, главное, сделай, как я…

Тут Тамсен осеклась. Сквозь беспокойную возню дочерей, сквозь шелест ветра в стеблях полыни откуда-то неподалеку донесся хруст. Звук шагов. Тамсен замерла, будто где-то в груди натянулась до отказа какая-то внутренняя пружина. Может, послышалось?

Первым делом на ум пришли мысли о Кезеберге. Возможно, это он идет следом, рассчитывая как следует напугать ее? А может, просто звуки непривычно разносятся над равниной, отчего ей и кажется, будто нечто далекое здесь, совсем рядом?

Нет, ничего подобного. Еще немного, и шаги послышались со всех сторон, будто их брали в кольцо.

– За спину. За спину, все до одной, – велела Тамсен, подняв фонарь Элиты и подкрутив фитилек так, чтоб огонь вспыхнул ярче. – Кто здесь? Кто бы вы ни были, возвращайтесь к фургонам. Сегодня я никакого вздора не потерплю.

Однако человек, нетвердым шагом выступивший из зарослей полыни, оказался ей незнаком. Стоило поднять фонарь выше, незнакомец сощурился, чуть отступил назад, в сумрак, присел. Тамсен заморгала, вглядываясь в темноту. Незваный гость был худощав, длинноног и сплошь покрыт чем-то бурым, словно скелет, облепленный грязью, или… или как будто все тело его обросло снаружи корой. Как будто он порожден окрестными зарослями.

Почувствовав возобновившееся головокружение, Тамсен снова на миг смежила веки. Возможно, ее опять одолевает мигрень? А может, в попытках избавиться от головной боли она приняла слишком много толченой ивовой коры? Так ли, иначе, она не могла с уверенностью сказать, что, собственно, видит. Мысли о дочерях за спиной усилили страх, в сердце огнем на ветру вспыхнуло, разгорелось инстинктивное стремление защитить девочек.

– Кто вы? – резко спросила она. – Что вам от нас нужно?

Но незнакомец молчал. Лица его было толком не разглядеть, однако смотрел он на Тамсен пристально, будто пума, поблескивая глазами в луче фонаря. Определенно, не из индейцев. Скорее уж, следопыт, привлеченный появлением обоза. Белый человек, долгое время проживший в глуши, возможно, заблудившийся и скитавшийся по лесам в одиночестве. Во взгляде его чувствовалось нечто чужое, звериное – ни единого проблеска разума.

Одна из дочерей тихонько захныкала.

– Спокойствие, – вполголоса сказала Тамсен. – Все в порядке.

Заметили ли девочки то же, что и она?

И тут – в этом Тамсен могла бы поклясться – в зарослях появился второй незнакомец, а за ним – третий. Неяркий свет фонаря выхватывал из темноты только тени, силуэты, движение… Движение. Спина и затылок покрылись гусиной кожей: двигались все они вовсе не по-людски. Точно так же судорожно, порывисто полз к ней, а после бросился на нее Люк Хэллоран. Больше всего эти люди напоминали волков: по-волчьи окружали добычу, по-волчьи и разговаривали, ни слова не говоря вслух.

Охотятся волки, разобщая добычу, отделяя жертв друг от друга, приканчивая по одной.

Оглянувшись, Тамсен увидела Элиту, дрожащую от страха чуть в стороне от остальных. В одиночку.

Прежде чем она успела закричать, одна из теней метнулась к Элите.

Сердце Тамсен затрепетало, отстукивая паническую дробь – в груди, в голове, в горле. Едва она бросилась к Элите, еще одна из теней прыгнула ей наперерез, целя когтями в шею. Раскрыв пасть, враг обнажил два ряда нечеловечески острых клыков, и Тамсен что было сил отмахнулась от жуткого человека (если, конечно, он человек) фонарем. Стеклянный колпак фонаря со звоном разбился о его подбородок, масло из треснувшего резервуара выплеснулось в лицо.

Дочери сорвались с места, метнулись прочь.

– Держитесь вместе! – завизжала Тамсен.

Нет, безнадежно. В ужасе вытаращив глаза, девчонки бросились сквозь полынь врассыпную.

Не прошло и секунды, как голова нападавшего окуталась пламенем. Его крик… Подобного Тамсен не слышала еще никогда. Казалось, сама земля под ногами на миг расступилась, выпуская наружу вопли узников пекла. Нападавший прикрыл лицо ладонями, однако пламя охватило и пальцы, и запястья, и локти, принялось пожирать его, точно куклу из сухого трута. Двое других с визгом бросились прочь от горящего, как неразумные звери.

Тамсен схватила Элиту за руку.

– Беги за девочками, уводи их к фургонам, живее!

Сердце будто застряло в горле, не позволяя вдохнуть.

– Мертвые, – ошеломленно, непонимающе глядя на Тамсен, пробормотала Элита.

Тамсен с силой толкнула ее в спину.

– Беги! Не оглядывайся, беги!

Вонь от горящего ошеломляла, валила с ног. Бросившись на каменистую, поросшую полынью землю, он принялся кататься с боку на бок в надежде спастись, но преуспел лишь в том, что поджег все вокруг: полынь, тростники, молодые деревца занялись в один миг.

Тем временем прочие нападавшие скрылись из виду. От дыма, густыми клубами взвившегося к небу, защипало в глазах.

Тамсен закашлялась, прикрыла передником рот, попятилась прочь. Хотелось бежать, да сил совсем не осталось. Вдобавок, огонь следовало залить водой из реки, пока не поздно. Пока еще не все потеряно.

Однако пожар разрастался, огонь бежал по земле, прыгал от куста к кусту. Вскоре пламя, точно бросая Тамсен вызов, встало перед нею сплошной стеной. Из лагеря к ней со всех ног, дюжинами бежали спутники, но огонь набирал силу быстрее, чем его успевали гасить.

Одни, явившиеся с лопатами, начали забрасывать пламя песком. Другие, с ведрами, образовали цепочку и принялись заливать огонь бурой от ила водой.

И все же пожар опережал их.

Сэмюэл Шумейкер, утирая ладонью лоб, огляделся вокруг.

– Не выстоим. Надо запрячь волов и отодвинуть вон те фургоны.

Вокруг ожесточенно заспорили. Удастся ли согнать волов вовремя? Испугавшиеся огня, волы и коровы уже начали разбегаться. Не лучше ли самим, волоком оттащить? Хотя… похоже, напрасный труд.

Кто-то на все корки честил семьи, оставшиеся у костров, думая, что пожар до них не доберется.

– И пусть горят, – буркнул Бейлис Уильямс. На щеках его чернели мазки копоти. – Если уж дальше своего носа ничего не видят…

Тамсен в изумлении подняла брови. Где же его обычное добродушие?

Однако ей еще предстояло предупредить остальных о подстерегающей их опасности – опасности куда страшнее разбушевавшегося пожара.

– На меня напали! – откашлявшись, прокричала она. – С этого и начался пожар. Какие-то люди, появившись неизвестно откуда, бросились на дочерей!

Спор разом стих.

– Что за люди? – сощурившись, спросил Грейвс. – Белые или индейцы?

– Похоже, белые.

Только не люди. Не совсем люди. Как же все объяснить, не сыграв на руку тем, кто желал бы ее опорочить?

Гулкий, утробный хохот Кезеберга загремел, будто железо о кость.

– Кроме нас, белых людей поблизости нет, – сказал он.

Сбежавшиеся на пожар зароптали. В горле Тамсен саднило от едкого дыма и крика, мысли путались, сколько ни растирай лоб ладонью. Как ни противно было сомневаться в самой себе, ее одолел новый внезапный приступ головокружения. Может, все это ей только почудилось под действием ивовой коры? Да, голова Тамсен почти все время оставалась ясной, однако порой она задавалась вопросом, не взяла ли верх, затмив все остальное, та самая, странная, измученная, извращенная часть ее «я»?

Между тем все вокруг таращились на нее, и ни в одном из взглядов Тамсен не видела ни капли сочувствия.

– Странно, однако: когда бы дела ни обернулись бедой, вы всякий раз в самой гуще событий, – громко сказал Кезеберг. – Похоже, вам, миссис Доннер, по нраву быть на виду.

Переменившийся ветер понес дым прочь, и как только пелена дыма рассеялась, весь лагерь словно бы на глазах исчез, растворился во тьме.

Лоб Тамсен покрылся холодной испариной.

Однако видение столь же внезапно померкло.

Окинув взглядом собравшихся вокруг, Тамсен поняла: пусть даже все, что она видела, – вовсе не игра воображения, остальных в этом не убедить. Ей попросту не поверят.

Вдобавок, какая разница? Если увиденное ей не почудилось, они уже все равно что мертвы. Сомнений в этом крепко засевшие в памяти взгляды звероподобных людей не оставляли.

– Пожара нам не остановить, – сказал Эдди, повернувшись спиной к огню. – Нужно фургоны откатывать. Больше рассчитывать не на что.

Толпа вмиг обернулась сущим пандемониумом. Жены заспорили с мужьями, кое-кто, побросав лопаты да ведра, рванулся к фургонам, другие же принялись хватать соседей за рукава, уговаривая их остаться.

– Похоже, нынче каждый сам за себя, – буркнул Франклин Грейвс, пробежавший мимо Тамсен, едва не сбив ее с ног.

Вновь содрогнувшись от ужаса, Тамсен поняла: он прав.

Глава двадцать третья

В пещере Эдвин Брайант наткнулся на труп.

Мертвых тел, человеческих или звериных, ему во время долгих блужданий в глуши еще не встречалось, если не считать костей, пролежавших в старательском лагере невесть сколько лет.

Как это ни смешно, находка казалась признаком жизни – нормальной, обыденной жизни. Когда долго идешь через лес, хоть одна полуразложившаяся туша зверя попадется на глаза обязательно. Тучи мух, тошнотворно-сладкая вонь падали – без этого в диких дебрях никак. Однако, миновав форт Бриджера, Брайант ничего подобного не наблюдал. Абсолютно. Ни разу.

Пещеру ту он нашел случайно, во время внезапной грозы – гроза и подвигла его к поискам укрытия. Пещера оказалась совсем небольшой; примерно таких же поблизости, в крутом каменистом склоне холма, имелось около полудюжины, вот только влезть туда… Ослабший, Брайант готов был сдаться, оставить затею с подъемом наверх и укрыться, где получится. Однако, если мифы о полулюдях-полуволках, о хворях, превращающих заболевших в вампиров, и о ходячих мертвецах всех мастей его не пугали, то гроз Брайант терпеть не мог с детства. Потому и сумел, цепляясь за скальные выступы, едва-едва, хотя подъем был не так уж тяжел, переводя дух, взобраться к ближайшей пещере и шмыгнуть внутрь.

С собой он прихватил охапку полыни, чтоб развести огонь, и в поисках подходящего места для костра обнаружил тело. Мужчина, лет тридцати пяти, хотя о возрасте (истлело тело порядком) судить было трудно. По всем приметам, индеец, скорее всего – уашо, учитывая, где обнаружен… если, конечно, Брайант не ошибался в предположениях на сей счет.

Причина смерти оказалась вполне очевидна. Жутковатого вида дыра, зиявшая в черепе индейца, вероятнее всего, являла собой вовсе не результат несчастного случая: слишком уж аккуратно проломлена кость. Скорее, покойный вовсе не разбил голову, упав со скалы, а получил по голове чем-то тяжелым, но с полной уверенностью Брайант судить об этом не мог: в ранах и переломах он разбирался посредственно. Кроме этого на теле имелись иные повреждения – глубокие царапины, какие мог бы оставить волк, медведь или, к примеру, пума. Но вот что странно: никаких следов хищных зверей – ни помета, ни логовищ, ни меток, оставленных когтями на стволах деревьев – Брайанту нигде поблизости не встречалось.

Не нашел он рядом с индейцем и никакого имущества – ни лука со стрелами, ни копья, ни ружья, ни даже одеяла. Стало быть, перед смертью индеец пробыл здесь недолго. Возможно, неведомый убийца напал на него прямо в пещере… но нет, эти предположения Брайант тут же отверг: крови на каменном полу обнаружилось ничтожно мало. Вдобавок, самому Брайанту пришлось согнуться под сводом пещеры едва ли не вдвое, а что же за схватка в такой тесноте?

Таким образом, раны индеец получил где-то еще, после чего вскарабкался (или был поднят) сюда, на высоту десяти футов, только затем, чтоб здесь и умереть. Зачем? Возможно, бежал, спасался от кого-то.

Мало-помалу в голове Брайанта сложилась история о человеке, подвергшемся нападению, смертельно раненном, однако сумевшем ускользнуть от врага. Так, в полубреду, бежал он, пока не увидел вот эту пещерку, и, может быть, понадеялся, отсидевшись в пещерке, спастись.

А может быть, просто хотел умереть в тишине и покое.

Охапку сухой полыни Брайант пристроил как можно дальше от трупа и всякий раз, чиркая огнивом по кремню, представлял себе, будто мертвый вот-вот встрепенется, сядет, моргнет, рассерженный тем, что его разбудили. Наверное, он слегка повредился умом: одиночество его продолжалось достаточно долго. Вот уже сколько недель он провел наедине с самим собой… и вдобавок без пищи, кроме той, что удавалось собрать по крохам, вроде мелкой рыбешки или пары яиц, найденных в птичьем гнезде. Чаще всего приходилось довольствоваться насекомыми да желудями. Однажды Брайант рискнул сжевать пригоршню каких-то корней, но затем его скрутил такой приступ рвоты, что он не один час блевал желчью – больше-то было нечем.

Воды он пил до отвала, но вода, наполняя желудок, не утоляла голода. Однако спустя первые дня три-четыре чувство голода притупилось (и слава богу, а то голод словно жевал его изнутри), а туман в голове развеялся, отчего Брайант исполнился оптимизма: выходит, голод вроде болезни со временем проходит сам! Но еще день спустя он обнаружил, что идет по кругу, возвращаясь туда, где уже побывал. Порой он, внезапно очнувшись лицом в грязи, понимал, что, сам того не заметив, потерял сознание. Отдыхать приходилось все чаще и чаще. Дышалось с трудом. Стоило пройти ярдов сто, сердце начинало биться так, будто вот-вот разорвется.

Он умирал. Поначалу медленно, теперь же быстрей и быстрей.

Умирал… и все – из-за голода. Из-за отсутствия дичи, мяса, еды в виде плоти других животных.

Потемневший труп приобрел цвет копченой в дыму ветчины. Как давно наступила смерть? Давно ли живой человек обернулся трупом? Поди разбери… Наверное, не слишком: запах тления едва уловим. Однако с человеком у этого тела нет почти ничего общего. Душа его давно покинула. Теперь оно – всего-навсего бренная оболочка.

Брайант знал: дабы остаться в живых, потерпевшие кораблекрушение питаются трупами погибших товарищей. Таков закон моря. Нечто подобное он как-то раз даже слышал – в самом начале пути, от Левины Мерфи, рассказывавшей у костра о попавшем в беду немецком судне и печальной судьбе уцелевших…

Полынь затрещала, охваченная огнем. Дым костра напомнил о Рождестве, а Рождество – о рождественском гусе, о шипении жира на углях, о том, как после ужина под материнский смех, сытый, довольный, отправляешься спать… В глазах защипало, но Брайант, задумавшись, не сразу понял, что плачет.

Никто не узнает.

Никто ни в чем его не обвинит.

Рука потянулась к ножу на поясе.

В дыму, заволокшем пещеру, Брайанту ненадолго, на время почудилось, будто человек этот – вовсе не человек, а издохший зверь. В поедании зверей греха нет.

Отчего же он никак не перестанет плакать?

Нет, не из-за того, что задумал. Из-за того, что в последний миг не смог переступить через себя. Оттого, что перед ним не зверь, а человек, и в глубине души Брайант понимал: этого рубежа ему не преодолеть. Понимал и плакал, так как теперь его ожидала верная смерть. Скоро в этой самой пещере появится еще один гниющий труп, согревающий воздух миазмами тления…

Вдруг снизу, от подножия холма, донесся шум – цокот копыт о камень, негромкие человеческие голоса, хотя слов Брайант не разобрал. Выглянув из пещеры, он увидел невдалеке четырех верховых, скользящих над зарослями полыни. Индейцы – судя по местности, вероятно, уашо – выглядели тощими, словно огородные пугала в штанах и рубахах из оленьей замши. Чем может грозить их появление? На вид – охотники, но насколько удачна была их охота? Не вздумается ли им прикончить на мясо его?

Брайанту живо представилось индейское стойбище, изнуренные голодом женщины, дети, дожидающиеся возвращения охотников.

Если не предпринимать ничего, он погибнет. Позвав на помощь, он, вполне возможно, тоже погибнет, но гораздо быстрее – под ударом копья, с выпущенными кишками, либо утыканный стрелами.

Встав во весь рост, Брайант закричал, замахал рукой, чтобы привлечь их внимание.

Обычай требовал обмена подарками, и потому Брайант отдал индейцам все, без чего мог обойтись. Темно-синий головной платок, выбранный для него суженой в универсальном магазине Индепенденса перед самым отъездом с обозом. Плетеный из кожи шнурок со шляпы, украшенный крохотными серебристыми бусинками. И, наконец, жилет, купленный у одного из луисвилльских галантерейщиков на первый гонорар за статью для газеты. Каждую вещь охотники разглядывали по очереди, с улыбками, решая, кому из них достанется дар. Подарки обеспечили Брайанту место у их костра и долю в их ужине – желудевый хлеб, завяленные на манер мяса коренья и пригоршню грибов.

Есть Брайант старался помедленнее, чтоб не стошнило, а, покончив с едой, склонил голову перед каждым из четверых в знак благодарности.

Похоже, охотники понимали слова, перенятые им от шошонов, а скудный словарный запас Брайант дополнил жестами, пантомимой и рисованием на земле. Индейцы дали понять, что впереди, высоко в горах, имеется озеро, однако его следует обойти стороной. По их словам, у озера обитал дух, якобы пожирающий человеческую плоть и превращающий людей в волков.

– На’ит, – без умолку твердил один из охотников, указывая на фигуру, вычерченную под ногами.

Что все это значит, Брайант понять не сумел.

После этого он отвел охотников к пещере и показал им труп. Возможно, они знали убитого при жизни? Возможно, он из их племени? С особым старанием Брайант расспрашивал, не знают ли они, что за зверь или дух погубил покоящегося в пещере. К немалому его удивлению, увидев мертвого, индейцы отпрянули прочь и настояли на том, чтоб немедля, без церемоний, предать тело огню.

Возможно, из-за темноты, скрывавшей кое-какие нюансы, а может, из-за съеденных на ужин грибов, наверняка малость галлюциногенных, понять, что изображают рисунки охотников Брайант не смог. Казалось, индейцы твердо уверены, будто покойный убит не человеком, не зверем, а… разом тем и другим. Человеком в облике волка или зверем в человеческой коже? По рисункам этого было не понять, а говорили охотники так быстро и тихо, что Брайант понимал их, в лучшем случае, с пятого на десятое.

Проснувшись, он ожидал обнаружить, что охотничья партия давным-давно ушла, однако индейцы, навьючив лошадей и загасив костер, терпеливо ждали его пробуждения. При виде собственного жилета поверх замшевой рубахи старшего из охотников Брайант невольно заулыбался. Охотник, что помоложе, подал Брайанту руку, приглашая взобраться на круп его лошади, и Брайант с радостью принял предложенную помощь. Проворчав что-то, краснокожий в жилете Брайанта развернул пегую кобылку к западу и направил ее вдоль узкого ручейка к увенчанным снежными шапками горам, возвышавшимся вдалеке.

Похоже, еще хоть пару дней, да поживем…

С прогалиной, над которой все еще слегка веяло сладковатой вонью горелого мяса, Брайант расстался без сожалений.

Глава двадцать четвертая

Со всем этим следовало покончить.

– Жди меня, – прошептал Джеймс Рид, проходя мимо Джона Снайдера, – в восемь часов, у тополиной рощи возле водопоя.

Больше всего на свете Риду хотелось бы побыть после ужина с родными, читая детям что-нибудь занимательное при свете костра, пока Маргарет штопает одежду, а Элиза Уильямс отмывает тарелки. Смешно… если вспомнить, сколько раз в Спрингфилде он по вечерам, ужиная с семьей, жалел о невозможности улизнуть из дому ради встречи с Эдвардом Макги.

Однако расплаты со Снайдером откладывать далее было нельзя.

Совета, данного Снайдером во время последней встречи наедине, он отнюдь не забыл. «Гляди, не забудь, из каких я»… Действительно, под хрупким внешним лоском цивилизованности Джон Снайдер был диким зверем, и этому-то человеку Рид имел глупость вверить власть над собственной жизнью. С тех пор он едва выносил присутствие Снайдера, охваченный страхом перед тем, что тот может выкинуть. Путь в Калифорнию и без того словно бы вел через ад, а эпизоды со Снайдером только усиливали это чувство, ужесточали кару, неосознанно изобретенную Ридом для себя самого.

Без четверти восемь Рид поцеловал каждого из детишек в лоб и пожелал им спокойной ночи. Жене он сказал, что идет к Бринам, поговорить кое о каких мелочах: Бринов она не любила больше всех прочих, а значит, вряд ли станет по возвращении расспрашивать о визите. Отойдя от своих фургонов, Рид вынул из кармана носовой платок и промокнул испарину со лба – раз, другой, третий… пришлось одернуть себя, чтоб не перестараться: от этой привычки в последнее время начали редеть волосы.

Однако губы он на всякий случай тоже утер трижды.

Не стоило целовать детишек грязными губами. Слишком уж он нечист, а дети – они же невинны. Кроме них, в его жизни ничего чистого и невинного нет. Недостоин он их. Недостоин.

К назначенному месту он подошел задолго до появления Снайдера и заметил его издалека, обычной неспешной, тяжеловесной походкой спускающегося вниз, к водопою. Яркая оранжево-желтая линия над горизонтом растворялась в густой ночной темноте.

Подойдя, Снайдер остановился напротив, потянулся к Риду, но Рид отступил назад. Встречу со Снайдером он представлял себе сотню раз, однако дальше этого момента дело не заходило. Придется импровизировать.

– Нет. Послушай, я вот что хотел сказать: между нами все кончено. Хватит.

Снайдер вновь потянулся к нему – напористей, агрессивнее.

– С чего это ты взял, будто тон тут задаешь? «Хватит»… Все кончится, когда я скажу «хватит».

Рид вновь увернулся от него. На лице Снайдера появилась отвратительная ухмылка. Похоже, он разозлился всерьез.

– Послушай меня. Я не шучу. Мне было плохо, я искал возможность забыться, но больше этакой роскоши позволить себе не могу. Я должен играть свою роль. Люди по-прежнему рассчитывают на меня – если не все, то многие. Если я подведу их, что станет с обозом? Им без меня никак.

– Ишь, как ты о себе возомнил, – сказал Снайдер, тяжело, угрожающе шагнув к Риду. – А если я расскажу им, что делал с тобой? Что ты сам этого хотел, сам напрашивался?

Рид сглотнул, однако тугой комок закупорил горло намертво.

– Тогда и себя самого обличишь, – наконец ответил он.

Однако как знать: быть может, Снайдера это ничуть не тревожит? Риду едва не сделалось дурно. Как мог он пасть жертвой субъекта наподобие Снайдера? Как мог он настолько его вожделеть?

И как может тосковать о нем до сих пор? Могучие, крепкие плечи… минуты жесткого, грубого, лихорадочного забвения…

– Мало ли, что я там сделал, – усмехнулся Снайдер. – Извращенец-то выходишь ты.

– Кое-кто из остальных с тобой не согласится, будь уверен. Эти всю жизнь на тебя будут косо поглядывать.

Глаза Снайдера лучились неприкрытым, гнусным злорадством.

– А что скажет твоя жена? Как она будет поглядывать на тебя, когда услышит, что ты, на коленях стоя, выделывал, да еще добавки просил?

Рид страдальчески сморщился, и Снайдер захохотал.

Страх кружил голову. Все это – невероятный, бредовый ночной кошмар.

– Не посмеешь, – сказал Рид. – Духу не хватит.

Кулак Снайдера ударил его в лицо с такой силой, что Рид едва не потерял сознание и сам не заметил, как оказался на земле, а Снайдер навалился на него сверху, уселся на грудь. Боль принесла облегчение, отвлекла от липкого, лихорадочного жара раздумий, вернула к сиюминутному, к настоящему. Судорожный вдох – и новый удар вмял Ридов затылок в песок. Казалось, под тяжестью Снайдера вот-вот затрещат кости. «Да он же задумал убить меня», – понял Рид, с трудом уместив в голове эту вполне очевидную мысль.

– Педрилы хреновы, – сказал Снайдер, однако голос его звучал совершенно спокойно. – Терпеть вас, педрил, не могу…

«Ему хотелось прикончить меня с самого начала».

Но прежде чем Снайдер успел ударить его в третий раз, издали донеслись голоса. Слов было не разобрать, однако в лагере явно спорили, и на высоких тонах. Затем ночную тьму расколол гулкий грохот выстрела, раскатившийся эхом над пустошью. Снайдер, вздрогнув, будто вспугнутый зверь, поспешил вскочить с Рида.

– Что за дьявольщина? – прорычал он.

Рид не ответил. С трудом встав на ноги, он бросился к лошади и кое-как вскарабкался в седло. По вспухшей щеке текла кровь. Перед глазами все плыло, мысли будто оцепенели, в затылке слегка гудело, а чтоб удержаться на лошадиной спине, потребовалась вся сила воли: в глубине души ему отчаянно хотелось упасть, рухнуть наземь, забыться, исчезнуть с лица земли.

К тому времени как Рид добрался до лагеря, спор разгорелся вовсю. Приземистый Уильям Эдди сошелся грудь в грудь с Патриком Брином, едва ли не вдвое выше его ростом. Меткий стрелок Эдди твердо держал ружье, но Брину им не угрожал – по крайней мере, пока. Раскрасневшиеся, оба орали, перекрикивая друг друга, а рядом, чуть в стороне, истошно ревел мальчишка от силы лет трех-четырех. Вокруг спорящих собралась толпа.

Подъехав вплотную, Рид устало спешился. Лицо в месте удара мучительно ныло, боль алым маревом затмевала мысли.

– Что происходит?

Казалось, его голос доносится откуда-то издалека.

– А что это у вас с лицом? – смерив его удивленным взглядом, спросил Брин.

– Неважно, – отрезал Рид.

Дышать стало чуточку легче. Поморгав, чтоб прояснилось в глазах, он вынул платок и принялся осторожно, методически утирать им лицо.

– О чем спор?

Брин потянулся к плачущему мальчишке с явным намерением схватить его, но Эдди, шагнув вперед, заступил ему путь.

– Я вам скажу, что происходит, да! Этот мелкий воришка добрался до наших припасов и стянул печенье, оставленное на завтрак!

Печенье… В последний раз Рид ел печенье неделю назад. Пожалуй, муки для печенья в обозе не осталось ни у кого, кроме Бринов и Мерфи. При этой мысли ему живо вспомнился инцидент с выстрелом в Стэнтона. Учитывая обстоятельства, чудо, что еще никто не пытался силой заставить Бринов поделиться съестным. Впрочем, у Патрика оружие тоже имеется, и в ход он его пустит без колебаний…

– Это всего лишь печенье, мистер Брин. Что ж нам теперь, по-вашему – повесить мальчишку?

Невольно взглянув на пропитавшийся кровью платок, Рид поспешил вновь поднять взгляд на Патрика Брина.

– Питера пальцем никто не тронет, – объявил Эдди. – Если пулю в брюхо не желает схлопотать.

Выходит, мальчишка – сын Эдди.

– Он вор и заслуживает хорошей порки, – рявкнул Брин, сплюнув Эдди под ноги, едва ли не на носок сапога. – И ребятишкам такие мысли сами собой в голову не приходят.

– Что ты сказал? – угрожающе тихо переспросил Эдди. – Хочешь сказать, это я его надоумил?

– Яблоко от яблони недалеко падает, вот что я сказать хочу.

Эдди вскинул ружье к плечу, и Рид едва успел отвести ствол в сторону.

– Не надо, Уилл. Сам же потом пожалеешь.

– Скажешь, не ты еды просить приходил? – процедил Брин. – Ты, ты, не отпирайся.

– А ты отказался поделиться хоть малостью, – парировал Эдди. – Не слишком-то по-христиански с твоей стороны. Моя семья сидит впроголодь, а у тебя скотины еще вон сколько цело. Но ты ведь ни одной коровы не зарежешь, пусть даже ради спасения жизни моих родных.

Хмурясь, Брин принимал на редкость пугающий вид.

– Я не виноват, что твой скот разбежался и что ты припасов в дорогу с собой мало взял. Будь у меня лишняя корова, так продал бы, но я их не просто так на запад веду.

– Тут непредвиденный случай. На такое никто из нас не рассчитывал.

Голова Рида гудела от боли. Ему отчаянно нужен был холодный компресс и толченая ивовая кора. В памяти до сих пор, точно осколок полузабытого сна, звучал голос Снайдера. «Педрила»…

– Не одни Эдди в таком положении, – сказал он, запихнув в карман грязный платок и изо всех сил стараясь держаться прямо, однако голос в сравнении с общим гамом прозвучал жидковато. – Ни для кого не секрет: у многих семей припасы на исходе.

– Уж это точно, – поддержала его Аманда Маккатчен. Лицо ее осунулось так, словно за время пути весь жир попросту растаял под жарким солнцем. – Если мой Уилл в скором времени не вернется, даже не знаю, как нам с детьми дальше жить.

Уилл Маккатчен с разрешения Рида отправился добывать съестные припасы вместе со Стэнтоном.

Рид поднял руки, прося тишины. Едва сдерживаемая паника не оставляла обоз ни на минуту. Кто, кроме сущих чудовищ, сможет спокойно смотреть, как умирают с голоду дети? Патрик Брин – безусловно. В этом Рид был уверен. Да и помимо Брина чудовищ в обозе хватало.

Не говоря уж о грешниках.

– Нам следует помнить, что Чарльз Стэнтон и Уилл Маккатчен могут назад не вернуться, – сурово, однако спокойно сказал он. – Или же не вернутся… ко времени. Путь в Калифорнию долог и очень опасен.

Левина Мерфи, сощурившись, смерила его взглядом.

– И что же вы предлагаете с этим делать?

Как он устал…

– Мои соображения всем известны. Все припасы нужно собрать в общий котел…

Голос его заглушил взрыв протестующих криков.

– Собрать в общий котел и строго ограничить дневные нормы. Другого выхода нет, – не сдавался Рид.

– Почему моя семья должна страдать оттого, что кто-то другой поскупился побольше еды запасти?! – заорал Патрик Брин. – Тут моей вины нет, это уж их собственное невезение! Я лично не допущу, чтоб мои дети сидели голодными!

В толпе согласно зароптали.

Дела оборачивались скверно куда быстрее, чем рассчитывал Рид.

– Давайте не будем друг друга ни в чем обвинять. Все семьи в обозе горя хлебнули сполна…

– Вам-то легко говорить! Ваша семья – из тех, кому помощь нужна, а не из тех, кто в общий котел должен жертвовать! – перебила его Левина Мерфи.

«Педрила. Извращенец-то выходишь ты».

Что, если все, случившееся в пустыне, все его утраты, обезумевший от жажды, исчезнувший в ночи или павший с пулей в голове скот – кара за совершенные им грехи?

– Верно, миссис Мерфи, – негромко согласился он. – Совершенно верно. Но разве не я подписал поручительство с обещанием возместить Джону Саттеру стоимость всех припасов, отпущенных для нас в долг Стэнтону? Я тоже кое-чем жертвую.

Брин покачал головой. Волосы и борода его отросли до неопрятной длины. Все поселенцы начали пренебрегать аккуратностью, утратив волю к содержанию себя в чистоте и порядке. К цивилизованной жизни. День ото дня спутники Рида дичали, становились грязнее, звероподобнее.

– Обещания раздавать легко, когда не у тебя кусок изо рта вынимают!

Дело ясное: эти от своего не отступятся. Однако кончиться все это может крайне скверно, и в самом скором времени. У каждого из мужчин в партии имеется ружье, и защищаться он будет всерьез. С другой стороны, Рид не мог не сочувствовать Уильяму Эдди, рассчитывавшему прокормить семью добытым на охоте. Стрелок он отменный, все шансы на его стороне – откуда ему было знать, что дичь на равнине изведена неизвестно кем подчистую? Сегодня в беде оказались Эдди, а завтра настанет черед Маккатченов, а вскоре за ними – и его собственной семьи.

Бросив взгляд поверх голов, Рид увидел жену, идущую к собравшимся. Какой же крохотной казалась она, закутанная в платок… Жена до сих пор горевала о брошенном фургоне и во всех бедах – Рид знал – винила его. Странно, но в эту минуту ему вспомнились не ее пожитки, а кукла дочери, кусочек фарфора да горсть ситцевых лоскутков, потрепанная, однако любимая игрушка, погребенная в земле во многих милях позади, последняя крупица надежды, канувшая в небытие без возврата.

Едва Рид раскрыл рот, как сквозь толпу вперед протолкался Джон Снайдер. Рид и не видел, как он вернулся в лагерь. Не знай он, что в обозе не осталось ни виски, ни даже пива, подумал бы, будто Снайдер пьян. Впрочем, раздумывать было некогда: Снайдер подошел так близко, что Рид явственно чуял и знакомую резкую вонь его пота, и запах кожаной упряжи, въевшийся в пальцы.

– Постойте-ка. Погодите, – заговорил Снайдер. – Прежде, чем выслушать от этого, – тут он кивком указал на Рида, – человека еще хоть слово, вам надо кое-что о нем узнать. Не таков этот человек, каким вы его считаете.

У Рида перехватило дух. Даже после того, как Снайдер напал на него в зарослях тополей, несмотря на жгучую жажду крови, излучаемую всем телом, каждым мускулом Снайдера, несмотря на всю его злобу, несмотря на залитый кровью носовой платок в кармане, Рид не терял надежды, что возчик побоится осуществить угрозу, но…

– О чем это ты? – спросил Брин.

Все вокруг выжидающе стихли, и на лице Снайдера отразилось невообразимое удовольствие – то самое удовольствие, что неизменно доставляла ему чужая боль, чужая кровь, чужая обида.

Шанса продолжить Рид Снайдеру не оставил. Этого он себе позволить не мог. Если Снайдер заговорит, болтаться ему в петле еще до полуночи.

Бросившись к Снайдеру, Рид сбил его с ног. На миг оба сцепились, прижались щекой к щеке. Пальцы Снайдера знакомо сжали запястья, его дыхание интимно защекотало шею. Что делают остальные, Рид разглядеть не мог, но слышал, как вокруг зароптали, заахали от изумления. Он ждал, что их бросятся разнимать, однако не тут-то было. Никто и не думал его останавливать.

Кровоподтек на лице заныл, в раскалывающейся голове зашумело так, будто она вот-вот лопнет.

Секунды тянулись, словно часы. Снайдер мертвой хваткой вцепился в его горло, но Рид не сдавался и ворота Снайдера не выпускал. Наконец Снайдер оставил его горло в покое, но только затем, чтоб дотянуться до пояса – до охотничьего ножа в ножнах. Как Снайдер забавлялся с ножом, Рид видел не раз. Сейчас Снайдер задумал убить его, в этом он ни минуты не сомневался.

«Педрила. Педрила. А что скажет твоя жена?»

Сейчас клинок ножа войдет в бок, расщепит ребра… но нет: в следующий же миг нож оказался в ладони Рида.

Клинок вошел в грудь Джона Снайдера по самую рукоять.

На долю секунды Рида накрыла волна невероятного облегчения, как будто именно такого исхода он с самого начала и ожидал. В легкие хлынул сладчайший, свежайший воздух. Тем временем Джон Снайдер с протяжным, сухим, словно ветер, несущийся над равниной, шипением обмяк и замертво рухнул на спину, устремив невидящий взгляд в небо. Глядя на все это, Рид не почувствовал ничего. Совсем ничего.

Глава двадцать пятая

Едва собравшись ложиться спать, Мэри Грейвс услышала множество криков и увидела множество поселенцев, бегущих куда-то мимо их шатров. Уж не стряслось ли чего-то ужасного? Первым делом ей пришли в голову мысли о новом пожаре, о нападении краснокожих, о набеге на уцелевший скот…

Сердце в груди забилось быстрее. Последовав за бегущими, Мэри оказалась возле стоянки Доннеров. Джордж Доннер, мирно сидевший у костра, поднял взгляд навстречу незваным гостям. Льюис Кезеберг с Уильямом Эдди подтащили к нему Джеймса Рида. Выглядел Рид ужасно – неудержимо дрожал всем телом, на лбу его вспухла огромная шишка, челюсть украшал изрядный кровоподтек, а затем Мэри увидела, что руки Рида в крови.

От толчка Кезеберга Рид упал на колени.

– Дураки мы были, что за типом этим пошли. Через горы нас потащил, а потом еще в эту пустыню. Я вам говорил: он сам не знает, что делает, но вы ж меня даже слушать не пожелали! И вот, пожалте: теперь он человека убил…

Тут Доннер наконец поднялся.

– Кого?

– Да возницу этого, Джона Снайдера!

Мэри едва сдержала вздох облегчения. Ей Снайдер нисколько не нравился. И Доннеру тоже. И всем остальным. В обозе имелись субъекты, кого хоть убей – тебе, вполне может быть, даже слова дурного никто не скажет. Правду сказать, к таким относился ее же родной отец… а вот Джеймса Рида, человека, отцу ненавистного, Мэри вдруг, непонятно отчего, сделалось жаль.

– Ну а от меня-то вы чего хотите? – с искренним недоумением спросил Доннер, оглядев сбежавшихся так, словно вовсе не ожидал их здесь видеть.

– Ты ж, мать твою, у нас главный, нет? Вернее сказать, был у нас главным, – процедил Кезеберг, чем не на шутку удивил Мэри. Когда-то он был одним из самых ярых сторонников Доннера, но, видимо, людям вроде Кезеберга верность чужда. – Он только что, не моргнув глазом, человека убил. Снайдера. И даже шанса на самозащиту ему не дал. Как нам с ним теперь быть?

– За человекоубийство смертная казнь полагается, – сказал Сэмюэл Шумейкер, как будто кто-нибудь мог об этом забыть.

Но, сколько бы все вокруг ни делали вид, будто Джордж Доннер – по-прежнему капитан партии, обоз вот уже сколько недель возглавлял Джеймс Рид, и каждый об этом помнил. Рид день за днем волок на себе неимоверно тяжелый и грязный труд, отыскал путь через пустыню, выслушивал споры и жалобы поселенцев, самоотверженно служил им, неизменно сохраняя спокойный вид среди всеобщего горя и паники, и вот теперь его собираются вешать.

«Если бы Чарльз Стэнтон был здесь»…

Эта мысль пришла в голову сама собой, но, стоило осознать ее, на душе разом стало теплее. Стэнтон наверняка вразумил бы их, а Рида даже пальцем тронуть никому не позволил.

Чем дольше Стэнтон отсутствовал, тем сильней возмущали Мэри наставления отца и собственная нерешительность. Едва он, спокойный, уверенный в себе, уехал вперед, за припасами, Мэри острее, явственнее прежнего почувствовала: да, Чарльз Стэнтон – единственный действительно разумный человек на всю партию.

Разумеется, ему не давали покоя какие-то жуткие тайны, а прежде чем доверять человеку, такие вещи о нем необходимо выяснить, однако со временем Мэри начала понимать вот что: относиться к собственному прошлому настолько серьезно, чтоб это проявлялось в каждом движении, в каждом жесте – в скромной осанке, в тоне голоса, в обыкновении не встречаться с ней взглядом, несмотря на неловкость (приятную неловкость, испытываемую обоими) – способен лишь человек, наделенный совестью.

– Возможно, в пределах государственных границ Соединенных Штатов Америки это и так, – заговорил Доннер. – Но должен напомнить всем вам: границы территории США мы покинули. Федеральные законы здесь не действуют.

С этим он перевел взгляд на Рида. «Интересно, что у Доннера на уме?» – подумалось Мэри. Рид воевал с ним с самого начала, а после вместо него возглавил обоз… однако Доннер всего-навсего покачал головой.

– Казнив этого человека, вы, по сути, совершите самосуд, – подытожил он.

– По-моему, ты чушь сплошную несешь, – с кривой улыбкой, которой при всем желании не примешь за дружелюбную, ответил Кезеберг. – Я говорю о библейском законе, не о федеральном. Он убил Джона Снайдера, и, значит, сам заслуживает смерти.

Каким бы отвратительным типом ни был этот Кезеберг, люди к нему отчего-то прислушивались. Казалось, он обладает над ними некой властью.

Что же до самой Мэри – ее голос будто застрял в горле. Ей очень хотелось хоть что-то сказать, но осторожность сдерживала.

Мэри всю жизнь была девицей практичной до неприличия, и не раз сожалела о том, что ей не хватает страсти, смелости высказать все, о чем думает, без оглядки, не стесняясь в выражениях. Возможно, именно эти качества привлекали Стэнтона в Тамсен, а Мэри… Мэри смолчала и на сей раз, тихо радуясь, что с Кезебергом согласны не все.

– Я без распоряжения судьи казнить человека не стану, – поразмыслив, объявил Милт Эллиот. – И никому не советую, а то как бы после беды не нажить.

– Изгнать его, – внезапно подала голос Тамсен.

Собравшиеся, негромко шурша одеждой, повернулись к ней. Несмотря на все происшедшее, несмотря на всеобщее презрение и недоверие, голову Тамсен подняла высоко, в глаза смотреть никому не боялась. Мэри она казалась едва ли не королевой.

При виде Тамсен в животе ее что-то сжалось. Люди по-прежнему боялись ее, уж это-то было ясно как день. Пегги Брин с Элеонорой Эдди рассказывали всякому, кто пожелает слушать, будто Тамсен при помощи ведовства высасывает из Джорджа Доннера жизнь, что твой суккуб, да еще тот случай с пожаром… Самым диким из слухов Мэри, конечно, не верила, но понимала: заступаясь за Рида, Тамсен идет на нешуточный риск.

А вот самой Мэри на это не хватило духу.

– Судить его не нам – Господу, – продолжала Тамсен. – А если кому из вас кажется, будто кара слишком мягка, вспомните: здесь человеку в одиночку не выжить. Изгнание нисколько не хуже смертного приговора.

Кезеберг смерил Тамсен злобным взглядом – это Мэри заметила тоже.

– Может, вы все тут думаете, будто Джон Снайдер – простой батрак. Будто он только и годен был, чтоб править волами да делать что сказано. Но дело свое он делал наравне с остальными. Мы перед ним в долгу.

Доннер нахмурился.

– Нам нужны факты. Известно ли, отчего мистер Рид так поступил?

Прежде чем Кезеберг успел хоть что-то ответить, Доннер поднял руку, веля ему помолчать.

– Что скажешь, Джеймс? – спросил он.

Рид сглотнул. Глаз его заплыл так, что превратился в узкую щелку.

– Вы все видели, что он творил, и знали, что он за человек. Что он – обманщик, надеявшийся погубить ложью не одну жизнь. Он бросился на меня, и мне… и мне пришлось защищаться.

– Не хули мертвого, – зарычал Кезеберг, хлестнув Рида раскрытой ладонью так, что тот снова рухнул на четвереньки.

– Может, он и мнил о себе многовато, может, и говорил порой чего-то не к месту, но Кезеберг прав: это ж не повод его убивать, – сказал Уолт Эррон, считавшийся самым, пожалуй, близким приятелем Снайдера.

В толпе зашушукались. Обернувшись, Мэри увидела среди собравшихся Маргарет Рид, проталкивавшуюся к середине прогалины.

Заговорив, она обратилась к одному Доннеру, будто все остальные не значили, не решали ровным счетом ничего.

– Не губите моего Джеймса, прошу вас.

Ростом она была совсем невелика, очевидно нездорова, однако в ней чувствовался некий внутренний пыл, твердость и острота стального клинка.

– Да, я согласна: он совершил ужасную вещь. Он убил человека и заслужил наказание. Но я прошу вас учесть обстоятельства и все, что он сделал ради обоза.

– Сделал? Что ж он такого сделал? В пустыне нас чуть не погубил? – возразил Кезеберг.

– Этой гнусной, проклятой богом пустыни нам было не миновать, кто бы обоз ни вел, – решительно вклинилась в разговор Левина Мерфи.

Протолкавшись вперед, она встала за плечом Маргарет, слегка правее, словно солдат позади командира. Мать тринадцати детей, одинокую женщину, возглавлявшую целое семейство, в обозе Левину искренне уважали, хотя кое-кто и шептался насчет ее мормонской веры.

Кезеберг явно опешил. Чтоб кто-то решился перечить Кезебергу… такого Мэри, пожалуй, еще не видела, и, может быть, сам он – тоже.

– Джеймс вывел нас из пустыни, так? – не сдавалась Маргарет. – И никто в пути не погиб, хотя все думали, что там-то нам и конец.

Против этого не возразил никто. Маргарет говорила сущую правду.

– Казнив его, убитого не оживить, – продолжала она. – Послушайте меня, все послушайте, прежде чем что-то решать. Не знаю, отчего Джеймс так поступил, но умоляю вас: вспомните обо всех его делах, вспомните и поглядите, не найдется ли в ваших сердцах места для милосердия. Больной, только что овдовевшей, мне предстояло прокормить четыре рта. Кто пожелал бы жениться на мне? А Джеймс Рид взял меня в жены, обеспечил моим детям дом, крышу над головой и еду на столе. И обращался с ними как с собственными детьми. Как вы думаете, кто на такое способен, кроме человека недюжинного великодушия и доброты?

При этих словах на глаза Мэри навернулись слезы.

– Он руки стирал до костей, трудясь ради детей человека, которого в жизни не знал, – сказала Маргарет, заметно дрожа, но держась прямо, высоко подняв голову. – Какой человек так поступит? Прошу вас…

С этим она двинулась вокруг прогалины, глядя в глаза каждому из собравшихся.

– Прошу вас, придумайте для Джеймса другое наказание, не лишайте его жизни. Пощадите мужа.

Все надолго умолкли. Рид слушал Маргарет, опустив голову, вероятно, вполне справедливо подозревая, что любое слово, сказанное невпопад, может стоить ему жизни, но в эту минуту утер лицо рукавом сюртука, и Мэри задумалась: быть может, он тоже, как и она, не сумел сдержать слез?

Вдали посвистывал ветер. Сердце Мэри гулко, как барабан, стучало в груди, в горле, в затылке. Казалось, солнце взирает на них с небес огромным оком без век.

Наконец Доннер принял решение.

– Уйдет он с пустыми руками. Без лошади и без пищи.

Маргарет разом лишилась всех сил. Изумленно охнув, она осела на землю рядом с мужем. Расстроенная или обрадованная (этого Мэри понять не смогла), она заплакала над Джеймсом Ридом так, словно слезы прорвали некую давно сдерживавшую их преграду.

Тем временем Кезеберг вновь смерил Тамсен недобрым взглядом и сплюнул ей под ноги.

– Уберите этого типа с глаз, пока я сам его не прикончил, – сказал он, устремившись прочь сквозь толпу и по пути едва не сбив с ног Левину Мерфи.

Понимая, что, промешкав еще хоть немного, упустит шанс навсегда, Мэри ринулась на середину прогалины, к Тамсен, поднимающей на ноги жалкого, ошеломленного, окровавленного Рида. Подбежав к ним, Мэри подхватила его плачущую жену, помогла встать и ей. Во взгляде, брошенном на нее Тамсен, мелькнуло нечто сродни пониманию. Наверное, Стэнтон, если сумеет вернуться, не одобрит какой-либо связи между нею и Тамсен, однако эта мысль, неизвестно, отчего, обрадовала Мэри так, что словами не передать. Она еще не знала, чего хочет от Стэнтона, но искать его одобрения вовсе не собиралась.

После той ночи, после того, как Джеймс Рид навсегда – и, что самое настораживающее, ни словом не возражая, – канул в ее темноту, Мэри перебралась к семье Ридов, чтобы хоть чем-то помочь им. Во-первых, ей было жаль уже дважды овдовевшую Маргарет, а во-вторых, нравилось чувствовать себя нужной.

Глава двадцать шестая

СПРИНГФИЛД, ШТАТ ИЛЛИНОЙС, МАЙ 1840 г.

На самом пороге конюшенного двора, где оставил верховую лошадь, Джеймс Рид вспомнил, что позабыл в конторе новую шляпу. По пути назад он воображал ее себе висящей на вбитом в стену колышке, широкополую, на манер квакерских, из ворсистого черного фетра, с узкой лентой простой коричневой кожи. Конечно, он мог бы подождать до завтра, а домой поехать с непокрытой головой (старая шляпа, совсем сопревшая от пота, осталась у галантерейщика), однако внезапная рассеянность не давала ему покоя. Забывчивостью Рид отнюдь не страдал. Ехать через весь город без шляпы также было бы совсем не в его духе. При этой мысли он неосознанно промокнул лоб носовым платком – раз, и другой раз, и третий.

К немалому своему удивлению, распахнув дверь кабинета, он увидел за собственным столом, за раскрытой приходо-расходной книгой, нового младшего клерка, Эдварда Макги. Услышав скрип двери, Макги поднял взгляд.

Как раз ему-то, Макги, и следовало бы испугаться, сконфузиться, однако застигнутым, где не положено, себя почувствовал именно Рид.

Волнистые, светлые волосы Макги слегка отливали золотом, карие глаза сияли необычайной красотой. Виноватым он вовсе не выглядел – скорее во взгляде юноши чувствовалась особого рода проницательность, искушенность, отчего он казался заметно старше своих лет. Еще он обладал длинным, заостренным носом, лепными скулами и подбородком юных ирландских лордов, которых Рид маленьким видел издалека.

– Макги, если не ошибаюсь? – заговорил Рид, закрыв за собой дверь. – Тот самый, что взят вместо Сайласа Пеннипекера?

Макги пригладил ладонью волосы.

Рид с недовольством откашлялся.

– Похоже, вы перепутали мой стол со своим, – продолжал он.

Лицо Макги озарилось беззаботной юношеской улыбкой, однако он тут же исправил дело и вновь бросил на Рида понимающий взгляд, словно обоих их связывала какая-то тайна.

– Прошу прощения, сэр. Это вовсе не то, о чем вы могли подумать. За книгой меня послал мистер Фицуильямс. Он же объяснил, где ее искать. Больше я на вашем столе, сэр, не тронул ничего.

– А открывать ее вам Фицуильямс приказывал? – спросил Рид, резко кивнув в сторону приходо-расходной книги.

– Я, – отвечал Макги, глядя ему прямо в глаза, – только хотел убедиться, что не перепутал тома. Порой в счетных записях нетрудно запутаться.

Похоже, юнец был из неисправимых и, определенно, лгал.

Макги поднялся на ноги, и Рид слегка опешил, встревоженный его высоким ростом и мускулистой грудью, туго обтянутой тканью рубашки. В нем чувствовалась некая непостижимая сила. Казалось, сейчас он, протянув руку, коснется Рида.

Рид выжидающе замер.

Нет, Макги всего лишь подхватил со стула сюртук и направился к двери, однако Рид, сам не понимая отчего, пока не мог позволить клерку так просто уйти. Оставшись на месте, он преградил Макги путь.

– Отчего бы вам, мистер Макги, не присесть и не выпить со мною бокальчик виски? Возможно, я сумею объяснить вам, как ведутся счетные книги.

От своего блефа, если то был блеф, Макги отрекаться не стал. Приглашение он принял не мешкая, а Рид щедро плеснул в два бокала виски из бутылки, хранившейся в ящике стола. Оба уселись в кресла, к окну. Лучи заходящего солнца падали на колено Макги, словно пальцы, скользили по его подбородку. Казалось, он постоянно улыбается, даже когда говорит, и Рид обнаружил, что, глядя на его губы, то и дело теряет нить разговора.

Макги рассказал, как рад получению этого места (работы, по его выражению, для настоящих мужчин) после неудачного ученичества у театрального актера. Поначалу его история показалась Риду малоправдоподобной – возможно, даже целиком вымышленной, однако, узнав о нью-йоркском детстве Макги, о его сухом, до жестокости суровом отце, вместе с матерью умершем от болезни, мало-помалу смягчился. Разумеется, темных пятен в прошлом Макги хватало; разумеется, молодой человек о многом умалчивал, но Рид не настаивал на подробностях. Куда больше любых подробностей Рида интересовал взгляд юноши, смотревшего на него, словно на луч света среди царства тьмы. Все это казалось невероятным.

– Но хватит обо мне, – сказал Макги, хотя с виду вовсе не хотел прекращать разговора. – Мое прошлое вряд ли хуже того, что любой может прочесть в новостях.

Тут он рассмеялся, и от его смеха у Рида сладко заныло под ложечкой. Охваченный предвкушением, Рид заерзал в кресле, закинул ногу на ногу.

– Я читаю все газеты, какие только под руку подвернутся, – продолжал Макги. – А вы, мистер Рид, новости любите?

– Я? – нахмурившись, Рид устремил взгляд в бокал с виски. Отвечать на вопросы ему не хотелось: в эту минуту он снова почувствовал себя застигнутым врасплох. – Да, за новостями я слежу, как и все прочие деловые люди.

В ответ Макги вывалил на него целую череду восхитительно жутких историй из недавних газет. О мертвых телах, обнаруживающихся даже сейчас, спустя две недели после того, как Натчезтрейс[13] накрыл ураган ужасающей силы; о христианских проповедниках, протестующих против премьеры какой-то скандальной пьесы в филадельфийских театрах; и, наконец, о германском судне, потерпевшем бедствие в открытом море – о том, как команде и пассажирам, много недель напрасно ждавшим спасения, пришлось, дабы не умереть от голода, прибегнуть к каннибализму. С блеском в глазах Эдвард во всех подробностях описывал, как уцелевшие – в шлюпке, посреди моря – разделывали труп, как расщепляли ребра, чтобы добраться до костного мозга, и Рид снова подумал, не сочиняет ли Эдвард… однако чего ради ему сочинять? Только затем, чтоб потянуть время? Может, ему тоже не хочется расставаться?

– Кстати, мистер Макги, не желаете ли со мною отужинать? Я как раз собирался в закусочную здесь, по соседству.

Откуда взялась эта мысль? Ведь он собирался домой, поужинать в кругу семьи. Маргарет с ребятишками уже заждались… однако продолжение разговора с новым младшим клерком отчего-то казалось очень и очень важным.

– Там превосходно готовят студень из ягненка в мятном желе. Если угодно, раскалывать и высасывать мозговые кости разрешаю, – пошутил Рид, сам себе удивившись, так как склонности к остротам обыкновенно не проявлял.

Позднее, обнаружив, что так и не вспомнил о новой шляпе, забытой в кабинете, он удивился еще сильнее.

Неизбежное началось в тот же вечер, так как зоркий глаз Эдварда Макги действительно разглядел в Риде кое-что необычное, помог юноше раскрыть или почуять тайну, хранимую Джеймсом Фрезером Ридом глубже, надежнее всех остальных. Он понял, чего Риду хочется, – возможно, задолго до того, как Рид признался в этом желании себе самому.

Способствовал перемене выпитый за ужином бренди. Хмель смягчил Рида, ослабил его сдержанность. Взгляд его то и дело задерживался на новом клерке, а тот и не думал отводить глаз. В какой-то момент оба одновременно потянулись к бутылке, и рука юноши легла на ладонь Рида. Мимолетного прикосновения оказалось довольно. Это прикосновение запомнится Риду на всю оставшуюся жизнь.

Следующие полгода оказались сущим блаженством. Рид превратился в безумно влюбленную школьницу. Подумать только, как долго он жил, не зная любви!

На вид они вполне могли сойти за деловых партнеров. Эдвард играл при Риде роль личного клерка, а если помощник сопровождает бизнесмена в поездках по делу за город, делит с ним долгие клубные ланчи, допоздна засиживается с ним в конторе, это ведь только естественно, не так ли? Их отношения продолжались прямо под носом у окружающих, и Рид только диву давался, как легко им все сходит с рук.

Порой Эдвард заговаривал о возможности убежать вместе, вдвоем, куда-нибудь подальше. Отправиться в Калифорнию, начать новую жизнь… Там Рид избавится от всего, что его обременяет, – от Маргарет с ее выводком, от бизнеса, от огромного дома и земельных угодий! Да, разумеется, все эти вещи нажиты нелегким трудом, но вправду ли так уж ему необходимы? Разве свобода не лучше?

Действительно, с детства борец по натуре, Рид всеми силами старался оставить бедность юных лет жизни в прошлом, а вот выбрать свободу не смог. Свобода казалась чем-то нереальным – иллюзией, эфемерностью. Вдобавок, как можно бросить семью? Однако Эдварду, семьи не имевшему, растолковать этого не удавалось.

– Ты просто боишься счастья, – упрекал его Эдвард. – Ты мне не веришь.

Однако тут Эдвард был не прав. Рид ему доверял. Во всем доверял. Это и стало корнем всех его бед.

В то время Рид еще не мог знать, что будет дальше. Не мог, а потому и не ожидал ни постепенного разочарования друг в друге, ни неотвязной, неодолимой ревности, ни подозрений, будто привязанность Макги не ограничивается им одним. О том, что со счетами творится, Рид тоже не знал. Пройдет еще не один год, прежде чем Фицуильямс начнет указывать ему на кое-какие несоответствия, находя им только одно объяснение: Эдвард втихомолку, но регулярно обкрадывает компанию, и уже давно.

Как мог Рид предвидеть, что позже, стоит ему заговорить об этом откровенно, Макги пригрозит рассказать об их отношениях всему свету, а за молчание потребует денег – крупную сумму немедля и сверх того ежегодную ренту? Как мог он знать, что требования Макги, грозящие ему разорением, в конце концов вынудят Рида бежать из Спрингфилда?

Как мог Рид знать, что затеянный Доннерами переезд на запад в итоге спасет его?

Никак не мог, разумеется. Откуда? А если бы даже знал, возможно, это ничего бы не изменило: слегка насмешливая улыбка Эдварда впилась в самое сердце надежнее рыболовного крючка. И одиночество в глубине его карих глаз было отнюдь не притворным – в этом Рид ни минуты не сомневался. Оно-то, словно эхо его собственного одиночества, и нашло в нем отклик, связало его по рукам и ногам. Прикосновение юноши пробудило его к жизни. Устоять против этого было попросту невозможно. Чему быть, того не миновать.

Октябрь 1846 г.

Глава двадцать седьмая

Увидев вдали верхового, Мэри Грейвс поначалу приняла его за длинную тень. Безводную котловину обоз оставил позади только вчера: последняя сотня миль оказалась сплошным подъемом в гору, а, перевалив через гребень, поселенцы увидели впереди долину, густо поросшую вейником. Навстречу пахнуло ароматом луговых цветов. При виде множества нежной зелени Мэри едва не ударилась в слезы. В долине имелись сосны, пригодные на дрова для костров, а между сосен поблескивали на солнце воды мелкой, однако довольно широкой реки.

Мало-помалу тень на горизонте удлинилась, обрела четкость и цвет. Лошадь… игреневая… той же масти, что и кобыла Чарльза Стэнтона!

Отец, идущий с бичом за волами, поднял голову, приставил к глазам ладонь.

– Вернулся, – только и сказал он.

Стэнтона сопровождали двое индейских юношей, Сальвадор и Луис. Мерфи, Грейвсы, Риды и Фостеры бросились к нему со всех ног: прочие семьи успели уйти по тропе чуть вперед. Пока он распаковывал вьюки, на смех и крики радости, казалось бы, всеми давным-давно позабытой, гурьбой сбежались детишки. Улыбаясь каждому, Стэнтон попутно увещевал самых нетерпеливых, тянущих руки к привезенным припасам.

Однако Мэри, с недавних пор видевшая его возвращение во сне чуть не каждую ночь, считавшая его уже не человеком-загадкой, не всеобщим спасителем, а скорее, чем-то вроде краеугольного камня всей ее жизни – возможно, единственным человеком, которому можно верить, – Мэри, столько раз вглядывавшаяся вдаль, в знойное марево у горизонта, а сейчас с замиранием сердца ждавшая его приближения, обнаружила, что стесняется к нему подойти, и предпочла укрыться за спинами сгрудившихся вокруг.

– Все до единого на грани голодной смерти, – без экивоков сказал Билл Фостер, зять Левины Мерфи.

На взгляд Мэри, это было очевидно без слов. В слишком широкой одежде, в рубашке, свободно болтавшейся вокруг пояса и тоненьких, точно спички, рук, в подвязанных куском веревки штанах, Билл напоминал огородное пугало, и Стэнтон не мог этого не заметить.

– Там, на тропе, я встретил Бринов и Эдди. Они мне уже рассказали, насколько плохи дела, – отвечал Стэнтон. – Но я не с пустыми руками, так что какое-то время протянем.

– Надеюсь, вы привезли бекона, – сказал, подбежав к нему, младший братишка Мэри. – А то бекона у нас уже давно нет.

Как же осунулось его лицо… Пяти лет от роду, Франклин выглядел, точно очень маленький старичок.

– Нужно праздник устроить. Большой пир как в тот день, когда отделились от остальных, – подхватила Вирджиния Рид, лихорадочно сверкнув глазами.

Мало-помалу все дети вокруг превратились в каких-то странных, причудливых насекомых: огромные глазищи, жутковатая резкость в движениях…

По сравнению с остальными Стэнтон даже после многих недель в седле казался единственным полнокровным, живым человеком среди скопища бесцветных призраков.

– Полегче, полегче, – сказал он. Голос его звучал безмятежно, однако от Мэри не укрылось, как он исподволь преградил поселенцам путь к вьючным мулам. – Мы еще через леса не прошли. Провизию поберегите. До форта Саттера путь неблизок.

Сквозь толпу протолкалась вперед Аманда Маккатчен.

– Где мой Уилл? Отчего он не с вами?

Мэри похолодела. Обрадованная, отсутствия Маккатчена она даже не заметила… впрочем, и остальные, наверное, тоже. Все слишком изголодались, чтоб думать о чем-либо другом.

– Уилл в пути захворал, – негромко пояснил Стэнтон. – Но не волнуйтесь: до форта Саттера он доехал. Теперь отдыхает там и вас ждет.

– Захворал? Должно быть, он очень болен, если к нам не вернулся…

– Доктор сказал, поправится. Погода начала меняться, вот я и решил не медлить.

Действительно, погода менялась, но Мэри – вот странность – не замечала перемен, пока Стэнтон не упомянул о них. Между тем последние несколько дней жара шла на убыль, солнце садилось раньше, а вечера становились прохладнее и длиннее.

И все это означало, что до прихода зимы не так уж далеко.

Двумя днями раньше Мэри допоздна засиделась с братом, Уильямом. Во весь рост растянувшись на прохладной земле, оба смотрели на звезды. Таково было их любимое времяпрепровождение дома, в Спрингфилде, однако той ночью огромное черное небо, бескрайний простор, обычно внушавший ей веру в будущее, только напомнил ей, насколько она мала и беззащитна. В последние месяцы природа не раз показала поселенцам, как легко может с ними покончить. Должно быть, то же самое почувствовал и брат, спросивший:

– Как по-твоему, дойдем мы на запад живыми?

Вопрос этот мучил каждого, так что Мэри ему нисколько не удивилась, но разозлилась изрядно. Нет, не на несправедливость судьбы: кто-кто, а она-то давно поняла, что судьба – штука крайне несправедливая, и, сказать правду, никакой справедливости от нее сроду не ожидала. Возмущало и ошеломляло другое – та легкость, с которой в сердцах поселенцев укоренился страх и безысходность. Мэри с детства верила в некие незыблемые истины, и одной из них была несгибаемая стойкость, невероятная воля к жизни, помогающая человеку, ни перед чем не пасуя, процветать, развиваться, с честью выходить из любых испытаний.

Как только толпа начала редеть, она собралась с духом и подошла к Стэнтону, хотя тот до сих пор даже не взглянул в ее сторону.

– Вы к нам вернулись, – негромко заговорила она, не опасаясь, что кто-либо услышит ее в общем гомоне.

– Я же сказал, что вернусь, разве нет? – с мрачной улыбкой откликнулся Стэнтон, снимая вьюки со спины ближайшего мула.

Неужели за эти недели он позабыл о ней или, еще того хуже, решил, будто она возглавила всеобщую травлю Тамсен? В конце концов это же Мэри привела остальных к месту убийства Хэллорана… Что ж, если он так о ней думает, ей не в чем его упрекнуть, но объясниться с ним она вполне может. Не потому, что ищет его благосклонности, – просто так уж ей хочется.

К несчастью, такой возможности Стэнтон ей, видимо, предоставлять не собирался, отчего Мэри, конечно же, еще сильней захотелось все ему объяснить.

Едва взглянув на нее, Стэнтон вновь повернулся к собравшимся.

– Если все вы готовы, мы можем раздать остатки провизии. Но: никаких споров и никакой толкотни. Все уже поделено согласно вложенным суммам. Начнем, пожалуй, с Мерфи…

На привал обоз в тот день остановился рано. Всем не терпелось впервые за долгое время как следует поесть, отпраздновать спасение. Одной только Мэри было не до праздника: прежде всего ей требовалась возможность высказаться. В надежде урвать хоть пару минут наедине, она не сводила со Стэнтона глаз, однако его постоянно осаждали поселенцы, желавшие послушать, что ждет их по пути к форту Саттера, уже казавшемуся местом не менее призрачным, эфемерным, чем рай.

Порой ее одолевали сомнения, вправду ли Стэнтон так занят, или просто избегает ее, но отступать Мэри не собиралась. Это противоречило всему ее существу. Отец называл Мэри упрямицей так часто, что и не сосчитать, и в этом случае, пожалуй, был прав. Держась за спинами доброхотов и любопытствующих, она терпеливо ждала своего часа. Терпения ей было не занимать. И вот наконец Стэнтон, заметив ее поблизости, сказал что-то паре приехавших с ним мивоков и направился к ней.

– Не уделите ли вы мне немного времени, мистер Стэнтон? – спросила Мэри. В ее голосе явственно слышалась нервная дрожь.

Стэнтон молча кивнул, и оба пошли вперед рядом. Казалось, Мэри вот-вот вспыхнет огнем. От ужаса пополам с облегчением кружилась голова. Сколько раз молилась она о его возвращении, о возможности поговорить с ним и все расставить по местам, а вот сейчас, когда он здесь, не знала, с чего начать разговор.

– Я боялась…

Голос дрогнул, осекся.

– Я боялась, что никогда больше вас не увижу.

– Возможно, так оно было бы лучше, – негромко, твердо ответил он.

Мэри вздрогнула, словно ее хлестнули по щеке.

– Неужели я настолько вам отвратительна?

– Мэри…

На сей раз его голос прозвучал мягче.

– Не понимаю: как вы можете? – возмущенно продолжала она. – Вы даже не дали мне шанса оправдаться. Мы с вами словом не перемолвились с тех самых пор…

– Вам ни к чему оправдываться – ни передо мной, ни перед кем-то еще. Вы, Мэри, мне вовсе не отвратительны. Нисколько не отвратительны.

В этот миг лицо Стэнтона, как ни старался он сохранить прежний, серьезный вид, озарилось широкой улыбкой, и Мэри показалось, будто все это ей снится, а может, чудится от голода и усталости. Бред какой-то… как же его понимать?

– Но если я вам не отвратительна, отчего вы упорно меня избегаете? – продолжала она. – Почему говорите, что не хотели бы впредь со мной видеться? Боюсь, мистер Стэнтон, я вас не понимаю… либо вы не понимаете сам себя.

– Скорее, последнее, – ответил Стэнтон. Улыбка на его лице сменилась легкой скорбной усмешкой. – Видите ли, дело вовсе не в неприязни к вам. Боюсь, вы мне, наоборот, весьма симпатичны. Это меня, если хотите знать, и заставляет держаться поодаль. Не могу я допустить, чтоб вы обо мне плохо думали.

– Чтоб я плохо думала о вас?! – Тут уж и Мэри, в свою очередь, заулыбалась. – Я все это время только о вас и думала, но ничего плохого в моих мыслях не было.

Потрясенной собственной смелостью, ей захотелось прикрыть рот ладонью, чтоб заглушить удивленный смех. Однако в этом Стэнтон ее опередил – рассмеялся первым, и его смех зазвенел вольно, маняще, словно вода в каменистом русле ручья. В его смех хотелось войти, нырнуть, поплескаться, напиться им, отмыться в нем дочиста.

– Ну что ж, этому я искренне рад, – сказал он. – Теперь и на душе гораздо легче.

Знал бы он, насколько легче на душе сделалось самой Мэри! Казалось, у нее вот-вот закружится голова. Нахлынувшие чувства поразили ее до глубины души. Как метко, как явственно сама судьба подсказывала, что человек этот, Чарльз Стэнтон, незаметно для самой Мэри занявший все ее мысли, – тот самый, предназначенный именно для нее! Для нее и только для нее. В этот миг ей окончательно, бесповоротно, как будто вся ее жизнь с самого начала как раз к тому и шла, сделалось ясно: она, Мэри Грейвс – серьезная, невероятно практичная, многотерпеливая Мэри Грейвс – безоглядно, глупо, блаженно влюблена в Чарльза Стэнтона.

Что ж, раз она так уверена в этом, скрывать правды нельзя. Нужно рассказать ему обо всем. Рассказать поскорей. Поскорей… но еще не сейчас. Чуть позже. В конце концов, познакомившись, они провели в разлуке почти столько же времени, сколько рядом, а значит, лучше бы подождать, пока второе не превзойдет первое, и уж затем дать волю чувствам. Пожалуй, так оно будет вернее всего… а Мэри более чем когда-либо хотелось бы не ошибиться.

Оба неспешно шли вдоль ручья. Предвечернее солнце уютно покоилось на их плечах, и Мэри начала рассказ о том, что произошло, пока Стэнтон был в отъезде, – о гибели Снайдера и об изгнании Рида. Последнее оказалось для Стэнтона жестоким ударом: Риду он доверял и признался Мэри, что изрядно встревожен: подумать только, как быстро партия обратилась против него!

Рассказала Мэри и об остальном. Старый бельгиец, Хардкоп, захворал и, всеми покинутый, отстал от обоза, а Якоб Вольфингер отправился назад, за ним, да так и не вернулся. После этого над лагерем каждую ночь слышался негромкий плач Дорис Вольфингер, будто бы осознававшей, что муж не вернется, лишь постепенно.

– Не знаю, что обо всем случившемся с нами и думать, – откровенно призналась Мэри. Казалось, пережитое вновь навалилось на плечи всей тяжестью. – Не знаю даже, кто человек порядочный, а кто нет. Дома, в Спрингфилде, все было так просто… но ведь ни один из этих добрых людей палец о палец не ударил, чтоб помочь бедному мистеру Хардкопу, когда Льюис Кезеберг вышвырнул его из фургона, или вернуться за сгинувшим без вести мистером Вольфингером. Похоже, каждый заботится только о себе. Все говорят, будто Тамсен лжет, сочиняет насчет загадочных людей, напавших на нее в котловине. Даже те, кто когда-то ей верил, теперь ее презирают, но я же видела, как она выглядела после того пожара. Не понимаю, зачем бы ей такое выдумывать.

Стэнтон задумчиво покачал головой.

– Конечно, внимание Тамсен любит, но не такого неблагоприятного сорта. Вы правы, Мэри, все это крайне странно.

– И мистер Рид, – продолжила Мэри, не желая затягивать разговор о Тамсен и ее жутких историях. – Не таков он, по-моему, чтоб хладнокровно убить человека…

– И в этом вы тоже правы. Насколько я его знаю, на него это совсем не похоже, – жестко, сдержанно согласился Стэнтон.

– Сплошные загадки, сплошные нелепости, – вздохнула Мэри, устремив взгляд в марево над горизонтом. – Поэтому я, мистер Стэнтон, и радуюсь вашему возвращению. То есть и поэтому тоже, – зарумянившись, уточнила она. – С вами всегда все понятно. Мне… мне с вами рядом спокойнее.

Услышав это, Стэнтон сделался отчужденнее. Казалось, их вновь разделила крохотная, едва ощутимая пустота. Стэнтон шагнул ближе к ручью, чтоб не коснуться локтем локтя Мэри, и на нее дохнуло прохладой, не имевшей ничего общего с переменой погоды.

– Не понимаю, Мэри, отчего вы снова и снова оказываете мне доверие. Мне оно, разумеется, приятно, но вы должны знать: я этого не заслуживаю.

Остановившись, он умолк, устремил взгляд в быстрый ручей.

– Что бы вы ни сделали, что бы ни случилось с вами в прошлом… не может оно быть настолько скверным, как вам кажется, – сказала Мэри, легонько коснувшись его плеча. – Тот грех вы давным-давно искупили – это ясно с первого взгляда, стоит только увидеть, как вы несете его бремя. Простите себя, наконец.

Говоря все это, Мэри твердо верила в собственную правоту: ведь Библия учит прощать ближнего, дабы Господь мог даровать прощение всем и каждому. На миг ей показалось, будто Стэнтон вот-вот ударится в слезы, однако он лишь глубоко, тяжко вздохнул и запустил пальцы в волосы.

– Простить себя я не могу. Это все равно что снова бросить ее на погибель. Мне и без того никак не удается спасти ее – снова и снова, во сне. Каждую ночь вижу я, как она тонет, и…

У Мэри перехватило дыхание. Ей стало ясно, о ком идет речь, – о девушке, которую он любил, однако бросил с ребенком под сердцем.

– Понимаете, я думал взять ее в жены, – продолжал он. – И в тот самый день пришел ей об этом сказать.

Костяшки его стиснутых пальцев на глазах побелели, но в следующий миг он, разжав кулаки, повернулся к Мэри, словно бы в ожидании возражений.

– Так, значит, вашей вины в этом не было, – сказала она, хотя видела, что словами его не проймешь.

Отец рассказал, будто несчастная девушка утопилась из-за того, что Стэнтон ее бросил, но, видно, причина заключалась в чем-то другом. Тот человек, юнец из рассказа отца, на Стэнтона был совсем не похож. Как глупо… как могла Мэри, послушав его, усомниться в Стэнтоне хоть на минуту?

По земле перед ними пронеслась рябью тень одинокого облачка высоко в небе. Добрый знак… будто десница Господа коснулась долины.

Вновь двинувшись дальше, оба еще пару минут шли молча, вслушиваясь в негромкое журчание ручья и приглушенный далью шум лагеря. Стэнтон сжал ее руку, и сила его пальцев Мэри понравилась сразу же. На эту силу она могла положиться.

– Понимаете, Мэри, мне не дает покоя не только утрата и ее страшная смерть.

В ожидании продолжения Мэри не проронила ни слова.

– Когда все это произошло, я остался без денег, и податься мне было некуда. Репутации конец, работы никакой не найти, родные от меня отказались, понимаете? И все-таки мне не следовало…

Оборвав фразу на полуслове, Стэнтон сощурился, устремил взгляд на заходящее солнце. Солнце садилось все раньше и раньше, и, вспомнив об этом – о приближении осени, о неумолимом течении времени, Мэри невольно вздрогнула.

– Не следовало… что? – с замершим сердцем спросила она, боясь услышать ответ и в то же время нуждаясь в нем, нуждаясь затем, чтоб понять Стэнтона, и чувствуя, что Стэнтон нуждается в ее понимании ничуть не меньше.

– Принимать его помощь.

– «Его»?

Стэнтон вздохнул.

– Деньги на жизнь мне дал отец Лидии. Можно сказать, откупился от меня. Заплатил за мой отъезд, за то, чтоб этот трагический инцидент поскорее забылся. На эти деньги я и переехал в Вирджинию, а там, когда в адвокатах ходить надоело, отправился в Техас, на войну. А потом обнаружил, что мне по-прежнему некуда возвращаться и не с чего начинать. Остатков его… милостыни, – на этом слове Стэнтон едва не поперхнулся, но совладал с собой, – как раз хватило на обустройство лавки в Спрингфилде. Я думал, раз деньги Нокса наконец-то потрачены, прошлое похоронено и позабыто, но не тут-то было. Сам угодив в затруднительное положение, Нокс явился ко мне с требованием «возместить долг». И был так настойчив, что я… что я, Мэри, не смог ему отказать.

Мэри сделалось зябко. Сгущались сумерки, и ей захотелось попросить Стэнтона на этом остановиться. Большего ей не требовалось. Она знала: ради денег люди способны пуститься на что угодно. Ее семья тоже чего только не пробовала, лишь бы поправить положение дел. Забота о родных с давних пор возлагалась на Мэри, и это ее вовсе не радовало, однако… что ж тут поделаешь?

– Разве вам неинтересно, отчего я не смог отказать ему? – глухо, негромко спросил Стэнтон.

– Вы чувствовали за собою вину. Всякий бы чувствовал…

Где-то над головами пронзительно закричала птица. Разглядеть ее в серебристом сумраке Мэри не удалось.

– Но я действительно был виноват, понимаете? Не в самоубийстве Лидии, в другом. Нокс разузнал… как-то пронюхал о моих связях после ее гибели.

«О связях»… Щеки Мэри обдало жаром, и она поспешила высвободить руку. Проще говоря, отец Лидии шантажировал Стэнтона.

Шантажировал… и, значит, «связи» его были, во-первых, опрометчивы, а во-вторых, многочисленны.

Стэнтон вздохнул.

– Я знал, что Доннер – старый приятель и деловой партнер Нокса. Мало этого: скорее всего, Нокс от него обо всем и узнал. Однако, услышав, что Доннеры едут на запад, я продал все, что имел, и примкнул к ним. Джорджа Доннера я не выносил, но Нокса возненавидел еще сильнее. Мне нужен был выход, Мэри. Путь к бегству, – пояснил он, откинув челку со лба. – Но теперь-то я понимаю, что почем. Теперь-то я вижу: от прошлого не убежишь.

Мэри шумно перевела дух. Что ему тут сказать, чем утешить в таком горе, как унять скорбь и стыд, терзающий его много лет, она себе даже не представляла. Пожалуй, ей удалось понять, что его гложет, однако тайны прошлой жизни Чарльза Стэнтона словно бы наслаивались одна на другую, сложенные вдвое, втрое, вчетверо, а, разворачиваясь, тянулись дальше, в будущее.

Стэнтон поднял на нее взгляд. Глаза его лучились печалью, однако… не мелькнул ли в них едва уловимый проблеск надежды?

– Вот потому я и избегал вас, Мэри. Ради вас же самой. Вашего доверия я не заслуживаю. А вы достойны кого-либо получше меня.

Возможно, он был полностью прав. Возможно, доверять ему совсем не стоило. Возможно, он не заслуживал ее помощи. Но разве любой живой человек не достоин второго шанса?

– Чем я могу вам помочь, Чарльз? – вполголоса спросила она, не в силах взглянуть ему в глаза, но чувствуя на языке вкус собственной смелости, вкус обращения к нему по имени.

– Ничем, – негромко, убито отвечал он. – Разве вы не видите, Мэри? Мое сердце давным-давно умерло, замерзло в той самой реке. От меня не осталось ничего такого, что еще можно спасти.

Однако Мэри была не из тех, кто так просто поддастся печальным речам. Вновь взяв Стэнтона за руку, она – пусть даже он так и не взглянул на нее – поцеловала его пальцы.

– Я в это не верю, – сказала она, будто давая обет.

До этого ей думалось, будто она хочет любить Стэнтона, а не спасать его, но сейчас она поняла: может статься, это одно и то же.

И все-таки, расставшись с ним, Мэри вспомнила о той, кого уже не спасти, и в эту ночь безмолвно помолилась за бедную Лидию, за ее навеки застывшую в ледяной воде красоту, за нерожденное, навсегда оставшееся безымянным дитя под ее сердцем.

Глава двадцать восьмая

Жара ранней осени наконец-то спала, выпустив на свободу прохладный, свежий северный ветер, сдувший дорожную пыль с простыней и парусиновых тентов фургонов, вдохнувший в поселенцев новые силы. Стэнтон вернулся, нашел их, раздал привезенные припасы. Казалось бы, на сердце у Тамсен должно было стать много легче. Остальные в те дни глядели на нее разве что мельком, искоса, с огнем отвращения в глазах, однако с этим она смирилась без труда. Ненависть, отчуждение – все это пустяки, пока с нею дочери.

Неотвязные ночные кошмары о целых толпах горящих живьем людей с жесткой, растрескавшейся, нечеловеческой кожей, или о милом, любезном Хэллоране, превращающемся в нечто невыразимо отталкивающее и жуткое, алчно, ненасытно тянущееся к ней, давно должны были отойти в прошлое, однако все никак не отпускали. Тамсен больше не знала, во что и верить, чем счесть те крадущиеся, пляшущие тени в зарослях – вполне реальной опасностью или безумным вымыслом, причудой ума, пораженного страшной тайной, почти столь же чудовищной, как и создания, которых она якобы видела.

Разумеется, подкреплять свою правоту свидетельствами Элиты, болтающей о голосах мертвых со всяким, кто пожелает слушать, или младших девочек не стоило. Девчонки сами не поняли, что произошло, запомнили только суматоху да панику, завершившуюся вспышкой пламени и пеленой дыма.

Воцарившееся в лагере веселье внушало Тамсен тревогу: в такой бездумной эйфории подвыпивший игрок бросает на кон последние медяки. Надежда, особенно угодившая в руки отчаявшихся, может быть вещью крайне опасной, это Тамсен поняла давно.

Впереди обоз ждали, возвышаясь над вечнозеленой хвоей и ярким пурпуром листьев, увенчанные снежными шапками пики Сьерра-Невады, уже раскрывшей объятия навстречу первым приметам зимы. Поразительно, однако все, кроме Тамсен, словно бы позабыли об очевидном – о том, что горы, подобно всем величайшим красотам мира, смертельно опасны.

Той ночью она напряженно прислушивалась ко всякому случайному шуму, беспокойно ворочаясь под одеялом из приданого на жесткой земле в тревожной полудреме, и вдруг возле самого шатра раздались громкие голоса. Толкнув Джорджа в плечо (и как только он ухитряется так крепко спать?), Тамсен потянулась к халату. Джордж, спотыкаясь, вышел наружу за ней.

К немалому ее удивлению, у входа Тамсен обнаружила Чарли Бургера, возницу, охранявшего их шатер, на земле, борющимся с Уильямом Пайком, зятем Левины Мерфи. Не раз читавшая в газетах о схватках в миссурийских городках и даже в Нову, штат Иллинойс, совсем рядом со Спрингфилдом, соседства мормонов Тамсен опасалась. Однако семейство Мерфи вело себя вполне мирно, никого не задевало, в свою веру обращать не пыталось, а Уильяма Пайка, пароходного машиниста, женатого на одной из дочерей Левины, Тамсен даже не подумала бы подозревать в воровстве. Но чем еще объяснить, что он схвачен возле их шатра среди ночи? Возможно, дело в съестных припасах? Перспективы голода безумно боялись все.

Однако при виде Тамсен Пайк вырвался из рук Бургера и бросился к ней. Бургер едва успел схватить его снова, но от горячего, смачного плевка в лицо Тамсен это не уберегло.

– Где он? Что ты с ним сделала? – выкрикнул Пайк.

В другое время Тамсен решила бы, будто Пайк пьян. Волосы его были встрепаны, залитое слезами лицо раскраснелось… Что происходит? Что все это за вздор? Ведь Мерфи и Пайкам незачем красть у соседей съестное: запасы у них, по всему судя, иссякнут еще не скоро. Вдобавок, Пайк кричит на нее так, будто это она украла у него что-то… но что?

– Что он такое несет? – заговорил Джордж, протирая кулаком заспанные глаза.

Из шатра по соседству вышел брат Джорджа, Джейкоб, с женой. Оглянувшись назад, Бетси негромко шикнула на кого-то из детишек, веля ему вернуться в постель.

Пайк снова рванулся прочь из рук Бургера, к Тамсен, но оскользнулся на рыхлом песке.

– Я знаю: это ты околдовала его, похитила, как и тех, остальных!

– Опять этот вздор. Сколько ж можно, – проворчал Джордж.

– Господь карает нас за то, что дали тебе место рядом, – прорычал Пайк, толкнув плечом Бургера, высвободив правую руку и сунув ее в карман. – А ведь Библия учит: «ворожеи не оставляй в живых»!

Выхватив из кармана небольшой кургузый револьвер, он направил оружие на Тамсен.

В следующий миг Тамсен, сама не понимая, отчего, грохнулась наземь. На зубах заскрипела пыль. «Должно быть, меня ранило», – подумала она, хотя боли не чувствовала. Однако стоило ей увидеть вставшего над ней мужа, все сделалось ясно: Джордж оттолкнул ее и, безоружный, в одной лишь ночной рубашке, заслонил от Пайка. Внутренний трепет подсказал, что произошло. Ей угрожала опасность, и муж, не колеблясь, разом забыв об обычном пустом бахвальстве, пришел ей на помощь.

Конечно, нападкам Тамсен подвергалась и раньше, но только словесным. Дальше подозрительных взглядов, демонстративного безразличия, злобного шепота вслед дело еще не заходило, а уж такого Тамсен вовсе не ожидала.

Оружие Пайк по-прежнему держал наготове, но, очевидно, так и не выстрелил. Сбитый с толку внезапным поворотом событий, он недоуменно моргал, но прежде чем кто-либо успел хоть слово сказать, в темноте грохнул ружейный выстрел, и пуля Чарли Бургера угодила Уильяму Пайку в спину.

С невероятным изумлением на лице Пайк упал на колени. На его белой рубашке, у сердца, расплылась алая клякса: свинец пробил тело навылет.

Ахнув, Тамсен поспешила сесть. Разбуженные девочки захныкали от испуга.

– Сидите в шатре! – крикнула Тамсен, увидев в распахнутом входном проеме пару крохотных лиц.

– Какого дьявола?! – взревел Джейкоб.

Бросившись к Пайку, братья Доннер уложили его на спину. Остекленевшие глаза молодого человека слепо взирали в ночное небо.

Невдалеке послышался топот: на выстрел сбегались разбуженные соседи. Еще минута, и вокруг соберется толпа, поднимется гневный крик, и без новых обвинений дело, конечно же, не обойдется…

Тем временем Уильям Пайк принялся судорожно шарить в кармане брюк. Что же он так лихорадочно ищет? Второй револьвер? Неужели он твердо намерен убить Тамсен, пусть даже ценой последнего вздоха?

Под взглядом замершей на месте Тамсен Пайк вытащил из кармана четки. Деревянные, на шнурке, с начисто стершимся лаком. Выходит в душе он, даже среди семейства мормонов, оставался католиком… Придвинувшись к Пайку, Тамсен положила четки ему на ладонь, помогла сомкнуть пальцы, и Пайк облегченно перевел дух.

– Надеюсь, Левина простит меня, – прохрипел он, прижав четки к сердцу, и замер, обмяк.

Едва не сомлев, Тамсен выпрямилась, уселась на пятки. Что побудило Пайка явиться по ее душу? Казалось бы, уж ему-то ни за что не придет на ум стрелять в кого-либо во сне. Отерев плевок со щеки, она подняла голову и встретилась взглядом с Мэри Грейвс, ошеломленно взиравшей на нее из толпы.

Спустя долю секунды к шатрам, растолкав столпившихся вокруг зевак, подбежала Гарриет Пайк, а следом и ее мать, Левина. Обе рухнули на колени, склонились над мертвым телом, и Гарриет встряхнула мужа за ворот, будто это могло вернуть его к жизни, будто он всего-навсего в лежку пьян.

– Уильям! Как же тебя угораздило?! – с болью, с обидой вскричала она.

Левина, обняв дочь, принялась утешать ее, однако Гарриет била неудержимая дрожь.

– Мальчик их куда-то пропал, – сказала Левина Джорджу, крепко стиснув плечи Гарриет, и та зарыдала так громко, что едва не заглушила голос матери. – Уильям среди ночи проснулся, увидел, что его нет, и вбил себе в голову, будто в этом жена ваша виновата, – пояснила она, бросив взгляд на Тамсен. – И как мы ни упрашивали его образумиться, даже слушать ничего не пожелал. Встал и ушел – мы думали, сына искать. Откуда ж нам было знать, что он сюда явится…

– Ребенок пропал? – переспросил Джордж, будто очнувшись от оцепенения.

– Генри, внук мой. Всего-то годик ему, – с трудом сдерживая слезы, подтвердила Левина.

– А я вот что нашла!

Сунув руку в карман, Гарриет подняла кверху раскрытую ладонь. Ее находку Тамсен узнала с первого взгляда: то был один из защитных амулетов, сделанных ею для дочерей. Амулет, приносящий удачу. Ну не смешно ли, не глупо ли: сколько страха и подозрений может породить такая простая, безвредная безделушка! Вдобавок, вины Тамсен амулет вовсе не доказывал – ведь он мог попросту выпасть из кармана дочери… однако так и сказать Тамсен, опасаясь впутать в эту историю девочек, не посмела.

– Скажете, это не ваше? – спросила Гарриет, сунув талисман ей под нос.

Тамсен молчала. Любое слово могло обернуться против нее точно с тем же успехом.

К немалому ее изумлению, сквозь толпу с возмущенным видом протолкалась вперед Мэри Грейвс.

– Что за вздор вы несете? Каким образом эта штука может доказывать причастность миссис Доннер к исчезновению вашего сына? Да ее мог оставить там кто угодно! Скажем, кто-то из ее недоброжелателей!

Услышав это, Пегги Брин с Элеонорой Эдди втянули головы в плечи и подались назад.

– Довольно с тебя! Помолчи!

Невесть откуда взявшийся Франклин Грейвс подступил к дочери и грубо рванул ее за руку, однако Чарльз Стэнтон – рослый, сильный, решительный – поддержал Мэри под локоть. При виде этого у Тамсен слегка защемило сердце. Ясное дело: в Мэри он влюблен по уши, а ей рассчитывать вовсе не на что. Девчонка одержала над нею верх, и Тамсен, хотя заполучить Стэнтона она все равно уже не рассчитывала, сделалось горько.

– При всем уважении к вам, мистер Грейвс, – сказал Стэнтон, – не стоит так разговаривать с дочерью. Кроме нее, здесь сегодня на моей памяти еще никто ничего дельного не сказал.

Франклин Грейвс полоснул его взглядом, исполненным искренней ненависти.

– С чего это ты вдруг так расхрабрился? Вот я сейчас…

Но прежде чем обстановка успела накалиться сильнее, вперед, оборвав Грейвса, заслонив Тамсен широкой спиной, выступил Джордж.

– Так, а теперь послушайте-ка меня… Вы, миссис Пайк, ошибаетесь. Жена всю ночь провела со мною, в шатре, могу вас в этом заверить. И этой вещицы у ваших шатров, словом ручаюсь, оставить никак не могла. Сейчас нам всем нужно взяться за поиски мальчика.

– Если кому и нужно, так не тебе, – процедил Франклин Грейвс. – Твое дело тут – сторона. Когда Риду власть ударила в голову, мы от него избавились, а теперь, похоже, и твой черед подошел. Убийцам среди нас не место, и на причины мне наплевать.

Джордж выпятил грудь, раздулся, словно индюк. Вид этот Тамсен был прекрасно знаком: таким муж становился, готовясь устроить выговор кому-нибудь из слуг или задать взбучку тупоголовому спрингфилдскому проповеднику.

– Что за чушь! – загремел он с уверенностью, казалось бы, навсегда оставившей его не один месяц тому назад. – Я попусту сотрясать воздух, защищая Тамсен, не стану – сколько раз уж ее защищал. А что до Уильяма Пайка…

Остановившись над телом убитого, возле его рыдавшей жены, Джордж сделал паузу, с усилием сглотнул и обвел взглядом собравшихся.

– Пайк был человеком хорошим. Порядочным. Только страху поддался. Вот что бывает, когда от страха теряешь голову. Да, я о случившемся весьма сожалею, однако оправдываться в том, что за жену заступился, и не подумаю!

Чарльз Стэнтон шагнул вперед.

– У Пайков ребенок пропал. Пока он не найден, кричать да рассуждать, я считаю, не время.

Но тут, словно в ответ ему, все заговорили наперебой. Пегги Брин, брызжа слюной, залопотала что-то бессвязное, Патрик Брин бросился на помощь жене, Джейкоб Доннер вклинился между братом и Бринами, а Гарриет Пайк завыла над неподвижным телом мужа истошнее прежнего. Наконец сквозь общий гам снова пробился голос Франклина Грейвса.

– Ну, хватит! – заорал он, грозя Джорджу Доннеру пальцем. – За всех нас осмелюсь сказать: мы вами, Доннерами, со всем вашим богатством, со всей вашей спесью, давно уже сыты по горло, а теперь еще и вот это! Ходите тут, важничаете, будто вы лучше всех остальных – и вот, пожалте: еще один человек убит! А следующим кто будет, я вас спрашиваю?

Толпа притихла, слушая Грейвса, и Тамсен содрогнулась от страха.

– Так вот, с меня довольно! – продолжал он. – Впредь делайте что хотите, а к остальным близко не суйтесь, не то беды наживете!

С этими словами Грейвс рассек воздух ребром ладони, будто обрубая все связывавшие их нити.

Вслед за Тамсен сообразив, что это означает, Джордж Доннер на миг побледнел, оцепенел от ужаса. Отныне Доннеры в партии станут изгоями, подобно Риду, останутся сами по себе – и все это из-за Тамсен. Однако муж ее тут же пришел в себя, покровительственно привлек Тамсен к себе.

– Ладно. Так тому и быть, – сказал он и повернулся к толпе спиной.

«Остановитесь… на смерть идете», – прозвучало в голове Тамсен, но к кому было обращено предостережение – к тем, кто собирался отправиться в ночь, на поиски пропавшего мальчика или к ее семье, она так и не поняла.

Ведь если твари, которых ей довелось увидеть, те самые люди, что окружали ее в котловине, не плод воображения и все еще держатся неподалеку, они, точно волки, дожидаются именно этого – ждут, когда партия начнет делиться на все более и более малочисленные, все более и более беззащитные группы. Да, среди толпы ненавистников ей и родным жилось, скажем так, неуютно, однако остаться одним гораздо опаснее.

И все же Тамсен никому не сказала ни слова. Вполне может быть, она не права. А если даже права, кто же поверит ей, ведьме, рассказывающей небылицы о призрачных голосах? Все это даже самой ей казалось нелепостью, кошмарным абсурдом, трюком, призванным попросту напугать, посеять в обозе рознь. Какую же кару придумают для нее за подобное?

Когда обоз двинулся дальше, Доннеры, как и обещали, отставали от остальных фургонов все сильней и сильней. Что ж, нет худа без добра: вдали от Мерфи, от невыносимой печали Гарриет Пайк на душе стало немного легче. Спустя несколько дней разделявшее их расстояние выросло так, что обоз совсем скрылся из виду, и остались от него одни только следы на земле.

Тамсен противилась одолевавшим ее тревогам, что было сил. После иссохших, негостеприимных пустошей Большого Бассейна путешествие по горным лугам, пусть даже небольшой группой, казалось сущим благословением. Признаки жизни окружали повозки со всех сторон. Вдоль извилистого ручья в изобилии высились заросли ольхи и сосен, волам в кои-то веки хватало травы. Однако, несмотря на всю безмятежность и красоту этих мест, Тамсен никак не удавалось избавиться от беспокойства, угнездившегося в груди. В дороге она постоянно прислушивалась ко всякому треску поблизости, во все глаза вглядывалась в заросли, и с каждым часом все крепче убеждалась: да, твари, напавшие на нее среди пустошей, действительно неподалеку, крадутся за ними, следят.

Так, в одиночестве, Доннеры ехали вдоль ручья, который со временем окрестили Олдеркрик, Ольховым ручьем, из-за поросших ольхой берегов, и тут у одного из фургонов треснула ось. Обоз к тому времени, волоча за собой тонкую ниточку пыли, шел в полудюжине миль впереди.

– Проклятье, – негромко ругнулся Джордж Доннер, улегшись на землю и заглянув под фургон.

– Вдвоем не осилим, – заметил его брат, Джейкоб, присев рядом на корточки.

– Вздор, – возразил Джордж. – Управимся. Ты, да я, да Бургер, конечно, поможет.

Тамсен не сводила с мужа и деверя глаз. Сказать откровенно, упрямства Джорджу было не занимать. Починить ось фургона своими руками он уж точно не мог. Всего неделю назад, когда забарахлил тормоз – колодки загадочным образом начали упираться в задние колеса, даже если не трогать рычаг – Джордж растерялся настолько, что для починки пришлось обратиться к Уильяму Эдди. Кто-кто, а Тамсен прекрасно знала, что мужу по плечу, а что – нет.

– Джордж, – негромко сказала она, – не время сейчас для гордости.

Зачем было так говорить? Этого Тамсен не понимала сама. В конце концов Джордж встал на ее защиту. Именно из-за этого они и отделились от остальных.

– Можно послать пару человек за подмогой, – предложил Джейкоб, взглянув в потемневшее небо. – Рано или поздно обоз остановится на ночлег.

Но Тамсен знала: до ночи еще далеко. Сумрак в небе предвещал непогоду – возможно, снег, хотя октябрь еще не подошел к концу. Паника в сердце свернулась кольцами, сжалась пружиной, точно дремлющая змея.

– Их… помощь, – прокряхтел Джордж, с трудом поправляя что-то невидимое под днищем фургона, – нам… ни… к… чему.

Джейкоб, вздохнув, повернулся к Чарли Бургеру, оставшемуся при них.

– Давай хоть за Эдди пошлем, – негромко сказал он. – Мы не раз щедро делились с его семьей, и он перед нами в долгу. Сдается мне, ось менять нужно, а Эдди разбирается в этом лучше всех остальных.

Так, вопреки желаниям Джорджа, они и отправили Чарли Бургера с Сэмюэлом Шумейкером (пешком, верховых лошадей у них не осталось) отыскать Эдди и напомнить ему о былом великодушии Доннеров. А если потребуется, упросить помочь. Крепче обычного уверенная, что загадочные создания здесь, в лесу, и для них все это только новое приглашение к нападению, Тамсен едва не начала возражать против затеи Джейкоба, однако деваться им было некуда, и потому она снова смолчала, проглотила рвущиеся с языка предостережения, точно попавший в легкие дым. В конце концов, посланных двое, и оба вооружены. Ничего страшного с ними не случится. Не должно случиться. Не должно…

На миг Тамсен пришла в голову безумная мысль: а может, они приведут с собою и Стэнтона? При всей их взаимной неприязни (влечение, тоска о нем, снедавшая Тамсен в первые недели пути, определенно, остались в далеком прошлом) кое-какие чувства к нему у нее еще сохранились. Несмотря на жестокую, едва ли не ревнивую отповедь, полученную после той ночи, когда Кезеберг явился по его душу с ее револьвером. Стэнтон попросту принадлежал к тем людям, кому, наперекор всеобщему недоверию (а может, именно из-за него), можно верить.

Тем временем старшие сыновья Джейкоба начали разгружать поврежденный фургон.

Пока мальчишки трудились, Тамсен повела младших детей погулять. Рядом с фургонами земля была довольно топкой, однако сразу за рощицей низкорослых сосенок начинался прекрасный луг. Туда Тамсен и отправила девочек собирать цветы, необходимые для снадобий. Присматривая за ними, она бросила взгляд в сторону укрытых снегом зубьев горного хребта на горизонте, высокого, как никогда прежде. Да, вокруг было просто чудесно, прекрасное место для отдыха, но тут ей мимоходом вспомнился Джеймс Рид. Он непременно сказал бы, что им нужно, не мешкая, двигаться к Калифорнии, и был бы совершенно прав. Зима на носу, и перевалы могут закрыться в любой день.

С этими мыслями Тамсен вновь подняла глаза к потемневшему небу. Даже сейчас, в эту минуту, все они – заложники капризов погоды…

Вдруг от фургонов донесся отчаянный крик мужа. За криком последовал испуганный гомон. Велев дочерям бежать за ней, Тамсен со всех ног устремилась назад. Побледневший от боли, покрытый испариной, Джордж стоял на коленях, а рука его исчезала где-то под колесом. Остальные, подсунув под днище фургона длинную слегу, навалились всей тяжестью на ее свободный конец.

– Держись, Джордж, держись, – приговаривал Джейкоб. – Давай, ребята – раз, два, три, – дружно!

Под общую ругань и кряхтенье слега соскользнула, сорвалась с места и раз, и другой, но затем дальний конец ее уперся в землю надежно, фургон приподнялся, и освободившийся Джордж опрокинулся спиной в грязь.

Стоило ему поднять правую руку, придерживая левой запястье, Тамсен едва не лишилась чувств. Измочаленная, размозженная кисть руки казалась малиново-алой рукавицей, лопаткой весла, обильно сочащейся кровью. Глаза мужа полуобморочно закатились под лоб.

Тамсен опустилась рядом с ним на колени.

– Несите чистой воды! Скажите Бетси: пусть ставит котел на огонь! Милт, – окликнула она одного из возниц, – уведи детей прочь! Не нужно им этого видеть! Элиту пошли за моей сумкой с лекарствами, а Лиэнн вели нарвать свежих бинтов!

Над рукой Джорджа она трудилась битый час. По счастью, сознание он потерял, так что Тамсен не пришлось беспокоиться, как бы не причинить ему боли. Открытые раны она промыла водой, а после – последними каплями виски. Сложнее всего оказалось сложить и перебинтовать кисть так, чтоб переломы срослись как положено. Оставить мужа калекой Тамсен совсем не хотелось. Джейкоб все это время расхаживал из стороны в сторону у нее за спиной, а нанятые батраки в испуге убрались подальше.

– Мы слегу под фургон подвели, приподняли его, а слега и соскользнула, – объяснил Джейкоб, пока Тамсен разбиралась со сломанными пальцами Джорджа.

Как только она закончила, с неба упали первые тяжелые капли дождя, а может быть, хлопья мокрого снега – ни то ни другое, нечто среднее.

– Нужно шатры ставить, – сказала Тамсен деверю. – Дальше сегодня все равно не уйдем.

Интересно, далеко ли ушли вперед остальные… но вслух она этого, конечно же, не сказала.

Стреножив оставшихся волов и выгнав их попастись, они растянули шатры под огромным старым деревом, укрывшим стоянку раскидистыми ветвями. Джорджа устроили как можно удобнее, уложив его руку на груду подушек.

– Когда придет в себя, ему твой опий потребуется, – заметил Джейкоб.

Время шло, небо окончательно потемнело, а Бургер с Шумейкером все не возвращались. Мысли о самом худшем Тамсен упорно гнала прочь. У посланных имелось ружье, но выстрелов было не слышно, а ведь, столкнувшись с опасностью, они, несомненно, без боя бы не сдались.

– Насколько же остальные успели нас обогнать? – беспокойно хрустя пальцами, пробормотала Бетси.

– Да им просто не хочется мокнуть по дороге назад, – заверил ее Джейкоб.

Действительно, земля мало-помалу покрывалась холодной, сырой снежной кашей. Еще через час ветер переменился, сделался сухим, ледяным, а хлопья снега стали гораздо легче, пушистее, и Тамсен поняла: растает все это не скоро.

Работники устроились на ночь в шатре по ту сторону дерева. Бетси с Джейкобом Тамсен убедила отказаться от отдельных шатров и обойтись одним на всех.

– А может, не стоит? – усомнилась Бетси, соображая, где и как уложить всех детишек.

– Так проще тепло сберечь, – ответила Тамсен, хотя причина состояла совсем в другом.

«Вместе спокойнее», – подумала она про себя.

Вокруг стало тихо. В лучшие времена с обозом шло более девяноста человек, и даже сейчас, после всех расставаний, смертей и прочих утрат, он очень напоминал деревню на колесах. Теперь же Тамсен, глядя на партию не более чем из двух десятков душ, особенно остро почувствовала, как же их мало… а против них и горы, и ночь, и зима. Безмолвие угнетало: никто даже не храпел. Снаружи доносился лишь мягкий, негромкий шум снегопада, да время от времени шуршали над головой сугробики снега, под собственным весом скользящие наземь с вощеных парусиновых стенок шатра.

Глава двадцать девятая

С индейцами Эдвин Брайант прожил уже около месяца. Многочисленное племя уашо было изрядно рассеяно по горам и за их пределами, однако его привезли в небольшую, прекрасно организованную деревню из пары дюжин крытых корьем построек, рядами расположившихся вдоль красноватой глинистой прогалины. Над несколькими крышами, разгоняя утреннюю прохладу, лениво клубился дым очагов, а сверху все это укрывало низкое серое небо.

Теперь Брайант чувствовал себя лучше, но без провизии и лошади, в одиночку, вряд ли сумел бы выбраться из диких мест живым, и уашо наверняка это понимали.

Вождь приютившей его деревушки носил имя Тийели Таба, означавшее – насколько уж Брайант мог судить – что-то вроде «большой медведь», так как в молодости, на охоте, одной-единственной стрелой сумел сразить огромного гризли. Тийели Таба поселил Брайанта в собственном галайс дунгал (зимнем доме), со своею семьей, и делил с ним пищу. Не отличавшееся изобилием, угощение, как правило, состояло из орехов, кореньев да обжаренных зерен дикорастущих злаков, однако кормили Брайанта наравне со всеми остальными мужчинами. Не зная, когда и как сумеет покинуть деревню, о прежней жизни Брайант старался не вспоминать. Уж лучше считать, будто там, в той жизни, время остановилось, будто и суженая, и друзья – Уолтон Гау, Чарльз Стэнтон – только и делают, что дожидаются его возвращения. Однажды он к ним вернется, и тогда жизнь продолжится как ни в чем не бывало, как будто они вовсе не расставались. Разумеется, так не бывает, но Брайанту очень хотелось в это верить. Лишенный возможности писать письма, он чувствовал себя неприкаянным, не находил себе места. Что бы с ним ни случилось, никто о том не узнает, и Марджи, оставаясь в неведении, будет ждать его до скончания века…

Каждый вечер, садясь с остальными к костру, Брайант принимался упрашивать старейшин рассказать еще что-нибудь из народных преданий уашо. Дело шло туговато: говорящего постоянно приходилось останавливать, дабы уточнить, верно ли он понял сказанное, и в итоге об истинном смысле того, что старики пытались ему втолковать, оставалось только догадываться. Но вот однажды в деревню с очередной охотничьей партией вернулся молодой уашо по имени Танау Могоп, одно время служивший разведчиком в армейском полку и довольно бойко говоривший по-английски. Радость Брайанта не знала границ.

В первый же вечер знакомства Брайант попросил Танау Могопа разузнать, известно ли племени что-нибудь о старательском лагере, на который ему случилось наткнуться. О россыпи костей и черепов в заброшенной хижине он против собственной воли вспоминал постоянно. Если уж кто-либо знает, что за загадочное несчастье постигло злополучных искателей золота, то, скорее всего, жители этой деревни: других поселений поблизости, видимо, нет. Услышав вопрос, Тийели Таба не проронил ни слова и даже не изменился в лице, но еще двое уашо, необычайно оживившись, заговорили наперебой.

Повернувшись к Брайанту, Танау Могоп подтвердил, что найденный им лагерь действительно был устроен старателями. Пытаясь отыскать в реке и в горных пещерах золото, белые прожили там около года. Уашо с ними никаких дел не имели, это старейшины подчеркнули особо. Так, проезжали время от времени мимо, поглядывали, не стряслось ли с белыми какой беды. Иногда оставляли мешок кедровых орехов или съедобных клубней, если старатели казались голодными. В те времена дичь – в основном кролики – здесь еще водилась, и голодная смерть белым людям не угрожала, но после один из старателей заразился на’ит.

– «На’ит»? – переспросил Брайант. – А что это?

Слово он узнал сразу и мог бы поклясться: да, именно так сказал один из уашо, нашедших его в пещере.

– «На’ит» значит «голод». Злой дух, который может переселяться из человека в человека. Очень древнее предание нашего народа, хотя своими глазами такое мало кто, если вообще хоть кто-нибудь видел. Однако случившееся с белыми людьми… да, это наверняка был на’ит. Так говорят старики.

– И как же это случилось? – спросил Брайант. – Как действует этот… на’ит?

– В древних сказаниях, – отвечал Танау Могоп, терпеливо выслушав пояснения стариков, – на’ит нападает на человека, чтобы сожрать его, но мы думаем… мы считаем, что иногда человек остается в живых, только заражается злым духом. В скором времени он тоже становится на’ит, тоже людей пожирать начинает.

Тут Брайанту вспомнились некогда читанные истории о том, как инки, впервые столкнувшись с испанскими конкистадорами, приняли рослых, светлокожих европейцев за богов. Правда, он подозревал, что эти истории выдуманы самими испанцами, но… Не могли ли поклоняющиеся на’ит анаваи принять за жертву древнего злого духа обезумевшего от голода светлокожего чужака? Вполне могли, особенно не найдя отвратительному поведению белого иных объяснений…

Брайант задумчиво почесал нижнюю губу. Разумеется, если старателей действительно поразила болезнь, в природе непременно должны существовать другие заболевания со схожими симптомами. Помнится, Уолтон Гау рассказывал о работе британского медика, Томаса Аддисона, исследующего любопытный тип анемии. У страдающих так называемой «анемией Аддисона» нечасто, но иногда отмечались позывы к употреблению в пищу крови. Сырого мяса с кровью. Внутренних органов. Существование заболеваний, подобных этому, еще неизвестных науке или не вполне изученных, здравому смыслу отнюдь не противоречит. Тот же на’ит вполне может оказаться разновидностью анемии Аддисона, отчего нет?

Вот только совпадение, явное сходство с инцидентом в Смитборо, с человеком, опустившимся до животного состояния, при помощи голых рук да зубов убивавшим домашний скот, казалось просто невероятным.

Другими словами, именно за этим Брайант – так или, иначе – охотился с самого начала.

– Значит, по вашим соображениям, один из старателей, заразившись на’ит, убил всех остальных? – уточнил Брайант, дабы расставить все по местам. – Убил и… – Тут ему снова вспомнились дочиста обглоданные кости, найденные в лагере. – И съел?

Танау Могоп со всей серьезностью кивнул.

– На’ит не утолить. На’ит губит все. Все вокруг убивает.

– И болезнь эта, как ты говоришь, заразна? Может передаваться от одного человека с соответствующими симптомами другим людям, здоровым?

Поскольку анемия от человека к человеку не передается, эта хворь вполне могла оказаться заболеванием нового типа, контагием[14] наподобие бешенства. Заболеванием, сообщающим пациенту неудержимую страсть к сырому мясу. К человечине. Напугавшим индейцев настолько, что любого носителя симптомов они убивают на месте.

«На’ит губит все».

Той же ночью, сидя на пороге галайс дунгал, Эдвин смотрел вдаль и гадал, покинет ли когда-нибудь эту деревню, увидится ли с друзьями. Марджи уже начинала казаться игрой воображения – чудесным, невероятным «невидимым другом», порожденным сознанием, не желающим примириться с тем фактом, что он всего лишь одинокий старый холостяк, обреченный на гибель в безлюдной глуши.

Назавтра, увидев Брайанта, Танау Могоп спросил, не нужно ли ему чего-нибудь.

– Я должен отыскать путь домой, – ответил Брайант. – Как думаешь, твои соплеменники могут в этом помочь?

Танау Могоп, не прекращая точить нож, призадумался.

– Спрошу у Тийели Таба, – спустя долгое время пообещал он.

Просьба, как он объяснил, была вовсе не пустяковой – ведь путь к ранчо Джонсона лежит через территорию анаваи.

– Однако, – покачав головой, продолжал Танау Могоп, – анаваи не всегда были такими. Жертвы они начали приносить только пять или шесть зим тому назад. Чтоб от на’ит уберечься.

Брайант замер на месте, крепко сжав в пальцах наконечник стрелы, который затачивал. Слова Танау Могопа завертелись в голове, вновь пробуждая к жизни гипотезу, или, вернее сказать, подозрения, что не давали ему покоя в последнее время.

– Шесть лет назад…

Танау Могоп кивнул и с силой провел лезвием ножа по точильному камню.

– Их племя творит много постыдных дел. Чтобы умилостивить злого духа, они выбирают одного из своих и отдают на’ит, но так делать нельзя. Так они кормят злого духа, придают ему сил.

Брайант эту идею вполне понимал. Что могло принудить часть индейских племен приносить соплеменников в жертву людоедам, если не стремление отвадить других людей… вернее, чудовищ, со склонностью к людоедству?

По словам Танау Могопа, анаваи начали активно поклоняться на’ит, приносить на’ит жертвы пять-шесть лет назад. Вполне очевидно, в то время и произошло возобновление активности на’ит. Примерно тогда же, согласно свидетельству Бриджера, в этих краях исчезла, пропала без вести партия золотоискателей.

В памяти Брайанта вновь всплыл жуткий заброшенный лагерь, тревожные признаки людоедства…

Пропавшие белые золотоискатели – вовсе не жертвы этой болезни.

Они ее, так сказать, возбудитель.

Глава тридцатая

ДЕКАБРЬ 1831 г.

За окном принадлежавшего деду Стэнтона викторианского особняка, одного из самых заметных домов в округе, белела широкая полоса замерзшей реки, делившей город напополам. Школа была закрыта, и дети с радостным визгом бегали на коньках поблизости от берегов.

Однако Стэнтону нужно было дальше, за поворот, ведущий на простор примыкающей к лесу заводи – туда, где он обещал встретить Лидию. Сегодня – тот самый день, когда они условились убежать.

Придя на место вчерашнего разговора, Стэнтон решил, что Лидия не придет – передумала или задержалась, а может, боится.

Но вот раздался звон церковного колокола, и он увидел ее. Одинокая, крохотная темная фигурка шаг за шажком двигалась дальше и дальше, к середине замерзшей заводи, туда, где лед становился тоньше.

– Лидия! – крикнул Стэнтон. – Лидия!

Лидия на секунду замедлила шаг, однако даже не оглянулась. Стэнтон даже не сразу понял, слышала ли она его оклик. Спустя еще секунду, он разглядел, что на ней нет ни верхнего платья, ни шляпки, ни шали. Мало этого, одета она была только в ночную рубашку, хотя время перевалило за полдень. Охваченный недоумением, Стэнтон замер. Кровь бешено застучала в висках. Откашлявшись, он снова окликнул Лидию.

На сей раз Лидия наконец обернулась, но разглядеть выражение ее лица отсюда, издали, Стэнтону не удалось… а голос она подала лишь в тот миг, когда под ней треснул лед.

Еще миг, и Лидия скрылась из виду.

Очнувшись от мимолетного оцепенения, Стэнтон без раздумий бросился к ней, навстречу студеному ветру. Перед глазами все расплывалось, от страха звенело в ушах. Должно быть, он закричал, так как снег вокруг захрустел под множеством ног, а над рекой, отраженное от лесной опушки, зазвенело эхо испуганных криков. Бежал Стэнтон, пока какие-то двое не схватили его, не удержали, не то он наверняка ушел бы под воду следом за Лидией.

К этому времени тело вытащили из-подо льда. Кто-то другой добрался до полыньи первым. С лица, с волос Лидии ручьями текла стылая вода, ночная рубашка прилипла к иссиня-бледной коже.

На миг – суровый безжалостный миг – ему показалось, будто веки Лидии дрогнули, будто она каким-то чудом еще жива.

Но тут иллюзия треснула, расселась под ногами, точно лед заводи, и Стэнтон с головой ушел в ледяной омут истины.

Росли они по соседству – можно сказать, рядом. Отец Стэнтона, землемер, часто уезжал по делам и потому оставил Стэнтона с матерью на попечении своего отца, известного проповедника. Странное же то было детство… Угодить деду Стэнтона, его преподобию Резольвду Илии Стэнтону, было решительно невозможно, а к внуку, он, кажется, относился с сугубой строгостью. Возможно, поэтому Стэнтон и сблизился с Лидией: в ее доме он мог хоть на время укрыться от деда. По крайней мере, с этой причины все и началось. Когда оба сделались старше, он без памяти влюбился в девчонку, всю жизнь, с самого детства, казавшуюся ему загадкой, несмотря на то что жили они совсем рядом.

В ее душе чувствовалось нечто темное, далекое, мерцающее, словно огонек на ветру, а Стэнтон… Стэнтон был слишком юн, чтоб понять, что ее такой сделало.

Мать Лидии умерла, когда та была совсем маленькой, и с тех пор они жили в огромном, кишащем прислугой доме вдвоем с отцом. Держалась она порой своевольно, в чем люди винили избаловавшего девчонку отца. Да так оно и было. Привыкшая, чтоб все выходило, как ей угодно, взрослых Лидия раздражала невыразимо, однако сильнее всего мучила его, Стэнтона. Должно быть, знала, что Стэнтон в нее влюблен, вот и пользовалась.

Ничего особенного, кроме нескольких жарких поцелуев – украдкой, в прихожей, либо в мансарде Лидии или за домом, где заросли самшита особенно высоки – между ними не было.

Господь свидетель, Стэнтону хотелось много большего, да только возможности не представлялось, а если бы и представилась, он, правду сказать, скорее всего, попросту растерялся бы, не зная, что делать. От этой стороны жизни, от подробностей происходящего между мужчиной и женщиной в темноте, дед с матерью берегли его – старательней некуда.

Однако сам Стэнтон неизменно воображал, будто все сделает честь по чести. Добьется достойного положения в жизни, заслужит любовь Лидии и, как положено, сделает ей предложение, а там уж фантазии, бурлящие в голове, станут явью. В то, что все это сбудется, в свою любовь к Лидии, он верил так же незыблемо, как дед – в твердость десницы Божией.

Но когда Стэнтон впервые рассказал Лидии об этих мечтах, она сделалась с ним холодна. Жизнь его превратилась в сущую пытку. От постоянной тревоги, от мыслей, чем мог огорчить ее, каким образом переступил границы дружбы, Стэнтон едва не захворал.

Минула осень 1831-го, и все эти месяцы с Лидией Стэнтон не виделся – разве что сдержанно раскланивался с нею на рынке или в церкви, через проход. Приближались праздники, зима выдалась ужасно холодной, и в эти-то холода ему наконец удалось по завершении воскресной службы отвести ее в сторону. Отец Лидии прихворнул, и в церковь она явилась одна. Заметив, что руки Лидии бледны и холодны, как лед, Стэнтон удивился: куда же подевались ее перчатки?

Оба двинулись в сторону леса, и там между ними вышла жаркая ссора. Лидия велела Стэнтону оставить ее в покое и объявила, что его ухаживаний ни дня не желала. Стэнтон был сокрушен. Годы дружбы, минуты пылкой, интимной близости – все это промелькнуло в памяти сплошной туманной чередой. Где же он оступился?

Стэнтон принялся умолять ее все объяснить, помочь ему разобраться в происходящем, ни на чем не настаивая, ничего не требуя, но и не желая покорно смириться с отставкой. Лидия явно о чем-то умалчивала, и ему просто хотелось знать, что стряслось. Она должна, обязана была объяснить, отчего никогда не станет его суженой. Пусть всего-навсего назовет причину, и он примет ее и уйдет навсегда.

Наконец Лидия уступила и объяснила, в чем дело… хотя Стэнтон вскоре узнал бы об этом сам.

Она беременна.

Смущенный, опешивший, Стэнтон не сразу нашелся с ответом. Зимняя стужа вдруг пробралась сквозь ткань его лучшего шерстяного пальто, извлекавшегося из гардероба только по случаю воскресенья.

– Но… как?

Щеки обдало жаром. Возможно, он был неопытен, но и отнюдь не глуп. И знал, откуда берутся дети. Выходит… выходит, у Лидии есть кто-то другой?

Однако всю его ревность, всю ярость, всю боль затмила тревога.

– Кто же это? Теперь ты замуж за него выйдешь?

Тут Лидия и заплакала – сначала беззвучно, так что Стэнтону показалось, будто с неба вновь падает легкий снежок, но затем разрыдалась вовсю. И умолкла, словно язык проглотила.

Тогда Стэнтон опустился перед ней на колени. Руки ее оказались невероятно холодны, и он сжал их в ладонях, принялся изо всех сил растирать, не обращая внимания на ее слезы. Может быть, стоит только согреть ее, и она вновь станет той, прежней Лидией, которую он знал – или думал, что знает, – с детства?

– Кто бы он ни был, для меня это неважно, – заговорил он, перекрывая ее плач. – Я всю жизнь любил тебя и буду любить всю жизнь. Прошу тебя, Лидия: если ты меня тоже любишь, выходи за меня замуж.

Лидия наконец перестала плакать. Слезы оставили на ее обветренной коже тоненькие следы влаги. Лицо Лидии казалось картиной, готовой расплыться, помутнеть, навеки утратив истинный вид.

– Я с ним знаком? Неужто этот подлец сбежал и бросил тебя?

Но Лидия отрицательно покачала головой.

– Нет, никуда он не сбежал. И мне… и мне, Чарльз, никуда… никогда от него не уйти.

Тревога Стэнтона достигла пика.

– Я никакому чудовищу не позволю ломать тебе жизнь. Пойдем к твоему отцу: уж он-то любого, кто бы то ни был, заставит за все заплатить.

Услышав это, Лидия вновь громко, отрывисто зарыдала, высвободилась из его рук и побежала в лес. Стэнтон, окликнув ее, помчался следом, нагнал, схватил Лидию за плечо, развернул к себе. Тогда она, уткнувшись лицом в его грудь, что-то забормотала – снова, и снова, и снова, и, наконец, Стэнтон сумел расслышать ее слова… но разум упорно отказывался в них поверить.

– Это он… это он… это ОН… отец…

Секрет Лидии накрыл окрестный лес, словно ватное одеяло. В то время как на свет одна за другой, медленно, с болью выплывали подробности, вокруг безмолвствовали даже птицы. Мистер Нокс уже около двух лет принуждал дочь спать с ним.

Потрясенный, охваченный ужасом пополам с отвращением, Стэнтон обнял ее, прижал к себе. Ведь он все это время был рядом, но ничего не заметил, ничем не помог. Сможет ли он хоть когда-нибудь простить себя? Сможет ли стать достойным доверия хоть одной девушки?

– Я все улажу, – твердил он, хотя сам не знал как.

Лидия принялась умолять его никому никогда не рассказывать о пережитом ею позоре.

– Если хоть кто-то узнает, я дальше жить не смогу, – твердила она.

При виде ее неожиданного, противоестественного стремления защитить отца Стэнтону сделалось жутко. В конце концов Лидия отстранилась от него, утерла слезы и твердо сказала, что ей нужно вернуться домой, пока ее не хватились.

Тут Стэнтон и пообещал:

– Встретимся завтра, здесь же. Я все улажу.

Лидия кивнула.

– Пожалуйста, не рассказывай никому, – попросила она и побежала к дому.

После этого разговора Стэнтон, дрожа от холода, бродил по лесу не один час. Дело шло к вечеру, мороз крепчал, однако остановиться он не мог: казалось, стоит дать отдых ногам, ужас задушит насмерть.

Вернувшись домой, он направился прямо в кабинет деда. Разговор ему – Стэнтон знал – предстоял не из легких. Строгий до беспощадности, с Ноксом дед крепко дружил, и шансы на то, что он поверит в историю Стэнтона, стремились к нулю. Однако это было неважно: ведь дело вовсе не в правде, главное – все уладить, как обещал.

Рассудив так, Стэнтон сказал деду, что ребенок – его, и попросил позволения поступить по чести, немедля женившись на ней. Юный умом, он полагал, что в позволении и в средствах дед не откажет, сколько бы строгих нотаций ему ни прочел.

Увы, дело обернулось иначе. Вместо позволения жениться дед пригрозил отречься от Стэнтона. Отец Лидии уже ославил его повесой и негодяем, и с этим Стэнтону оставалось только смириться: ему все равно никто не поверит. В тот день он впервые сумел оценить, какую власть дают человеку деньги: за деньги Нокс сумел купить даже собственную, угодную ему правду.

Но самое худшее Стэнтон понял лишь позже. Нокс вовсе не желал видеть его в зятьях. Зачем ему зять, знающий его жуткую тайну? Зачем ему зять, куда ниже его положением?

Зачем ему зять, если он хочет оставить дочь для себя?

Что ж, если позволения не добиться, придется обойтись без него. Они убегут. Да, никаких планов бегства у Стэнтона нет – ну и не надо. Любовь и правда приведут их к свободе.

Приведут. В этом Стэнтон не сомневался.

Спустя несколько дней Стэнтон отправился к Ноксу, на похороны. Над головой вихрем вились крохотные снежинки. У порога он поднял взгляд к небу, белой фланелью растянутому над горизонтом. Приближалась пурга.

За ночь гостиная Ноксов изменилась до неузнаваемости. Мебель из комнаты вынесли, освобождая место для гроба, столь же изящного, миниатюрного, как и покойная, поставленного на козлы у очага. После толчка в спину Стэнтон подошел к нему, заглянул внутрь. В гробу лежала Лидия. Его Лидия. Платье, в которое ее обрядили, он узнал сразу. Кремовая фланель в мелкую розочку… Лидия, полагая, что выглядит в нем, как ребенок, этого платья терпеть не могла. Стэнтон слыхал, что обряжать покойную Нокс поручил служанкам, и те даже не удосужились завить и заколоть ее волосы так, как это делала она сама. Длинные, расчесанные гребнем, локоны Лидии свободно покоились на плечах. Выглядела она совсем не так, как при жизни.

Хуже всего дела обстояли с побелевшей, как известь, кожей. Глаза Лидии были закрыты, неживое, неподвижное лицо обмякло… Нет, Лидию он знал совсем, совсем не такой.

От этого на душе сделалось чуточку легче.

Как ни старался Стэнтон не замечать глухих рыданий отца Лидии, они окружали его со всех сторон, негромкие, но странно удушливые, точно густой снег. Под их ватной тяжестью трудно было дышать.

После похорон он, унылый, рассеянный, никак не находил себе места, и дед послал его колоть дрова, хотя снег снаружи валил вовсю. Топором Стэнтон орудовал, пока, порядком вспотев, не смог – по крайней мере, на время – забыть о неотвязных тревогах. Однако стоило ему переступить порог дома, дед велел по-соседски отвезти Ноксу тачку дров.

Потрясенный до оцепенения, не имея сил возразить, дрова он сложил у кухонного крыльца.

Дверь распахнулась под самым его носом, и на пороге, сверху вниз глядя на Стэнтона, появился он, Герберт Нокс. Галстук распущен, крахмальный воротничок расстегнут, посеребренные сединой волосы встрепаны… похоже, отец Лидии успел изрядно набраться.

Уступив настойчивым приглашениям войти, Стэнтон уселся рядом с Ноксом в кресло из столовой, перенесенное в гостиную для пришедших попрощаться с покойной. Из опасений невольно обмануть доверие Лидии он молчал, не сводя глаз с гроба.

– Знаешь, зачем я тебя пригласил? – загремел Герберт Нокс. Голос его гулким эхом отразился от высокого потолка.

Стэнтон, ни слова не говоря, сдержанно покачал головой.

– Можешь говорить, не таясь, – махнув рукой, заверил его Нокс. – Прислугу я до вечера отпустил. В доме, кроме нас с тобой, никого.

Однако Стэнтон упорно молчал, и тогда Нокс склонился к нему, густо дохнул на него перегаром.

– Я хочу кой о чем с тобой поговорить, – сказал он, мазнув по лицу Стэнтона пристальным взглядом. – Ты ведь был близок с дочерью, вот я и хотел спросить: не поверяла ли она тебе каких-нибудь тайн?

«Не говори никому, пожалуйста!» – молила она.

На лбу Стэнтона выступил пот.

Герберт Нокс поднялся, прошелся по комнате.

– Я знаю, Чарльз, у моей малышки имелись секреты. Даже от тебя. Можешь ты в это поверить? В жизни моей дочери имелось такое, о чем ты даже не подозревал.

– Думаю, секреты есть у каждого, – нарушил молчание Стэнтон. Казалось, еще немного – и он захлебнется собственной слюной.

– Моя дочь, Чарльз, была беременна. Ты знал об этом?

Стэнтон слегка вздрогнул, но постарался не показывать удивления.

– Не думай, будто она мне ничего не сказала. Я знаю, кто был отцом.

Воздух опять колом застрял в горле, отказываясь проникнуть в легкие. Стэнтон с трудом перевел дух.

А мистер Нокс гнул свое:

– Не нужно держаться так виновато, Чарльз. Твое влечение к дочери нетрудно понять. Влечение, да… но не поступок.

Выходит, он твердо намерен все отрицать? Казалось, Стэнтону вот-вот станет дурно. Впрочем, что отвратительнее – Нокс, обвиняющий в отцовстве его, или Нокс, признающий грех за собой, – это еще неизвестно.

Гостиная словно бы съежилась, в голове загудело.

– Мы с Лидией были очень близки, – с отсутствующим выражением на лице, словно откуда-то издали, продолжал Нокс. – Куда ближе большинства отцов с дочерьми. Со смертью жены у меня не осталось никого, ни единой родной души, кроме Лидии. И мне она рассказывала обо всем.

Стэнтон вскочил на ноги. Отвращение ядом хлынуло по всем жилам, затмило разум. Бежать, бежать из этого дома, прочь от этого гнусного выродка…

Герберт Нокс разом очнулся от странной задумчивости. Взгляд его сделался холоден, точно взгляд ящерицы или змеи. «Он знает, что мне все известно, – понял Стэнтон. – Под мухой или нет, а догадывается».

«Не говори никому, пожалуйста»… Молящий голос Лидии сомкнулся на горле, будто петля палача.

Окутанный вонью перегара пополам с потом, Герберт Нокс мертвой хваткой стиснул его плечо, подтянул Стэнтона ближе, впился взглядом в глаза, пытаясь понять, что у него на уме.

– Ты думаешь, будто знаешь правду, а на самом деле так ничего и не понял. Думаешь, дочь любила тебя, однако ты был для нее ребенком. Она просто жалела тебя, таскавшегося за ней, как собачонка. Тебе, сынок, еще неизвестно, что такое любовь…

Миг – и Нокс рухнул на пол, в изумлении схватившись за подбородок. Удар Стэнтон нанес так быстро, что он совершенно не отложился в памяти, – только костяшки пальцев заныли.

Нокс поднял голову. В его остекленелых глазах блеснула сталь.

– Если ты, Чарльз, вправду любишь Лидию, то побережешь ее память. Сам знаешь: сплетни пришлись бы ей не по душе.

– Думаете, я никому ничего не скажу…

Нокс медленно, не сводя с него глаз, начал подниматься на ноги.

– Скажешь – никто тебе не поверит. Ты, Чарльз, яму себе уже вырыл, так не тащи же Лидию за собой. Твое слово против моего – пустой звук. Особенно после того, как ты себя вел, как все эти годы хвостом за дочерью бегал. Особенно после того, как пошел напролом и взял вину на себя.

От возмущения Стэнтон едва не лишился чувств. Не помня себя, он бросился на Нокса, оседлал его, прижал к полу. Вскоре кулаки начали кровоточить не хуже лица старика, а Стэнтон бил, бил и бил, превращая в кашу эту мерзкую самодовольную ухмылку, желая лишь одного – чтоб эти серые глаза остекленели навеки. В эту минуту Нокс казался ему самой смертью, погубителем всего хорошего, что только есть на свете.

Так Герберт Нокс и отправился бы на встречу с Создателем, не ворвись в гостиную его домоправительница, миссис Талли. Сбежавшись на поднятый ею крик, другие слуги кое-как оттащили Стэнтона от окровавленного, избитого до синяков Нокса.

Запыхавшийся, весь в слезах, Стэнтон неудержимо дрожал, а слуги Нокса таращились на него со страхом и изумлением, и наконец он, окутанный позором и страхом, точно плащом, потащился домой, к деду.

В постели он провел не один час, а может, и не один день. Дед к нему даже не заглянул. Мать – тоже. О нем словно бы все позабыли. Мало-помалу он начал гадать: что, если он, Стэнтон, умер и застрял в своего рода чистилище, в мирке, ограниченном краями кровати да рамками прерывистой, полной кошмаров дремы?

За окном спальни буйствовала пурга.

И вот наконец с наступлением утра, дед позвал его к себе в кабинет. Только тут Стэнтон почувствовал ноющую боль во всем теле – несомненно, память о схватке. Разбитые костяшки пальцев, подсохнув, покрылись струпьями.

Что ж дед, отхлещет его кнутом? Запорет до полусмерти? На улицу из дому выгонит? Каким образом Нокс может разрушить его жизнь, какую кару для него выдумает – этого Стэнтон не мог себе даже представить.

Из комнаты матери доносился негромкий плач, однако дверь ее была накрепко заперта. Нет, мать он ни в чем не винил: помочь ему ей не по силам.

Робко, со скрипом, отворил он дверь дедова кабинета.

Ни слова не говоря, дед кивком велел ему сесть. В кабинете царила зловещая тишина: густой снег заглушил все вокруг.

То, что случилось дальше, сразило Стэнтона наповал.

По словам деда, Герберт Нокс «сжалился над убитым горем мальчишкой». Затем дед вынул из кармана пухлый почтовый конверт. Увидев, сколько в нем денег, Стэнтон невольно вжался в спинку кресла.

– Вот это, – пояснил дед, – поможет тебе начать новую, самостоятельную жизнь. Одолжение со стороны семьи Нокс. При условии… – Тут он сделал паузу. – При условии, чтоб ты сюда больше не возвращался.

Стэнтон оцепенел. Денег Нокса ему не требовалось. Не желал он принимать от него, так сказать, «одолжений», да еще в сумме, явно свидетельствовавшей о вине Нокса. Ребенку ясно: это же плата за молчание, а Стэнтон – давно не ребенок!

– Возьми это, парень, – велел дед. – Здесь тебе больше нет места.

Возможно, из детского возраста Стэнтон и вышел, но был еще совсем молод и другого решения не находил. Если у него и имелась возможность исправить все, раскрыть всем правду, он таковой не видел.

Казалось, толстая пачка банкнот таращится на него снизу вверх. Откуда ему было знать, что однажды, спустя долгое время после того, как деньги будут потрачены, Нокс потребует их назад?

Как мог он предвидеть все способы, всех женщин, при помощи коих постарается похоронить, стереть из памяти воспоминания об этих днях? Кто мог сказать, в какой момент невиновность Стэнтона в гибели Лидии утратит всякую важность, поглощенная без остатка всеми ошибками, всеми интрижками, что последуют далее?..

Возможно, тогда он вправду был крайне наивен. Возможно, он вправду был еще совсем мал.

Потому и не смог ничем помочь Лидии, не добился для нее ни справедливости, ни покоя. Жить дальше в этом городке, по соседству с тем, кто обманул ее доверие и любовь, он тоже больше не мог. Здесь он либо сойдет с ума, либо однажды прикончит Нокса, а может, и то и другое.

Похоже, ему оставалось только одно: взять деньги и ехать отсюда куда глаза глядят.

Разумеется, настоящий герой наверняка отыскал бы достойный выход, ни за что не согласился бы строить всю жизнь на трухлявом фундаменте страха и чувства вины.

Однако Чарльз Стэнтон не был героем.

«Прости меня, Лидия»…

Ноябрь 1846 г.

Глава тридцать первая

Казалось, снегопаду над Олдеркрик не будет конца. Снег падал и падал – нежный, пушистый… неумолимый.

Нередко, глядя на Джорджа, забывшегося беспокойным сном, Тамсен в изумлении вспоминала, с каким нетерпением еще недавно ждала его смерти. Как молилась: пусть, дескать, смерть явится к нему приятным подлым сюрпризом, опрятная, спокойная, быстрая, вроде той, что постигла первого мужа. Как воображала, что после подыщет себе лучшую партию, что ее красота, будто рыболовный крючок, выручит, принесет ей улов богаче, обильнее прежнего. Сейчас все эти фантазии – частица уверенности в том, что жизнь обойдется с ней благосклонно, что Тамсен сумеет переломить судьбу, урвать себе толику счастья, – казались невыразимо наивными. Нет, счастья из лап жизни, как ни старайся, ногтями не выцарапать, теперь-то она это поняла. Поняла и сумела хотя бы немного, отчасти, простить Джорджа за жуткую ловушку, которой казался их брак. Ради нее Джордж поступился собственным благополучием, и безо всякой на то разумной причины, лишь потому, что Тамсен – мать его детей. Лишь потому, что, сам того не сознавая, обожал ее.

С практической точки зрения в Джордже она почти не нуждалась. На что он годен, кроме бахвальства да безудержной лести с блеском в глазах? Нет, от него Тамсен требовалось именно это самое обожание.

Обожание и забота.

Вокруг становилось все холоднее.

Вот уже два дня они теснились в шатрах. Снег глубиной по колено укрыл тропу впереди пушистым белым одеялом, начал смерзаться, твердеть. Одетые как можно теплее, все дружно дрожали под одеялами и попонами. Джордж впал в горячечный бред. От тела мужа веяло жаром, однако лицо его побледнело, как снег. Всякий раз, как он, мучимый болью, вскрикивал во сне, испуганные девочки начинали хныкать. Тамсен приготовила ему отвар из монарды с имбирем и корицей – от заразы помогает неплохо.

Час был уже поздний. Спала Тамсен урывками – по часу, по два, и то если повезет. Бургер с Шумейкером наконец-то вернулись, однако вернулись ни с чем: Эдди помочь отказался. Оставалось одно: пережидать непогоду. Застряли они безнадежно.

Вдруг Тамсен, сидевшая без сна рядом с Джорджем, услышала шум за стенкой шатра – негромкий, свистящий шорох полозьев по снегу. Сани? Как раз то, что им нужно… но откуда бы взяться саням в этой безлюдной глуши? Конечно же, неоткуда. Все это – морок, галлюцинации, порожденные отчаянным желанием спастись.

Накинув на плечи плащ, Тамсен осторожно выбралась из переполненного шатра, прислушалась, но вместо хруста снега под сапогами услышала нечто иное – негромкие голоса, только слов, как она ни напрягала слух, разобрать не удалось.

Поблизости кто-то есть. Спроси ее кто еще месяц назад, Тамсен ответила бы, что это волки, но в эту минуту ею овладел страх гораздо худшего сорта. В памяти снова всплыло пережитое в котловине – все те же загадочные жуткие существа вроде оживших трупов, тошнотворная вонь загоревшегося… Сквозь страх пробилась наружу тугая, упругая злость. Зачем она послушала остальных? Зачем позволила себе усомниться в том, что полагала чистейшей правдой? Зачем покорно терпела насмешки и общее отчуждение?

Она ведь знала, что абсолютно права, а теперь убедилась в этом окончательно. Почувствовала свою правоту.

Почуяла этих тварей.

Выходит, они последовали за нею сюда. Возможно, шли по следу партии все это время.

Мысли понеслись вскачь. Что делать? Разбудить остальных, потребовать от них помощи? А послушают ли ее? Если опять высмеют, опасность только усугубится. Времени нет: эти твари проворны.

Содрогнувшись, Тамсен повернулась к входу в шатер, чтоб отыскать ружье, и снова вспомнила, как исказились их лица в свете огня.

Огонь. Там, в пустоши, огня они испугались. Разбежались, как только иссохшая полынь вспыхнула, подожженная пламенем разбившегося фонаря.

Тамсен замерла, вновь напрягла слух. Да, вот они – негромкие, алчные голоса, ползут сквозь ветви кустов, будто струйки снежной поземки…

Ей ведь не чудится, верно?

Тут Тамсен снова подумала, не поднять ли на помощь батраков. Но из постелей они выберутся не быстро, а медлить нельзя ни секунды: ведь эти твари, вполне возможно, подбираются к ее семье. Нет, на сей раз ей не помешают сделать, что должно.

На сей раз она не станет оглядываться ни на кого.

Огонь. Развести огонь, и как можно скорее. Все остальное – потом.

С охапкой скользкого от изморози хвороста, утопая в снегу, Тамсен подошла к опушке, насколько хватило смелости. Ботинки разом наполнились студеной жижей, намокший подол покрылся корочкой льда, вспухшие пальцы онемели от холода.

Очистив от снега пятачок влажной земли, то и дело оглядываясь, она принялась поскорее раскладывать костер. Съежившейся в комок, ей показалось, будто во тьме, отражая неяркий свет, мерцают, поблескивают чьи-то глаза.

– Ступай прочь! – громко сказала она, однако голос ее совсем осип от мороза.

Запалив от старого костра ветку, Тамсен подошла с нею к сложенному хворосту и осторожно поднесла огонь к растопке у его основания. Растопка едва-едва занялась, пыхнула в небо дымком. Ничего, сейчас она разведет и третий. Остальные наверняка назовут это пустой тратой дров, но ей-то известно, в чем дело.

Пока Тамсен трудилась над третьим костром, из шатра, ежась от холода, тихонько выбрались Соломон с Уильямом, подрастающие сыновья Бетси от прежнего мужа.

– Тетя Тамсен? Что ты тут делаешь? – удивился Соломон.

Тамсен выпрямилась во весь рост. Дыхание мальчишек клубилось в воздухе облаками белого пара.

– Слышите, мальчики? Там, в лесу, кто-то есть.

– Дикие звери? – оживился Уильям. Младший из двоих, он всюду искал приключений.

Секунду помедлив, Тамсен кивнула.

– Так надо их выследить и застрелить. Отец говорит, дичь нам не помешает.

Пришлось стиснуть зубы покрепче, чтобы не лязгнули невзначай.

– Эти… звери… в пищу не годятся. А ты, Уильям, мальчик, конечно, храбрый, однако на охоту в темноте тебе отправляться не следует. Лучше помогите мне разложить еще пару костров, чтоб отпугнуть их, ладно?

Братья озадаченно переглянулись, однако мальчишками они были добрыми и в помощи Тамсен не отказали. Втроем они соорудили три новых костра, так что всего огней вышло четыре. К этому времени волы забеспокоились, заревели, но искать их в такой темноте и проверять, все ли с ними в порядке… нет, безнадежно. Казалось, сердце Тамсен вот-вот треснет в горле, точно ледышка, брызнет осколками, вспорет грудь изнутри. Ей живо вспомнилось, как завизжала Элита, ухваченная почерневшей рукой, как враг принюхивался к ее шее, какую жуть нагоняло его синюшно-бледное лицо – особенно то раздувавшиеся, то опадавшие влажные ноздри…

Как будто он отыскал их по запаху.

Теперь они пришли снова. Тамсен их слышала. Сырое дерево разгорится не сразу. Отчего только ей не пришло в голову прихватить ружье? Грохот выстрела мог бы хоть отпугнуть их. А хватит ли четырех костров? Нет, вряд ли. Нужно разложить еще. Как можно больше. Кольцом, вокруг шатров, со всех сторон…

Почувствовав на плече чью-то руку, Тамсен едва не вскрикнула.

Но это оказался всего-навсего Джейкоб. Меховую шубу он отдал Джорджу, укрыв ею брата поверх одеял, хотя от озноба это нисколько не помогло, и теперь щеголял в одной грязной рубашке. На морозе нос Джейкоба уже покраснел. Встряхнув головой, Джейкоб протер заспанные глаза.

– Что ты задумала? Здесь же светло, как днем. А вы, – обратился он к Соломону с Уильямом, – ступайте-ка в шатер. Ступайте, поспите.

Тут Тамсен заметила, что мальчишки бледны от холода и усталости. Давно ли они здесь возятся? Увлекшись, она совсем утратила чувство времени.

– Поблизости кто-то есть, – пояснила она, как только мальчишки ушли. – Кто-то следит за нами. Прислушайся, сам услышишь.

Оба замерли, вслушиваясь в ночь. Действительно, не прошло и пары минут, как к мычанию волов прибавился явственный ропот.

– Слышишь? – шепнула Тамсен.

Джейкоб кивнул, и она чуть не расплакалась. Ей-то уже подумалось, не сходит ли она с ума.

– Похоже, люди, – прошептал в ответ Джейкоб. – Может, это остальные, нас ищут?

Тамсен отрицательно покачала головой.

– Нет.

Оба умолкли и спустя еще минуту увидели среди деревьев, за пеленой дыма костров, темные силуэты. Силуэты двигались, появлялись, и исчезали, и появлялись вновь, вышагивали вокруг, окружали шатры, смыкали кольцо.

– Вон они, – шепнула Тамсен.

Но Джейкоб остался спокоен.

– Это же просто тени и отсветы наших костров, Тамсен, – мягко сказал он. – А шепот… ветер, наверное. Или воображение с нами шутки шутит.

Однако в его голосе чувствовалась дрожь сомнения, а сам он напрягся, напружинился, весь обратился в слух.

– Может, и так. А может, нас кто-то преследует. От самой котловины, – возразила Тамсен, слегка, самую малость, подчеркнув последнее слово.

Джейкоб повернулся к ней.

– Тамсен, – тихо сказал он, бережно сжав ее плечи в огромных ладонях и взглянув ей в глаза, – что все это значит?

Тамсен захотелось заплакать, завизжать, впиться ногтями в лицо деверя. Как смеет он в ней сомневаться?

– От остальной партии мы отделены, – напомнила она, – и я ручаюсь: эти твари, эти чудовища знают, что у нас в шатре раненый. Нас…

Тут ей пришлось сделать паузу: все, что она уже поняла, стало яснее прежнего, всей тяжестью ухнуло куда-то в живот, голос ее сделался еле слышен.

– Всех нас ждет смерть. После всего… всего, что мы пережили. После того, как заехали в такую даль. И вот теперь они вознамерились добраться до нас.

Трясло Тамсен так, что ей чудом удалось устоять на ногах.

– Чудовищ на свете нет.

Однако Джейкоб поднял к плечу ружье. Глаза его заслезились от густого дыма костров, но брат Джорджа даже не дрогнул.

– Ступай, поднимай мужчин, – велел он. – Надо волов привести ближе к лагерю, а то мало ли что. Скажи им: путь ружья прихватят.

Выходит, в глубине души он ей верит?

– Джейкоб, волы не стоят того, чтоб из-за них умирать. Оставьте им скот.

«Может, они этим и удовольствуются», – едва не добавила она, но вовремя прикусила язык.

– Без волов нам фургоны отсюда не вытащить, даже когда снег на убыль пойдет.

На Тамсен Джейкоб даже не взглянул. Говоря, он не сводил глаз с силуэтов за пеленой дыма. Да, он тоже видел их, видел неутолимый звериный голод в каждом их движении. Тени деревьев в отсветах пламени так себя не ведут.

– Потеряем волов – никуда нам отсюда не деться, – добавил он.

Однако Тамсен чувствовала: Джейкоб прекрасно все понимает без ее объяснений.

Им отсюда уже никуда не деться.

Глава тридцать вторая

Мэри обвела взглядом укрытую снегом избушку и наскоро сооруженные шалаши, теснившиеся неподалеку, будто полурастаявшие кубики сахара. Как привлекательно, маняще все это выглядело… если не знать, что к чему. На поверку же это место оказалось для них чем-то сродни чистилищу.

Первым заброшенную избушку заметил Уильям Эдди, и с тех пор прошло уже около недели. На первый взгляд бревенчатый домик под соснами, среди безлюдной глуши, несомненно, построенный кем-то из поселенцев прежних времен, искавших путь через горы, действительно мог показаться иллюзией, миражом.

К тому времени с неба начали падать первые хлопья снега. Детишки, несмотря на усталость, резвились вокруг, ловя языками снежинки.

Все, кроме Доннеров, успешно спустились в котловину, миновав черное, точно тушь, озеро, окруженное россыпями валунов. Вокруг было темно и тихо, как в склепе.

– Здесь ночь и переночуем, – сказал тогда Патрик Брин, однако с тех пор минул уже не один день. Доннеры только-только остались позади, а Патрик Брин уже примерял на себя роль капитана.

Эдди поволокли скромные пожитки в жилище Брина, но Брин выставил их за порог.

– У меня детей больше, а стало быть, нам крыша нужнее, – заявил он.

Тем временем вторую избушку застолбили за собой Мерфи. Кровля ее просела, провалилась внутрь, однако Мерфи подняли ее, подперли и по возможности подлатали, чтобы укрыться от непогоды. Жилища Бринов от их избушки было не видно, и это устраивало всех как нельзя лучше: ополчившиеся друг на друга, Брины с Мерфи уже неделю даже не разговаривали.

Остальным пришлось искать убежище где придется. Грейвсы с Эдди устроились в шатре, растянутом под огромной сосной, и пригласили к себе Маргарет Рид с детьми. Что же до Чарльза Стэнтона, он жил отдельно от всех, разбив шатер у самого края прогалины, обращенного к темной глади горного озера.

Костры по возможности укрыли от снега, разложив их поблизости от избушки и шалашей, и собрались у огня, погреть руки. С тех самых пор снегопад не прекращался. Мало-помалу всех охватило тревожное нетерпение.

Признание Чарльза Стэнтона тоже легло на сердце нелегким грузом. Да, Мэри страстно верила в то, что любит его, но это место казалось слишком неподходящим, не благоприятствующим любви – как тут открыться ему? Для этого еще будет, непременно будет шанс позже. Когда они доберутся до Калифорнии. Или, по крайней мере, когда перевал очистится и они, миновав вон те горы, окажутся на ближайшем ранчо. Путь не так уж далек, а любовь – все равно что прощение, терпелива и глубока. Любовь подождет ее там, на той стороне.

– Завтра попробуем отыскать путь через горы, – сказал Брин, когда все собрались у костра.

Но то же самое он говорил день за днем, каждый вечер, и если буря вскоре не уймется… Что с ними будет тогда, Мэри себе даже не представляла.

Между тем Брин кивнул в сторону горных пиков, прекрасно различимых отсюда еще пару дней назад, но теперь совершенно невидимых. Уж не бредит ли он? Таких густых, обильных снегопадов Мэри за всю жизнь в Иллинойсе не видела еще никогда.

– До утра все постарайтесь как следует выспаться, – напомнил Брин.

Но поутру обнаружилось, что одна из коров обезумела. Поначалу Мэри решила, будто ее страдальческий рев – просто эхо снежной лавины, съехавшей в озеро.

Скотина мычала каждое утро, ревела от голода, требуя зерна, но зерна взять было негде. Держали коров в неровном кольце из уцелевших фургонов, и откопанную из-под снега траву коровы объели дочиста. Есть им сделалось нечего. Изголодавшиеся животные то и дело толкали фургоны в надежде сбежать.

Но вскоре Мэри увидела, в чем дело: на боку одной из коров зияли глубокие открытые раны, будто ночью на нее напала стая волков, однако корова каким-то неведомым образом сумела отбиться. Глаза ее налились кровью, с нижней губы хлопьями свисала пена. Увидев приближающихся людей, корова угрожающе склонила лобастую голову, фыркнула, принялась рыть снег копытом.

– Чего ж добру зря пропадать, – сказал Уильям Эдди и, не откладывая дела в долгий ящик, всадил корове пулю меж глаз.

– Проклятье, Эдди, – ругнулся Патрик Брин, – корова-то моя!

Прочий скот, глухо мыча, подался в стороны. Элеонора Эдди тоненько заскулила.

Корову разделали, разложили большие костры, но Мэри, наряду с многими другими, к угощению даже не притронулась. Увидев, как корова закатывала под лоб глаза, услышав ее безумный рев, она сразу же вспомнила истории о псах и енотах, заражавших укушенных бешенством. Правда, о пораженных бешенством коровах она не слышала никогда, но на авось полагаться не собиралась. Съестных припасов у них еще хватало, и от коровьего мяса она отказалась наотрез.

Но многие – слишком многие – успели изрядно изголодаться. Их-то, готовых забыть об осторожности ради свежего мяса, аромат жарящейся говядины и привлек в тот вечер к кострам.

За ужином у огня не рассказывали занятных историй, не смеялись, не пели, не пускали по кругу бутылок виски, как в самом начале пути. Запасы веселья и виски иссякли давным-давно. Теперь от костров доносилось лишь дружное чавканье, причмокивание да треск мяса, отдираемого зубами от кости.

Густой, частый снег окутал весь мир вокруг лагеря плотной вуалью, заглушив плач озябших младенцев.

Глава тридцать третья

Бледно-серый рассвет оставлял на губах вкус остывшего пепла.

Небо было затянуто плотными тучами. Из туч наземь сыпался легкий снежок: метель все никак не кончалась. Незадолго до зари снегопад завалил, погасил костры. Теперь от костров тянулись ввысь толстые щупальца черного дыма.

Потопав ногами, вернув онемевшие ступни к жизни, Стэнтон присоединился к остальным, собравшимся вокруг тлеющих углей последнего костра: быть может, тепло прогонит прочь сковавшее грудь оцепенение? Тут-то его и настигли последние слухи. За ночь исчез один из мальчишек Патрика Брина, тоже окрещенный Патриком, в честь отца. Глава семьи, его друг Долан и старший из сыновей, Джон, с рассветом вышли на поиски.

Однако в разгаре утра, часов около девяти, Патрик Брин и прочие разведчики вернулись в лагерь. Следов мальчишки они не нашли – никаких, кроме лужи крови, проступившей сквозь свежий снег посреди лесной чащи.

Тем временем Уильям Грейвс до сих пор не пришел в себя после вчерашнего пиршества.

– Лоб на ощупь горячий, как печь, – сообщила его мать, Элизабет Грейвс, скорбно поджав губы.

Джеймс Смит, возница, также накануне угостившийся мясом, обливался потом, словно в тропиках.

Кроме того, из лагеря сбежала тринадцатилетняя Вирджиния Рид. Куда она могла деться, никто даже не подозревал, однако все опасались самого худшего.

Мало этого: Элеонора Грейвс, девчонка примерно в тех же годах, раскрасневшаяся, с безумным блеском в глазах, принялась плясать на снегу, объявив себя принцессой фей.

Стэнтон вместе с остальными, уткнувшись взглядом под ноги, остановился в рыхлом сугробе у входа в жилище Грейвсов. Что сказать Франклину с Элизабет, никто не знал: слишком уж много несчастий обрушилось на их семью, причем в столь короткий срок. В шалаше, припав к груди Аманды Маккатчен, безутешно рыдала, оплакивая Вирджинию, Маргарет Рид.

– Просто неслыханно. Отчего Уильям с Элеонорой захворали так быстро? – бормотала убитая горем Элизабет Грейвс. – Еще вчера утром здоровы были. Здоровей некуда.

– Все эти испытания… наверняка они рано или поздно свое взять должны, – сказала служанка Ридов, Элиза Уильямс, сгорбившись примостившаяся на пеньке рядом с братом, Бейлисом.

– А помните, как быстро Люку Хэллорану сделалось худо? – заговорила Левина Мерфи, закутанная поверх шубы в шаль, и обвела взглядом всех вокруг, будто изо всех сил стараясь убедить собравшихся в своей правоте. – Помните, в какой его жар бросило? И вел он себя так чудно, будто горячкой нервической болен.

Из груди Элизабет Грейвс вырвался стон.

– По-вашему, у моего Уильяма с Элеонорой чахотка?

– Нет, чахотка так быстро человека не одолевает, – покачав головой, заверила ее Элиза Уильямс. – Я в Тэйлорсвилле за чахоточными ухаживала, видела. Она набирает силу со временем, мало-помалу. Совсем не так.

Стэнтон вспомнил Хэллорана в последние дни жизни – лихорадочный блеск в глазах, и как он чушь нес, если к нему кто пристанет, и как напал на Тамсен… Знакомых, больных чахоткой, у него никогда не бывало, однако в голову сразу пришли мысли об эпидемии, свидетелем коей он стал в Массачусетсе еще мальчишкой. По всему городу, будто разнесенная ветром, вспыхнула черная оспа, и, кажется, первыми от нее умирали именно дети – дети, подростки, старики, самые слабые…

Да, дело, похоже, ясное. Возможно, это безумие заразно – гнездится в теле, прячась внутри, и легче легкого передается другим.

Скверные новости. Даже не просто скверные: хуже в сложившихся обстоятельствах не придумаешь. Сообщать обо всем этом спутникам не хотелось отчаянно, но…

Неохотно выступив на середину круга, Стэнтон откашлялся, чтобы привлечь к себе внимание.

– Думаю, нужно проверить, что общего у всех заболевших. Вот, скажем, все ли они вчера ели мясо той самой коровы?

Разговоры стихли. Сошедшиеся уставились друг на друга, подняли брови, будто бы вспоминая, кто из них соблазнился вчерашним пиршеством. Многие побледнели как полотно.

– А ведь верно, – пролепетала Элизабет Грейвс, встревоженно прикрыв рот ладонью. – И Уильям мой, и Элеонора эту говядину ели. И возчик тоже, я видела.

– Выходит, мы все теперь захвораем?! – воскликнул Бейлис, едва не сорвавшись на визг.

Стэнтон, прося внимания, поднял руки над головой.

– Все может быть. Но паниковать рано. Давайте посмотрим, что будет дальше. Может, тому, что заболели немногие, есть объяснение. Может, болезнь поражает не всех до единого.

Серые глаза Мэри Грейвс потемнели, омрачились тревогой, и Стэнтон понимал, в чем причина. Накануне родители Мэри заставили угоститься говядиной всех ее братьев и сестер – когда, дескать, им еще доведется отведать свежего мяса? Всю причитающуюся их семье долю отдали детям. Сам Стэнтон опасности избежал, так как Мэри поделилась с ним подозрениями, а он, слава богу, ее послушался.

– Так вы говорите, корова была заразна? – побледнев, ахнула Левина Мерфи: никто из ее семьи пиршества не пропустил. – А с виду казалась совсем здоровой… если ран не считать.

Да, те самые жуткие раны…

Стэнтон повернулся к Левине.

– Может, в них, в ранах-то все и дело. Возможно, неизвестный зверь, напавший на корову, был заражен, и…

– Да волк ее порвал, волк, – вклинился в разговор Бейлис Уильямс, высказав общее мнение вслух. – Кто еще мог на нее напасть?

– Волк, либо медведь, – согласился Стэнтон. – Возможно, идущие за нами звери больны.

С этим он указал в сторону темного леса, окружавшего лагерь. Все повернулись к опушке.

Не понимал он одного: отчего зараза берет свое так быстро, каким образом одолевает жертву в считаные часы. Казалось, быстрее всего хворь поражает молодых, словно питаясь теми, кто сильнее и крепче телом. Проклятье, отчего с ними нет Эдвина Брайанта? Как кстати оказались бы сейчас его познания в медицине! Однако Брайанта нет, и тут уж ничего не попишешь: о неведомой хвори остается только гадать.

Пройдясь перед собравшимися из стороны в сторону, Стэнтон еще раз указал на опушку леса.

– Если мы не хотим, чтоб караулящие нас твари являлись сюда за коровами каждую ночь, принося с собою вот эту заразу, пора что-то делать.

Услышав его, Патрик Брин, с головой погруженный в тревоги, поднял взгляд.

– Что предлагаете? Коровы нам еще могут понадобиться, чтоб до конца зимы дотянуть.

Стэнтон вновь повернулся к собравшимся.

– Коров я предлагаю зарезать. Сегодня же. А туши для сохранности в снег закопать. Так оно проще, чем двадцать голов живьем устеречь, – ответил он. – Скот ваш, мистер Брин, значит, вам и решать. Не сделав этого, мы рискуем потерять всех коров одну за другой, скормить их лесному зверью без всякой для себя пользы. Что скажете?

Все взгляды устремились на Брина. Рослый, дородный, в меховой шубе и с медвежьей шкурой на плечах он казался настоящим гигантом. Брин оглянулся на жену, Пегги. Глаза ее покраснели от слез. Закусив губу, Пегги едва заметно кивнула.

– Ладно. Как вы говорите, так и сделаем. Ради блага всей партии.

Вскоре все взрослые мужчины собрались у озера, прихватив с собою ножи, топоры и веревки. Труд оказался нелегким, изнурительным, уже через час все перемазались кровью по локоть. От крови слипались волосы; топорища и рукояти ножей выскальзывали из рук. Дюжина костлявых ободранных туш свисала с деревьев, истекая горячей кровью, мешавшейся с талым снегом, от пара, клубившегося над землей, веяло теплом, сытостью.

Мясо пришлось сложить поленницей, будто дрова, и заморозить в снегу неподалеку, чтоб Патрик Брин без труда мог за ним приглядеть, но и не слишком близко, чтобы не приманить зараженных волков (если это действительно волки) прямо к себе на порог.

Стэнтон помогал остальным обкладывать туши снегом и льдом. Мяса вышло много, невероятно много, однако партии из шестидесяти человек, доведись им здесь зимовать, этим не прокормиться.

Оставалось только молиться, чтоб до зимовки дело не дошло.

Тут Стэнтону вспомнился узкий горный перевал, которым он проезжал всего несколько недель назад. При хорошей погоде оттуда до ранчо Джонсона всего две недели пути, только в таких условиях путь этот слишком опасен. Землю укрыли обманчиво ровные, однако очень глубокие снежные заносы. По такому снегу обозу, ясное дело, даже до перевала не дотянуть.

Мальчишек отправили отыскать под снегом побольше хвороста, а Стэнтон, Уильям Эдди и Джей Фосдик, муж сестры Мэри, Сары, принялись свежевать очередную корову. Сзади, с берега озера, доносился мерный, глухой звон металла о кость… и вдруг на берегу закричали.

Перебранка звучала все громче, и вскоре к ругани прибавился шум потасовки.

Отложив нож, Стэнтон смешался с толпой остальных, волной, точно муравьи, устремившихся к берегу. Протолкавшись вперед, он увидел дерущихся, Ноэ Джеймса и Ландрума Мерфи. Мальчишки… обоим не исполнилось еще и семнадцати.

– Что здесь у вас? – спросил Стэнтон, вклинившись между драчунами.

– Да вот, Мерфи с ножом вздумал баловаться, – сверкнув глазами, пояснил Ноэ. – Чуть пальцы мне не отрубил.

– Сам виноват, – усмехнулся Ландрум, здоровый крестьянский парнишка с простоватым, широким лицом, как две капли воды похожим на лицо матери, Левины. – Стоит, мух ловит, а у нас тут мужская работа, – продолжал он, явно играя на публику. – Не справляешься, Ноэ, так сиди в доме, с женщинами!

То был удар ниже пояса. Побагровев, Ноэ бросился на обидчика, но Стэнтон схватил его, прежде чем он успел хоть что-нибудь натворить. Однако сила мальчишки удивила Стэнтона не на шутку: удержать его стоило немалых трудов.

– Вам обоим здесь делать нечего: вы еще утром были больны. Ступайте-ка отдыхать.

С этим Стэнтон оттолкнул Ноэ на шаг назад, но мальчишка его не послушал. При виде кровожадного блеска в его глазах Стэнтон похолодел.

Однако первым в схватку, выставив перед собой окровавленный нож, бросился Ландрум Мерфи. Превосходивший его в проворстве, Ноэ отпрыгнул в сторону… но поскользнулся в рыхлом снегу. Толпа подалась назад, а Ландрум, не тратя время даром, бросился к Ноэ, сбил его с ног и вонзил нож ему в грудь.

Толпа хором ахнула, замерла.

Ландрум уселся на грудь Ноэ, точно сапожник на скамью. Прежде чем кто-либо успел его оттащить, сын Левины Мерфи поднес к миловидному – куда миловиднее его собственного, почти девичьему – лицу Ноэ нож, ловко отсек ему ухо, поднял трепещущий, точно изловленная рыбешка, трофей повыше…

А в следующую секунду с ухмылкой впился в него зубами.

Паника. Крики. Ландрум потянулся ко второму уху Ноэ, но тут Стэнтон схватил его за руку. Оттащить мальчишку и прижать к земле удалось лишь втроем. Вокруг орали без умолку. Сапог Ландрума угодил Стэнтону по зубам так, что в голове зазвенело, однако пальцев он не разжал.

– Убийство! – визжал кто-то. – Убийство! Дьявол!

Стэнтон стиснул Ландрума Мерфи в медвежьих объятиях. Грудь и плечи мальчишки вздымались вверх с каждым вдохом, все тело дрожало от возбуждения, и Стэнтон невольно отметил, как оно горячо, как от него пышет жаром.

– Что за дьявол в тебя вселился?! – заорал Стэнтон, вне себя от страха. – Кой черт тебя дернул?..

С изуродованного лица Ноэ, заливая грудь, алой лентой струилась кровь. В воздухе вновь закружились снежинки.

Элиза Уильямс поспешно отскочила от раненого.

– Это безумие, вот что это такое! Пережитые мытарства всех нас сводят с ума!

Да, Стэнтон слышал о людях, обезумевших в дикой глуши, несущих бессмыслицу и бегающих на четвереньках. Слышал, как путники, заплутав в снегах, забывали, как их зовут, кто они таковы, что они – вообще люди.

Но здесь дела обстояли иначе.

Тут ему вспомнились Доннеры. Отставшие невесть на сколько миль, обоз они до сих пор не догнали. Несомненно, им тоже пришлось встать где-то лагерем, как и всем остальным. Что с ними станется? Сомнений быть не могло: то же безумие наверняка постигнет и их. При мысли о том, что помочь им Стэнтон не в силах, на сердце сделалось тяжело, однако здесь он был нужнее.

Следом за Доннерами в памяти неожиданно снова всплыл Хэллоран, точно безумец, игравший на скрипке всего за несколько дней до гибели… но ведь это случилось давно, далеко позади.

– Я бы в этом даже не сомневался, – резко сказал он, – но, может быть, причина безумия – та же болезнь. Возможно, оно заразно.

В тот вечер, разглядывая сугробы, укрывшие путь впереди, Стэнтон думал о Мэри. Чистую, словно снег, ее хотелось бы любить с чистым сердцем. Казалось, все эти снега, все опасности хотят поглотить его прошлое, стереть всю память о нем без остатка столь же страстно, как и он сам, но между делом уничтожают, превращают в нечто иное самого Стэнтона. Дед непременно сказал бы, что их ужасное положение – тоже часть замысла Божия, но… будь Стэнтон проклят, если сумеет понять, какой во всем этом смысл! Правда, пережитое помогло ему убедиться в любви к Мэри Грейвс. С каждым днем Мэри все больше и больше казалась кем-то наподобие ангела с картины в гостиной дедова дома – безупречного, чистого, но при этом недосягаемого.

Остальные, не смыкая глаз, следили друг за другом. Загадочная болезнь, если это болезнь, вполне могла проявляться точно так же, как любая другая хворь, вот все и смотрели, не расчихается ли кто, не закашляет ли, не забудется ли в жару.

Ноэ Джеймс умер, не дожив до утра.

Глава тридцать четвертая

Возле Олдеркрик Доннеры простояли больше недели, и снегопад не прекращался ни на день. Мало-помалу Элите начало чудиться, будто весь мир съежился до величины их шатра под раскидистой кроной огромной ольхи, посреди круга костров. Костры по настоянию Тамсен жгли каждую ночь, отчего снег вокруг них стаял, но за кострищами не осталось ничего, кроме пушистого белого одеяла. Большинство деревьев скрылись под снегом до половины. Тамсен с дядюшкой Джейкобом решили, что для фургонов сугробы слишком уж глубоки, принялись рассуждать, далеко ли смогли бы уйти на снегоступах, кабы они нашлись под рукой, но все эти разговоры обернулись ничем, так как снегоступов с собой захватить никто не додумался.

Так они и застряли посреди неумолимо углубляющегося снега пополам со льдом.

Однако во всех этих снегах, в отдаленности лагеря, угнездившегося среди высоких гор, имелось и нечто хорошее: похоже, мертвым сюда, следом за Элитой, добраться не удалось. Даже мертвым хватило ума не соваться в это проклятое место. Впервые за многие месяцы голова не гудела от обрывков их споров, скверной ругани и бессмысленной болтовни. На смену голосам мертвых явились стоны отца, все еще хворого, лежавшего под грудой одеял у задней стенки шатра, где Тамсен часами хлопотала над ним.

В те дни Элита впервые задумалась, не умрет ли отец. Ясное дело, смерть давно преследовала их по пятам, но так близко еще не подбиралась ни разу. Сейчас она крутилась у самых ног, будто пес-попрошайка, запах смерти пропитал волосы, намертво въелся под ногти. Смерть таилась повсюду вокруг – таилась, ждала.

Подумав об этом, Элита ужасно затосковала по Томасу. Как не хватало ей его улыбки, обращенной к ней, пока никто этого не видит, как не хватало тех поцелуев украдкой, когда им удавалось ненадолго остаться наедине… Теперь их разделяли многие мили снегов, таких глубоких, что в сугроб уйдешь с головой, утонешь в снегу, как камень. Когда им снова удастся увидеться, если удастся вообще?

А еще эти твари, поджидающие в лесу… Кто бы что ни говорил, Элита знала: нападение в котловине ей вовсе не померещилось, загадочные существа явились по их душу, таятся рядом, поджидая удобного случая.

Взрослым не нравилось говорить о них, однако порой, по ночам, разбуженная плачем Тамсен или хрустом снега под сапогами дядюшки за стенкой шатра, Элита вновь убеждалась: враг близко. В такие минуты ей становилось ясно, отчего призрачные голоса не последовали за ней. Им тоже страшно.

Найти сухой хворост становилось все трудней и трудней. Начались разговоры: не пустить ли на дрова фургоны, не попробовать ли свалить дерево? На волов тоже поглядывали все чаще и чаще, так как запасы еды подходили к концу. Трава под снегом имелась, но добывать ее в достаточных для прокорма количествах скотине было не под силу, и вскоре волов ожидала голодная смерть.

– Либо от голода сдохнут, либо этим достанутся, – с горечью сказал дядюшка Джейкоб.

Так называл он тварей из леса, потому что никто не мог точно сказать, что это за существа. Тени. Тени во мраке, и все тут. Как будто самые худшие потаенные страхи обрели плоть, отрастили руки да ноги; как будто демоны, что ни день являвшиеся к Элите в виде призрачных голосов, обернулись кем-то полуживым, чудовищами, пустившимися по следу путников.

Однажды ночью Элита услышала, как тетушка Бетси шепнула мужу:

– Стало быть, здесь мы и умрем?

На это дядя Джейкоб ничего не ответил.

Вскоре после этого и случилась беда. Под вечер, забившись в шатер, прижавшись друг к дружке, все вслушивались в звуки, доносившиеся снаружи – теперь это вошло в обычай. Шестнадцать человек в шатре, обычно служившем укрытием всего-то одной семье – теснота страшная. Согревшиеся в тесноте, тела их воняли потом, и жиром, и прочими выделениями любого живого тела. Воздух сделался спертым. У шатра несли караул, следили за кострами двое возчиков с ружьями.

И вдруг… в шатер явственно поскреблись. Дверь заменяла старая коровья шкура, заслонявшая вход, так что всякий, кто сидел рядом, мерз на жгучем холоде, сочившемся снаружи сквозь щели. Только эта тонкая, потертая шкура и преграждала незваному гостю путь внутрь.

Все подняли взгляды. Тетушка Бетси оборвала песню. Страх принес с собой особый, собственный холод, заморозивший воздух в груди. Отчего же молчат стоящие в карауле?

Возможно, их уже нет в живых.

Элите живо представились растерзанные тела возчиков и обугленные создания с человечьими пальцами, обгладывающие их ребра. И груды кишок, и трепещущие сердца, исходящие паром на белом снегу.

Дядюшка Джейкоб, схватив ружье, щелкнул курком.

– Кто там?

Поднявшись на ноги, он пригнулся, чтоб не задеть макушкой низкий потолок шатра.

Ответа не последовало. Только снег хрустнул под чьей-то ногой – раз, еще раз…

Коровья шкура дрогнула, приподнялась…

Тетушка Бетси завизжала, точно кто-то схватил ее, и Джейкоб спустил курок.

Озаренное вспышкой выстрела, лицо дядюшки показалось чужим, незнакомым, необычайно ужасным. В шатре заклубился едкий пороховой дым. Элиза, младшая сестренка Элиты, взвизгнула, маленькие заплакали.

Снаружи тоже кто-то вскрикнул – пронзительно, высоко, удивительно по-детски. Дядюшка Джейкоб остолбенел. Откинув в сторону коровью шкуру, Тамсен обнаружила за порогом Вирджинию Рид – подругу Элиты, хотя с тех пор, как их семьи расстались, они не виделись – лежащую в снегу, на спине. Рукав ее пальто из вареной шерсти потемнел от крови.

Подвинув тюфяк отца Элиты, чтобы освободить путь, Вирджинию втащили внутрь.

– Если умрет, мне с ее матерью в жизни не объясниться, – сказал Джейкоб, пока Тамсен снимала с Вирджинии пальто.

«Смешно, – подумалось Элите. – Неужто он вправду думает, будто мы еще когда-нибудь встретимся с остальными?»

Лагеря с тем же успехом мог разделять океан. А впрочем, Вирджиния же как-то отыскала дорогу – причем, похоже, без посторонней помощи…

– Кажется, пуля ее, слава богу, только слегка зацепила, – сообщила Тамсен. – Поправится. Лишь бы без заражения обошлось.

Но Джейкоб успокаиваться не спешил.

– Как ее сюда занесло? Одну, посреди ночи…

– Может быть, остальные там, впереди, попали в беду. Дай бог, чтоб эта беда за нею сюда не явилась, – сказала Бетси, встревоженно ломая руки.

Бледный как полотно Джейкоб никак не мог отдышаться. Оставив ружье на полу (если что, не дотянется), он рухнул на табурет и спрятал лицо в ладонях.

Элита подсела к Вирджинии, всем сердцем желая, чтоб та поскорее очнулась. Вирджинию она считала лучшей своей подругой на весь обоз, но познакомившись с Томасом – вот стыд-то какой! – совсем позабыла о ней и времени с ней проводила гораздо меньше, и даже не скучала по Вирджинии, думая только о нем.

Теперь Элите сделалось ясно: если Вирджиния умрет, доля вины в этом ляжет и на нее.

А еще ни Элита, ни остальные так и не узнают, зачем же она приходила.

Глава тридцать пятая

Тропу к заброшенному лагерю искателей золота Эдвин Брайант узнал с первого взгляда.

Сюда, к северо-западу от деревушки Тийели Таба, он ехал на лошади Танау Могопа, и сейчас оставил ее привязанной к дереву в десятке ярдов позади. Ветер, ерошивший ветви окрестных сосен, постанывал, словно живой. По спине Брайанта пробежала дрожь.

Разложив костер и прихватив с собой горящий сук вместо факела, он переступил порог полуразвалившейся хижины. Внутри, как и ожидалось, было темно, будто в пещере. Здесь его ждали находки, сделанные в прошлый раз: жестяная кружка, книжка псалмов, монеты, бутылки. В поисках каких-либо особых примет, указующих на личность хозяев, Брайант внимательно осмотрел все, особенно книжку. Форзац, самое подходящее место для надписей, отсутствовал, как и следующие тридцать-сорок страниц, тоненьких, точно луковая шелуха.

Опустившись на колени, Брайант принялся перебирать сухую листву и сосновые иглы, занесенные внутрь сквозь просевшую крышу. Найденных в рыхлом суглинке съедобных жуков он аккуратно откладывал в сторону: насекомые служили ему основным источником пищи.

Около часа спустя, ему удалось отыскать только лохмотья рубашки, порядком истлевшей от времени и непогоды. Окончательно пав духом, он разогнул натруженную спину, расправил ветхую ткань. Быть может, возвращение – только пустая трата времени? Что он ожидал здесь найти?

Оставив рубашку рядом с другими находками, Брайант вышел наружу. После затхлой, насквозь пропахшей плесенью хижины глоток свежего воздуха показался истинным наслаждением. Найденные кости он еще в прошлый раз аккуратно, со всем уважением, сложил снаружи, в память о разыгравшейся здесь трагедии, и сейчас, глядя на черепа, задался вопросом: а может быть, кто-то из партии сумел выжить? Не удастся ли определить, сколько человек жило в лагере? Черепов он насчитал пять, но кто-то же отделил от тел руки и ноги. Кто? Один из старателей или некто чужой?

Вытащив из-под кустов старательский инструмент, Брайант осмотрел и его. Лопат оказалась целая дюжина, но это еще ни о чем судить не позволяло. Безусловно, тот, кто забрался в такую даль ради поисков золота, лопату с собой возьмет не одну. Что дальше? Девять кирок разной конструкции. Множество мятых ведерок для руды. Полдюжины решет для промывки песка.

Все инструменты Брайант тоже внимательно осмотрел в поисках хоть каких-либо намеков на личность владельцев. Их металлические части изрядно заржавели, однако клейма производителей прочесть удалось. «Гринли», «Битти», «Стэнли»…

И тут он заметил на нескольких черенках грубо выцарапанные имена. Наверное, это затем, чтоб своего инструмента с чужим не перепутать. Так, имя к имени… Уайтли, Герец, Эпплби, Смит, Стоу, Даннинг, Фолкс, Пибоди…

Кезеберг.

Желудок Брайанта сжался в тугой комок. Теперь он отчетливо вспомнил нечто, неизменно ускользавшее от него в недели раздумий. Льюис Кезеберг упоминал о родственнике, о дядюшке, несколько лет назад отправившемся старательствовать в эти самые горы. В то время Брайант его рассказу особого значения не придал, хотя суженой наверняка писал и об этом, однако сейчас понял: нет, тут дело не в простом совпадении. Дядюшка Льюиса Кезеберга был одним из этих старателей и, несомненно, погиб вместе с ними. А может быть, не погиб?

В тот вечер, сидя у костра, высасывая из панцирей насекомых влажную мякоть, Брайант только и думал: что именно произошло в этом злосчастном месте, с чего же все началось? Возможно, на самом деле причина беды вовсе не в заболевании. Возможно, старатели пали жертвой некоей внешней силы. С другой стороны, их было вполне довольно, чтобы отбить нападение, а значит, он, вероятнее всего, не ошибется, предположив, что опасность явилась не извне, а изнутри.

Да, теперь Брайант утвердился в уверенности, что виною всему болезнь – та же самая, с которой ему довелось столкнуться в Смитборо, и что хворь эта, противоестественное влечение к человеческой плоти из рассказов индейцев, превосходно совпавшее с их древним мифом о на’ит, началась именно здесь. Танау Могоп объяснял Брайанту, что анаваи, по всей вероятности, навлекли ее на себя, без разбору якшаясь со следопытами, проходившими через их леса. Уашо же, зная о том, что чужаки могут приносить с собою болезни, белых людей сторонились. По их словам, случаи странного поведения и обычай приносить людей в жертву на’ит начались примерно в одно и то же время, а прежде в окрестных землях жилось относительно мирно. Казалось бы, иного объяснения, кроме встречи с белыми, принесшими в племя заразу, нет, вот только…

Вот только как? Каким образом заболевание возникает в том или ином месте, появляясь словно бы из ниоткуда? Ведь прежде всего один из старателей должен был где-то его подцепить, а уж после заразить остальных и не только!

Тут Брайанту вспомнилось одно из последних писем от Гау, в котором тот упоминал об изысканиях доктора Сноу и о его предположении, будто болезнь может распространяться мириадами различных способов. По словам Сноу, все человеческие представления о заболеваниях, о взаимосвязи заразной болезни с ее видимыми симптомами могут оказаться ошибочными. Если конкретнее, инфекция и ее проявления – вовсе не обязательно одно и то же. Инфекция есть нечто живое, однако невидимое, практически подобное духу, укореняющееся в человеческом теле и порождающее симптомы – порой у разных людей различные, а иногда даже не порождающее никаких симптомов вообще.

Далее Брайант, разумеется, снова вспомнил историю о многочисленном ирландском семействе, очевидно, пораженном подобным недугом поголовно, не считая маленькой девочки, никаких признаков заболевания, как ни странно, не проявившей.

Брошенные в костер, пустые панцири жуков затрещали, вспыхнули, а Брайант все размышлял и размышлял о загадочной хвори. Улегшись на голую землю в надежде уснуть, он устремил взгляд в оранжевые языки огня, и мысли его вольно поплыли вдаль.

Казалось, выложенные рядком черепа подмигивают ему в отсветах огня. Пламя плясало, вилось над костром, ярко-золотое, кроваво-алое…

Вертя в руках черенок лопаты с фамилией Кезеберга, Брайант вспоминал, как вел себя Кезеберг по пути. Воспоминания оказались не из приятных. Льюис с силой толкает беременную жену назад, в шатер. Льюис затевает ссору с Джеймсом Ридом. Льюис сидит возле своей стоянки, потрошит изловленных на ужин кроликов – руки в крови, взгляд сосредоточен, а рядом в нетерпении расхаживает собачонка Хэллорана. Вот нож, едва не выскользнув из мокрых от крови пальцев Кезеберга, впился ему в ладонь. Из пореза обильно хлынула кровь. Увидев представившуюся возможность, терьер Хэллорана прыгнул к руке Кезеберга, принялся жадно лизать крольчатину… и Кезебергову кровь.

Стоило вспомнить об этой собачонке, о злобе в глазах Кезеберга, о его развязной самоуверенности, в сердце зашевелился невыразимый ужас. Ведь этот человек жил о бок с ними, будто чума – нечто устрашающее, нечто отталкивающее.

Чем дальше Брайант обдумывал все это, тем крепче убеждался: вот оно! Нашел! Голод, передающийся от человека к человеку. Заболевание, поначалу незаметное – по крайней мере, в некоторых случаях, как с девочкой из ирландской семьи, поголовно пораженной безумием, превратившейся в нечто сродни скорее волкам, чем людям. Вокруг все радовались ее удаче, полагая, будто ей удалось уцелеть, тогда как прочие пали жертвами хвори… пока однажды, спустя много лет, не застали ее склонившейся над соседским младенцем, с измазанными кровью губами и пальцами.

Что же получается? Заразная болезнь, превращающая людей в чудовищ… но некоторым из зараженных удается сдерживать, прятать чудовищные побуждения внутри!

Миг – и Брайант вскочил, сел, обливаясь потом. Теперь-то все становилось ясно как день.

Заразу нес в себе дядюшка Кезеберга.

Так болезнь оказалась здесь. И погубила золотоискателей всех до единого.

Должно быть, Кезебергов дядюшка, подобно той ирландской девчонке, носил заразу в крови – возможно, даже сам о том не подозревая. Именно он принес хворь в эти места полдюжины лет назад, породив вспышку заболевания, не только унесшего жизни его товарищей, но и, как следствие, всколыхнувшего туземные племена, усугубив их древние поверья, вселив страх в обитателей этих гор.

Если все это правда, может статься, его родственники тоже заражены этой хворью… либо обладают некой характерной особенностью, позволяющей ее пережить.

Родственники… к примеру, Льюис Кезеберг.

Разумеется, вероятность всего этого крайне невелика, однако если он, Брайант, прав, всей партии Доннера – да что там партия Доннера, всем, кто находится в данной местности! – грозит опасность. Людей нужно предупредить.

Но тут Брайант замешкался, призадумался: что же дальше, что впереди – не для него, для будущего медицинской науки?

В голове его начало складываться новое письмо.

Глава тридцать шестая

Придя в чувство, Вирджиния еще два дня наотрез отказывалась рассказать, зачем пришла к Доннерам и что случилось у озера Траки. Поначалу Элита решила, будто она просто упрямится, но вскоре из лихорадочных жестов, подмигиваний и прочих знаков, адресованных ей, поняла: Вирджинии не хочется, чтобы об этом узнали взрослые.

Что бы там ни случилось, стеснялась Вирджиния жутко. Даже ночью, наедине, все больше отмалчивалась. Рассказала только о забое коров, о странностях в людях да о драках. И о том, что в первую очередь странности начались среди самых юных, среди подростков и детей.

– Говорят, это такая болезнь, – сказала Вирджиния. Из-за невероятно огромных глаз с виду казалось, будто она постоянно чем-то удивлена. – И вроде бы Мэри Мерфи тоже ей заразилась.

– Поэтому ты и сбежала? – спросила Элита. – Боишься заразиться сама?

На это Вирджиния не ответила. Сказала только, что мистер Стэнтон с мистером Эдди отправились за помощью, но никуда не дошли, а мистер Кезеберг всеми силами лезет в главные. На этом она умолкла, а когда Элита принялась вытягивать из нее подробности, натянула одеяло по самый подбородок и притворилась спящей.

Взрослые принялись спорить, как с нею быть.

– Назад, пока не поправится, отсылать нельзя, – сказал Джейкоб, по-прежнему опасавшийся объяснений с матерью Вирджинии, Маргарет.

– Одну ее в путь не отправишь, а людей у нас едва хватает на то, чтоб нести караул, – напомнила Бетси.

Элита прекрасно видела: в окружении кучи детей, когда рядом так мало взрослых, Бетси очень не по себе.

– Если Вирджиния дошла до нас самостоятельно, значит, путь не так уж тяжел, – рассудила Тамсен, смерив Вирджинию оценивающим взглядом.

Однако Вирджиния заявила, что шла почти целый день, едва не заблудилась, и вообще добралась до Олдеркрик только чудом.

– Не отсылайте меня назад, пожалуйста, – взмолилась она.

Дней через пять-шесть после ее появления, удивительно ясным, бесснежным утром, в час такой ранний, что костры еще не прогорели, на стоянке Доннеров появился Льюис Кезеберг.

– Как чувствовал, что она здесь, – сказал Кезеберг Джейкобу, Бетси и Тамсен, вышедшим наружу, навстречу студеному утру. В воздухе веяло влажным дымом костров. – Мамаша волнуется – страсть. Вот я и пришел назад ее отвести.

В то утро мистер Кезеберг держался куда учтивее обычного.

– Вам Маргарет Рид сходить за ней поручила? – уточнила Тамсен, и Элита вмиг поняла: нет, ее не проведешь.

– Я пришел, потому что я теперь главный, – чуть громче нужного отвечал Кезеберг. – Мужа при ней нет, вот приструнить девчонку, чтоб не болталась где ни попадя, и некому.

Этот удар Вирджиния снесла стойко, не моргнув глазом. Все понимали: Джеймс Рид, скорее всего, давным-давно замерз насмерть в безлюдных лесах.

– Идем, – продолжал Кезеберг. – Нам твоя помощь нужна. Коров резать почти закончили. Даже девчонки за дело взялись.

Закончили резать коров… Раз так, значит, там есть пища. Сколько у Бринов было коров? Не меньше дюжины, наверняка. Стоило представить себе столько мяса, в животе заныло от предвкушения. Ясное дело, разговор о коровах убедит Тамсен отпустить Вирджинию с Кезебергом. Здесь, на Олдеркрик, еды почти не осталось – последние крохи жесткого, старого вола подходят к концу. Лишние рты Доннерам совсем ни к чему.

Элита без раздумий поспешила к костру. Вязкая грязь звучно зачавкала под подошвами башмаков.

– Тамсен, я тоже пойду. Пойду, помогу Вирджинии.

Увидев ее, Тамсен искренне удивилась. Так выходило всегда: увидев Элиту, все удивлялись. О девчонках вроде нее другие люди сразу же забывали – один Томас словно бы только и ждал ее появления.

– Не мели вздор, – отрезала Тамсен. – Твое место – в кругу семьи.

Элита считала, что ее место рядом с Томасом, но признаться в этом Тамсен не могла. Вдобавок, Вирджиния убежала из лагеря не просто так, и пусть даже не рассказала Элите из-за чего, не станет она спокойно смотреть, как Кезеберг уводит подругу, совсем одну, назад, навстречу опасности, от которой та стремилась спастись.

– Вирджинии нужно помочь с возвращением, – напомнила Элита. – Ты же сама говорила: она слаба после потери крови. Со мной ей будет легче.

О заразной болезни, по словам Вирджинии, поразившей обоз, она не обмолвилась ни словом. Ничего. Она осторожно. Боязно, конечно, однако желание увидеться с Томасом пересилило страх. К тому же никакая зараза на свете не может быть страшнее тварей, следящих за их стоянкой вот уж которую ночь.

– Не волнуйся, позволь мне пойти. Я уже давно не ребенок и могу о себе позаботиться. Поверь мне. Пожалуйста.

Похоже, эти слова наконец-то решили дело.

– Что ж, хорошо. Пожалуй, среди людей тебе будет спокойнее.

Тамсен помогла ей собрать скудные пожитки, а перед тем, как поцеловать Элиту на прощание, от всей души посоветовала никогда не оставаться с Льюисом Кезебергом наедине.

* * *

Увидев, каково живется застрявшим у озера Траки, Элита не поверила собственным глазам. Их шалаши оказались нисколько не лучше шатров ее семьи, и переполнены были в точности так же. Из домика, где остановилась семья Вирджинии в компании с Грейвсами, навстречу пришедшим высыпала целая толпа народу. Что ж, по крайней мере, в этой толпе оказался и Томас. Едва заметив Элиту, он опрометью бросился к ней и обнял ее у всех на глазах.

– Что ты здесь делаешь? – прошептал он.

От его прикосновения все тело обдало жаром. Видя, как на них пялятся, Элита вмиг покраснела.

– С тобой повидаться пришла.

Услышав это, Томас переменился в лице, сделался замкнутым, мрачным.

– Не стоило тебе сюда приходить, – сказал он. – Опасно тут.

– Там, где застряли мы, тоже опасно, – возразила Элита.

Если Томас велит ей отправляться назад, ее сердце разорвется на части… но он только и сказал:

– Идем.

Взяв Элиту за руку, Томас повел ее прочь от толпы, и тут она заметила невдалеке Кезеберга с Вирджинией. Склонившись так, чтоб оказаться с нею лицом к лицу, Кезеберг что-то втолковывал ей – негромко, почти неслышно. Вирджиния слушала его, оцепенев, побледнев, точно снег под ногами. Сердце Элиты сжалось в предчувствии недоброго. Что Кезебергу от нее нужно?

Секрет Вирджинии Элите чуть позже преподнесли, как на блюдечке, девчонки Грейвсов – двенадцатилетняя Лавиния Грейвс и девятилетняя Нэнси. Льюис Кезеберг сказал девчонкам, что в обозе собираются завести новый обычай: каждую ночь приносить по ребенку в жертву волкам. Родители, сказал, обо всем знают, так что к ним бежать с жалобами бесполезно. Последнее слово все взрослые согласились оставить за ним, чтоб самим не выбирать, кому из детей придется умереть, а договорились об этом ради всей партии, для блага большинства, совсем как те индейцы, привязавшие к дереву одного из своих мальчишек. Хочешь не хочешь, а без жертв – никуда.

Однако тебя он пощадит, если пойдешь с ним в лес и сделаешь, что скажет.

– Не так уж все это страшно, – сказала Лавиния Грейвс, хотя выражение ее лица говорило совсем другое. Во время рассказа она как-то чудно улыбалась, озиралась вокруг беспокойно, нервно, точно колибри. – Он только под юбкой шарит да щупает.

– А мне эту штуковину в руку сунул и велел держать крепче, – добавила Нэнси Грейвс.

Говорила она еле слышно, а отощала так, что казалась пустой изнутри, будто призрак.

Элита замерла. Воздух колом застрял в горле, словно ее держит под водой невидимая рука. Зачем ее, дуру, сюда понесло? Ясное дело, Томасу обо всем этом не расскажешь: только хуже выйдет. С Кезебергом ему не справиться.

Ее очередь настала еще до того, как она провела возле озера Траки первые двадцать четыре часа. Элита с Томасом рискнули отправиться в лес: ему пришло в голову поискать рыбу в ручье.

Стоило вспомнить побледневшую в ужасе, согласно кивнувшую склонившемуся к ней Кезебергу Вирджинию, Элите ужасно захотелось сказать ему, что на свете бывают вещи куда хуже голода.

Лежа на животе поверх скованного стужей ручья, прижавшись лицом ко льду, Элита принялась высматривать движение в глубине, а Томас отправился на поиски подходящего камня, чтоб разбить лед. Правду сказать, о рыбе Элита не знала ровным счетом ничего. Выросшая на ферме, рыбу она пробовала всего раза два в жизни. Однако идея казалась ей неплохой: судя по рассказам Томаса, индейцам известно, как лучше всего пережить суровые времена. Едва взглянув на ручей, Томас сказал, что годящейся в пищу рыбы здесь, скорее всего, не водится, но к тому времени Элиту охватил такой азарт, что отменить рыбалку он не решился. Поэтому и пошел искать камень, а Элита, смахнув со льда, укрывшего поверхность ручья, снег, опустилась на колени и приникла ко льду. К несчастью, внизу не оказалось ничего, кроме густой мешанины обледенелых ветвей, палой листвы да быстрой черной воды.

Она ожидала, что, сблизившись с Томасом, изменится, почувствует что-то новое, но, если не считать ноющей боли, угнездившейся высоко между ног, чувствовала только глубокое удовлетворение, как будто, став женщиной, погрузилась в покойную сладкую дрему без мрачных сновидений. Идея принадлежала ей: это она попросила Томаса встретиться с ней накануне вечером возле фургонов. К фургонам больше никто не ходил. Выходить наружу в темноте стало опасно, даже если вокруг горят костры. Лагерь постоянно караулили, по меньшей мере двое, вооруженные дробовиками, и в сумерках караульные вполне могли принять покинувшего убежище за одного из тех.

Элита принесла с собой одеяло, хотя свечу или фонарь захватить не решилась. Томас появился словно из ниоткуда. Он замечательно умел оставаться все равно что невидимым: в этом они были схожи.

Вскарабкавшись внутрь через задний борт и увидев разостланное одеяло, Томас спросил:

– Ты в самом деле этого хочешь? Подумай, Элита. Твои родные не позволят тебе быть со мной. Как только спустимся с этих гор, нам вместе быть ни за что не позволят.

Однако думать о будущем Элита смысла не видела. Побыть бы с Томасом хоть одну ночь, а после она и в могилу сойдет без сожалений.

Могилы их всех уже ждут.

Упершись коленями в лед, укрывавший ручей, Элита услышала за спиной шепот и замерла, прислушалась. Волосы на затылке поднялись дыбом. Шепот не умолкал, шуршал, шелестел, словно ветер.

Голоса… Голоса возвращаются.

Слов она разобрать не могла, однако призрачные голоса цеплялись за кромку сознания, точно болезненная ломота в висках. Некоторые оказались новыми, незнакомыми, а это означало новые смерти.

Элита сосредоточилась, пытаясь захлопнуть перед ними двери разума, и вдруг почувствовала: поблизости кто-то есть. Казалось, к ней явился призрак, мрачной тенью проникший в сознание. Обернувшись, точно ужаленная, она увидела спускавшегося к берегу Кезеберга. Изо рта его валил пар.

– Так-так, вы только гляньте, – сказал он, схватив Элиту за плечи, прежде чем ей удалось отползти, и подняв ее на ноги, словно куклу. – Что ты тут делаешь одна?

– Я тут не одна, – поспешно возразила Элита.

Кезеберг хрипло, утробно хохотнул, как будто она сказала что-то смешное.

– Знаю, знаю. Дружка-краснокожего себе завела. Но это ж просто позор! Чтобы такая милая девушка да вот так, с кем попало…

– Мы любим друг друга! – выпалила Элита, сама не зная зачем, однако это отчего-то казалось очень важным.

Где же Томас? Элите отчаянно захотелось, чтоб он ее спас… и в то же время – чтоб держался отсюда подальше.

Сдернув перчатку, Кезеберг коснулся ее щеки. От его прикосновения кровь заледенела в жилах.

– Думаешь, дикарям-краснокожим известно, что такое любовь? Нет, любовь, как у белых людей, им неизвестна, – объявил он, как будто все это научный факт.

Тут Элита вспомнила о жене Кезеберга, Филиппине, хрупкой женщине со светло-русыми волосами и, что ни день, с очередным синяком на лице. Голоса Филиппины она не слышала никогда. Любит ли Кезеберг жену? Любил ли он в жизни хоть кого-нибудь? В ответе Элита ни минуты не сомневалась.

– Как закричу сейчас, – пригрозила она.

Кезеберг прижал ее спиной к дереву, и Элита, не желая смотреть ему в глаза, невольно устремила взгляд на капельку слизи, свисавшую с кончика его красного носа.

– Втравишь меня в неприятности, я устрою веселую жизнь твоему дружку. Я могу, сама знаешь. За краснокожего никто не вступится, это уж точно.

Тут он нисколько не лгал, это Элита чувствовала всем нутром. Прижавшись спиной к стволу дерева, она стиснула зубы в ожидании первого прикосновения его рук. Нацепившая на себя кучу одежек, она понимала: пусть даже он начнет лапать ее грудь – все равно на самом-то деле до тела не дотронется. Однако эта мысль вогнала ее в дрожь. Вспомнилось, как Томас только вчера, подступив ближе, уткнулся носом в ее шею…

«Но ведь девчонки говорили, что Кезеберг ничего серьезного себе не позволяет?» – подумала Элита, пытаясь успокоить себя этой мыслью, хотя желудок словно бы поднялся к самому горлу, а все тело протестующе одеревенело. Кезеберг ее просто пощупает. Она это стерпит, и с Томасом не случится ничего дурного. Вот только скорей бы он, что ли. Скорее бы все это кончилось!

Вцепившись в ее ворот, Кезеберг рывком распахнул на Элите пальто и платье, оголил горло и часть груди под ключицами. Элита в испуге вскрикнула, но Кезеберг зажал ей ладонью рот. От его пальцев несло чем-то мерзким. Элите захотелось поддать ему коленом между ног, но от этой мысли из страха только сильней разозлить его пришлось отказаться. Разозлившись, Кезеберг наверняка пускает в ход кулаки – его жена, Филиппина, тому доказательство.

– С виду не так мила, как кое-кто из других девчонок, – негромко заметил Кезеберг, раздвигая ей ноги коленом, – но ничего, сойдешь.

Только тут, слишком поздно, Элите сделалось ясно, что он вознамерился не просто пощупать ее и на том успокоиться. Слишком поздно, увидев, как рука его тянется к пряжке поясного ремня, она поняла: у него на уме нечто гораздо, гораздо худшее. «Беги, беги, беги!» – завопил в голове чей-то голос. Кто это? Один из мертвых? Какая разница… все равно ноги от страха словно к земле приросли.

И вдруг какая-то жуткая сила сшибла обоих с ног, отшвырнув Кезеберга прочь, а Элиту повалив в снег. Во рту сделалось солоно от крови из прикушенного языка. По лесу эхом разнесся ужасающий визг, и поначалу Элита решила, что это – один из них.

Но нет, на помощь ей пришел Томас. Сцепившись, они с Кезебергом рухнули на колени, в сугроб. Да, Томасу удалось застать Кезеберга врасплох, но тот быстро оправился и теперь явно брал в схватке верх. Элита лихорадочно заозиралась вокруг в поисках камня, увесистого сука, хоть какого-нибудь оружия. Тем временем Кезеберг, оттолкнув Томаса, сбил его с ног, поднялся, точно жуткая тень, вдвое, вчетверо выросшая к часу заката, перевел дух, отряхнулся от снега.

– Думал, сможешь со мной справиться, парень? Думал, сумеешь спасти ее? – сказал он, с силой вогнав носок сапога Томасу в бок. – Что ж, сам себя и наказал. Шлюха она. Ей меня хочется. Хочется, чтобы я ее женщиной сделал.

Едва Кезеберг поднял ногу, чтобы отвесить Томасу еще пинок, Элита бросилась к нему, врезалась в него всей тяжестью тела, повалила в снег, на спину, и сама рухнула сверху. Кезеберг изогнулся, пытаясь сбросить ее.

– А ну слезь, сучка безмозглая, – прорычал он, отшвырнув Элиту в сторону.

Снег тут же набился под юбки и за ворот. От холода перехватило дыхание. Как же она устала… как же устала бороться с ним…

– Отстань от нас! Отстань! Отстань! – завопила она.

Кезеберг снова придвинулся к ней, и Элита зажмурилась, ожидая удара. Вдруг чья-то сильная рука подхватила ее, подняла на ноги, вытащила из сугроба.

– Идем.

С этим Томас поволок ее за собой. Оглянувшись, Элита, словно в тумане, увидела Кезеберга. Оставшийся позади, он согнулся едва ли не вдвое, будто ищет узоры на льду. Спотыкаясь, увязая в сугробах, падая и поднимаясь, она бежала за Томасом. Наконец Томас взглянул на нее. Лицо его раскраснелось, дышал он прерывисто, а Элиту волок за собой с такой силой, что заломило плечо.

– Бежим, бежим, – повторял он.

«Но теперь-то зачем бежать?» – удивилась Элита. Намного опередив Кезеберга, они проделали добрых полпути к лагерю, к жилью. Теперь-то можно не торопиться.

И тут она увидела в другой руке Томаса нож – небольшой, не больше тех, какими орудуешь за обеденным столом. Лезвие украшала изящная, тонкая алая линия, а следом за ними красной извилистой нитью тянулась по снегу струйка крови. Кезеберг вовсе не гнался за беглецами. Гнаться за ними он не мог. А если б мог, ни за что бы удрать не позволил, это уж точно.

«Ах, Томас, Томас, – подумала Элита. – Что же ты натворил?»

Глава тридцать седьмая

На следующее утро Мэри Грейвс своими глазами увидела Мэри Мерфи выбежавшую из занятой семейством Мерфи избушки с младенцем Эдди в руках. Эдди с Уильямом Фостером пустились за нею в погоню по следам на снегу, но к тому времени, как сумели ее догнать, девчонка успела покончить с малышкой и жадно пожирала ее печень. Девчонку Эдди пристрелил, не сходя с места, так что Фостер ничем не смог ему помешать.

За Мэри Мерфи последовала Элеонора Грейвс, родная сестра Мэри, танцевавшая босиком по колено в снегу, пока обмороженные ступни не посинели. Когда мать попыталась утащить ее в шатер силой, Элеонора с визгом вырвалась и помчалась к лесу. Казалось, длинные темные волосы, развевавшиеся за ее спиной на бегу, машут остающимся на прощание.

– Скоро уйдем отсюда. Скоро сбежим, – пообещал Стэнтон Мэри. Наточив поострее охотничий нож, он разрезал на ремни старую оленью шкуру. – Сделаем снегоступы. Я видел пару в дедовом доме… правда, сам никогда на них не ходил, но, как они были сделаны, кажется, помню.

– Мы с вами пойдем. Думаю, сил не отстать от вас нам хватит, – сказала сестра Мэри, Сара Фосдик, увидев, чем они заняты.

Усевшись рядом с Мэри, она принялась натягивать полосы кожи на деревянные рамы, сделанные из клепок от пустых бочек из-под муки.

Так, вместе, они работали над снегоступами до самого вечера. Труды их освещали жалкие, скудные лучи солнца, проникавшие внутрь сквозь щели в стенах. В избушке, куда ни ступи, повсюду путались под ногами детишки: выпускать их наружу взрослые опасались. Зная, что вскоре уйдет отсюда, а им придется остаться, Мэри то и дело виновато поглядывала на малышей.

«Ничего. Мы пришлем помощь, как только сможем».

Сидевшая рядом с ней на полу Сара негромко мурлыкала что-то себе под нос и оплетала рамки полосками оленьей шкуры, однако, когда снаружи треснул ружейный выстрел, замерла, устремив взгляд на Мэри.

– Что бы это могло быть? – спросила она.

Несколько уцелевших коров замычали, чем-то испуганные.

Первым за порог выбежал Стэнтон. Франклин Грейвс с Джеем Фосдиком, подхватив ружья, устремились за ним.

Снаружи раздался еще один выстрел, невнятные крики… а затем выстрелы грохнули залпом, подобно грому.

Ожидание казалось невыносимым, а что делает с дочерью нетерпение, мать Мэри, Элизабет, знала прекрасно.

– Не ходи туда, – предостерегла она. – Мистер Стэнтон сам в состоянии о себе позаботиться.

Снова ружейный залп, несколько резких, пронзительных криков…

Не в силах больше ждать, Мэри вскочила на ноги и выбежала за порог.

Кричали у берега озера, за стеной сосен и валунов. Оскальзываясь в рыхлом снегу, Мэри помчалась на крики и, наконец, увидела Стэнтона, а рядом с ним индейского мальчишку, Томаса. Раненый – очевидно, угодивший под пулю, Томас, высоко подняв правое плечо, прижимал ладонь к ребрам. На его куртке темным пятном расплывалась кровавая клякса, а Стэнтон бережно поддерживал мальчишку под локоть.

– Что с ним? Жить будет? – спросила Мэри, подбежав к ним.

В ответе выражение лица Стэнтона сомнений не оставляло.

– Скажите миссис Рид, пусть вскипятит воды и приготовит ткань для повязок.

Но Мэри знала, что ради индейца Маргарет Рид даже пальцем не шевельнет. Краснокожих эта женщина, как и ее муж, на дух не переносила. Вот будь здесь Тамсен… с ее помощью Томас, пожалуй, выкарабкался бы.

Заняться лечением Томаса согласилась Аманда Маккатчен. Вскоре к ним присоединилась и бледная от страха Элита Доннер. В мальчишку она явно была влюблена. Раздев Томаса по пояс, Аманда усадила его на табурет и осторожно, не касаясь плоти, промыла раны водой. Казалось, в глубоких царапинах видны кости ребер, но Мэри, взяв себя в руки, упорно следила за всем, что проделывала Аманда. В будущем это наверняка пригодится: ведь смерть может постичь каждого – особенно тех, кто ухаживает за больными.

– Вот так держи, – велела Аманда Элите, прижав конец бинта к боку Томаса, а сама принялась перетягивать полосой ткани туловище.

За порогом шел разговор – негромкий, так что слов было не разобрать. Оставив Томаса одеваться, Мэри на цыпочках прокралась к выходу.

За время подъема в горы Уильям Эдди вдвое убавил в весе, отощал, точно огородное пугало.

– По-моему, подождать нужно, – толковал он собравшимся. – Я в нем никаких признаков заразы не заметил.

– Но как только они себя выкажут… Вспомните, как оно было с Ноэ Джеймсом и Ландрумом Мерфи! – возразила ему Пегги Брин. – Их болезнь вмиг одолела. Не дожидаться же нам, пока этот краснокожий мальчишка на людей кидаться начнет! Поглядите вокруг: мужчин в обозе осталось всего ничего, сплошь женщины да детишки. О детях подумайте!

– Это всего-навсего оговор, – заметил Стэнтон. – Доказательств, кроме слов Кезеберга, никаких нет.

Пегги Брин скрестила перед собой руки.

– А зачем Кезеберг стрелял в краснокожего, если на самом деле ничего такого за ним не заметил? Зачем Кезебергу врать?

Мэри с отчаянно бьющимся сердцем подалась прочь от двери. Выходит, Кезеберг оговорил Томаса, заявив, будто тот заражен? Что сказал Кезеберг, она не знала, однако желудок ее разом ухнул куда-то вниз. Какая разница, что он наплел? Важно другое: подозрения уже у всех в головах!

Спор продолжался, однако Мэри нисколько не сомневалась, в какую сторону он повернет. Казалось, она вот-вот упадет с ног от навалившейся слабости. Сорвавшись с места, Мэри бросилась к Элите с Томасом, неловко застегивавшим рубашку.

– Слушайте меня, оба. Томасу нужно бежать, и как можно скорее.

Томас смерил ее недоуменным взглядом.

– Они за тобой пришли, – пояснила Мэри.

Бросив возиться с пуговицами, Томас уставился на нее во все глаза.

– О чем ты?

Аманда Маккатчен, отошедшая в угол, чтобы прибрать оставшиеся бинты, оглянулась на них, но Мэри было не до нее.

– Люди боятся, как бы тебя не поразила та же болезнь, – сказала она, придвигая сундук к шаткой стенке, кое-как завешенной парусиной да коровьими шкурами. – Кезеберг говорит, будто оттого по тебе и стрелял. Будто заметил за тобой что-то, ему не понравившееся. Полезай наверх, через крышу выбирайся наружу и беги. Беги без оглядки, Томас. Останешься – тебя убьют.

Хотелось бы Мэри думать иначе, однако она ведь видела, что происходит с людьми. Жертву находят вмиг, а расправляются с ней и того быстрее. Все вокруг недоверчивы. Все вокруг перепуганы.

Очевидно, тоже понявший всю безнадежность своего положения, Томас без колебаний влез на сундук, но тут замешкался, обернулся к Элите.

– Ты – как, со мной? Или здесь остаешься?

Элите Мэри сочувствовала от всей души. Отправившись с Томасом, она обречет себя на верную гибель. С собой у них не будет ни еды, ни оружия, а в лесах рыщут волки, или другие твари – те самые, что принесли в лагерь хворь. А снег? Сугробы вокруг непролазные… однако для Томаса бегство – единственный шанс на спасение. Если он останется, его наверняка убьют.

А вот Элита – дело другое.

Сорвав с ближайшей постели одеяло, Элита набросила его на плечи.

– Полезай. Я за тобой.

Однако люди ворвались в избушку прежде, чем Томас успел перелезть через стену.

Мэри заступила им путь, но отец схватил ее за плечо, вытащил на снег, стиснул руку мертвой хваткой.

Раскрасневшийся Патрик Брин с дружком, Патриком Доланом, при помощи Шпицера из немцев-эмигрантов и Льюиса Кезеберга схватили Томаса за ноги, стащили вниз и выволокли наружу, пройдя мимо Мэри с Элитой, будто их здесь вовсе нет.

Мэри рванулась следом, однако отец удержал ее.

– Будешь мешать им, только себе хуже сделаешь.

Кое-как высвободив руку, Мэри оттолкнула его и побежала за уходящими. Элита, не отставая, помчалась следом.

Вскоре они нагнали уводящих Томаса в лес. Добежав до них первой, Элита бросилась к тем двоим, что заломили Томасу руки за спину, но рослый немец, Шпицер, отмахнулся от нее, как от комара.

– Ступай в лагерь, девочка, – велел ей Брин. – Ни к чему тебе на такие вещи смотреть.

Тут с ними, одолев глубокий сугроб, поравнялась и Мэри.

– Его вовсе незачем убивать. Просто отпустите. И тревожиться о нем ни к чему: больше вы его не увидите.

– Он одичает, как остальные, и явится по наши души. Чего доброго, еще убьет кого-нибудь – кого-нибудь из детей. Как вышло с Ландрумом, вы видели. Хотите, чтоб повторилось? – со злостью прорычал Долан.

– Откуда вам знать?! Клянусь: дайте ему шанс, и мы уйдем, и на глаза вам больше не попадемся! – взмолилась Элита.

Однако все четверо шли дальше, глядя прямо вперед, будто ни слова не слышали. Шли, пока Брин не велел им остановиться. Вокруг царили мир и покой – только легкий бриз ерошил лапы ближайшей сосны, а со стороны избушек доносились едва различимые голоса, единственный признак присутствия человека во всей окрестной глуши. Догнавший их Франклин Грейвс бесцеремонно, грубо оттащил Мэри назад. Судя по брошенному на нее взгляду, на сей раз уступать ей отец не собирался – ради ее же блага, ради благополучия всей семьи. И то сказать, чем она могла помешать разозленным, утратившим здравый смысл людям?

Все четверо отступили от Томаса, и Долан вскинул ружье к плечу.

Странно, до жути спокойный, Томас взглянул в лицо Элиты.

– Не стоило тебе за мной ходить. Ступай назад, в лагерь. Пожалуйста.

– Так сделай, чтоб ей было проще, – сказал Кезеберг, кивнув в сторону Элиты. – Скажи ей, что мы кругом правы. Что сам уже хворь в себе чувствуешь.

Но Томас молчал, устремив взгляд поверх их голов.

Лихорадочно вглядываясь в каждого по очереди, Мэри гадала, как убедить их, что во всем этом нет надобности, но подходящих слов в голову не приходило. Впрочем, объяснения им были неинтересны. В эту минуту ими целиком овладел страх пополам со злобой.

Элита, залившись слезами, указала на Кезеберга.

– Это же он вас подговорил, верно? Так вот, врет он все, что бы вам ни сказал! Он просто нам с Томасом мстит за то, что подчиняться ему не стали!

Однако Мэри видела: никто ее даже не слушает. Никто даже глазом не моргнул, а Кезеберг только довольно заулыбался.

Долан взвел курок.

Грохот выстрела и крик Элиты слились в одно целое, эхом разнеслись по лесу. Какую-то невесомую долю секунды Томас еще стоял на ногах. В сердце Мэри затеплилась надежда: быть может, Долан дал промах?..

Но в следующий миг Томас навзничь рухнул в сугроб.

Глава тридцать восьмая

СПРИНГФИЛД, ШТАТ ИЛЛИНОЙС, ИЮЛЬ 1840 г.

«А Райнер не слишком-то изменился за эти пятнадцать лет», – подумал Льюис Кезеберг. Волосы дядюшки сделались чуть белее, на лице появилась еще пара-другая морщин, но в остальном Райнер остался точно таким же, каким Льюис еще мальчишкой видел его в Германии. Та же бесшабашная улыбка, тот же дикий огонек в глазах… казалось, от того и другого что-то заворочалось в брюхе. До сих пор Льюис полагал, что Райнер мертв, и был этим вполне доволен, и нынче вечером, увидев дядюшку на пороге, перепугался – словами не описать. Улыбкам дядюшки доверять не стоило, а в его взгляде таилось немало самых гнусных секретов.

Явился Райнер к Льюису на порог без предупреждения, как снег на голову. Конечно, любви к писанию писем дядюшка не питал сроду, однако встревожился Льюис не на шутку: ведь он арендовал эту ферму всего пару месяцев тому назад. Каким образом Райнер сумел взять его след?

На стол Льюис выставил бутылку виски, что варит сосед (забористая штука, надо заметить), и две жестяные кружки.

– Warum bist du hier? Что тебя привело сюда? – спросил он на основательно подзабытом немецком, пристально глядя на дядюшку поверх растрескавшейся, исцарапанной старой столешницы.

Снова все та же бесшабашная улыбка.

– Фамильное проклятие, – со смехом ответил Райнер, плюхнувшись в одно из Кезеберговых кресел и в два глотка прикончив налитый Кезебергом виски.

Вот, значит, как. Дядюшке пришлось бежать с родины.

– На чем попался?

– На том самом. Хотя доказать они ничего не смогли. Ну ладно, пропал человек, да, но тело-то не нашлось – кто поручится, что он убит?

С этим дядюшка снова закудахтал от смеха, поудобнее развалился в кресле, сощурился, оглядел темные углы хижины.

– А отец твой куда запропал?

– В тюрьме сидит. В Индиане.

Райнер приподнял бровь.

– И ты бросил его одного в тюрьме гнить?

Щеки Кезеберга обдало жаром.

– Я начинаю новую жизнь.

Казалось, взгляд дядюшки тяжел, как свинец, но взглянуть в глаза Райнера Льюис не смел. Гнев Райнера – эпический, непредсказуемый – он помнил с детства. Жестокая порка за рассыпанную по полу соль, хотя соли той было не больше чайной ложки, начисто выбитый зуб за то, что поднял взгляд кверху в ответ на какое-то замечание Райнера…

Однако на сей раз Райнер только снова захохотал.

– Для людей вроде нас никакой новой жизни быть не может. Кто ты таков – это в крови. Никуда от этого не денешься.

Льюис обвел взглядом хижину. Только сгущавшиеся сумерки и скрывали ее убожество. Домик был – проще некуда: одна комната, вместо спальни помост под самой кровлей, а стол и два кресла составляли почти всю его мебель.

– Гостей мне, дядюшка, принимать особо негде, – начал он.

Райнер набулькал себе еще виски.

– Ничего, пару недель потеснимся. Я отправляюсь на запад, какое-то время там поживу. Говорят, в тех горах золото ищут.

– В Калифорнию, стало быть?

Дядюшка кивнул.

– А еще я слыхал, законов там нет никаких. Людям вроде нас – сплошное раздолье, если ты понимаешь, о чем я. Никто за тобой не следит.

Поехать на запад, разбогатеть, намыв золота… Эта мысль вспыхнула в мозгу Льюиса, словно мираж. Бросить к чертям тяжелый ежедневный фермерский труд – все эти вспашки, прополки, поливы… Легко ли на жизнь зарабатывать, явившись невесть откуда без гроша за душой?

Но нет. У Льюиса планы свои. Жену себе подыскал, усердно трудится, прижился здесь, можно сказать. Ребенком он ни дня не знал радости: отец родителем был – из рук вон, мать исчезла куда-то, прежде чем о ней в памяти отложилось хоть что-нибудь, и потому Льюис поклялся не повторять ошибок отца с дядюшкой и остальной родни. Твердо решил жить иначе. Другие – те люди конченые, но он не таков. Он-то положит фамильному проклятию конец.

Только бы продержаться, только бы трудные времена пережить, а дальше уж станет легче. Непременно. Наверняка.

Старик сунул руку в карман и небрежно шлепнул о стол солидной стопкой банкнот.

– На жизнь у меня хватит. Подачек я не прошу.

При виде этаких денег Кезеберг невольно вытаращил глаза. Да он за целый год столько не заработал!

– Где ты их взял?

Райнер щедро плеснул себе виски.

– Заработал. Торговлей патентованными снадобьями. По собственным рецептам, рецептам с родины предков. Дела у меня неплохи.

– Да уж, заметно… Но если торговля лекарствами приносит такую прибыль, зачем уезжать отсюда в самую Калифорнию?

Тут-то Кезеберг и понял: дядюшка врет. От души потянувшись, старик пригвоздил племянника к месту пристальным взглядом, зорко следя, как он воспримет услышанное.

– Меня поразила хворь, которой никаким снадобьям не одолеть. Кажется, ее называют «золотая лихорадка», – заговорщически подмигнув, сказал Райнер.

Льюису сделалось дурно.

«Вернее сказать, «кровавая лихорадка», – подумал он.

В тот же вечер, пока Кезеберг устраивал дядюшке постель на полу (наверх, на помост, он дядюшку не пригласил, не в силах вынести даже мысли о том, чтоб провести с ним рядом целую ночь), Райнер и сделал ему то самое предложение.

– Отчего бы тебе со мной не отправиться?

Готовясь ко сну, он сбросил засаленный сюртук, остался в грязной рубашке, и устремил на племянника испытующий, по-волчьи пристальный взгляд.

– Что тебя здесь удерживает? Вот эта вшивая ферма? На вид – просто еще одна из сплошной череды твоих, сынок, неудач.

– Я тебе не сынок, – отрезал Кезеберг, изрядно задетый за живое. – Мне это дело по сердцу. Никуда я отсюда уезжать не намерен.

– Не намерен – и на здоровье, – пожав плечами, сказал дядюшка, – но ты совершаешь ошибку, мой мальчик. Нам, Кезебергам, подолгу на месте сидеть нельзя. Зазеваешься – сцапают.

Ну да, конечно. Фамильное проклятие…

«Меня оно не одолеет».

Но дядюшке он, разумеется, так говорить не собирался: это же все равно что перед быком красной тряпкой махать.

– Я буду осторожен.

Однако старик сдаваться не собирался.

– Тревожно мне за тебя. Слишком уж мало времени провел ты среди мужской половины рода Кезебергов. Отец твой в тюрьме, сам живешь в Новом Свете, вдали от дядьев и от дедов. Откуда тебе знать, каково оно, когда то самое чувство набирает силу, крепнет настолько, что «нет» ему не сказать? Случись такое с тобой, как ты о себе позаботишься?

На миг Льюис Кезеберг снова стал одиннадцатилетним мальчишкой, вновь оказался в той самой коптильне, рядом с отцом. С крюка в потолке, мягко покачиваясь, свисала огромная туша. В ушах до сих пор отдавался стук капель – капель крови, стекающей в лужу на земляном полу, ноздри до сих пор щекотал все тот же «железный» запах, а туша… Туша нисколько не походила на свиную или баранью, зато была очень похожа на тело человека.

Желание, овладевшее всем его существом, нахлынуло так внезапно, что Льюис тоже покачнулся.

С тех пор это чувство не оставляло его полностью ни на минуту.

Спина покрылась гусиной кожей. Сейчас Льюису хотелось бы лишь одного: убраться от дядюшки Райнера, от его огненных глаз, от источаемой им вони падали как можно дальше.

– Со мной все будет в порядке, дядюшка. Отец меня многому научил. Справлюсь.

Да. Он сдержится. Подавит в себе все это – вожделение, жажду, голод.

Райнер, повернувшись на бок, устремил взгляд в огонь очага.

– Думаешь, будто знаешь, что тебя ждет… эх, ни черта ты не знаешь! Ступай спать, парень. В один прекрасный день сам все увидишь.

«Нет», – решил Льюис Кезеберг, взбираясь по лестнице на помост, заменявший спальню, подальше от жуткого старика. А впрочем… в каком-то смысле его появление даже к лучшему. Случалось, благие намерения Льюиса подводили. Слабели порой, особенно по ночам, когда становилось трудно противостоять голоду, пылающему во всех жилах, когда он, вцепившись в закраины ложа, закусив костяшки пальцев, сдерживал ярость, стремившуюся то ли пожрать его самого, то ли заставить его пожрать весь белый свет. Бывало, ему так хотелось опустить руки, поддаться проклятию… «Мы, мужчины из рода Кезебергов, все таковы: это в нашей природе, это у нас в крови». Однако встреча с Райнером поразила его, будто удар молнии. Стать таким же, как дядюшка – неприкаянным, одиноким, вечно в бегах, – Льюису вовсе не улыбалось.

Вот только сейчас, лежа в потемках, представляя себе, будто стискивает горло дядюшки с такой силой, что лицо его багровеет, а изо рта струйкой сочится кровь, Льюис понимал: шансы его невелики. Скорее всего, Райнер прав: дело только во времени.

Декабрь 1846 г.

Глава тридцать девятая

Партию, двинувшуюся вперед на снегоступах, Мэри окрестила «Зыбкой Надеждой» – ведь их отряд и был последней зыбкой надеждой для всего обоза. В итоге за подмогой отправились всего ввосьмером: Мэри со Стэнтоном; ее сестра Сара с мужем, Джеем; Франклин Грейвс, выглядевший совсем разбитым и отощавший вдвое против прежнего; Сальвадор и Луис – двое мивоков, приехавших с ранчо Джонсона вместе со Стэнтоном; и, наконец, Уильям Эдди.

Мерфи и Брины от участия в вылазке отказались, чему Мэри только обрадовалась. Затею их оба семейства подняли на смех, предсказывая, что смельчаки вернутся на следующий же день – если не замерзнут в дороге до смерти. Вправду ли Сальвадору с Луисом так уж хотелось идти за помощью, оставалось неясным: их преданность Стэнтону имела свои границы. Скорее всего, они просто опасались остаться среди людей, совсем недавно пристреливших мальчишку-пайюта.

Брать с собой много уходящие постеснялись: ведь в лагере оставалось столько голодных ртов… Вдобавок, Патрик Брин с Доланом заявили, что им не стоило бы брать с собой вообще никаких припасов: все равно, дескать, на смерть идут, и добро пропадет понапрасну.

Провизию в путь собирали с расчетом. Все они изрядно ослабли, и если потребуется бежать, каждая лишняя унция скажется. С собой прихватили топор, моток веревки, обвязанной вокруг талии Эдди на манер пояса, и на каждого по одеялу, накинутому на плечи вместо плаща. Стэнтон с Эдди взяли в дорогу ружья. Маргарет Рид с Элизабет Грейвс украдкой подсунули им вяленой говядины еще дня на два-три. В последнюю минуту Мэри заметила, что Стэнтон распихал по карманам шубы какие-то мелочи, но что именно, не разглядела.

Тем утром, когда их отряд покидал лагерь, снегопад унялся – добрая примета. Элизабет наскоро поцеловала отца. Подобных знаков привязанности Мэри не замечала за ними давным-давно. Гибель Уильяма и Элеоноры едва не свела мать в могилу.

Прощаться с братьями и сестрами оказалось нелегко. Расстаться им предстояло впервые в жизни. Три младшие сестренки и оба брата крепко обняли Мэри с Сарой.

– Не плачьте. Мы приведем помощь и снова все будем вместе, – сказала Мэри и обняла их в ответ, сама не зная, верит ли сказанному.

С первыми проблесками зари, окрасившей горизонт ярко-розовым с легкой просинью, отряд из восьми человек двинулся в сторону гор.

Глава сороковая

Прошла всего-то неделя, а Стэнтон изрядно состарился. Воспалившиеся, ослепленные снегом и солнцем глаза нестерпимо ныли; бессчетные пики, возвышенности и долины вокруг терялись под белым покровом, сливались в единое целое. Шел их отряд, насколько можно было судить, часов этак по десять в день, однако проделал за все это время не больше полудюжины миль. Так до людей, за подмогой, придется идти месяц с лишним.

Съестных припасов с собою взяли на пять дней, и потому есть начали только по вечерам.

Счет дням вела Мэри, завязывая узелки на длинном коричневом шнурке, выдернутом из подола юбки, и каждый узелок словно бы стягивал нечто, трепещущее в груди – крохотную частицу души, еще способную откликаться на мысли о любви. Удивительно, как Мэри вообще управлялась с этими узелками, как ее пальцы сохранили способность гнуться, хотя его собственные, растрескавшиеся, почерневшие на морозе, нередко отказывались повиноваться даже после того, как отогреешь их у костра.

По вечерам он, изнуренный, удерживаемый на ногах только какой-то животной силой, упорно цеплявшейся за жизнь, собирал хворост. Спали, когда удавалось уснуть, сидя, сгрудившись вокруг открытого огня. Ночами Чарльз, Эдди, Франклин Грейвс и Джей Фосдик по очереди несли караул, хотя Грейвс быстро сдавал, и порой по утрам его было не добудиться.

Обычно снег под костром таял, так что к утру спящие путники оказывались на дне ямы глубиной футов в шесть, если не больше, и подъемы наверх по крутым белым стенам стоили им немалых усилий, а лишних сил не осталось ни у кого. Стэнтон со страхом ждал того дня, когда один из них ослабнет настолько, что не сумеет выкарабкаться.

Волков или еще какого-либо зверья поблизости не наблюдалось уже который день. Казалось, их и след простыл, однако, как только путники начали слабеть, Стэнтон почувствовал: положение изменилось. Из лесу начали доноситься то негромкие голоса, то шорох мягких, быстрых шагов среди мертвых деревьев. Он знал: обычно хищные звери подолгу преследуют раненую, умирающую добычу, ждут, пока жертва не выдохнется. Ушедшие из лагеря на снегоступах умирали медленно, но верно, и пораженные неведомой заразой волки, конечно же, это почуяли.

Еще один день непроглядной тьмы обернулся ослепительной белизной окрестных земель. Наступлению ночи Стэнтон радовался от всей души – хотя бы потому, что ночь обещала отдых глазам. В последнее время ему нередко казалось, будто глаза кровоточат или кто-то щекочет под веками острием ножа, а Эдди, тоже на время ослепшему, пришлось не один день идти, цепляясь за Стэнтонов пояс.

Мэри рухнула в снег рядом. Оба прижались друг к другу, укрывшись одним грязным, засаленным одеялом на двоих, но легче от этого не стало. Казалось, сырости, холоду и голоду нет и не будет конца.

Лицо Мэри обгорело на солнце, воспаленный нос шелушился. Покопавшись в кармане, она подала Стэнтону полоску вяленой говядины.

– Твой ужин. Ешь не спеша.

«Ужин»… так она говорила всегда, хотя ели они всего-то раз в день.

Желудок протестующе и в то же время жадно, нетерпеливо заныл. Мало-помалу разрушающиеся, расшатавшиеся от долгого недоедания зубы заломило от холода.

– Много еще осталось? На сколько дней хватит?

Мэри покачала головой.

– Сейчас об этом не думай. Как-нибудь да продержимся.

Небо темнело с каждой минутой, а сырые дрова никак не желали гореть. За кремень с кресалом, в свою очередь, взялся Эдди, за ним Стэнтон, а за Стэнтоном Джей. Отступив назад, Стэнтон взглянул на уходящее за горы солнце. Дневной свет ускользал, таял; усталость обернулась первобытным, глубинным страхом.

– Возьми топор, – велел он Джею. – Свали дерево. Ветвей наруби. Хоть что-нибудь, только скорей.

Сам Стэнтон едва ли не бегом, невзирая на вязкий глубокий снег, устремился к лесу. Еще час назад он полагал, что больше не сможет сделать ни шагу, но страх подстегивал, гнал вперед: без огня все они обречены замерзнуть во сне. Вдобавок огонь, кажется, отпугивал от стоянок волков – или кто там еще шел следом за партией.

Над снежной пустыней звонким эхом разнесся первый удар топора. Нет, не успеть, не успеть… пусть даже Джей свалит дерево – его еще на поленья нужно вовремя расколоть. С этими мыслями Стэнтон нырнул в густую тень под купой унылых, сгорбленных сосен, под низкие ветви, принялся ощупью искать те, что посуше, но под руку попадались только тонкие прутья да хвоя, а этого надолго не хватит. Бескрайние сугробы, бесконечный подъем, голод, тщетность всех их стараний – все это сводило с ума. В отчаянии он устремился дальше, и вскоре стоянка скрылась из виду.

И вот наконец под огромной сосной ему удалось отыскать кучу сушняка, укрытого от непогоды ее густой кроной. Обрадованный, Стэнтон собрал, сколько смог унести. Охапки хвороста хватит на час, а то и больше, а за это время Джей наверняка успеет наколоть хоть немного дров.

Стоило ему повернуть к лагерю, сбоку что-то мелькнуло – быстро, точно волк, бегущий среди деревьев.

Однако то были вовсе не волки.

В зарослях столь же быстро промелькнула еще одна тень, еще одна темная тварь.

Бросив в снег хворост, Стэнтон перехватил поудобнее увесистый сосновый сук и заработал кресалом.

«Проклятие, гори же, гори»…

Но искры сыпались в снег, а сук не занимался. Замерзшие, онемевшие до бесчувствия пальцы почти не слушались, огниво выпало из рук, и Стэнтон едва успел подхватить его.

Шаги позади он услышал за считаные секунды до того, как подкравшаяся со спины тварь успела впиться клыками в его шею.

Обернувшись, Стэнтон наугад махнул суком, точно дубиной. Сук громко треснул, удар угодил в цель, и зловещее, до жути уродливое создание, наполовину человек, наполовину зверь, отлетело прочь, за деревья.

Демон какой-то… чудовище…

Других слов в голову не пришло.

Стэнтон пустился бежать – насколько уж позволяли сугробы глубиной по колено. Пот, заливавший лицо, мигом замерз, стянул ледяной коркой щеки так, что губа приподнялась, обнажив зубы.

К охватившей его панике прибавилась немалая доля изумленного недоверия.

«Тамсен была совершенно права».

Эта внезапная догадка пронзила его, словно упавшая на голову с карниза сосулька, успокоив сердце и в то же время разогнав туман в голове. Да, порой истина может быть и такой. Не спасительной, как однажды сказал дед, совсем наоборот – суровой, ужасной, сковывающей по рукам и ногам.

Мысли понеслись вскачь, кровь заструилась по жилам вдвое быстрее прежнего. Едва переводя дух, Стэнтон завел руку за спину, потянулся к ружью. Где же оно?

Выходит, на поселенцев охотились, нападали на скот, прятались в зарослях у опушки вовсе не волки, пораженные заразной хворью…

Выходит, обоз с первого дня преследовали… вот эти твари.

«Нет. Нет».

В смятении Стэнтон замедлил шаг, оглянулся назад, сощурился.

Тени дрогнули, метнулись в стороны, слившись со снежной ночью.

Где же ружье?

И тут он вспомнил, что оставил ружье прислоненным к стволу дерева на опушке. Чтобы добраться до него, придется бежать во весь дух. Сугробы поднялись куда выше колена, темнело вокруг на глазах.

В каждый шаг он вкладывал все силы.

«Вперед. Вперед. Не оглядываться».

Кровь громко стучала в ушах. Вдруг сзади донеслось хриплое сопение – возбужденное, частое, хлюпающее, точно преследователю приходится дышать сквозь густой слой сырой гнили.

Ближе. Ближе. С каждым шагом все ближе…

Что бы он ни увидел, кто б на него ни напал – все это ему вовсе не примерещилось. Все это – на самом деле.

«Простите…»

За что? Этого Стэнтон и сам не знал. За то, что, как и все остальные в обозе, не поверил рассказам Тамсен? За то, что не сумел уберечь их?

За жизнь, напрасно прожитую… не то чтобы во грехе, но в удушающей вере, будто он грешен?

Между тем впереди показалось ружье, прислоненное к дереву, а за ним, в отдалении – тонкая струйка дыма над занимающимся костром. Быть может, еще не поздно?

До ружья оставалось лишь несколько футов, и тут тварь прыгнула. Что-то острое полоснуло по икре, да так, будто к ноге приложили докрасна раскаленное клеймо. Затем боль обожгла правую икру, и Стэнтон, точно младенец, забарахтался в рыхлом снегу. Попробовал было двинуться дальше ползком, но кто-то, мертвой хваткой вцепившийся в ноги, поволок его назад. Третий удар рассек кожу затылка. Боль оказалась настолько сильна, что в глазах вспыхнули ослепительно-белые звезды.

Нет, так умереть он не может.

Умирать рано.

Рано.

Пальцы коснулись самого кончика приклада… и соскользнули. Тем временем тварь вцепилась зубами в щиколотку. Обернувшись к ней, Стэнтон ахнул от ужаса. Человеческие глаза, человеческий нос…

Кто б на него ни напал, когда-то он был человеком.

Однако сейчас в этой твари от человека не осталось почти ничего. Зубы уж точно на человеческие не походили. Клыки нападавшего, пронзив кожу, крючьями впились глубоко в тело, а между ними скользнуло вперед нечто влажное, жуткое – должно быть, язык.

Брыкнув ногой, Стэнтон что было сил ударил тварь в морду. Челюстей враг не разжал, однако на миг замешкался, и Стэнтон, извернувшись, сумел ухватить ружье.

Вновь повернувшись на спину, он поднял ружье к груди, выстрелил прямо в глаза врага.

Хватка чудовища разом ослабла. Не мешкая даже затем, чтоб проверить, мертво ли оно, Стэнтон с трудом поднялся. Стоило опереться на правую ногу, все тело пронзила такая боль, что в глазах потемнело. Между тем позади, за деревьями, собирались новые твари. Стэнтон выстрелил в заросли, наугад, не понимая, туда ли целится. Дрожащий всем телом, истекающий кровью, видя, как чудища смыкают ряды, сливаются в темную, текучую массу, он снова вскинул ружье, но тут его внимание привлекло внезапное движение. Одна из тварей, обойдя его стороной, прыгнула к нему слева и, прежде чем Стэнтон успел взять ее на прицел, повалила в снег, выбила из рук ружье.

Несло от нее, точно от трупа, надолго оставленного на солнцепеке. Однако пальцы ее оказались холодными, скользкими, влажными – полуистлевшими. От вони у Стэнтона перехватило дыхание. Сбросить врага с себя не удалось: тот навалился сверху всей тяжестью, а Стэнтон слишком ослаб. Распахнутая вроде змеиной, пасть твари вдвое прибавила в ширине. Внутри блестело множество, великое множество заостренных, будто стальные гвозди, зубов, за ними скользким, темным туннелем зияло горло, а меж зубов тянулся наружу, трепетал, словно слепой хищник, ощупью ищущий жертву, жуткого вида язык.

Вдруг где-то рядом грохнуло, и лоб врага треснул надвое. Рот Стэнтона наполнился привкусом тошноты. Отброшенная прочь, тварь шмыгнула в чащу. Темя ее – целых полголовы – повисло на клочьях кожи, откинутое за спину, будто крышка люка, однако она двигалась. Жила.

Поблизости закричали. Подбежавшая к Стэнтону Мэри рухнула на колени, склонилась над ним, встряхнула.

– Зачем ты ушел от нас? – кричала она, вся в слезах. – Знал же: в лесу опасно! О чем ты только думал? Зачем ушел?

За ее спиной, с дымящимся ружьем в руках, не сводя глаз с ноги Стэнтона, остановился Уильям Эдди. Взгляд Эдди сомнений не оставлял.

– Плохи дела мои, да? – прохрипел Стэнтон. – Вот эти чудовища и до меня добрались.

Слова сорвались с языка прежде, чем он осознал, каким это выглядит бредом.

А бредом ли?

Быть может, таково проклятие здешних гор? Вначале сводят с ума, а после насылают на тебя твое же безумие, так сказать, во плоти.

Наподобие своего рода библейской казни.

Мэри не выпускала его руки, как будто он вправду мог встать, подняться на ноги и уйти прочь отсюда.

Однако Стэнтон чувствовал, как зараза проникает внутрь, чувствовал трепет чего-то темного, скользкого, чужеродного в каждой жилке, чувствовал жгучий холод, растекающийся по всему телу. Как знать, скоро ли он обратится? Дня через три? Через неделю? Ну, к тому времени он наверняка умрет – замерзнет насмерть, либо будет сожран вернувшимися чудовищами.

Вдобавок, дело даже не в заразе. Есть она, нет ли – разницы никакой. С такими ранами спутникам не дотащить его ни до лагеря, ни до ближайших окрестностей ранчо, откуда они смогли бы привести помощь.

– Уходи, – сказал он Мэри. – Беги. Их много. Они могут вернуться в любую минуту.

– Но не могу же я бросить тебя, – возразила она.

Что же она, не верит? Не понимает?

Вокруг стояла такая стужа, что не до слез, однако ее страдание, ее боль были явственно видны даже в тусклых отсветах далекого костра (слава богу, огонь в конце концов разожгли): пожалуй, на лице Мэри не нашлось бы ни единого места, не затронутого этими чувствами.

– Придется, – твердо сказал он, взглянув на Эдди. – Уходите. Уходите отсюда, и чем дальше, тем лучше.

Тревога, страх за себя и за остальных кружили голову, к горлу подкатывала тошнота. Лечь бы сейчас, голову в снег опустить…

Эдди, нагнувшись, подобрал ружье Стэнтона.

– Перезарядить?

– Нет, возьми лучше с собой. Тебе нужнее, а я и так обойдусь, – ответил Стэнтон и перевел взгляд на Мэри. – Иди же. Мэри, мне очень хочется, чтоб ты осталась жива. Без этого все остальное бессмысленно. Совершенно бессмысленно.

Но Мэри никак не желала отойти от него.

– Я не оставлю тебя. Не оставлю.

Голос ее потрескивал, будто лед. Сдает, ломается… как и все они.

Во рту, наполнившемся слюной, защипало. Все вокруг заволокло блесткой, искрящейся дымкой. Бледное лицо Мэри склонилось к его лицу. Как же ему хотелось поцеловать ее…

Но Стэнтон больше не доверял себе. Как знать, что сделает с ним вкус ее губ?

Как знать, что сделает с нею невообразимый голод, звенящий во всех его жилах?

– Уходи, – еще раз повторил он.

Схлынув, этот последний всплеск непреклонности унес с собой весь остаток сил. По счастью, Эдди, подхватив Мэри под мышки, поднял ее на ноги: снова просить Мэри уйти Стэнтону не хватило бы воли. Еще немного, и он, чего доброго, принялся бы молить ее остаться, лечь рядом, в снег, обнять его и вместе с ним подождать, пока их обоих не сожрут жуткие твари. Или, к примеру, начал бы целовать ее, пока не сожрет ее сам.

Пытаясь унять нарастающий, крепнущий жар во всем теле, Стэнтон глубоко вонзил в снег скрюченные пальцы.

Ее голос еще долгое время доносился издалека. Мэри то звала его, то требовала, чтоб Эдди ее отпустил, но вот наконец ее крики совершенно слились с воем ветра среди горных вершин.

Дождавшись этой минуты, Стэнтон сунул руку в карман. В угоду сентиментальности он прихватил с собой две лишних вещицы. Первой был кисет с табаком, с последней щепотью «Вирджинии золотой», как раз на одну завертку. Вначале пришлось долго, усердно дуть на онемевшие пальцы, пока суставы не обрели хоть какую-нибудь подвижность. Добившись этого, Стэнтон бережно вынул из кисета полоску папиросной бумаги, высыпал на нее остатки табака. Лизнул край бумажки, покатал самокрутку между большим и указательным пальцами. Каким-то чудом справился с огнивом, удачно высек из кремешка искру, из крохотной искорки вырастил, вынянчил огонек, глубоко затянулся, наполнил легкие пряным, теплым дымком. Ах, хорошо… Наконец-то хоть что-то хорошее…

Жар внутри сделался всепоглощающим, но Стэнтон изо всех сил старался держаться как можно спокойнее. Перед мысленным взором его, точно тени над водой, замелькали воспоминания. Вот дед, обычно такой суровый, неумолимый, беседует с прихожанином, горюющим об умершей жене. Вот дождь барабанит по крыше над мансардой Лидии, а ее волосы щекочут щеку, и Лидия, склонившись к Стэнтону, прижавшись к нему всем телом, целует его… Если бы его жизнь на том и закончилась, он был бы только рад. Не сумев помочь ей, он с тех самых пор всеми силами старался загладить вину, ну а сейчас его, вполне возможно, постигла кара, ниспосланная свыше. «Медлят жернова Господни, да мелка идет мука»[15]… Эх, где-то сейчас Эдвин Брайант? Хорошо бы, хоть он остался в живых…

Думать о Мэри Стэнтон себе запретил. Рано. Не время.

Наконец, докурив самокрутку до самых ногтей, он отбросил окурок в снег и извлек из другого кармана небольшой револьвер, отделанный перламутром, великолепный, точно искусно сработанное ювелирное украшение. Револьвер этот Стэнтон сберег на память о Тамсен Доннер, столь же прекрасной на вид и столь же опасной. Заряжен? Стэнтон проверил барабан револьвера. Порядок, заряжен.

Только после этого он смежил веки и представил себе лицо Мэри – выманил ее образ из темных глубин памяти, удержал над собой. Пусть сияет, словно звезда. Пусть станет последним, что ему вспомнилось.

Ствол крохотного револьвера лег меж зубов – удобнее не придумаешь.

Глава сорок первая

Наполовину одолев подъем на следующую гряду, семеро из восьмерки, нареченной Мэри «Зыбкой Надеждой», услышали треск выстрела, эхом разнесшийся над долиной, оставшейся позади.

Прекратившая к тому времени крик, Мэри только разок споткнулась и, часто моргая (внезапная вспышка, отраженная снегом, хлестнула по глазам, точно плеть), двинулась дальше.

Глава сорок вторая

Господь оставил их, это Тамсен поняла давно. Гадала лишь, давно ли они отданы на милость безбожного мира. Быть может, с самого начала? В тот вечер, когда семейный доктор, Джеффри Уильямс, стал ее первым любовником, а то и задолго до этого, и дьявол следует за ней с тех самых пор? А может, дьявол обитает в ней самой, всю жизнь, с того самого дня, как она родилась на свет?

Быть может, он, дьявол, и бережет ее от гибели?

В ту ночь, когда он был укушен, Соломон Хук, сын Бетси от первого мужа, нес кружку кипятка тем, кто стоял в карауле. До этой минуты у Олдеркрик царил мир и покой. Услышав за стенкой шатра его крик, Тамсен с остальными выбежала наружу, в холод и сырость. Соломон лежал на снегу, а от него со всех ног мчался к лесу кто-то, едва различимый в сумерках.

Тамсен завизжала, а когда Уолт Эррон вскинул ружье и выстрелил вслед убегавшей твари, не почувствовала ни удовлетворения, ни мстительного торжества – ее с головой накрыла новая волна ужаса. Сомнений не оставалось: в лесах таятся, подбираются ближе безжалостные, кровожадные потусторонние существа.

Джейкоб поспешил отнести пасынка в шатер, и Тамсен принялась осматривать полученные мальчишкой раны (а Бетси, стоя в сторонке, негромко рыдала в кулак). Казалось, мальчишка пропитан зловонными миазмами твари насквозь. Скверный знак… На вид он не слишком-то пострадал. Всерьез насторожила Тамсен только глубокая царапина на шее, сбоку: казалось, с ней, даже промытой дочиста, что-то неладно.

Наутро Соломон пришел в себя, оживился и к полудню выглядел как ни в чем не бывало. Вместе с Лиэнн отправился за хворостом, набрал в ведра снега, поставил его на огонь. И ел с аппетитом. И словно бы вовсе не уставал.

К вечеру щеки его раскраснелись, сделались горячи на ощупь, все тело взмокло от пота.

На следующее утро Соломон принялся метаться по тесному шатру, сшибая с ног сестер и братишек. Когда Бетси устроила ему нагоняй, он выбежал наружу, на холод, без пальто и без рукавиц, а настоятельных требований вернуться в шатер будто даже не слышал. И не позволил Тамсен осмотреть рану или сменить на ней повязку.

Диковатые искорки, пляшущие в глазах, странная, рассеянная улыбка… Все это немедля напомнило Тамсен о Хэллоране и не на шутку ее испугало, но как объяснить все Джейкобу или матери мальчика? Не придумав ничего подходящего, Тамсен решила смолчать, а за Соломоном присматривать в оба глаза. В конце концов он еще подросток. Дети с болезнями справляются быстро.

Однако Соломону час от часу становилось все хуже и хуже. Лихорадочное возбуждение, агрессивность, безумный огонь в глазах… Что бы он ни сделал, что б ни сказал, во всем этом Тамсен видела Хэллорана – ту же раздражительность, ту же враждебность ко всем вокруг. Стоило Соломону оказаться поблизости, она невольно напрягалась всем телом в ожидании нападения. И вправду: в конце концов мальчишка бросился к малышке Джорджии, одной из дочерей Тамсен. Проворная, как ястреб, Тамсен метнулась наперерез и отшвырнула Соломона прочь. Джейкоб изумленно поднял брови, а Бетси поспешила вступиться за сына.

– Да ты в своем уме? – зарычала она. – Думай, что делаешь! Он же ранен, или ты позабыла?

Но Тамсен прекрасно видела ужас, отразившийся на лице Соломона. Он понял, что чуть не натворил, однако это оказалось его последней разумной, человеческой мыслью. Прежде чем кто-либо успел ему помешать, мальчишка выскочил из шатра и скрылся в ночи.

Бетси, рванувшуюся в темноту за ним следом, удалось удержать только вдвоем.

Все это стало для Бетси началом конца. Первое время она жутко злилась на всех вокруг, помешавших ей спасти сына.

– Его было уже не спасти, – втолковывала ей Тамсен, однако Бетси отказывалась ей верить.

– Нужно найти его. Один он в лесу погибнет, – снова и снова твердила она мужу (по крайней мере, понять, что отправляться на поиски одной не стоит, ей здравого смысла хватило). – Кто б там ни прятался, его же убьют. Разорвут в клочья.

Вновь Соломон объявился две ночи спустя. Один из караульных – все тот же злосчастный Уолт Эррон – забрел слишком далеко от костров и угодил в засаду. При появлении второго караульного, Джона Дентона, твари бросились врассыпную и скрылись в темноте, однако Дентон успел заметить среди них Соломона Хука. Во взгляде мальчишки, неуклюжего волчонка на первой охоте, не осталось ничего человеческого. Обознаться Дентон не мог: в этом он ручался собственной жизнью.

Бетси, рыдая в голос, бросилась на Дентона, назвала его лгуном, но Дентон от своих слов не отрекся.

– Ваш сын… изменился он здорово.

Тамсен сглотнула.

– Теперь он – один из них.

С ней спорить не стал никто.

Теперь-то все понимали, как это происходит.

Глава сорок третья

Рождество… Куда ни взгляни, брезживший на горизонте рассвет терялся за пеленой дыма костра, от края до края затянувшей небо.

Не скажи об этом сестра, Сара, Мэри и не подозревала бы, что сегодня за день. Шнурок с узелками она потеряла три дня назад: оставила Стэнтона там, в снегу, услышала выстрел и попросту уронила шнурок под ноги, а вместе с ним канули в прошлое все ее мысли, все воспоминания, все надежды.

С тех пор она не думала ни о чем. Велено встать – вставала, шла за идущим впереди, будто вьючной мул в обозе, а вечером, когда все останавливались, садилась снова. Хотелось пить – набивала рот снегом. Мучительный голод сменился мукой иного сорта: теперь Мэри не могла есть. Казалось, голодной ей больше не бывать никогда. В желудке поселилась ужасная боль, рвущая тело на части, словно хищный зверь, и кормить ее было никак нельзя.

А Сара, не умолкая, болтала о рождественских праздниках на их ферме, в Спрингфилде.

– А помнишь тот год, когда мама пошила нам одинаковые платья из красного ситца? Помнишь, как мы считали, что просто потрясающе выглядим в этих платьях? Свое я носила, пока не развалилось на части, и мама пустила клинья от юбки на одеяло…

Прикрикнуть бы на нее, сказать «прекрати»… но Мэри очень уж не хотелось хоть что-нибудь говорить, не хотелось, чтоб ее прежний, нисколько не изменившийся голос нарушил безмолвие мира, где больше нет Чарльза Стэнтона.

С тех пор как она оставила Стэнтона, сестра присматривала за нею, как за калекой: сядь здесь, только не так близко к огню, попробуй уснуть; держись за край моего одеяла и иди следом… Сон сделался зыбок, неуловим, а ведь только его – забвения, полного оцепенения, позволяющего не думать о происшедшем, – Мэри и ждала с нетерпением каждый день.

Порой среди дня она вздрагивала, оглядывалась вокруг, удивлялась – когда это начался снегопад? когда они успели углубиться в эти горы? – и понимала, что снова задремала на ходу.

Вперед и вперед, вперед и вперед… Мало-помалу они миновали горное плато, расчищенное от снежных наносов необычайно сильными ветрами, и двинулись вниз. Сколько дней они провели в пути? Трудно сказать, ведь все эти дни были одинаковы, как две капли воды: снег, снег, снег на многие мили вокруг. В последние дня три-четыре Луис несколько раз падал в обморок. Ослабший отец по утрам все чаще и чаще не мог встать на ноги, а поднятый, поддерживаемый под локти, ковылял вперед, будто ходячий труп во власти нечестивого колдовства.

Сегодня, на Рождество, он не смог идти дальше. Упал на колени за пять-шесть часов до заката, и поднять его на ноги больше не удалось.

Сквозь дым костра Мэри видела сестру с зятем, склонившихся над отцом. Их тихий, невнятный шепот шуршал где-то на грани сознания. Мивоки, Луис с Сальвадором, жались друг к другу, укрывшись одним одеялом, точно две исхудавшие птицы, соединенные вместе рюшами одного оперения. Похоже, питались они лоскутами кожи, отрезанными от одежды, подолгу жуя их, жуя, размягчая во рту.

Отойдя от мужа, Сара подсела к Мэри. Долгое время она хранила молчание.

– Папа умер, – наконец сообщила сестра.

Мэри прислушалась к себе в поисках хоть каких-нибудь отголосков печали или сожалений. Казалось, холода зимних гор заморозили, выстудили ее насквозь.

– Нужно похоронить его, – сказала она.

– Времени нет. Идти нужно, – возразила Сара, покачав головой.

Однако в душе Мэри словно бы что-то оборвалось. Уступать она не собиралась.

– С меня хватит, – объявила она. – Я возвращаюсь назад, к остальным. Нас слишком мало. С нами покончат по одному. Безнадежно все это.

Холодные, как лед, пальцы Сары до боли стиснули плечи.

– Мэри, пути назад уже нет. До лагеря слишком далеко.

– Из-за нас опасность грозит и оставшимся, – сказала Мэри, только сейчас осознав, насколько права. – Мы решили пойти вперед, за помощью, и с нашим уходом партия сделалась меньше. Эти… тени явятся к ним, как явились по наши души, понимаешь? Разделившись на мелкие группы, мы стали легкой добычей. Обрекли на гибель себя, а тем самым и остальных.

– Мэри, Мэри!

Сестра принялась яростно трясти ее… или это ее от холода так трясет?

Мэри без труда вообразила себе, как ляжет, и пусть снег поглотит ее целиком. Пусть холод сделает свое дело. Пусть онемеют ладони и ступни, и уши, и нос, и горло, и, наконец, грудь…

Но нет, все это ей совсем не представилось. Она действительно лежала в снегу.

Сара куда-то исчезла. Возможно, ее и вовсе здесь не было… как и всех остальных.

Снег, падавший на ресницы, смерзался в тоненькие сосульки, причудливо преломлявшие свет костра… или свет солнца? Надо же, уже утро.

От голода не осталось и следа. От всех прочих чувств – тоже.

Бескрайние сугробы слепили глаза.

Сара, появившаяся невесть откуда, подняла Мэри, силой заставила встать, взяла за руку.

Обе с трудом, спотыкаясь, побрели дальше – в снега, в ослепляющий свет.

Глава сорок четвертая

СПРИНГФИЛД, ШТАТ ИЛЛИНОЙС, СЕНТЯБРЬ 1840 г.

От неожиданно едкой, дьявольской вони жженого волоса едва не потемнело в глазах.

Взвизгнув, Тамсен уронила щипцы для завивки на пол, поспешно плеснула на них водой и облегченно вздохнула. От остывающих щипцов с шипением повалил пар.

Нервы, нервы, вот она и отвлеклась. К счастью, волос подпалила не так уж много, всего пару прядок.

Подняться пришлось пораньше, чтоб приготовиться к церемонии, но, правду сказать, ей все равно не спалось. Казалось, спящий дом давит на нее всей тяжестью. Здесь Тамсен родилась и выросла, а теперь дом принадлежал брату. Каждый вечер он укладывался в огромную кровать под балдахином совсем рядом – вон там, за дальней стеной. Если как следует прислушаться, несложно было вообразить, будто слышишь его дыхание и даже его мысли. О чем он думает? Быть может, о том же, о чем и она?

С самого дня возвращения, стоило только лечь спать здесь, в своей старой комнате, Тамсен не давали покоя воспоминания, словно бы выжженные на теле за время отсутствия.

Ну а красота… собственная красота, по крайней мере, внушала кое-какую надежду. Вздохнув, Тамсен снова взялась за щипцы. В Северной Каролине она непременно нашла бы среди дам, лебезивших перед нею, искавших ее внимания, хоть одну, готовую помочь в хлопотах с завивкой и помадой. Увы, здесь, в Иллинойсе, подруг, обожательниц, взирающих на нее снизу вверх, будто в надежде, что толика ее красоты и ума каким-то образом перейдет к ним, у Тамсен не имелось. Здесь, в доме брата, со всеми делами приходилось справляться самой.

Платье для свадьбы Тамсен выбрала не самое лучшее – из синего шерстяного шалли[16], с плиссированным лифом и пышным, широким рукавом. Лучшим она считала другое, поплиновое, оттенка полыни, однако зеленый для бракосочетаний считался цветом неподходящим, несчастливым. Вообще-то, прочитав несколько лет назад в «Дамском журнале Годи» о венчании английской королевы, Тамсен с тех самых пор мечтала, если уж доведется вновь выйти замуж, венчаться в белом. Нет, помешали этому не расходы: Джордж Доннер предлагал послать в Чикаго за любым платьем, какое она пожелает. Брак с Джорджем Доннером означал, что жить ей придется на ферме, а там подходящих случаев для белых платьев, можно сказать, не предвидится, а если так, к чему ей настолько непрактичные приобретения?

Однако главная причина состояла даже не в этом. Тамсен понимала: одна необычная, незаурядная вещь превратит общую заурядность ее будущей жизни в сущий кошмар.

Вдобавок, для белого ей недоставало внутренней чистоты.

Простиравшиеся за окном поля пшеницы, принадлежавшие брату, колыхались волнами, словно золотой океан, небо сияло безупречно ясной лазурью. При виде такой красоты у Тамсен защемило сердце. Казалось, золотые просторы тянутся вверх, сливаются в поцелуе с небесной синью. К глазам подступили слезы. Вернувшись на ферму Джори после венчания, Тамсен станет здесь не хозяйкой – гостьей. Женой другого… опять.

После смерти Тулли брат упросил Тамсен приехать в Иллинойс – якобы затем, чтобы помочь ему, хотя она понимала: таким образом он стремится помочь ей самой. Не хочет оставлять Тамсен в одиночестве.

Увы, переезд к Джори от одиночества ее не избавил. Брак с Джорджем тоже не поможет ничем. В душе она навсегда останется одинока. Первый брак подтвердил это как нельзя лучше.

Возвращение сюда, к брату, которого Тамсен всеми силами старалась забыть – тоже. Как же терзало ее все то, чего она никогда не сможет высказать вслух!

Внезапно в дверях, будто привлеченный жаром ее мыслей, появился Джори. Казалось, его лучший, коричневой шерсти костюм, надеваемый только по воскресеньям, слегка сковывает широкие плечи.

– Тамсен, да ты же просто мечта!

В его голосе слышалось легкое напряжение, и у Тамсен перехватило дух.

Но, разумеется, в такой день, как сегодня, дать волю чувствам – дело вполне естественное, не так ли?

Джори откашлялся. Глядя, как скачет вверх-вниз его адамово яблоко, Тамсен слегка усмехнулась. Забавное выражение. Отчего вдруг адамово? То яблоко – скорее уж Евино.

– Повозка ждет. Будешь готова, спускайся.

Чтоб не смотреть в глаза брата – проницательные, превосходящие синевой даже ее собственные, – Тамсен опустила взгляд к щетине на его подбородке, кивнула, поднялась и последовала за ним, наружу. На дворе Джори подал ей руку, помогая подняться в повозку. Тепло его пальцев исполнило душу беспросветной печали. Выпускать его ладонь отчаянно не хотелось, однако Тамсен, собрав волю в кулак, разжала пальцы и села на скамью, рядом с ним, а Джори укрыл ее колени плащом: утро выдалось довольно прохладным.

Свадьбу решили устроить у Доннера, так как его дом был куда красивее и просторнее, чем дом брата. Трое детишек Джори, сын и две дочери, все – не старше восьми, устроились позади и зашептались между собой. Неловкость тетушки они чувствовали, но что это значит, понять не могли. После смерти их матери Джори и попросил Тамсен вернуться на запад – ради детей. «Растить дочерей один я не могу, – писал он. – Для правильного их воспитания без женской руки не обойтись». Вдобавок (конечно, прямо Джори так не говорил, однако это явствовало из его писем), он очень хотел увидеться с ней. Смерть любимой жены, Мелинды, расстроила его несказанно.

Ради спасения Мелинды испробовали все возможное. Когда единственный доктор в округе сказал, что более ничего сделать не в силах, Джори отдал большую часть сбережений заезжему торговцу, улыбчивому немецкому иммигранту, утверждавшему, будто его снадобья непременно ее исцелят.

«Однако, – с горечью писал после Джори, – этот немец оказался обычным жуликом и шарлатаном. Мы сделали в точности, как он указывал, но все напрасно».

Тамсен стыдно было признаться в чувствах, всколыхнувшихся в ней с получением вести о смерти Мелинды, умершей почти в одно время с ее мужем. Стыдно признаться, что на миг ей подумалось, будто это судьба. Стыдно признаться, с какой готовностью поддалась она желанию увидеться с братом после многолетней разлуки, после того, как оба столь долго прожили в браке.

Стыдно признаться, что первым делом ей пришло в голову, будто этот торговец чудодейственными снадобьями, этот немецкий мошенник, пусть и не прямо, но поспособствовавший смерти жены Джори, был послан самим дьяволом, чтоб подвергнуть Тамсен новой муке, чтоб вновь вернуть к жизни те самые, казалось бы, давным-давно похороненные мысли.

Разумеется, просьба Джори оказалась очень и очень кстати. После смерти первого мужа, Тулли Дозьера, Тамсен пришлось нелегко. Жизнь молодой вдовы в маленьком городке незавидна: о женщинах, познавших мужское внимание и вдруг его лишившихся, мужчины известно, что думают. Вот и у Тамсен без инцидентов не обошлось, однако все они, поначалу пьянящие, волнующие, на поверку оказывались совершенно пустыми.

И все же, получив приглашение Джори, Тамсен призадумалась. Вначале она решила ответить отказом, однако, набравшись храбрости, согласилась – конечно же, только ради его детей.

Сейчас она любовалась сильными руками Джори, а тот, расправив вожжи, легонько подстегнул лошадь, пустил ее рысью и искоса, украдкой взглянул на сестру.

– Сегодня ты, Тамсен, прекрасней любой картины. Надеюсь, Джордж Доннер понимает, как ему повезло.

– Я в этом даже не сомневаюсь, – откликнулась Тамсен, заставив себя улыбнуться.

Джори беспокойно поиграл вожжами.

– Однако ты-то уверена, что хочешь этого? Еще не поздно отказаться.

– С чего бы вдруг? – удивилась Тамсен, старательно пряча уныние.

– Ты же его не слишком-то хорошо знаешь. Знакомы вы всего три месяца.

Определенно, Джорджа Доннера Тамсен толком не знала, но ведь она никого, ни одного человека не знала так хорошо, как Джори, и ему следовало бы это понимать.

– Того, что я о нем знаю, вполне довольно.

А знала Тамсен, что будущий муж располагает немалыми средствами. Два крупных фермерских хозяйства, принадлежащие ему и его брату, Джейкобу. Фруктовые сады – яблоки, персики, груши. И скот. И превосходный дом с участком в восемьдесят акров.

– Но он же гораздо старше. Думаешь, ты будешь с ним счастлива?

Тамсен не ответила. Вопрос казался уж очень нелегким. Интересно, Джори это чувствует? Если нет, если брат не понимает, отчего возражения против этого брака причиняют ей такую боль, значит, и чувств ее он вовсе не разделяет.

А Доннер… за Доннером она будет жить как за каменной стеной. Брак с ним обеспечит и крышу над головой, и положение в местном обществе, и деньги на банковском счету. С Джорджем Доннером она заживет без забот и тревог. К тому же он по-своему симпатичен, хотя сердца Тамсен это не тронуло, и никакого волнения, когда Доннер отважился поцеловать ее, она не почувствовала.

Никакого волнения… ничего, подобного возбуждению, охватившему ее в эту минуту, в предвкушении новой страницы, начала новой жизни и расставания со всем прочим.

– Я знаю, как лучше поступить, – негромко сказала она. – Лучше Джорджа Доннера партии мне не найти. Не могу же я до конца дней жить с тобой.

Джори откашлялся. На миг во взгляде его что-то мелькнуло, но что – оставалось только гадать.

– Да я всего-навсего говорю, что спешить с этим незачем. Ты же наверняка сумеешь устроить свою судьбу еще лучше. И детишки, не сомневаюсь, будут скучать по тебе. Все… все мы будем скучать, – запнувшись, добавил он.

Сдержать внутри возмущение, готовое выплеснуться наружу в виде рыданий, удалось только с немалым трудом. Как Джори может быть столь легкомысленным, столь недогадливым? Сейчас ей нужно одно – на что-нибудь опереться, вот Джордж Доннер и станет для нее опорой.

– Я знаю, что делаю, Джори. Решение принято, и давай больше не будем об этом.

С этими словами Тамсен плотней запахнула плащ, отодвинулась чуть дальше, так, чтоб не касаться коленом бедра Джори, и лишенное тепла его тела колено обдало холодом.

Джори поверил ей на слово. Больше в пути к ферме Доннера они ни о чем подобном не спорили.

Жестяная кровля особняка Доннеров сверкала на утреннем солнце, как серебро. Дом Джордж Доннер выстроил большой, вдвое больше, чем у Джори. Не в пример дому Джори, его особняк был насвежо выбелен, отмыт, прекрасно ухожен. У парадного крыльца красовался глиняный кувшин с огромным пучком диких астр. Сей знак радушия слегка ободрил Тамсен, а заметив косые взгляды гостей, исполненные зависти пополам с восхищением, она окончательно воспрянула духом.

Джори помог детям сойти с повозки, а Тамсен, внезапно охваченная неуверенностью, остановилась рядом. Из открытых окон слышались приглушенные голоса, стук кресел, расставляемых в большой гостиной для церемонии. Кухарка Джорджа наверняка готовила праздничный завтрак, жарила яйца с беконом, ставила в духовку противни с домашним печеньем, а пышные яблочные пироги, любимое блюдо Джорджа, очевидно, уже остывали в кладовой.

Внезапно дверь распахнулась, и на парадном крыльце появился Джордж Доннер. Рослый, широкоплечий, в парадном черном костюме он выглядел несколько скованно, а взглянув на Тамсен, заморгал от восторга и изумления. Лицо его, особенно взгляд, лучилось добротой, и Тамсен еще раз напомнила самой себе, что в выборе не ошиблась.

– Дорогая… да вы же – просто мечта!

То же самое, что совсем недавно говорил Джори… однако сейчас эти слова казались безжизненным, пустым сотрясением воздуха. Коснувшиеся запястья, губы Доннера дрогнули.

– Я просто не верю своему счастью: как только вы согласились стать мне женой?

За его спиной остановились дочери, Элита с Лиэнн. Мать их умерла, когда обе были совсем малы, и Тамсен предстояло стать даже не первой, второй их мачехой. Неудивительно, что смотрят так сдержанно: матери в их жизни – существа эфемерные, преходящие, а посему и слишком привязываться к ним не стоит.

Элита, старшая, шагнув вперед, вручила Тамсен букет цветов, перевязанный широкой атласной лентой.

– Это вам, мэм, – негромко, едва ли не шепотом сказала она.

Составлен букет оказался довольно странно: цветы, да, но и множество прочих растений – всевозможных трав, даже сорных. Необычный подарок в день свадьбы…

– Девочки сами все это собрали, – пояснил Джордж Доннер, заметив недоумение Тамсен. – Из-за вашего увлечения ботаникой. Помните, вы говорили, что собираетесь когда-нибудь написать книгу о местной флоре, о лекарственных растениях? Услышав об этом, Элита с Лиэнн собрали по образцу каждого из растений, нашедшихся в наших владениях, и составили для вас букет.

Тамсен и позабыла, что рассказывала ему об этой идее. А между тем он, подобно некоторым в Каллахи, не посмеялся над женщиной, вознамерившейся писать научный труд, нет: Джордж мало того что запомнил ее рассказ, но и поделился ее идеей с дочерьми. Для Тамсен это значило куда больше, чем предложение купить ей любое, пусть даже самое роскошное платье.

Не ожидавшая такой теплоты, Тамсен едва не прослезилась, однако сдержала слезы и улыбнулась – вначале Джорджу, а после его дочерям.

– Благодарю вас, девочки. Я тронута таким вниманием.

С этим она приняла поданную Джорджем руку. Рука его была крепка, сильна, но в этот миг Тамсен показалось, будто она воспарила в воздух… или сама обращается воздухом, тает, вот-вот исчезнет.

Набравшись храбрости, она оглянулась на Джори, но брат, присматривавший за детьми, этого не заметил. Тут что-то в ее душе и разбилось на части. Тут Тамсен и поняла одну вещь.

Любовь судьба дарит не каждому.

Опершись на руку Джорджа, она сделала глубокий вдох.

– Не пройти ли нам в дом, мистер Доннер? По-моему, церемонию пора начинать.

Январь 1847 г.

Глава сорок пятая

Все остальные ушли. Она против этого не возражала: держаться вместе надежнее. С рассветом они, взяв только то, что могли унести, отправились к озеру Траки.

Джордж, разумеется, проделать такой путь не мог.

Поэтому Тамсен осталась с ним. Без размышлений, скорее инстинктивно – просто иначе поступить не могла.

Перед нею лежали рядком остатки вяленой говядины. Три полоски, каждая с указательный палец величиной. Каким бы образом растянуть их, чтобы хватило надольше? Может, сварить, сделать из них бульон?

Присев рядом с мужем, она утерла его лоб влажной тряпкой. В чувство он приходил все реже и реже, и никаких иллюзий по поводу его выздоровления Тамсен не питала. Ну не смешно ли: благодаря размозженной, загнившей руке ему не пришлось стать свидетелем самого худшего: глупая, неуклюжая гордость защитила его мягкое сердце…

Однако Тамсен не сдавалась. Теперь она понимала, что это не слабость, это своего рода сострадание, и, хотя никаких надежд на сердечную привязанность к мужу у нее давным-давно не осталось, Тамсен чувствовала: возможно, цель всей ее жизни с самого начала состояла в том, чтоб, наблюдая его медленное угасание, ощутить в полной мере постепенную, неотвратимую смерть человека, которого не позволяла себе ни полюбить, ни хотя бы понять.

Казалось, смерть Джорджа будет иметь некий особый, определенный смысл. Казалось, держится он только ради нее, совершая (пусть ненамеренно) этот последний акт доброты, дабы обеспечить ей хоть какую-то цель, хоть какую-то причину для продолжения собственной жизни.

Костры снаружи пылали даже при свете дня, солнце в небе подрагивало, искаженное пеленой дыма, однако из-за деревьев доносился явственный шорох мягких шагов. Один из возниц, Уолт Эррон, на прошлой неделе скончался, и, видимо, стая, почуяв беззащитность Тамсен, осмелела.

Уложив труп Эррона на одеяло, Тамсен отволокла его в лес. Пусть жрут. Возможно, таким образом ей удастся выиграть еще чуточку времени. Как же завидовала она в тот день Джорджу! Бесчувственному, ему не пришлось целую ночь напролет слушать, как стая пирует над телом Эррона, хрустя костями, жутко, влажно чавкая плотью, хищно, довольно урча.

Разбуженный, чтоб хоть немного поесть, от еды Джордж наотрез отказался.

– Я ведь уже говорил: не трать на меня запасы. Зря все это, – пробормотал он, еле ворочая языком.

– Держись, Джордж, – механически отвечала она. – Помощь совсем близка.

– Смерти я не боюсь, – прикрыв глаза, сказал он. – Оставь меня. Веди остальных в лагерь у озера Траки.

Он и не знал, что остальные уже ушли вперед, с пятью сотнями долларов из их сбережений, вложенными Тамсен в руки дочерей. Отпускать дочерей к чужим людям было страшно, но мысли о том, что ждет их в противном случае, казались еще страшнее. По крайней мере, там у девочек появится шанс на спасение.

Однако Джорджу Тамсен не рассказывала о происходящем уже которую неделю. Даже не подозревавший о гибели Эррона и об уходе девочек, он то и дело звал к себе Джеймса Рида либо Чарльза Стэнтона, очевидно, забыв, что оба отделились от обоза давным-давно.

– Нет, я тебя не оставлю, – только и сказала она.

От бульона Джордж, как ни старалась Тамсен его накормить, упорно отказывался.

– Зачем ты здесь, хотя могла бы спастись? Ведь не потому же… – голос его дрогнул, осекся. – Ведь не потому же, что любишь меня. Возможно, меня и любить-то особо не за что.

Все это прозвучало спокойно, без гнева, без горечи, а после Джордж устало смежил веки, будто разговор лишил его последних сил.

Как долго Тамсен больше всего на свете хотела избавиться от него… а вот теперь, получив такую возможность, не могла бросить Джорджа: казалось, это физически невозможно.

– Ты мне муж, Джордж.

Конечно, объяснение это никуда не годилось, но Тамсен знала: Джорджу его будет довольно. К собственному удивлению, она почувствовала, что вот-вот расплачется, хотя еще минуту назад думала, будто способность плакать утратила безвозвратно.

– Попей, попей.

Умер Джордж той же ночью – ускользнул за грань жизни во сне.

Возможно, все это было только причудами воображения, однако, сидя возле его остывающего безжизненного тела, Тамсен словно бы услыхала шорох шагов, сопение стаи, подбирающейся к шатру. Почуявшей ее одиночество.

Ружье она не выпускала из рук, прижимала к груди до утра.

Наутро, заново разводя костер, Тамсен заметила у края стоянки следы странных когтистых лап. Твердо решившая похоронить Джорджа так глубоко, чтоб чудовища не смогли добраться до его тела, она отыскала в одном из фургонов лопату, однако лопата в ее дрожащих руках только царапала замерзшую землю. В конце концов, обессилев, едва не лишившись чувств, Тамсен была вынуждена сдаться.

Тогда она, снова воспользовавшись одеялом вместо саней, подтащила Джорджа к костру, подбросила в пламя побольше хвороста, а когда струйка дыма превратилась в огромный столб, точно колоду, вкатила в огонь тело мужа и отвернулась, спасаясь от удушливой вони горелого мяса.

Теперь следовало поспешить.

С собой она не возьмет ничего, кроме ружья, патронов и небольшой сумки с травами. Оставшиеся сбережения, тысячу долларов, спрячет в лесу, в каком-нибудь дупле. Жива будет, позже за ними вернется.

Отрезав несколько лоскутов от шкуры, закрывавшей вход в шатер, Тамсен приготовила последний обед и кое-как проглотила его, убеждая себя, что в других лагерях ее ждет множество настоящей еды. Бекон, печенье и апельсины, будто на Рождество, и черничный джем, и горячий чай с шиповником…

Вторую ночь кряду она, не ложась спать, провела в кресле, в обнимку с ружьем – разве что время от времени клевала носом. Около полуночи (нет, никакой ошибки здесь быть не могло) снаружи, у догоревшего погребального костра, началась возня: жуткие твари принялись ворошить уголья в поисках клочьев мяса. Надеясь их отпугнуть, Тамсен выпустила в ту сторону несколько пуль.

Поутру она, укутавшись в лучшее одеяло, повесила ружье на плечо и двинулась в путь, вдоль ручья.

Глава сорок шестая

К тому времени, как Тамсен добралась до дальнего края озера, солнце начало клониться к закату. Лагерь оказался зловеще тих – так тих, что поначалу Тамсен подумала, будто он всеми брошен или все его обитатели мертвы.

Тишина эта внушала самые дурные предчувствия.

Даже отсюда, издали, Тамсен явственно видела огромные черные ямы старых кострищ, точно таких же, как у них, на Олдеркрик. Уцелевшие фургоны казались брошенными: парусина навесов изорвана, истерзана непогодой. Больше всего лагерь напоминал враждебный ко всем и вся город-призрак; в его тишине слышались отзвуки гневного голоса. Не совершила ли Тамсен ошибки, явившись сюда?

Со стороны лагеря веяло падалью, да так, что от вони Тамсен сделалось дурно. Ослабшей, ей пришлось ненадолго прислониться к стволу хилого деревца, чтоб одолеть тошноту. Куда все могли подеваться? Если погибли, где же тела?

Размышляя над этим, Тамсен добралась до первой избушки, отделенной от кучки шалашей крохотной рощицей. Внутри царил жуткий беспорядок: одежда и одеяла расшвыряны по земляному полу, пустые сундуки перевернуты, грязное белье кишит вшами, шевелится, будто живое. Тамсен ожидала обнаружить в домике хоть кого-нибудь – скажем, больного ребенка, а то и двух, ждущих родителей, ушедших по дрова или по воду, однако избушка оказалась пуста. Нагнувшись, она отыскала в груде мусора карманную Библию. «Элеоноре от любящей тетушки Минни, – значилось на форзаце. – Пусть эта книга дарует тебе покой и отраду».

И тут Тамсен заметила… ружье Кезеберга! Ошибки быть не могло: это ружье она много раз видела в его руках. Кезеберг постоянно таскал его при себе, будто напоминая окружающим, чтоб те держались подальше. С бешено бьющимся сердцем она принялась перебирать остальные пожитки. Быть может, Кезеберг сотворил с остальными что-то недоброе, потому вокруг и так тихо? При этой мысли Тамсен вновь затошнило, однако она, одолев дурноту, продолжила поиски. Возможно, ей удастся найти что-то съестное: провизию, отнятую у других, вяленое мясо – да хоть что-нибудь! До дрожи замерзшая, она не задумывалась ни о чем, руководил ею только инстинкт самосохранения. Собрать все, что здесь найдется ценного, и прочь отсюда, на поиски признаков жизни в других хижинах, искать следы дочерей.

Однако ничего съестного в избушке не нашлось. Вместо еды Тамсен отыскала под грудой хвороста стопку бумаг, перетянутую тонкой полоской кожи, будто нарочно спрятанную от чужих глаз. Разумеется, ей следовало поспешить, уйти отсюда как можно скорее, но ужасные подозрения не позволили сдвинуться с места. Солнце клонилось к закату, в избушке сделалось сумрачно, однако Тамсен, сощурившись, с дрожью в руках поднесла бумаги поближе к глазам и поняла, что это такое.

Письма…

Письмо за письмом, письмо за письмом – от Эдвина Брайанта к Чарльзу Стэнтону. Давно ли Кезеберг прячет их? В полутьме перед глазами все плыло, и Тамсен всерьез испугалась, что письма ей только чудятся, однако, подстегиваемая неким предчувствием, развернула одно, другое, третье…

Начинались они с настойчивых предостережений об опасностях выбранного пути: «Поверните назад, Маршрутом Гастингса не ходите», – а затем соскальзывали в какой-то бред, в пересказы небылиц о духах и тварях, питающихся человечиной.

Тамсен содрогнулась. Выходит, Брайант все знал? Знал о них?

Руки заходили ходуном. Да, именно это Тамсен подозревала давным-давно, однако стоило ей увидеть собственные подозрения на бумаге, записанные чужой рукой, желудок отяжелел, словно налитый свинцом.

Что же там дальше?

В последних письмах Брайант объявлял этих тварей людьми, пораженными заразной болезнью. Рассуждал об особого рода контагии.

Тамсен принялась вспоминать ход событий. Хэллоран начал вести себя странно после того, как его пес укусил Кезеберга. Получается, Хэллоран подцепил эту хворь еще в те времена?

А Кезеберг…

Льюис Кезеберг тоже знал обо всем.

Знал. Знал и прятал эти письма от остальных.

Но чего ради? Да, Тамсен Кезеберг не понравился с самого начала и доверия ей совсем не внушал, но что он мог выгадать, утаив правду о болезни от спутников?

За спиной скрипнула ветхая дощатая дверь. Вздрогнув от неожиданности, Тамсен оглянулась, ахнула и, едва не выронив стопку писем, отпрянула к дальней стене. На пороге стоял Кезеберг. Пожалуй, проторчав столь долгое время у Олдеркрик, она безмерно обрадовалась бы любому новому лицу, любому из шедших с обозом, даже Пегги Брин. Любому… но не ему.

Последние отсветы заходящего солнца падали сзади на его плечи, и Тамсен, съежившейся в дальнем углу избушки, он показался куда больше, куда огромнее прежнего.

В руке Кезеберг держал топор. Выходит, дрова колол – наверное, для костров. Может, остальные еще живы? Может… может…

Кровь застучала в висках. Мысли смешались, утратили ясность.

– Так-так. Миссис Доннер вернулась, – с улыбкой сказал Кезеберг.

Охваченная ужасом, Тамсен отползла назад, вжалась спиной в стену, однако избушка была так тесна, что их по-прежнему разделяли жалкие несколько футов.

– Похоже, теперь вам и секрет мой известен, – кивнув на стопку писем, продолжал Кезеберг. – Сентиментальность, наверное, однако сжечь эти письма рука не поднялась. Не знаю, как долго еще мне удавалось бы прятать их от чужих глаз, однако набеги кровожадных тварей из лесной чащи глаза толпе отводят неплохо.

Желудок сжался, и Тамсен с трудом одолела приступ тошноты.

– Что… что вы сделали с остальными? – спросила она. – Где они?

Кезеберг вздохнул.

– Ваши девочки в полном порядке. Вы же знаете: симпатичные мне по вкусу.

Тамсен отчаянно захотелось броситься на него, вцепиться ногтями в лицо, но страх сковал ее по рукам и ногам.

– Брины, – методически продолжал Кезеберг. – Пара детишек, отец и мать. И Дорис. Да, нас все еще наберется немало. Почти сорок душ.

– Но в лагере так тихо…

– Они знают: наружу соваться не стоит. Так мы со всеми договорились. Так проще их уберечь.

– Уберечь, – механически повторила Тамсен.

От кого? Ясное дело, от жутких тварей, от кого же еще?

В сердце затеплилось осторожное, опасливое облегчение. Они живы. Кезеберг сказал, они живы. Да, Кезеберг – лжец и мошенник, но об этом-то ему зачем врать? Они – вон там, за тем мысом. Отсюда рукой подать. Крикнуть – услышат, и через пару минут Тамсен снова обнимет дочерей.

– Значит, вы… вы защищаете лагерь от этих ужасных… созданий, – не спеша радоваться, сказала она. – Но как?

– Костры, – пояснил Кезеберг. – Как раз собирался на ночь костры разжигать.

Тамсен, неспешно кивнув, начала подниматься.

– Тогда мне нужно увидеться с девочками.

Едва разминувшись с Кезебергом, она вновь вышла наружу, навстречу жгучему холоду. В озарившем снега лунном свете все вокруг замерцало неяркой серебристой синевой.

Еще секунда, и Тамсен собрав последние силы, со всех ног помчалась бы к другим хижинам, темневшим среди деревьев в какой-то паре сотен ярдов от избушки, но тут что-то (что именно, она не понимала – какое-то первобытное, глубинное чутье) заставило ее вновь оглядеться вокруг.

Кезеберг, стоя на пороге избушки, не сводил с нее глаз. Только теперь, при свете луны, Тамсен удалось как следует разглядеть его лицо. К знакомой жутковатой ухмылке, неизменно внушавшей тревогу, прибавилось нечто новое, не слишком понятное. Пожалуй, Тамсен могла бы назвать это одиночеством. Вот тут она и поняла, что не дает ей покоя: Кезеберг вовсе не походил на голодающего, нисколько не убавил в весе, как будто голод ему нипочем.

Тамсен опустила взгляд, пригляделась к его топору. На лезвии темнели потеки крови.

– Я… я…

С этим она попятилась прочь, но Кезеберг безмятежно окликнул ее:

– Тамсен! Постой.

Развернувшись, Тамсен пустилась бежать – напролом, сквозь невысокий кустарник, однако, споткнувшись о нечто твердое, рухнула на колени. «Нечто» оказалось толстым, увесистым суком, припорошенным снегом…

Нет, не суком. Человеческой костью.

Ахнув, Тамсен разрыдалась, однако горячие слезы, хлынувшие из глаз, немедля замерзли.

Все это было выше ее сил. Слишком уж многое ей довелось увидеть.

– Дело не в том, о чем ты подумала, – сказал Кезеберг с ноткой угрозы в голосе.

Тамсен огляделась. Споткнулась она невдалеке от холмика, на первый взгляд казавшегося кучей снега, однако теперь-то увидела: нет, это вовсе не снег. То была груда трупов – замерзших, вздувшихся, посиневших.

У основания груды в неестественной позе лежала хрупкая, худенькая женщина, мертвая, как и все остальные. Лоб ее был проломлен, однако глубокая рана нисколько не кровоточила.

Собравшись с духом, Тамсен пригляделась к мертвому телу. Да, это была Элизабет Грейвс. Жуткий оскал, невидящий взгляд устремлен в небо…

Мир покачнулся, подернулся рябью, но Тамсен, стиснув зубы, сумела остаться в сознании.

Присевший рядом Кезеберг неловко обнял ее.

– Уйдите прочь! – крикнула Тамсен, отталкивая его руку.

– Тамсен, Тамсен, – начал он.

– Нет! – заорала она, отползая подальше.

Вблизи от Кезеберга несло омерзительной вонью, словно бы источаемой всеми порами кожи. Ухваченная за лодыжку, Тамсен рухнула носом в снег.

– Я, понимаешь ли, совсем этим не горжусь, – с чувством, на странно высокой ноте сказал он. – Но, сама видишь, другого выхода нет.

Тамсен брыкнула ногой, извернулась, пытаясь освободиться.

– Вот сучка… да не сделаю я с тобой ничего этакого. И никого из остальных даже пальцем не тронул. Тамсен, послушай меня! – прорычал Кезеберг, с силой дернув ее к себе.

Охваченная дрожью, Тамсен беззвучно заплакала. Щеки вмиг онемели, покрывшись корочкой льда.

– Брайант был прав насчет этой заразы. Кому о ней знать, как не мне. Она, понимаешь, сидит во мне, будто проклятие. Только я не таков, как эти ночные твари. Совсем не таков.

– Пустите, – прохрипела Тамсен, вновь попытавшись высвободить ногу.

– Сначала дослушай, – отрезал Кезеберг, скользнув взглядом по лицу миссис Грейвс. – Я… я… я разрубил их и сложил здесь, на холоде. Умерших. А куда было деться, Тамсен? Еда у нас кончилась. Съестного не осталось ни крошки. Все они на пороге смерти. Кабы не я, живых бы уже не осталось. Но я всех их спас, вот в чем штука… миссис Доннер. За то, что твои дочки живы, мне надо спасибо сказать.

– Не понимаю.

– Сами они не решились бы, – скрипнув зубами, продолжал Кезеберг. – Не согласились бы ни за что. Это же против человеческого естества. Так же нельзя. Но иначе в живых не остаться. Им нужна пища. Всем нам нужна. Они просто знать не хотят, откуда она берется. Сидят в четырех стенах, чтоб ничего такого не видеть. Чтобы ни в чем таком не убедиться.

Глаза его заблестели, словно Кезеберг в восторге от собственной находчивости и героизма.

Теперь Тамсен понимала, о чем он, и очень об этом жалела. Если б не поняла, то и всей этой жути не пришлось бы себе представлять.

Кезеберг кормил живых мертвечиной. Человечиной. И они об этом не знали.

– А мои дочери? А Элита с Лиэнн?..

– Все живы, как я и сказал. Только Элита хворает. Может быть, следующей уйдет.

Взгляд Кезеберга снова скользнул по груде мертвых тел, и Тамсен с отвращением, с ужасом поняла: в воображении он уже рубит тело Элиты, ест ее мясо, кормит им остальных… При этой мысли голова ее закружилась, желудок сжался, заныл.

– А еще я тварей лесных отваживаю, – пояснил Кезеберг. – Потроха да объедки им оставляю – немного, только чтоб близко к лагерю нос не совали. У меня все высчитано и учтено.

Тут Тамсен с внезапной ясностью вспомнилось, как обоз едва вышел из Иллинойса, а мужчины уже начали остерегать друг друга: с Кезебергом-де за карты лучше не садись. Поговаривали, будто он не просто жульничает – запоминает каждую сдачу.

– Месяц мы точно продержимся, – продолжал он, – но вот перевалы откроются не раньше, чем через шесть, а то и восемь недель. До тех пор дальше нам не пройти, так что еще одну душу потеряем наверняка.

Выпустив ногу Тамсен, Кезеберг засучил рукав. Влажные алые раны, кровоподтеки, следы когтей и зубов были ясно видны даже в темноте.

– Чем бы эти твари ни хворали, мне оно нипочем. Меня они заразить не могут. Мне болезнь не грозит. Вот потому-то все дела и на мне. На мне одном.

Плач прекратился сам собой.

Далее Тамсен слушала Кезеберга с жутковатым, зловещим спокойствием.

– Наверное, чтоб уберечься от демонов, без своего демона не обойтись, – сказал он и на время умолк. В глазах его заблестели слезы. – Вот и Люцифер поначалу тоже был ангелом. Это я крепко помню…

Человечины Кезеберг впервые отведал еще в Иллинойсе, наученный дядюшкой, позже отправившимся на запад мыть золото, да так там и сгинувшим. Со временем он полюбил ее вкус, пристрастился к ней, однако жажда человеческой плоти, пусть сдерживаемая в узде, по-прежнему внушала ему отвращение. Еще он обнаружил, что вкус человеческой крови не утоляет – наоборот, только усиливает голод.

Казалось, Тамсен плывет навстречу его словам сквозь какой-то туман. Может, Кезеберг оглушил ее? Или она сама, упав, ударилась головой? Или просто сознание на время померкло? Неважно. Так или, иначе, она вновь оказалась возле той же избушки, не помня, как попала сюда. Ружье исчезло. Несомненно, Кезеберг забрал. Сломанной куклой сидя в снегу, Тамсен слушала его, а Льюис Кезеберг, присев рядом на корточки, наблюдал за нею так пристально, будто всерьез опасался за ее здоровье.

– Одно время я думал, что ты – тоже вроде меня, – говорил он. – Я слышал о тебе в Спрингфилде. Слышал, как ты заманила в постель дока Уильямса, а за ним и тех, других мужиков. Послушал-послушал все эти сплетни, да и подумал: вот женщина! Знает, чего хочет, и добиваться своего не боится!

– Ничего общего между нами нет, – отрезала Тамсен. Рот ее был полон стойкого привкуса железа.

– Общего у нас куда больше, чем ты думаешь. Мы с тобой оба берем себе, что хотим. И ни перед чем ради этого не останавливаемся, – улыбаясь, возразил Кезеберг.

Однако он ошибался. О том, чего ей хотелось с давних-давних времен, о желании, рассекшем ее надвое, лишившем способности любить – да что там любить, чувствовать, – не знал никто на всем свете.

О том, кто первым завладел ее сердцем, не знала и никогда не узнает ни одна живая душа.

Даже Джори.

Как ей признаться родному брату, что это не кто-нибудь – он?

– Нет, – твердо сказала Тамсен. – Я не беру себе всего, чего ни захочу. Я совсем не такова, как ты. Все – абсолютно все, что я когда-либо сделала, делалось ради других. Ради благополучия дочерей. И я это докажу.

– Это как же? – удивился Кезеберг.

– Помогу тебе, – отвечала Тамсен.

Дальше его избушки она не пошла. Уйдя, в последний раз увидевшись с дочерьми, недолго растерять всю решимость. Недолго сломаться. Посему Тамсен взяла с Кезеберга обещание не говорить девочкам ни о ее появлении, ни о том, что произойдет дальше.

В тот вечер, после того как Кезеберг разжег костры, Тамсен смешала остатки снотворных трав, лаванды, ромашки и мяты, с последними каплями настойки опия, взболтала все это в кружке воды, растопив немного льда с поверхности озера, выпила и принялась дожидаться прихода сна.

Когда глаза начали понемногу слипаться, к ней подошел Кезеберг.

– Я подожду, пока ты не уснешь, как и обещал, – сказал он, и Тамсен поняла: слова он не нарушит.

– Но позаботься, – на всякий случай повторила она, – позаботься, чтобы они получили свою долю первыми. Позаботься, чтоб девочки не остались обделены.

Кезеберг молча кивнул, уселся на пол напротив, уложил на колени топор.

Веки Тамсен трепетали, смыкались и поднимались, смыкались и поднимались. Вскоре избушка куда-то исчезла. Вместо нее вокруг простерлись поля пшеницы за окнами дома брата. Над волнами пшеничных полей – над бескрайним морем из чистого золота – низко навис огромный лазоревый купол летнего неба. Невдалеке зазвенел детский смех. В сердце затеплились чувства, не навещавшие Тамсен с самого детства… и с этими чувствами она наконец-то уснула.

Эпилог

МАРТ 1847 г.

На полпути через гребень хребта рослый гнедой мерин Джеймса Рида внезапно взбрыкнул, оступившись в глубоком снегу. На миг сердце Рида сжалось от страха: казалось, оба вот-вот рухнут вниз.

От самого форта Джона Саттера опасности подстерегали его на каждом шагу. Вязкие сырые сугробы сменялись скользкой, топкой трясиной, в которой копыта лошадей вязли по самые щетки. Сырость… самое отвратительное время года, однако что делать? О том, чтоб подождать со спасательной операцией, пока не потеплеет, и речи быть не могло. Возможно, они уже опоздали.

Рид подстегнул заупрямившегося мерина. Следом за ним тянулась змеей вереница всадников с вьючными мулами в поводу.

Здесь, в семи днях пути от форта Саттера, лошади увязали в снегу по грудь. Дело ясное: дальше верхом не проехать. Дальше придется идти пешком, а значит, спасатели смогут нести на себе куда меньше драгоценной провизии, собранной Ридом с таким трудом. Тревожное обстоятельство, но тут уж ничего не поделаешь. Лишнее порешили оставить подвешенным к ветвям деревьев и употребить по назначению на обратном пути. Покачивавшиеся среди ветвей, вьюки со съестным казались огромными, безобразными осиными гнездами. В этот момент Рид и дал себе слово: когда он вернется сюда, родные – Маргарет, Вирджиния, Патти, Джеймс-младший с Томасом – будут с ним, рядом.

Только оно, ожидание воссоединения, и помогло ему пережить суровое время изгнания. Если б Вирджиния, падчерица, тайком выбравшись из лагеря, не привела ему лошадь с припасами в дорогу, он бы недели не протянул. Умница девочка. Всего тринадцать лет от роду, а вмиг сообразила, как быть, обо всем позаботилась. В навьюченном на лошадь узле оказалась еда из оскудевших семейных запасов: вяленое мясо, сушеная смородина, яйца вкрутую и фляга с остатками пива. Благодаря Вирджинию, Рид с трудом удержался от слез.

– Ты всегда был нам хорошим папой, – сказала она, вручая ему поводья.

В конце октября, когда Рид добрался до форта Саттера, с севера вовсю дули холодные ветры. Форт Саттера оказался поселением многолюдным, основательным, с толстыми глинобитными стенами, с пушками – куда там заштатной дыре Джима Бриджера! На Саттера трудилась пара дюжин пайютов, мивоков и мексиканцев, а в форт, что ни день, съезжались за припасами, за почтой, за свежими новостями обосновавшиеся невдалеке поселенцы.

К немалой радости Рида, здесь, в форте, обнаружился Уилл Маккатчен: почти оправившийся от болезни, он тоже работал на Саттера, чтобы не жить на чужом иждивении. Вдвоем они уломали Саттера одолжить им двух мулов и кое-какие припасы, хотя Саттер предупреждал, что через горы уже не пройти.

Предупреждал… и оказался полностью прав. В горах, наверху, уже наступила зима. Добравшись почти до самого перевала, Риду с Маккатченом пришлось признать поражение и повернуть назад.

– Перевал остается под снегом до самого февраля, – пояснил Саттер, и потому, когда в форте остановился Калифорнийский батальон, вербующий добровольцев для войны за независимость от Мексики, Рид присоединился к нему. Во время Войны Черного Ястреба он служил в ополчении, так что солдатскую службу знал назубок.

В Йерба-Буэна он рассказывал о партии поселенцев, застрявших в горах, на любых крупных собраниях, собирая пожертвования в пользу терпящих бедствие. Там он и услышал о нескольких уцелевших, сумевших добраться до форта Саттера. Рассказы Уильяма Эдди о трудностях, преградивших путь поселенцам – о голоде, о сильных снегопадах, о странной болезни наподобие собачьего бешенства, губящей заразившихся, превращая их в буйных, кровожадных чудовищ, – напечатали в доброй полудюжине газет.

«Кровожадных»… Тут Риду сразу же вспомнился и сынишка Нюстремов, и безумный бред Гастингса, и труп индейского мальчугана, подвешенный меж двух деревьев.

Еще в газетах говорилось о том, что спасательная экспедиция вот-вот будет готова отправиться в путь, и Рид решил возглавить спасателей.

Однако стоило им взобраться на перевал, Рид не увидел внизу никаких хижин, никаких признаков жизни вообще. Мало этого, с высоты даже озера было не разглядеть. Долина казалась сплошным белым пятном. Среди бескрайних сугробов темнели лишь редкие сосенки, подозрительно смахивавшие на кроны куда более высоких деревьев.

Но, стоило спуститься пониже, среди заснеженных холмов замаячила черная гладь озера. Затем единообразие белизны утратило однородность. Вон тот бурый квадрат – возможно, часть полуразрушенной избушки… к небу полупрозрачными струйками поднимается дым… Лагерь!

Последний отрезок пути одолевали мучительно медленно. Идти пришлось едва ли не наугад, жмурясь, чтоб уберечь глаза от ослепительного сияния снегов. Все это время Рида так и подмывало броситься дальше бегом, однако он сдерживался: зря тратить силы не стоило. Дисциплина выручала его до сих пор, дисциплина и доведет до конца.

Мало-помалу впереди показались признаки жизни, следы деятельности, следы уцелевших, однако самой жизни – людей, голосов, коров, хоть единственной лошаденки – не наблюдалось. Над хижинами в кольце огромных черных кострищ царила звонкая, гулкая тишина.

У первой избушки Джеймса Рида охватил сногсшибательный, всепоглощающий страх, колокольным звоном отдавшийся во всем теле. Впервые ему довелось утратить уверенность в себе на глазах у наемных работников, но что поделать? Уж очень боялся он обнаружить родных умершими, уж очень боялся сломаться. Ведь он любил их, несомненно, любил – потому и пришел сюда, хотя был с позором изгнан из партии.

«Убежим вместе, вдвоем», – некогда предлагал ему Эдвард Макги, но Рид ответил отказом. Исполнившийся обиды и гнева – праведного гнева, что свойственен юности, Эдвард объявил, будто Рид не желает оставить семью из страха, но нет, дело было вовсе не в страхе, не в боязни огласки. Макги так и не понял, что Рид действительно по-своему любил родных. Любил, и, видимо, чувствовал: их ответная любовь – любовь иного сорта, более долговечная, более неприхотливая, чем та, которую он обрел с Эдвардом Макги. Чувствовал, и в чувствах своих не ошибся, не так ли?

Однако сейчас Эдвард Макги ничего не значил, и происшествие с Джоном Снайдером ничего не меняло. Когда-то Рид думал, будто любовь сродни страсти, но теперь понимал: нет, любовь – нечто совсем другое. Возможно, своего рода вера.

Судя по тишине в долине, он был вполне готов к тому, что в избушке не окажется ни души, что газетчики все перепутали, что Саттер направил спасателей не туда…

И, рывком распахнув дверь, едва удержался от крика. Изнутри, из зловонного сумрака, на него взирала кучка черепов.

Нет, не черепов… практически черепов. Людей, истощенных настолько, что от скелетов не отличишь.

Один из них шевельнулся, негромко застонал.

От ужаса пополам с надеждой у Рида помутилось в глазах. Нашел… нашел, если не всех, то хоть некоторых. Живыми.

И тут в темноте раздался негромкий, прерывистый голос – девичий, юный, почти неузнаваемый:

– Отец?

Да, это была Вирджиния. Его дочь. Приглядевшись, Джеймс Рид сумел узнать ее черты, пусть жутко обезображенные, искаженные голодом – чего стоили одни только зубы, торчавшие вперед из-под истончившихся губ! В возникшей паузе он усомнился, сумеет ли совладать с перехватившими горло эмоциями, но тут словно бы яркий свет озарил его изнутри, и Джеймсу Риду все сделалось ясно. Теперь Джеймс Рид, как никогда прежде, был уверен: он понимает, что такое любовь.

Упав на колени, он протянул руку к дочери.

Послесловие автора

Читатель, знакомый с трагической историей партии Доннера, немедля поймет, что с историческими фактами я, работая над романом, обошлась очень и очень вольно. Имена, географические названия и даты, разумеется, остались без изменений, но многое другое ради связности сюжета пришлось изменить. В роман добавлены даже несколько полностью вымышленных персонажей: к примеру, Уолтона Гау, наставника Эдвина Брайанта, на свете не существовало, хотя Дэви Крокетту в бытность его членом палаты представителей штата Теннесси действительно оперировали воспаленный аппендикс. Несчастная любовь Томаса и Элиты основана на истории Жана Батиста Трюдо. Вначале я намеревалась им и воспользоваться, однако сюжет потребовал изменений, расходящихся с историей Трюдо, и я решила заменить его новым, вымышленным персонажем, соответствующим любым требованиям повествования. Поэтому Трюдо в романе и не упомянут.

Пользуясь случаем, хочу поблагодарить Тиффани Моррис за внимательное прочтение рукописи с учетом культурной специфики и пространные замечания о сомнительных парадигмах и образных выражениях, которых следует избегать. Сбалансировать историческое описание вполне настоящих – и зачастую весьма вредоносных – общепринятых в прошлом воззрений, особенно в отношении коренных народов и их культуры, не усугубляя их и не оправдывая, задача вообще крайне сложная. На всякий случай замечу: проблематичного отношения к племенам коренных американцев, проявляемого в тексте некоторыми белыми поселенцами, ни я, ни сотрудники издательства, работавшие над этой книгой, ни в коей мере не разделяем.

Разумеется, даже «переосмысление» исторического события требует немало исследовательской работы. О трагедии партии Доннера написано множество книг, что оказалось для меня и благословением, и проклятием. Благословением, потому что ответ на любой возникший вопрос, как правило, можно найти – только ищи, копай, а проклятием, оттого что материалам для изысканий не видно было конца. Тем, кому захотелось узнать, как все происходило на самом деле, могу порекомендовать две книги, на которые я опиралась чаще всего: «Хроники партии Доннера: жизнь обреченного обоза изо дня в день (1846–1847)» Фрэнка Маллена-младшего[17] и «Безнадежный поход: рискованное путешествие партии Доннера на запад» Итона Рарика[18]. Вдобавок кое-какие особенности той эпохи мне удалось почерпнуть в сборнике «Женщины из фургонов: дневники и письма с Западных Троп (1840–1849)», составленном Кеннетом Л. Холмсом[19]. Кроме этого мне хотелось бы поблагодарить персонал Мемориального парка Доннера в Траки, штат Калифорния, и музейного комплекса «Форт Бриджер» в Вайоминге за гостеприимство во время моих визитов.

Признаться, этот роман – плод коллективного творчества, тесного сотрудничества с Лорен Оливье и Лексой Хильер из «Гласстаун Энтертейнмент», которым я весьма благодарна. Спасибо также редактору «Гласстаун», Джессике Сит, чей вклад помог этому роману стать таким, каков он есть, и, разумеется, Линли Берд с Эмили Бердж – за его вдумчивое прочтение.

О всего сердца благодарю я и Салли Ким из «Дж. П. Патнэм и сыновья», самого одаренного, талантливого редактора, на какого только может надеяться любой писатель, и моих агентов, Ричарда Пайна с Элизой Ротштейн, и агента издательства «Гласстаун» Стивена Барбару за добрые советы и терпение. И, напоследок, спасибо Говарду Сандерсу и Джейсону Ричмонду из агентства «Юнайтед Тэлент», немало потрудившимся для того, чтоб «Голод» стал ближе к большому экрану.

Примечания

1

Луговые собачки – грызуны, напоминающие сурков, обитающие в прериях Северной Америки (здесь и далее – прим. перев.).

2

Война Черного Ястреба – вооруженный конфликт между США и индейскими племенами, не признавшими договора, согласно которому племенные земли перешли во владение США в обмен на незначительные подарки. Черный Ястреб – военный вождь племени сауков, действовавший против США.

3

У. Шекспир, «Макбет», пер. А. В. Флори.

4

Конестогский фургон, или «конестога», – тяжелая крытая грузовая повозка особой конструкции, изготавливавшаяся в г. Конестога, штат Пенсильвания, и поднимавшая до 8 тонн груза, главное транспортное средство Орегонской тропы.

5

Ривайвелизм – одно из направлений в протестантстве, с особым акцентом на переживании личной встречи с Богом и на близком Втором пришествии Иисуса Христа. Первоначально ривайвелисты представляли собой разрозненные группы, стихийно объединявшиеся вокруг бродячих проповедников и прочих харизматических лидеров.

6

То есть в решающем сражении войны за независимость Техаса, на стороне техасцев, против мексиканских сил.

7

Американские породы лошадей. Аппалузы отличаются необычным, узнаваемым пятнистым окрасом, а пейтнхорсы – нарядной пегой мастью, разноцветными пятнами значительно крупнее, чем у аппалуз.

8

Little Sandy River – дословно: Маленькая песчаная река (англ.).

9

Хогсхед – большая бочка емкостью 60 галлонов (около 230 л).

10

Фруктовый шнапс, крепкий спиртной напиток, приготовляемый из груш и яблок.

11

Устаревшая медицинская теория, согласно которой возбудителями ряда инфекционных болезней являлись продукты гниения, содержащиеся в почве, воде, отходах жизнедеятельности и т. п. – миазмы, проникающие в воздух и попадающие в организм человека. К «миазматическим» болезням относили брюшной тиф, холеру, малярию.

12

Круглая или овальная металлическая накладка с гравировкой, служившая для украшения поясного ремня, шляпы или лошадиной сбруи. В наше время – неотъемлемая часть костюма в стиле вестерн.

13

Дорога, соединявшая города Натчез (штат Миссисипи) и Нэшвилл (штат Теннесси), проложенная на месте старой индейской тропы; в XVIII–XIX вв. приобрела большое военно-экономическое значение.

14

Контагий (лат. «contagium» – соприкосновение, зараза) – гипотетическое существо, заразное начало, считавшееся в медицине того времени возбудителем инфекционной болезни.

15

Г. Лонгфелло, «Воздаяние», пер. А. Кабалкина.

16

Шерстяная плательная ткань, набивная или гладкокрашеная (также – «чаллис»).

17

The Donner Party Chronicles: A Day-by-Day Account of a Doomed Wagon Train (1846–1847) by Frank Mullen Jr. (Halcyon, Nevada Humanities Committee).

18

Desperate Passage: The Donner Party’s Perilous Journey West by Ethan Rarick (Oxford University Press).

19

Covered Wagon Women: Diaries and Letters from the Western Trails, 1840–1849, Kenneth L. Holmes, editor (University of Nebraska Press).

Content

Алма Катсу
Голод

Пролог

Июнь 1846 г.

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Июль 1846 г.

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Август 1846 г.

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Сентябрь 1846 г.

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Октябрь 1846 г.

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Ноябрь 1846 г.

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Декабрь 1846 г.

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Январь 1847 г.

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Эпилог

Послесловие автора

Примечания